Давай пошепчемся...

Разговор с другом

Наталья Самойленко

© Наталья Самойленко, 2018

ISBN 978-5-4490-0057-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОТ авторА

«Что может быть лучше, чем строки, написанные от сердца…

Ни один критик не сможет уловить поэта так, как искренний читатель, ничего не просящий взамен».

Н. Самойленко

Об авторе:

«Давай пошепчемся…

Расскажи мне, какая осень там, у вас в городе, жёлтая или красная, мягкая или тяжёлая? Расскажи мне, какой ты её видишь, чувствуешь, какую ты её любишь? Мне интересно буквально всё, что с тобой связано. Я хочу знать, как ты с ней просыпаешься, как проводишь свой день, и как ты готовишься ко сну? А ещё я хочу читать твои стихи. Всегда. Везде. Я хочу окунуться в них с головой, барахтаясь в них и захлёбываясь ими. Я так одержим этим, что перестал писать свои. Во всём мире не существует ничего кроме твоих стихов. Они влетают в моё окно, рано утром вместе с рваными хлопьями вязкого тумана, с опавшими листьями, неся в себе запах прелого мха и прогорклого дыма. Здесь, в маленькой кухонке, они кружатся вокруг меня, берут мои запястья, гладят мои волосы, обволакивают. Я закрываю глаза и вижу тебя, гуляющей по набережной. Вижу, как ты подставляешь своё лицо под потоки холодного осеннего ветра, стараясь поймать каждое дуновение.

Расскажи мне про осень. Какая она в твоей квартире — уютная домашняя или же наоборот гулящая уличная? Как она уживается с твоей кошкой, и, самое главное, с тобой? Как она ходит утром возле тебя на цыпочках, пока ты спишь, и как варит тебе кофе после пробуждения? А потом долго сидит с тобой у окна, смотрит на дождь и слушает, слушает, слушает…

Ну, давай, расскажи мне про осень. Какая она у тебя в душе́? Мне очень интересно, как она помогает тебе создавать твою поэзию, рисует в твоём сознании буквы, которые затем складываются в слова, которые в свою очередь объединяются в предложения? Методом проб и ошибок они меняются местами, производя ритм и выводя рифму. Так рождается магия. Магия твоего слова — грациозная и нежная, как и ты. Чувствовать эту твою магию, растворяться в ней, осязать её на уровне инстинктов и становиться с ней одним целым, что может быть лучше? Разве что слушать твои стихи в твоём исполнении…»

ВАЛЕРИЙ РУБЦОВ

(поэт, п. Федотово, Вологодская область)

В издании книги приняли участие спонсоры: Силинский В. П.

Шульга Г. П.

Томсинский Я. А.

Ты спрашивал меня, какая осень…

Ты спрашивал меня, какая осень

В моей квартире бродит по утрам?

Она прекрасна, варит вкусный кофе

И пишет строчки первые к стихам.

С ней ароматы мха, опавших листьев

Приходят в дом. Кружится горький дым

Сгоревших в кучах прели жёлтых писем

С туманом рваным, вязким и седым.

С ней у окна сидим — болтаем, плачем,

Ругаемся, грустим, всё как у всех.

Я ей прощаю множество чудачеств

И слушаю с улыбкой хриплый смех.

Она, наверно, курит, я не знаю,

Но ощущаю запах сигарет.

Она то вся горит, то ледяная,

То подойдет, шепнёт: «Тебе привет!»

Спрошу я: «От кого?», — мигнёт шальная,

Сияет взгляд (никто не устоит).

В минуты эти сердце тает, тает.

Смотрю в её глаза, глаза — твои.

Театр немаленьких трагедий

Разбились окна в луже сапогом

Прохожего, спешащего куда-то.

Шагаю вслед под радужным зонтом

По липкой жиже цвета шоколада.

На улице мигают фонари —

Гигантские гирлянды городские.

А может — водяные пузыри

Огромные, тугие, дождевые?

Иду. Играет лентами афиш

Порывистый ноябрьский шалый ветер.

Шуршит листвой последней осень-мышь,

Обрывками газет и старых сплетен.

Там, за спиной, за серой пеленой

Остался дом, где ты меня не встретил.

Где наша жизнь — театр, театр пустой —

Отыгранных немаленьких трагедий.

Клюква

Клюквы спелой бусины кровавые —

Босоногой осени следы;

Северные поздние цветы;

Каждый шарик, снежною оправою

Превращенный в сказочный рубин

Крохотный, пылающий, бесценный;

Капельки морозного варенья

с ароматом сладко-терпких вин;

Трав озябших вздувшиеся вены;

Губ осколки в трещинках морщин…

Кошка-зима

Пушистая кошка-зима на серебряных лапках

Шагала по тропкам, стирая следы ноября.

Укрыла осеннюю хмарь на застылых дворах.

Накинула белую шаль на поникшие тряпки

Листвы, что осталась на ветках (ржавеющий хлам).

Присыпала снегом травы грязно-серой останки.

Потом прекратила колючих ветров перебранку.

Морозом чуть-чуть припустив тишину по ночам…

Погладила нежно рукою пушистую спинку,

Шепнула ей: «Здравствуй, смелее входи на постой».

Позёмка скользнула по шерсти холодной, седой,

И с неба в ладони мои полетели снежинки.

Опавшие письма

Точно узоры скупые — неровные строки:

«Ах, я скучаю, мой милый»…и капают слёзы.

«Лето ждала, воздух сделался густ и морозен.

Видно опять разошлись и пути, и дороги.

Я не ропщу и не плачу — всё дождик-гуляка:

То разойдётся до ливня, то липкая морось.

Жду и надеюсь, надеюсь, что встретимся скоро.

Знаешь, и мне надоела душевная слякоть».

Чёрное небо, луна за окошком повисла.

В жёлтых огнях фонарей то стихами, то в прозе

Пишет в ночи о любви одинокая осень.

Ветер бросает прохожим опавшие письма.

Осенью спать неуютно…

Осенью спать неуютно в постели остылой.

Рваной листвы одеяло укутало сквер.

Грязными пятнами в редкой гниющей траве

Преет земля под опалью пелёсой. Уныло.

Дождь притащился, стучит и скребётся в окошко.

Серое небо вливается в серый асфальт.

Осень, накинув на плечи коричную шаль,

Тенью скользит по дворам точно рыжая кошка.

Трётся о ноги, царапает северным ветром,

Пьёт по утрам серебристо-молочный туман.

Ластится, глядя в глаза, только это обман.

Осень, октябрь, далеко до горячего лета.

***

Я в этом городе чужая.

Я мотылёк среди зимы.

Фонарь, горящий в зоне тьмы.

Я рельсы там, где нет трамвая.

Я не живу, не умираю.

Во мне пустые провода

И бесконечная среда,

Или метель в начале мая…

Я в этом городе чужая.

Я… а когда-то были — мы…

Остынут звуки…

Остынут звуки, ржавь покроет слово,

Истлеют строки. Мысленный комок

Запрёт поэт однажды на замок.

Не станет песен горьких и медовых,

А нежность, под плащом своим холщовым,

Запрячет так, чтобы никто не смог,

Ни бросить в печь сомнений бестолковых,

Ни высмеять душевный монолог,

Ни упрекнуть, что слишком дерзок слог,

Чтоб отвести безжалостный курок

И уберечь от жадных нудных скряг —

Людей, что продаются за потёртый

пятак.

Я — зацелована зимой

Снежинки поцелуй игривый

Скатился талою водой.

Летят, летят, ловлю рукой.

Сменился серый день дождливый

Снегопадением. Домой

Спешит прохожий суетливо,

Машины тащатся лениво,

Грязь превращается в подливу,

Деревья — с белой бородой,

А, может, кони с белой гривой?

И воздух чистый и густой…

Стою, дышу неторопливо,

Я — зацелована зимой.

Костром горят берёзы на восходе…

Костром горят берёзы на восходе

Рыжеет тополь, жжёт рябины цвет.

Идёт октябрь, одетый не по моде —

В седой туман и розовый рассвет.

В ботинках — ворох листьев. Белый иней,

Как первые следы лихой зимы.

Небесный плащ тончайший — синий-синий! —

С декором из малиновой тесьмы.

Мы встретились случайно. «Ты не осень?» —

Спросил он и дыханием обжёг.

Ответила: «Нет-нет», а он серьёзен.

Твердил мне, что от страсти занемог,

Что помнит горечь нежных поцелуев,

Рябиновые бусы, дождь волос,

Что никогда он не любил другую,

И без неё сместилась жизни ось…

Я поправляю прядь его седую

И не могу сдержать горячих слёз.

***

В пустынном парке под листвы парчовым пологом

Бродила я, укрыта вязкой тишиной,

А разноцветья карусель кружила голову,

И небо в лужах волновалось подо мной.

Стонала старая скамья — «скрип-скрип» — застенчиво.

От ветра может быть, а может помня что:

Сидели мы на ней осенним долгим вечером,

Дыханьем руки согревал, потом… потом

Сказал, что «тропки жизни слишком переменчивы,

Судьба моя, увы, расходится с твоей,

Что есть другая — та, с которой вы повенчаны…»

А ветер бил в лицо — не плачь и не жалей…

Так много лет прошло, и ты и я — не молоды,

Но встречи жду в дожди и в жуткую метель.

Хочу, хочу, чтобы опять вскружила голову

В листве цветной любви шальная карусель.

Лето было недолгим…

Лето было недолгим. Прошло, ускользнуло, исчезло…

Натянув мне на хрупкие плечи сукно пиджака,

Осень с лёгкой улыбкой коснулась седого виска

И раскинула в небе холодном пригоршни созвездий.

С благодарностью я принимаю такую заботу:

Наливаю ей кофе с ликёром и кутаю в плед.

Зажигаю камин, с табаком раскрывая кисет.

А она: «Не курю! Поболтаем? Разгоним дремоту?»

Шелестели слова то листвой, то дождём за окошком.

Незаметно уснули в напевах печальных ветров

Я и осень, и город, и строки скупые стихов

Под расшитой туманами утренней мягкой рогожкой.

Читаю письмо…

Читаю письмо, а пальцы врастают в строчки.

Свеча на столе и мятою пахнет чай.

Во тьме расплескали тучи тоску-печаль.

Роняю слезу, но время пришло «сорочье»,

О чём-то полночи поленья в печи трещат.

Читаю письмо, а листья срывает ветер.

Стучится в окно, шипит: «Никого не жаль».

Закованы плечи холодом, вмёрзли в фальшь.

Склонили деревья ветви, чернеют плети.

Горчит в шоколадной глазури сырой миндаль.

Читаю письмо и знаю — года не лечат.

Там, в строках чужих, — обиды моей февраль.

И впусти свою нежность в мои чёрно-белые сны

Вереницы огней… Точно бусы на ниточках тонких,

По асфальту рассыпались в каплях дождя фонари.

Силуэты домов отражаются в лужах,

заденешь легонько,

Каблуком прочеркнёшь — исчезает картина. Замри!

На минуту замедли шаги, я прошу — на минуту.

Под зонтами прохожих, за спинами серых пальто

Отыщи меня, слышишь, в сентябрьском

вечернем этюде!

Только ты это сможешь, а больше не сможет никто…

А потом проводи, прикасаясь волнующим взглядом,

Обнимая прохладою ветра, круженьем листвы.

В этом городе в это мгновение будь со мной рядом

И впусти свою нежность в мои чёрно-белые сны.

Горы

Зацепившись животами за туманный свод небесный,

Отдыхают с облаками горы в снежных покрывалах.

В складках мантий черных склонов

свищет, воет шквальный ветер.

Он пытается забраться под подолы кружевные,

Чтоб сорвать сандалии леса

с крепкой каменной подошвы

Или в танце закружиться с дождевыми мотыльками.

Те из туч летят клокастых на распаренную землю

После летних жарких ливней,

чтобы дымкой серой, волглой

По утру подняться в горы, что лежат, за небо крепко

Уцепившись животами…

Запахи любимого города…

Запахи любимого города —

Пирожных, велосипедных покрышек,

Сырых парапетов, еловых шишек,

С патокой медового солода;

Пульсация узеньких улочек

С мокрым постельным бельём на верёвке,

Заквашенная капуста в кладовке,

Нежность тёплых румяных булочек;

Лужи с кораблями бумажными —

Нотки лета на тенистых аллеях;

Жасмина с хмелем седые метели

С послевкусиями грильяжными…

Запахи любимого города —

Чердаки да ржавость железной крыши.

Утром на листьях горечь холода —

Осени ранней дождливой рыжей.

Романсы

Ветер перебирал струны моей гитары.

Вместе играли мы старый простой романс.

Белых акаций плен в лунном златом сиянье,

Тонкой рябины стан, листьев кленовых рябь.

Нежность напрасных слов, пледа тепло и ласка.

Томно мурлычет кот: «Только не уходи»

Гулкая рань весны с дымом цветущих яблонь,

Встреча (она лишь раз), где разорвали нить.

Что нам отрада, что? Лить с упоеньем слёзы?

Яркой звездой гореть прошлых минувших дней?

Ветер купал меня в медленном переборе,

Тихо жужжал в струне добрый мохнатый шмель.

Шагает в год неделя за неделей…

Шагает в год неделя за неделей.

Вот осень, чиркнув спичкой золотой,

Зажгла листву на дремлющих аллеях,

И хлынул воздух сочный и густой

На улицы и скверы городские,

Укутал пеленой речную гладь,

И заплясали капли дождевые,

Чтоб лужи на земле нарисовать.

За днями дни, и слякотная осень

Привычно растворится в полусне.

Застынет мир в крещенские морозы,

Чтобы оттаять в сретенье к весне.

Потом опять расплавленное лето

Потянет вечера в неделю, в год…

Истлеет позабытой сигаретой…

И осень пепел в зиму унесёт.

А руки мои…

Руки мои — крылья птиц в перелётных стаях —

Машут, машут, но только давно устали.

Иногда кажется — они из холодной стали —

Руки, что когда-то тебя обнимали,

Руки, что росу собирали в цветущем мае,

А сейчас вбивают крепёжные сваи,

Чтобы хоть как-то дом, построенный нами, держали.

Знаешь, я обойдусь на земле без рая,

Лишь бы руки мои в ладонях твоих лежали…

Летний вечер…

Летний вечер.

В речке отражаются

Маковки соборов и церквей.

Солнышко — цветущая азалия,

Алое, но воздух всё нежней,

И, как будто, даже легче дышится —

Спрятался в прохладу жаркий день.

Медленно иду, вбивая шпильками

Серую распластанную тень.

Ветер озорной швыряет под ноги

Ржавчину шуршащую листвы.

Облака по небу одинокие —

Паруса безбрежной синевы…

Август, обнимая плечи ласково,

Шепчет, что для грусти нет причин.

Речь его прерывистая, вязкая,

Будоражит пламенными сказками,

Доставая сердце из руин…

Август плавно скользил в сентябрь…

Август плавно скользил в сентябрь,

На желтеющих тонких листьях

Унося красоту зари

да волнующий шелест слов.

И гуляла по небу рябь —

Ветер вновь перепутал кисти —

Акварель облаков с дождём

поместил на лазурный холст.

Из туманов густых седых —

Волоконце за волоконцем —

Осень быстро вязала шаль

с серебристой каймой росы.

В сарафане цветном льняном

Да сверкающим веретёнцем

Лето радугу заплело

после бурной ночной грозы…

Всё смешалось. Уходят дни,

А навстречу бегут другие.

Скоро встретится мой сентябрь

с августовским твоим теплом.

Не вини себя, не казни —

Обметал наши чувства иней.

Или дымом они плывут

над осенним большим костром?

Что будет завтра…

Что будет завтра? Нежный поцелуй.

Прощальный или дружеский — неважно.

Полчашки кофе, холод острых струй,

Кот под ногами наглый и вальяжный.

Галеты пересушены слегка

И масло на полу (опять упало),

И на столе от кружек два следа,

И лязг дверей соседских из металла.

Обрывки слов и терпкий аромат

(Плохого) твоего одеколона,

И слипшийся молочный шоколад,

А может горький? Горечь мне знакома…

Уходишь? Хорошо. Ключи в замке.

(И каждый день всё повторится снова).

Что будет завтра? Нет! Молчи, не смей.

Ты знаешь, «завтра» — это просто повод.

Гравюры зимы

Волшебный «воздух белого листа» —

Штрихи и пятна, сотни тонких линий.

Гравюра на нетронутых холстах?

Кто тот гравёр, что цветом тёмно-синим,

Так расписал причудливую гладь

Снегов, укрывших землю? Чудо? Чудо!

И как мгновенье это удержать,

Остановить хотя бы на минуту?

Щелчок, застыли в вечности штрихи,

Неровность пятен, параллельность линий…

С губ сорвались снежинками стихи

И в каждом слове «синий-синий иней».

Лампочка

Лампочка грустит под потолком

в доме обветшалом, позабытом,

вспоминая: старый абажур;

стол с тяжёлой скатертью-хламидой;

скрип кровати в сумраке ночном;

старый лифт, грохочущий устало;

топот каблуков, трамвайный гул,

кипяток горячий самовара;

запах нафталина в сундуке,

метки на дверях — «растёт сыночек»,

женщину в платке и то письмо,

с адресом размытым и не точным;

крик и плач; в разбавленном вине,

капельки солёные от горя,

речи, а в углу (всё как в кино)

почему-то лопнули обои?

Годы пролетели за окном.

Дом на снос, как будто не бывало.

Лампочка грустит под потолком

В чёрном ободочке от нагара.

Всё это было с нами

Струится вечер дымкой у забора,

Небесный плащ — в огнях дрожащих звёзд.

Я возвращусь, быть может, но не скоро,

На позабытый временем утёс,

Где нас когда-то кутал шалью ветер,

Теснился сосен величавый хор,

Где в кофточке прозрачной из жоржета

Замерзла я, а ты разжёг костёр.

У пламени согрелась? Поцелуем?

Не помню, столько лет прошло. Скажи,

Там до сих пор медовый стонет вереск?

Не отвечай, не нужно, не спеши.

Пусть будет так, как сохранила память —

Бор, тишина, туманной дымки плен…

Всё это было с нами, с нами — снами…

Не заменить ничем, ничем, ничем…

Прикосновение

Глоток терзающей вины

Со дна глубокого бокала

Скользил по нёбу. Я шептала,

Что быть мы вместе не вольны,

А отражение луны

В глазах твоих любовь искало.

Прикосновение — так мало

И всё же — нет ему цены…

***

Я плачу, потому что я жива.

На нерве балансирую, на нерве.

Кручусь, кручусь — сплошная кутерьма,

Как будто восемь дней в моей неделе.

Я плачу от того, что не могу

Ходить в толпе, где траурность сатиры,

Где не хватает нескольких минут,

На «просто жить» без маски и мундира.

Я плачу, слёзы — горькая полынь.

Но знаю, что не может быть иначе…

Сбивают капли едкой злобы пыль.

И потому я плачу, плачу, плачу.

Ком

Запрягу лохматый ветер в сани робкого рассвета,

Облаков едва касаясь, поскачу за горизонт

Над лугами, что оделись в платья радужного цвета,

И над озером, где синий лоскут неба отражён.

Под копытами оставлю полотно ржаного поля,

Перекрёстки, перелески, деревеньку у реки,

Где у старого колодца ждут чего-то, балаболя,

Незнакомые старухи и седые старики.

А потом всё дальше, дальше — за пустынные овраги,

За брусничные болота, в милый сердцу отчий дом…

Просыпаюсь. Стало жутко. Город, пробки, колымаги,

И скатался в горле горький, тошнотворный, вязкий ком.

Я снова перелистываю вечер…

Я снова перелистываю вечер.

Сочится с губ то гнев, то горечь слов.

Всё говорил, и крыть мне было нечем —

Не развязать затянутых узлов.

Дешёвые дымили сигареты.

Свеча роняла отблеск на окно.

Твердил, что наши чувства перегреты,

Терпеть нет сил, стараешься ты, но

Не можешь больше. Жажда поцелуев

Сменилась кислым привкусом вины.

Мы — айсберги и в вечности дрейфуем.

Нас настоящих нет — мы не видны.

Я что-то отвечала, что — не помню.

Рыдало небо, слыша сердца плач.

Бродил во тьме огромных серых комнат

Любви моей безжалостный палач.

Скребётся тишина в окошко ночи…

Скребётся тишина в окошко ночи:

«Впусти, впусти, прошу, поговорим.

С тобой нам вряд ли будет одиноче,

Чем друг без друга… Снимем яркий грим,

Что днём лицо спасает от ненастий,

Скрывая паутину из морщин.

Потом заварим чай, достанем сласти

И станем улыбаться без причин…

Прочтём все-все любовные романы

И помечтаем вместе о морях.

Да что моря, о теплых океанах.

Ты будешь капитаном корабля…»

В ответ шепчу: «Давай без выкрутасов.

Ныряй под плед на облако перин,

И нам сыграет месяц седовласый

Весёлый джаз-регтайм и нежный сплин».

Морщины

Она идёт, морщины на лице,

Шаги звенят в продрогшей тишине.

Последний путь — замкнулась жизни цепь…

И столько боли в согнутой спине.

И боль не задавить, и не унять —

Письмо пришло о сыне. На крыльце

он обнимал её: «Вернусь я, мать,

Пойми, я не ребёнок, офицер».

Не осознать, за что и почему?

Кто на него навёл немой прицел?

Шагнул сынок навек в глухую тьму,

Оставив мать в морщинах на лице…

В созвездиях вечерних городов…

В созвездиях вечерних городов

На млечных поворотах узких улиц,

В туманностях бульварных островов

(Среди галактик суетных домов)

Гуляют те, что всё-таки рискнули

Очнуться и услышать звук шагов;

В плеядах тротуаров и мостов

Там, где шумит людской гудящий улей,

Найти планету, где живёт любовь,

Ту, что ещё пока не завернули

В обиды оголённых, непонятных

Неосторожных, горько-громких слов…

Холодных слов седые облака

Играет в листьях ветер одинокий.

Слезу роняет крупную роса.

Хвостом взбивают лужицу сороки,

Стрекочут, повторяя адреса

Тех мест, где ждут вестей и где скучают,

Где каждый шорох — звон колоколов,

Где аромат манящий иван-чая

И поле в кружевах из облаков.

Летят, летят трагические строки,

Пока ещё молчащие… пока…

Но гонит, гонит ветер одинокий

Холодных слов седые облака.

Перетекают звуки в чашу сердца…

Перетекают звуки в чашу сердца

И наполняют стоном, свистом ветра,

Холодным хрустом луж, трамвайным звоном,

Листвы шуршащей шёпотом зловещим,

Тоскливым скрипом форточки надрывным

И всхлипами подтаявшего снега,

Пронзительным молчанием тягучим

Тот миг, когда по чьей-то злобной воле

(Забыв о том, что столько лет любили)

Решают навсегда остаться двое —

Чужими…

Я пью из чаши осени…

Я пью из чаши осени туманы

Да с дождевою влагой листьев прель,

И серых облаков густой кисель,

Цветов последних вязкий жгучий хмель

И воздух с лёгким привкусом сметаны,

Да поцелуев сок древесно-пряный —

Любви твоей горячей карамель.

Искал седой художник красоту…

Искал седой художник красоту,

Истерзанную шрамами предательств —

Ту, что лепил последнею создатель

Для испытаний горьких. По холсту

Ложились краски. Мастер плакал. Всхлип —

Разнузданность и дерзость падшей девы.

Ещё один — и облик королевы,

И талии волнительный изгиб.

То страсти неуёмной едкий дым,

То скромности губительная нега,

То холодность нетронутого снега —

Мазок творца то нежным был, то злым.

Руками прикасаясь к полотну

Из тысяч лиц по памяти скользящих,

Встречая там чужих, не настоящих,

Пытался уловить её одну,

Найти средь сотен женщин, не звучащих,

Мелодию свою и тишину…

Ты знаешь, сынок, что у мамы на сердце осень…

Ты знаешь, сынок, что у мамы на сердце осень,

Что холодно ей, и под кожей идут дожди?

Она не расскажет, рукой утирая слёзы.

Ни слова упрёка, с улыбкой шепнёт: «Иди!»

Шагнёшь за порог, а она позади украдкой

Молитву прочтёт, перекрестит, зажжёт свечу.

И будет гореть под иконою ночь лампадка,

И ангелы тихо прижмутся к её плечу.

Дыхание, стон, даже мысли твои услышит.

Соседям прочтёт о тебе из газетных строк.

Ей нужно одно — чтобы годы бежали тише,

И ждёт она, ждёт, что вернётся домой сынок.

Утро

Вновь пробужденье утра. Бархат неба

в танцующих лучах зари рассветной.

Росы холодной мелкие монеты

дождём на землю сыплются. Предметы —

немного чётче, ярче. Солнце всюду —

обласканы поля, деревья, реки,

и озера серебряное блюдо,

и облака, что в суматошном беге,

толкают в спины белые друг друга.

Мотылёк

В размытом мире за окном

трепещет хрупкий мотылёк.

Прозрачных крыльев полотном

изорван воздух, и бельмом

луна седая над холмом

повисла. Гаснет уголёк

зари закатной. Тени дня

укроет темноты навес.

Исчезнут краски за стеклом,

размытые слепым дождём.

Где мотылёк? Давно исчез.

Он средь заплаканных небес

ждёт в нежном трепете

меня…

Дождь

Тихо. Навись хмурая. Прохладно.

Капли в крышу тук, тук-тук, там-там.

Ветер. Шелест листьев. Рёв надсадный.

Шум и грохот в окна — бам, ба-бам.

Струи — что канаты. Дождь стеною.

Хлыст небесный — оземь. Пелена.

Запахи густые. Вдруг волною —

Бум, там-там, тук-тук… и — тишина.

Небо в ладонях

Синее небо в ладонях держу осторожно —

Сладкой воды родниковой прохладная нежность.

Ветер мотивы плетёт. Отчего-то тревожно.

Тихо мяукнул в кустах озорной пересмешник.

Губы едва омочила. Напиться бы вдоволь…

Капли прозрачные падают в прелые листья.

Вкус у воды родниковой медовый-медовый.

Запах — волнующе-мягкий, душистый-душистый.

Вот бы ещё хоть глоток, но свинцовые тучи

Свод затемнили, в ладонях вода почернела.

Воздух сгустился, стал вязкий, тягучий-тягучий.

Сойка мяукнула снова и прочь улетела.

Скоро гроза, но пред буйством покорна природа.

Я — покоряюсь, чтоб сердце не билось тревожно.

Чтобы с утра, если стихнет вдали непогода,

Синее небо в ладонях держать осторожно.

Только вальс

Потанцуем

с тобой

вальс?

Ночь шальная

закружит

вновь.

В ярких

звёздах

её

шаль,

Платье

в кружеве

облаков.

Поворот

и ещё круг.

Шаг вперёд

(раз, два, три) —

а-ах!

Я сгораю

в огне

рук

И тону

в голубых

глазах.

Гаснет томной

луны

свет.

Ускользаем,

сгустилась тьма.

Ни тебя, ни меня

нет —

Только вальс и…

зима… зима…

И лицо её в рыжих крапинках…

Трав зелёное наводнение,

Пашни жирные и глубокие…

Таю в нежности, жжёт волнение.

Разноцветие — сердце ёкает.

Солнце радует, греет ласково,

А земля парует — невестится.

Наслаждаюсь яркими красками —

Бесподобной Ярою — бестией.

И дышу, дышу спелым воздухом,

Пью росы созревшие капельки,

А весна идёт смелой поступью

И лицо её в рыжих крапинках…

Шаги уставшего прохожего…

Шаги уставшего прохожего

Слышны в ночи едва-едва,

А ветер-странник — гость непрошеный,

Туманит в лужах зеркала.

Роняет небо дождь мерцающий

На струны чёрных проводов.

Бредём во тьме, ища пристанище

Средь сотен съёженных домов,

В которых окна одинокие

Сигналят словно маяки.

Огни холодные, далёкие,

И мы, подняв воротники,

Идём, а ветер — гость непрошеный,

Туманит в лужах зеркала…

И по асфальта тонкой кожице

Шуршат шаги… едва-едва…

С каблуками в такт

На газонах — заплаты мусора.

Ветер дунет — клубами пыль.

Гул машин — заунывность музыки.

Город в беге про всё забыл.

Цвет листвы не укроет серости

И оттенки её везде:

Небо хмурится, небо сердится,

Небо мается в духоте.

«Разверни свой плащ, дождь серебряный,

Плетью улицы отхлещи.

Освежи, отмой цвет их пепельный

И разгладь асфальт от морщин…»

Травы вспыхнули изумрудами.

Ускоряю упругий шаг.

По зонту стучат капли крупные

С каблуками в такт — так-так-так…

Вкус весны

Осыпан золотистой пылью луг —

Росы алмазы светятся огнями.

А воздух недвижим, тягуч, упруг,

Нарезать бы его сейчас ломтями

И надкусить… О, пряно-сладкий вкус,

Изыскано-пикантный, даже терпкий.

Кусочек съем. Ещё? Не откажусь!

Совсем чуть-чуть — на краешек тарелки…

Ах, размечталась! Или, может, сплю?

Но на губах — весны волшебной сливки.

И я шепчу: «Люблю, люблю, люблю…»

И тихо-тихо плачет сердца скрипка…

Старый сквер

Жареные листья на земле —

с корочкой асфальта. Старый сквер.

Дерево на ветке-костыле

у забора. Тихо. Город сер.

По дорожке ясень раскидал

крыльев горсть мятежною зимой.

Ждал весну — могучий феодал,

наслаждаясь белой тишиной…

Снег сошёл. Ждала я волшебства,

но в лучах бледнеющей зари,

Семена ржавели в кружевах

бурых луж. Большие пузыри

нудный дождь пустил. Угрюмый май.

Сырость. Ночь. Бреду, бреду в бреду.

Пересохло в горле — это край.

Я дорогу выбрала не ту?

Жареные листья на земле

с корочкой асфальта. Город сер…

Потерялись в переплёте лет

Ясень, дождь, забытый старый сквер…

И капли наслажденья на ресницах…

«Лохматым восхитительным потоком»

С небес стекает солнце — глянуть больно.

Дышать боишься, будто ненароком

Коснёшься и — исчезнет свет. Невольно

Пытаешься вдохнуть травы — пьянящий —

Чуть дерзкий аромат и млеешь. Нежность

Цветов в росе и шум ручья звенящий

Тревожит сердце. Но во всём неспешность:

В движениях раскидистых деревьев,

Вальсирующих с томным майским ветром,

Реки в бурляще-ласковом напеве,

В медовом свисте иволги приветном.

Всё ярче краски, и насыщен воздух

Акацией, сиренью, медуницей.

Весна — вдруг ощущаешь ясно, остро,

И капли наслажденья на ресницах…

Да, всё когда-нибудь исчезнет…

Да, всё когда-нибудь исчезнет,

Как будто высохнет слеза.

В пролётах темных грязных лестниц

Шаги растают, голоса.

В труху размелет письма ветер.

Забудут ритмы и слова.

Черты изящные в портрете

Узнают ли? Едва… едва.

Вчерашний снег в весеннем парке —

Вчерашний день. Вчера нас нет.

Всё в прошлом — строки и ремарки,

И заголовки из газет…

Бабочки воспоминаний

Блёклые бабочки воспоминаний.

Яркой нет ни одной.

Оторопь? Да. Череду ожиданий

Пьёшь, как бокал штрафной,

Полный до самых краёв тайным смыслом

Чуждых тебе идей,

И вкус отвратительный, горько-кислый,

Но наливают — пей.

Верю, считая, что нет ни желаний,

Ни дороги прямой.

Бабочки, бабочки воспоминаний.

Яркой нет — ни одной.

Старый двор и я

Улиц заезженные перекрёстки,

Спины горбатые переулков.

Молча стою в тупиковом отростке.

День. Восхитительная прогулка

В ту жизнь, где раньше на синих скамейках

Сплетничали смешные соседки,

Там, где руки в монпансье-карамельках

И рамы окон в марлевых сетках.

Сбиты колени, локти в порезах,

Выше качели, выше и выше.

И платья, пошитые из отрезов,

И первый парень влюблённый рыжий.

Воспоминания, и сердце ноет.

Улица, серый дом, перекрёсток.

Улыбаюсь? Да. Нас сегодня двое.

Старый двор и я — в джинсах подросток.

Под осколками

Капельки росы на стекле.

Время позднее.

Тлеющие угли в золе —

Небо звёздное.

Одинокой девой луна

Смотрит в озеро,

А над ним туман-пелена,

Ивы прозелень.

Задувает ветер свечу.

Тянет холодом.

Я с тобой давно не шучу,

Бью глаголами:

«Уходи, вон Бог, вон порог —

Расстаёмся мы.

Километры наших дорог

Стали вёрстами».

Половицы скрип, тишина —

Делать нечего,

Дом пустой, стою у окна —

Искалечена.

Половинка сердца — ушла,

Слёзы колкие.

Ничего спасти не могла

Под осколками.

Вдыхаю тишину

Закипела заря жёлто-красным огнём небосвода.

Облака точно пар над багряным горячим котлом.

Пробудился Ярило — могучий честно́й воевода,

Нежно землю накрыв долгожданным и сладким теплом.

Зашумели леса, отряхнулись от зимних туманов.

Заиграла листва в ослепительно-ярких лучах.

Золотистым огнём в травах вспыхнули ро́сы-фонтаны.

Янтарём засверкала водица в прозрачных ручьях.

Прикрываю глаза, наслаждаюсь сиянием — млею.

Каждой клеточкой тела впускаю, впускаю весну,

И тону, и тону, в исцеляющем жарком елее…

И вдыхаю — вдыхаю любовь, волшебство, тишину.

Просто что-то пошло не так

Жизнь свою написала набело,

Поменяла судьбы окрас.

Из былых, в потертостях, записей

Выбрав ту, что мне удалась.

От неё шагнула по-новому.

Путь держу, да за днями в год,

но твердят вокруг: «Непутёвая!

Не везёт тебе, не везёт».

Хохочу в ответ (делать нечего),

Выбираясь из передряг:

«Не ругайте меня, я — женщина,

Просто что-то пошло не так».

Я на пределе

Блестит дождя серебряная россыпь,

Стучит по мостовой — тук-тук, тук-тук.

Я встречи жду, часы пробили восемь.

Весна кругом, а в сердце стынет осень.

Вчера ты слово бросил, злобно бросил.

Я жду, но только — капель перестук.

Под фонарями проскользнули тени,

Размылись силуэты. Ты? Нет, нет.

Под кожей снег колючий да метели.

Весна, а руки вмиг похолодели.

Я на пределе, слышишь, на пределе —

Не дописали мы любви сонет!

Спит город твой в уютной колыбели.

Мой город — одинок, угрюм и сед.

Вагоновожатый — любовь

Откровенностью за откровенность —

Мальчик мой, я не так молода,

Напускная сухая надменность

Временами сквозит. Не беда?

Безрассудную трепетность речи

Заменяю сварливостью. Грусть,

пробираясь по телу, калечит,

гнет меня, словно сломанный куст.

Одиночество то проклинаю,

То томлюсь и зову, без него

То безмолвна, то скорбно стенаю:

«Озорство, плутовство, баловство…»

Но вживляюсь, впиваюсь, врастаю,

Растворяюсь, сливаясь с тобой

На подножке в последнем трамвае,

Где вагоновожатый — любовь.

М8

Иду в толпе. Размытые портреты

Тревожных лиц под кистями дождя,

Бредут, бредут, дорогу бередя.

Несут в себе секреты и запреты,

Приметы и заветы, и обеты,

Сквозь зубы о приличиях цедя.

Шепчу: «Я здесь». Слова уносит ветер,

Срывая с губ мольбы невольный крик.

Шагать неторопливо, напрямик,

Мешает рой пикантно-грязных сплетен,

Среди которых человек бесцветен —

Бездарен, бесхребетен и безлик.

Под тяжестью смиряющих вериг,

что терпеливо и с усердьем носим,

Всё время возвращаемся в тупик…

По трассе в город В. — М8

М8 — трасса Москва — Ярославль — Вологда — Архангельск — Северодвинск

Я так хочу услышать музыку…

Я так хочу услышать музыку,

Но слышу только хрип и плач.

Придумал кто-то, что иллюзия —

Вкуснейший маковый калач.

Вошли в мираж, нашли пристанище

И не жалеем ни о чём,

Меняем только расписание

Да чемоданчики с бельём.

Порою что-нибудь испачкаем

(Нам всё равно, чья жизнь и боль),

Друзей, любимых сделав прачками,

Шагаем в новую гастроль.

Играем жребием и временем

То с прямотой, то с простотой.

Одной ногой застряли в стремени,

Другой в слепой толпе людской.

Лишь иногда вдруг кто-то вырвется,

И утверждаем — повезло,

Но видно нет такого вируса,

Что уничтожит страх и зло,

Чтоб зазвучала снова музыка,

Смолк безнадёжно-горький плач,

Чтобы водил по струнам мудрости

Судьбы невидимый скрипач…

С бабушкой на жёрдочке

На небесной жёрдочке примостилась к бабушке.

«Как живёшь-то, внученька?» — «Вроде ничего,

Ничего хорошего — стылые оладушки —

Вехи жизни пройденной, только и всего.

Вечерами вижу я снежную черёмуху,

Недоспелых ягод вкус стынет на губах.

Я была тростиночкой тонкой, невесомою,

По ветвям взбиралась вверх, не знавала страх.

А ещё вдруг вспомнила сбитые коленочки.

Я реву белугою (славный был полёт).

Улыбаясь, молвишь ты, фраза та нетленная:

«Не печалься, девонька, к свадьбе заживёт».

А ещё, родимая, помню нежность запаха

Ландышем, конфетами, чистою избой…»

В небесах на жёрдочке остаётся бабушка.

Мне пока не времечко, мне пора домой.

Сломался тоненький каблук…

Сломался тоненький каблук,

Истерлась кожа старых туфель —

Всё изменил фальшивый трюфель

Речей красивых — жалкий трюк!

Смеётся уличный фонарь,

Рыдает патефон пластинкой…

Яд слов под нежною начинкой

Ты спрятал, словно под алтарь.

Вкусила. Слёзы полились.

С кем поделиться этим? Больно.

От боли притупилась воля…

Каблук сломался или жизнь?

Когда-нибудь ночью…

Когда-нибудь ночью в чернильное небо

Поднимет меня безутешная грусть,

А я, подчиняясь, доверившись слепо,

Обратно, домой, никогда не вернусь.

Найду в небесах — самых-самых роди́мых.

Спрошу их, зачем покидали меня?

Неужто в темнеющих звёздных глубинах

Есть что-то теплее живого огня?

Есть что-то приятнее первого чувства,

Звучанья капели, густых вечеров?

Лишь здесь, на Земле, воздух пряностью вкусен…

Как жаль — не бывает назад пропусков.

Туман…

Туман посеребрил дороги утром,

Луга укутал дымчатым холстом,

Клубами над рекою бело-синей

Сгустился, перелился через край,

Потоком устремляясь к горизонту,

Укрыл собою тёмные леса,

Их превращая в пепельную дымку,

Что скрыла солнца трепетный восход

За темнотой промозглою, сырою…

Порою, соткан мир одним туманом.

Отмолю

Хлестнул по лицу,

прошептав:

«Не люблю, не желаю…»

Луч солнца сломался

и тут же исчез в облаках.

Чуть-чуть подтолкнул,

осторожно,

но к самому краю,

И падаю в суетных мыслях —

ночных мотыльках.

А мысли кусают за то,

что жила и не знала,

О том, для чего,

почему я с тобой,

что судьба

Давно проверяла, а я,

не услышав сигнала,

На красный летела,

не видя дороги.

Глупа. Глупа и слаба,

но поверь мне —

не каюсь, не каюсь.

Меня не желаешь,

не любишь,

но я же люблю.

Над пропастью боли

у самого-самого края

В молитвах

неистово-нежных

тебя отмолю…

Меня пугают старые мосты…

Меня пугают: старые мосты,

Безлюдных улиц сумрачные арки,

Ненужные, нелепые подарки,

Чужие неудачные ремарки,

Без красок обнажённые холсты,

Да старые пакетики заварки

И высохшие, пыльные цветы.

Ещё страшусь, пожалуй, суеты,

Формальностей тягучих охи-вздохи,

Что в зависти безумны даже блохи,

И пафоса смешного у пройдохи,

И речи беспардонной пестроты,

И повторений странностей эпохи,

Где за слова — могильные кресты.

Боюсь, однажды станет всё равно,

Что в сутолоке дней исчезнут чувства,

И будет мир безрадостный и тусклый,

И, сжав ладонь в кулак с противным хрустом,

Вдруг осознаю — то, что мне дано,

Я растеряла в жизни безыскусной,

А взять другую, мне запрещено…

От апреля до апреля зима…

От апреля до апреля — зима

Или просто настроения нет?

Непрочитанных и старых газет

Липнет к телу пряно-злой аромат.

Пробирает холод, в спину стучит.

Зябко ёжишься в ветрах ледяных.

От объятий тех безумных стальных

Сонный город под снегами укрыт.

Промелькнёт случайно лучик шальной

Солнца вешнего в лиловости туч,

Воздух станет и тягуч, и пахуч,

Но опять затянет всё пеленой.

Мне шепнут: «А где же лето, ты что?»

Я отвечу: «Нам его не поймать».

От апреля до апреля — зима

В шуме занятых собой городов.

Падаю добровольно

С обрыва срываясь в пропасть,

Лечу и кричу: «Довольно!»

Я знаю, что будет больно…

Винта изломалась лопасть.

Какая-то одинокость…

Вот будет кому-то новость!

И скажут, что слабовольна,

И кто-то всплакнёт невольно.

А я наслаждаюсь ролью

И падаю добровольно…

Устала грязь месить сырой дороги…

«Устала грязь месить сырой дороги.

Ты знаешь, март, мне, правда, тяжело.

Хочу, чтоб было всё белым-бело.

Замёрзли в сапогах дырявых ноги.

Нет не бело, а набело отмоешь

Слова, дела и мысли? Не молчи.

Пошьёшь шатер из солнечной парчи?

От глаз чужих огонь любви укроешь?»

По чёрно-серым клавишам весенним

В ответ стучит капель, срываясь с крыш.

Смешались снег и слякоть: «Ты молчишь,

Мой милый март? Могу я снова верить?»

А за окном льёт дождь — шь-шь-шь-шь…

Март

Он приходит с ручьями, капелью,

С лёгкой дымкой белёсых туманов,

С придорожной серебряной вербой,

С первым нежным цветов ароматом.

Соткан воздух травой молодою,

Тонким запахом талого снега.

Всё смешалось: то морось, то холод,

То метель, то, как будто бы, лето.

В лужах лёд — по утрам приключенья.

Днём шагаешь — мокрёшеньки ноги.

На весенних ухабах-качелях

Март ветрами скользит по дороге.

Соната весны

Я в ожидании весны,

Пытаюсь разглядеть в снежинках

Воспоминаний полусны,

Где мы с тобою влюблены,

И где мосты не сожжены,

Лишь на губах от слов горчинка

Да привкус кислый от вины,

Что я и ты пьяны, пьяны

И в страсти яростной грешны…

И шелестит едва пластинка

Сонатой чувственной луны.

В немытых сапогах

День и ночь играла вьюга,

По сугробам вьюн крутила,

Из снежинок собирая

Новый сказочный узор,

Что укладывала нежно

На подолы темных елей,

Да по хлипеньким заборам,

Заметая старый двор.

Никого кругом. Тоскливо.

Пустота оконных взглядов.

Не кряхтят поленья в печке,

Развалилась — вот беда.

Больно, больно — всё родное…

И чужое — будто ворог

По земле ордой прошёлся

Да в немытых сапогах…

Оттепель на душе…

Оттепель на душе —

сердце зимы оттаяло.

Хлюпают сапоги

В кашице во дворе.

Мечется мой февраль,

мается неприкаянно.

Слезы его текут

бурые по земле.

Лютень? Не лютый, нет,

хоть переменчив норовом.

Видимо пожалел,

дал мне тепла чуток.

Я обниму людей,

знаю, бывает холодно,

если один совсем

и без любви продрог.

Межень меня поймёт

И принесёт с оказией

счастья глоток живой

с привкусом вербных дней.

Встретит приход весны,

Вместе со мной отпразднует.

Оттепель на душе…

хмурый февраль… капель…

Дождь войны

Город, вымотав души, уснул темнотою накрытый.

Только маме не спится, свеча догорает, чадя.

Сын ушёл и исчез, потерялся, и всеми забытый,

Где-то бродит один в струях нудного, злого дождя.

Просолились глаза и морщины, как раны, на коже.

Фотографию гладит, улыбка не сходит с лица.

Ничего у неё не бывало на свете дороже,

Чем любимый сынок… В сердце будто налили свинца.

«Где ты, где ты? Вернись…» — тишина за окошком рыдает

Голосами тех женщин, чьи дети ушли на войну.

Ночью молят они, чтоб сыны их поменьше страдали,

Чтобы солнце взошло, чтобы дождь не стучал по окну.

Время — это спираль, череда бесконечных повторов.

Сколько плакать ещё нашим мамам над бездной могил?

Сын уходит на миг, обещая вернуться и скоро…

Только дождь серых пуль ход судьбы навсегда изменил.

Заброшенная деревня

Кошкой белою у ног — тумана облако.

Лунным свежим молоком деревню о́блило.

Спят дома, и не скрипит журавль колодезный.

Точно дождь прошёл — роса в кустах смородины.

От усталости сараи опрокинулись

И грустят, склоняя голову повинную.

Паутиной морщит лоб окно разбитое,

Дверь раззявила свой рот — стоит открытая.

Вот ещё одна петлёй последней держится

И скрипит, скрипит отчаянно рассержена.

Нет калиток, и заборы, точно скошены.

Позабыты все дороги, поизношены.

Кошкой белою у ног — тумана облако.

Лунным свежим молоком деревню о́блило.

Искупаться в нём, да жизнь начать бы заново?

Тишина. Деревни наши — поле бранное.

Не жди его

Седеет берег. В зыбкой тишине,

Робея, жду всесильной власти чуда.

Скучает рядом старенький сундук,

Замком закрытый ржавым. Ключ утерян.

Укутана плащом далеких звёзд,

Уснула ночь тревожно. Мне не спится.

Река надежд зевает не спеша,

Лаская ноги нежною водою.

«Не жди его, нет, нет», — шумит камыш.

Сверчки поют: «Не жди, всё безнадежно».

Тоскую, лунный свет огнём разлит

По полотну прохладному, живому…

Расставание

Ночь сгустилась вязкой темнотой.

Прочь уносит ветер ледяной

Боль. Застыли стрелки с хрипотой.

Роль — играю вместе с тишиной.

Наст пронзил мой тонкий каблучок.

Сдаст судьба сегодня свой зачёт.

Жизнь нас развела в один щелчок.

Чист души моей половичок.

След запорошило — вальс зимы.

Ты ушёл. А точно были мы?

Вкус рябины горькой с губ не смыт.

Лунные ветра поют псалмы.

Пески времён

Песок на коже? Кожа из песка?

Бесплодные пески былых времён.

Ты похоронен в них (там нет имён),

Ты в них забыт на годы и века.

Песок под кожей, впитывая жизнь,

Огнём переплавляется в стекло.

В стеклянной банке болью истекло

То, что тебе шептало: «Откажись

От ледяных оков любви чужой,

От разрушений в мире не твоём,

От января, что шёл за сентябрём,

От пули у виска, пока ты жив».

Черно-белое фото…

Черно-белое фото,

исписанный тертый конверт.

Я сижу и листаю страницы.

В пылающей печке

затрещали дрова,

за окном поцарапался снег,

заскрипела доска

на заснеженном старом крылечке.

Размываются строчки,

и буквы бросаются в пляс.

Слоги словно слились,

в завитках заблудилось сердечко.

Как же можно любить

и узнать это только сейчас?

Не вернуть ничего.

Тонко звякнув, упало колечко.

Задыхаюсь от страха,

хоть всё потеряла давно,

умоляю простить,

но молчат небеса от чего-то.

Я хочу тебя чувствовать —

Рвется тончайшая нить,

Но целую, целую твоё

черно-белое фото.

Чеширский кот

Стук каблуков на лестничной клетке,

Шаркают старые тапки.

Звуки тревожат, мелькают соседки,

Серые люди, шляпки.

Мечется вечер в подъезде холодном,

Стыну среди хлопот.

В дом захожу — на кровати голодный

Рыжий чеширский кот.

Как приблудился, каким это чудом

Он прибежал, зачем?

Чем накормить, напоить и укутать?

Не избежать дилемм.

Глазки сощурил, мурлыкает нежно.

Нет с той поры забот:

Каждое утро улыбкой небрежной

Топит он сердца лёд —

Рыжий, смешной, озорной, здоровенный,

Ласковый, мудрый, довольный и верный —

Славный чеширский кот.

Выдохнешь и отпустит

Пролитое вино,

В хлам и косяк, и дверь,

Стены в цветных разводах —

В клетке живет давно

Времени дикий зверь,

Мается в хороводах.

Плачет полночи кран,

Форточки старой скрип,

А изнутри ребенок,

Спрятанный в мой капкан,

В крике мольбы охрип,

Болью изнемождённый.

«Выпусти! — просит он. —

Знаю совсем другой —

Ветреной, искромётной.

Мир тобой сотворён,

Только тяжёл раскрой —

Серый и слишком плотный.

Я покажу мечту,

Ту, что забыла ты

В буднях безмерной грусти.

Волосы заплету,

Вспомнишь своих святых,

Выдохнешь и отпустит.

Тончайшим муслином укутала землю зима…

Тончайшим муслином укутала землю зима,

Качая в пушистых снегах колыбели морозной

Янтарные листья на темных замерзших лугах

Да травы, забытые с летней поры сенокосной.

Под песнями дикими резвых студеных ветров

Взметнулись подолы белёсые колкой позёмки,

Сметающей белое кружево сизых холмов,

Сплетающей ветви калины в цветные тесёмки.

С мольбою я к ней обратилась: «Потише чуть-чуть.

Следы заметёшь и тогда не вернуться обратно».

Она, затихая, шепнула: «Так в этом и суть.

Зачем тебе то, что ушло навсегда, безвозвратно?»

Я Ахматову строки люблю

Меж трепещущих пальцев твоих

Льется шёлком волос водопад.

Шепчешь нежно Есенина стих,

Он про счастье, что «окнами в сад».

Говоришь — та же «розовость щёк»,

Хрупкость плеч, и сияние звезд,

Что в глазах золотой огонёк

Со слезами — расплавленный воск.

Обжигаешь дыханьем, скользят

Под лопаткой ладони. Молю,

Чтоб умолк твой словесный набат…

Я Ахматовой строки люблю…

Благоухал октябрь травою прелой…

Благоухал октябрь травою прелой.

Оскомину набил рябины цвет.

Носился ветер зло, остервенело,

В лицо кидая листьев винегрет.

Повисли на деревьях клочья неба.

Через прорехи нудный дождь рыдал —

В проплешинах подтаянного снега

Узоры вязью капель разбросал.

Заворожёно вглядываясь в руны,

Послания читаю между строк…

И тонет в позолоченной латуни

Луж маслянистых высохший цветок.

Руки легли ожерельем на хрупкие плечи…

Руки легли ожерельем на хрупкие плечи.

Кончики пальцев по кнопочкам кожи стучат.

Замерли шорохи, стихли бессвязные речи,

Только слова в глубине твоих глаз не молчат.

Плещется вечер во взгляде, темнеющем в страсти.

Воздух насыщен ванилью с парным молоком.

В танце любовном сплетаются наши запястья.

Я наслаждаюсь мгновения сладким глотком.

Чувственный ветер в трубе водосточной романсы

Басом выводит, срываясь на тонкий фальцет.

Он умоляет: «Останься… Останься. Останься!»

Я улыбаюсь и нежно шепчу ему: «Нет…»

Метель

Растревожила сдавленным плачем метель ледяная.

Заскреблась, точно путник уставший, под низким окном.

Бушевала и билась в безудержной страсти — шальная,

А потом увлеклась, и от снега вдруг стало темно.

Бесновалась шаманом, стучащим в невидимый бубен.

Завывала волчицей, лишенной последней любви.

То в прозрачной вуали, то в старом облезлом тулупе

Перед ней преклоняли деревья колени свои.

Утихала и вновь в безнадеге бросалась на приступ.

То ложилась ковром серебристым, то рваным тряпьём.

И звала с бесконечною скорбью в молитве пречистой

Сердцем женским трепещущим сердце твоё.

Бегу от себя

Шубейку накинула,

в шаль обернулась,

бегу и догнать не могу

мятежную, пылкую,

страстную юность

и слезы-печатки в снегу.

От тянущей боли

смешалась.

Смешалось

в туманах ночных бытие.

Все глупости жизни —

великая малость,

что камни в прозрачном ручье.

Но их не поднять,

сбередишь только пальцы

в холодной седой полынье.

Бегу от себя

под ажурною шалью,

не в новенькой шубке,

в хламье.

Океан

В радужке глаз голубых

океан —

Там, то ли впадина,

то ли вулкан,

зрачком закрепленные.

Спрыгнуть вниз или

вынырнуть вверх

не получится —

лучше не мучиться.

Значит просто тонуть,

жить как все —

как-нибудь.

От случая к случаю

Заливая горе в стакан,

долю враз отхлебнуть,

болью скрючиться

и уснуть…

Чтобы увидеть там,

в радужке глаз голубых, —

океан…

Тропинки детства

Замела зима тропинки детства.

Где теперь искать его следы?

Я по ним бродила с малолетства,

Там душа и помыслы чисты.

В валенках стою я на крылечке,

Бабушка со мной, калитки скрип.

Пошагали бодро, и сердечко

От тоски и боли не щемит.

Все ещё живые, молодые,

Только вьюга горе ворожит.

Многих нет родных, снега глухие

И не слышат здравия молитв.

Загрустили звезды, хладным звоном

Загремел сосулек стройный хор…

Годы пролетев, бесцеремонно

Поменяли жизненный узор.

Слезы от бессилия глотаю.

В прошлом беззаботном, как в раю,

В мыслях детства с нежностью купаюсь…

На крылечке с бабушкой стою.

Я влюбилась в ноябрь…

Я влюбилась в ноябрь

и в метель за окошком,

в бесшабашную удаль осеннего дня.

В непролазную хлябь

по дорогам и стёжкам

Не удержишь меня, не удержишь меня.

Ветер с рёвом в лицо

бросил белую россыпь,

ветви в косы заплёл у дубов вековых,

потрепал бельецо

у березовых рощиц,

по домам напустил сквозняков ледяных.

Что мне холод шальной,

что мне ветер морозный,

не страшна непролазная, топкая хлябь.

Под счастливой звездой

завершается осень —

утопает в снегах мой любимый ноябрь.

Я тебя призываю

Черной точкой из клочьев тумана морозного,

Дня уставшего, кислого даже промозглого

Приближайся скорее, о счастье беспечное,

Несказанно прекрасное, доброе, вечное.

Долгожданное, легкое и безмятежное,

Бесконечно родное, безудержно нежное.

Предвкушеньем наполнено тело до края.

Из густой пелены я тебя призываю.

Женщина-осень

Воздухом плотным, морозным закручены листья.

Громко хрустя под ногами случайных прохожих,

Вмиг рассыпаются, словно истлевшие письма,

Строки которых по-прежнему мысли тревожат.

По тротуарам безлюдным шатается ветер,

Бьет по щербатым деревьям, шныряет в проулки.

Бронзово-сизый фонарь, как свеча на рассвете,

То замерцает, то вспыхнет — то яркий, то тусклый.

Сумерки в сердце вползают шипящею кошкой.

Тени бросаются оземь бесформенной массой.

Бродит по стынущим улицам женщина-осень,

В сладостной дрёме укутав волшебные сказки

лета минувшего…

Пока меняет карты осень

Давай позавтракаем вместе.

Что будешь чай, какао, кофе?

Я приготовила план мести,

Но поменяла карты осень.

Взамен червовой дамы крести,

Как ни крути и в фас и в профиль.

Вчера твердил — «уйду» — раз двести

Сегодня ты не многословен…

Не бойся, сдерживаю бестий

Внутри меня, хоть жаждут крови.

Я приготовила план мести…

Что будешь? Чай, какао, кофе…

Пока меняет карты осень?

Блюз одиночества

Голос «мёдом» звучал, повторяя: «Люблю!»

Мне поверить хотелось невольно.

Саксофоном в пластинке стонал старый блюз,

Сердцу делая сладко и больно.

Корчась в муках, свеча на старинном столе

Превращалась в чадящий огарок.

Наша ночь за окном становилась бледней,

Трелью нежной всплакнула гитара.

Шелест утренних слов на молитву похож.

Ты мне шепчешь: «Прости!» — осторожно.

Шёлк холодных объятий — грубее рогож.

Фортепиано заныло, как сложно

Ощущать, что ты в новое утро плывешь —

Вновь одна или снова свободна…

Опавший лист

Сорвался лист на землю золотой.

Летел и вспоминал о жарком лете,

Дождях грибных, о птицах на рассвете

И о росе, по лугу разлитой.

Он помнил, как средь мягких облаков,

Струился солнца луч. Стук каблуков,

По мостовой спешащих, помнил тоже…

И знал, что путь обратно невозможен,

Смешается с опавшею листвой

И скоро станет скрючен, покорёжен…

Хоть и не мёртвый, но и не живой.

И пнет ногой его прохожий,

Спеша домой…

Я утопаю в нежном шёлке слов…

Я утопаю в плотном шёлке слов

И в пылких нотах голоса сгораю.

Средь тысяч легких, трепетных шагов —

Твои звучат, как песня колдовская.

И жаль в очаровании таком

Не чувствовать пьянящего блаженства,

Быть пожелтевшим маленьким листком —

Далеким от природы совершенства.

Но зная, что ты любишь не меня,

Губами, прикасаясь к нежной коже,

Ни в чем, не упрекая, не виня,

Осыпать поцелуями до дрожи.

Вновь утопая в плотном шёлке слов,

Сгорает сердце тусклою свечою.

Средь тысяч звуков трепетных шагов

Твои — шуршат опавшею листвою.

Тарноге

Снова в Тарноге, до́ма —

средь милых и чудных просторов:

Где в сосновом бору кру́жит голову ветер-гуляка,

Где деревья вросли в купола бирюзовых соборов,

Где от нежности сердце трепещет, и хочется плакать.

Здесь река, что купель, окунулся и вновь вдохновенный,

Начинаешь творить, быль и сказку слагая в поэмы.

Каждый миг принимаешь

(Он — редкостный дар драгоценный),

Обнимая душою родимые добрые стены.

Здесь березы стройнее, луга живописней, роскошней.

Ярче солнца мерцают созвездия млечного царства,

Что несет мне покой, день подальше убрав суматошный,

Чтобы утром впустить в городок

дух любви и бунтарства.

Вплетена я в душевность и страсть деревенского быта,

Очарована с детства таинственным говором предков.

Под ногами земля тарножан́ васильками расшита,

По которой ступаешь неслышно под радугой лета.

Закат заливает лазурные выси багрянцем…

Закат заливает лазурные выси багрянцем.

В нем солнца лучи, точно веер для битв с темнотою.

Горят на щеках облаков озорные румянцы —

Могучие странники встали пред ночью стеною.

Но в бархате черном уже утопают дороги.

Крадется под куполом неба из звезд вереница.

Светило торопится скрыться в златые чертоги,

И в сумерках прячет оранжевый отблеск зарница.

«Ах, вечер, прошу, задержись на мгновенье со мною,

Замри, чтоб могла я к любимому выйти навстречу…»

Но тьма не подвластна, и чёрной волной за волною

Она набегает на хрупкие женские плечи…

Чужое платье

Перестань говорить назидательным тоном —

Переделать меня ты стремишься напрасно.

Нарисованы в буквах слепые законы —

Слишком много опасных друг другу согласных.

Словом за слово снова запнешься бездарно,

Обвиняя других в нерифмованных мыслях.

Знаешь, лучше пиши, дорогой, мемуары,

В остальном разговорная нитка провисла.

Каждый день бесконечно пустым переливом

Голос слышу я твой — нет ни сна, ни покоя.

Попытавшись любовь уложить в нормативы,

Ты одел меня в платье чужого покроя.

Ожеледь

В серой рубашке с холодным дождем

Хмурый пришел вечер.

Небо залито густым молоком,

С треском горят свечи.

В медленном танце за мутным стеклом

В листьях шуршит ветер.

Скрипом прощальным в проеме дверном

Стонут мечты лета.

Тени беснуются под потолком,

А за окном плетью

Ливень стучит под ночи полотном,

Землю укрыв ожеледью.

ОЖЕЛЕДЬ — ледяной налет, образующийся из охлажденных капель тумана или дождя, гололедица.

Улыбки кружева

Чеканным фантастическим узором,

Орнаментом причудливым слились

Твои морщины — их рисунок тонок.

Художницы-судьбы изящна кисть.

Вот в складочке обида — та из детства,

Которую забыть не суждено.

Тебе внушали долго — с малолетства,

Что всем ты должен. Право же — смешно.

Из легких паутинок боль разлуки,

Глубокой бороздой застыла скорбь —

Оврагом пролегла. Тоска о друге

Разводами на лбу — морщинок горсть.

Разгладить бы рукой, да не волшебник,

Сплелась витиевато жизнь-струна.

Шепчу слова любви — их нет целебней,

Даря глазам улыбки кружева.

Старый дом

В тонких паутинках провода,

Старый дом с приземистым окошком.

Скрипнув, половица замерла.

Печка не дымит, не дремлет кошка.

Обветшали крыша с потолком,

Подполом давно затихли мыши.

Плачет в одиночестве мой дом,

Но его, увы, никто не слышит.

Замолчав, настенные часы

Не звонят о времени грядущем —

Отстучали годы у стены,

А теперь задумались о сущем.

Стал трухлявым, словно пень, забор.

У калитки сломана пружина…

И гуляет ветер через двор,

Что зарос крапивой и малиной.

Стонет дом от боли и тоски,

Чуда ждет, но он того не знает,

Что его снесут, и у реки —

Возведут громадину на сваях.

В тонких паутинках провода,

Старый дом с приземистым окошком…

Как бы возвратиться мне туда,

Где на печке теплой дремлет кошка?

Клевер

Разлился клевер розовым вином,

Растекся мягким полем под ногами,

И тут же опахнуло молоком,

И маслом деревенским, и блинами.

В нос запросился нежный аромат

Вкуснейших пирогов с густым вареньем.

Их надкусить, как много лет назад,

Закрыв глаза, с огромным наслажденьем.

С медовым воском выпить терпкий чай,

Заправленный смородиной и мятой…

Сказал мне дом родной: «Ты приезжай!

А то всю жизнь торопишься куда-то?»

«Глаза открой, — мне шепчет город мой,

Твой мир давно обжит, почти проверен…»

А я стараюсь слиться с тишиной,

И под ногами — влажный сочный клевер.

Нарисованный мир

(пантун)

За окном нарисованный мир.

Перекрестки легли крестами.

В огоньках серых клеток-квартир

Занимаемся пустяками.

Перекрестки легли крестами,

Кто куда свою жизнь повез —

Занимаемся пустяками

Средь иллюзий своих и грёз.

Кто куда свою жизнь повёз,

Растеряв по дороге счастье.

Средь иллюзий своих и грез

Каждый сам по себе — безучастен.

Растеряв по дороге счастье,

Боль и ярость несем в эфир.

Каждый сам по себе — безучастен…

За окном нарисованный мир.

Разговор с мечтой

В кафе за уютным столиком

Ведем разговор с мечтой.

В вине, что на небе пролито,

Закат почти колдовской.

Мечта пьет эспрессо с блюдечка.

Звучит «мексиканский блюз».

(Какому-то странному чудику

Он нравится, ну и пусть).

Твержу я мечте украдкой:

«Пожалуйста, повзрослей!»

Что лучше бы, для порядка,

Нам быть с ней чуть-чуть скромней.

Мечта, запрокинув голову,

Смеется, дитя дитём.

Шальная и развесёлая

Шепнула: «Кофе допьём!»

Тень

В сумерках скользящих по планете,

Тихо пожиравших старый день,

Я шагаю, думая о лете,

За спиной моей плетётся тень.

Пахнет красотой застывших улиц.

Угасавший солнца яркий луч,

В сладкое варенье обмакнули —

С персиком и лаймом рыжих туч.

Тень меня спросила: «Ты устала?»

Я ей улыбнулась. «Боже мой, —

мне она с любовью прошептала, —

Милая, иди скорей домой.

Будет лето, слышишь, золотое —

С ароматом трав и трелью птиц,

Будешь облака держать рукою,

Удивляться всполохам зарниц.

На лугах с серебряной росою

Мягкие туманы во хмелю

Пряным послевкусьем, остротою

Одурманят голову твою.

Всё, что пожелаешь, есть на свете —

Только отвори навстречу дверь…»

Улыбаюсь, думая о лете…

Рядышком со мной шагает тень.

Старый дом с окошком в осень…

Старый дом с окошком в осень.

Половицы не скрипят.

Шёпот бабки: «Свят, свят, свят…

Чёрт кого-то к ночи носит?»

Нет, мерещится. В сенях

Ветер стонет и гундосит.

На часах всё время восемь.

Сколько лет они молчат?

И на печке нет внучат —

Ни блинов никто не просит,

Ни ржаного калача.

Жгут глаза скупые слёзы…

Смотрит, что-то бормоча,

Старый дом окошком в осень.

Летний дождь

Он ко мне постучал — тук-тук-тук, тах-тах-тах.

Я захлопнула старую дверь.

Он поскребся в стекло, что-то мямлил в слезах

Заклиная: «Поверь мне, поверь»!

Разозлившись, задернула штор полотно,

В плед укуталась теплый, но он

Перепрыгнул на крышу — ему всё равно,

И по ней начал мерный трезвон.

Дом закрыв на засов, налила сладкий чай,

Умоляла: «Меня не тревожь!»

Он твердил и твердил: «Поиграй, поиграй!

Посмотри, до чего я хорош!»

Засмеялась, потом, серый зонт захватив,

И уняв от волнения дрожь,

Я шагнула в окно — всё на свете забыв —

Прямиком в проливной летний дождь.

Странная вещь в пяти частях

1. Одиночество

Одиночество. Оно цеплялось за каблуки, слышалось в шуме отъезжающего троллейбуса, каплями дождя стучало по окну.

Она его ненавидела и берегла. Страх потерять смешивался с привкусом ожидания чуда. От этого становилось ещё тяжелее. Когда-то давно она его боялась. Звала в гости подруг, кутила по ресторанам и меняла мужиков, меняла, как… (штампами говорить не хотелось)

Она зажмурилась, вспоминая холодок, который поднимался из её живота и заполнял тело, сковывая движения в тот момент, когда чувствовалось его приближение.

Со временем всё изменилось. Стала старше или мудрее? Нет, просто надоело. Надоела жизнь, спрятанная за ширмой странных взаимоотношений. Захотелось неприкрытого, невыносимого, необузданного, непредсказуемого одиночества. Она всё отдала этому идолу. Отдала работу, сменив её на более спокойную, скорее с бумагами, чем с людьми. Постепенно перестала общаться с друзьями — их перпендикуляры сменились параллелями, ограничила число абонентов в телефоне, закрыла аккаунты.

Никто не заметил её исчезновения. Даже близкие — сын и дочь, мама ничего не почувствовали. Им казалось, что это временное явление или каприз, или она так решила? Сама подумала, сама… (штампы лезли в голову). Что говорить, если всё сказано до тебя…

К помутневшему от сумерек окну подкрался ветер, качнул занавеску на открытом балконе… У соседнего дома завыла сирена, гавкнула, но тут же замолчала собака. Одинокий комар заметался в дверном проеме, не зная, что ему нужнее, остаться живым, но голодным или сытым, но…

Она сняла туфли, идти некуда и не с кем… Одиночество обрадовалось, отцепилось от каблуков и закружилось пылинками под вспыхнувшим абажуром… Как давно она не танцевала. Как давно ничего не случалось и не могло случиться в её жизни.

В коридоре у дверей квартиры послышались шаги. Её сердце с некоторых пор замирало при звуке шагов. А вдруг? Но нет, мимо… Открылись другие двери и тут же захлопнулись…

«Наташка, — шепнуло одиночество, прошуршав бумагой вдруг свалившейся со стола, — почаевничаем?» Когда оно обращалось к ней по имени, нужно было срочно что-то делать. «С ума можно сойти, иду», — хрипнула она в ответ и пошла, ставить чайник.

Что-то хлопнуло в коридоре. Раз, другой, третий. Послышался шум, как будто кто-то обо что-то бил, потом всхлип. Стукнула дверь и тишина сдавила стены её квартиры с новой силой.

С соседями Наташа не общалась совсем. Не то чтобы они были плохими, просто не было смысла заводить знакомства, если в гости она всё равно никого бы не пригласила. Интересно, у кого это так грохотало? У алкашей из соседней квартиры или у тех, что живут наискосок?

Чайник засвистел, истерично выплескивая на плиту кипяток. За свистом она не услышала, что в её двери кто-то тихо постучал. Ей показалось? Игры разума (очередной штамп, что засел в голове), может кошка?

Кошка одиночества повернула голову, сверкнула в окне фарами отъезжающего автомобиля и мяукнула: «Дура, не открывай».

Стук повторился. На цыпочках Наташа медленно пошла к дверям. В глазок ничего не видно, в коридоре темно. Стук повторился снова, и кто-то глухо произнес: «Откройте».

— Кто там? — её голос дрожал от испуга и тайны, притаившейся за дверью.

— Откройте, пожалуйста, — голос в этот раз прозвучал слабее.

— Зачем? — вопрос был ужасно глуп, и она покраснела от неожиданности.

— Помогите мне… — сказали совсем тихо, и что-то прошелестело по двери вниз.

Наташа, хотела было сходить за ножом или чем-нибудь тяжёлым в кухню, но передумала. Какой смысл? Если её пытаются ограбить, выманивая в коридор, то нож не поможет. Она просто не сможет ударить. А если нужна помощь, то выглядеть вооружённая амазонка будет смешно.

Затаив дыхание, она открыла дверь и никого не увидела перед собой. Сплошная чернота, только что-то больно ударило её по пальцам ног… и жутко застонало…

Ей бы визжать, но во рту пересохло, и сразу затошнило… Она ойкнула, опустила глаза. На ногах лежала голова. Нет, конечно же, у головы было тело и всё прочее, что к ней прилагалось, но оно лежало за порогом, а голова придавила ноги к полу.

Осторожно убрав одну ногу из-под незнакомца, Наташа решилась посмотреть, что за сокровище (нервный штамп, с прихихикиванием) лежит на пороге прихожей.

Одиночество укусило комаром в освободившуюся ногу. «Не лезь в это! — прошипело оно. — Зачем тебе эта морока? Звони в скорую, а лучше выкинь его в коридор. Сделаем вид, что ничего не было. Ну же, давай!»

Громко выдохнув, Наташа потянула тело на себя, затащив незнакомца в прихожую. Правой рукой ударила по выключателю (сумерки за окном, превратились в вечер, и стало совсем темно). Свет вспыхнул молнией, и одиночество прогрохотало над головой: «Дура!»

— Само такое! — огрызнулась она. — Лучше помоги перенести на диван.

Одиночество ретировалось в кухню, скрипом половицы и звоном тарелки показывая, что рассердилось.

Наташа в несколько приёмов всё-таки перетащила мужчину на диван, сняла обувь и наконец-то смогла его рассмотреть. Мужчине лет тридцать пять-сорок, стройное тело его было лишь слегка подкачано. Серые джинсы и футболка с абстрактным рисунком, на шее крестик на цепочке. Лицо слегка вытянутое к подбородку, губы в крови, но скорее прикушены от боли, чем разбиты, прямой чуть длинноватый нос, под глазом растекался синевой синяк, темные волосы, где-то чуть выше виска, тоже слиплись от крови.

«По голове ударили, — нервно хихикнуло одиночество, — ну, что будешь делать, сестра милосердия?»

Что делать, Наташа не знала. Рана была вроде бы не большой и крови немного, но кто знает, как сильно его ударили? Будь, что будет. Она принесла из холодильника пакет пельменей, завернула его в тряпку и приложила к голове незнакомца. Мужчина застонал и открыл глаза.

Одиночество раздраженно метнулось под платье и потянуло в сторону.

— Да ты что, не смей, не смотри, ты не можешь предать меня!

Глаза незнакомца ярко голубые, непонимающе блуждали по её лицу, по обстановке вокруг.

«В радужке глаз голубых — океан» — прошептала она строчку из своего стиха.

— Свихнулась? — злобно зашипело одиночество, отползая в тёмный угол комнаты и сворачиваясь в клубок.

А она улыбалась, понимая, что ей не страшно, что сегодня странным образом к ней пришло другое, пока ещё непонятное, но такое знакомое чувство. От него необычно сильно застучало сердце, а руки стали теплыми и невесомыми. Во рту появилась забытая сладость предвкушения нежности. Тысячи мелких атомов её запаха сплелись в невидимые, но такие желанные молекулы счастья…

Одиночество, в последний раз обозвав её дурой, уползло через балкон по водосточной трубе на землю и растворилось в ночи, а лёгкий прохладный ветер принёс волшебный волнующий аромат сирени…

2. Страх

Она проснулась от тишины. Не было слышно его дыхания. До этого даже сквозь сон она чувствовала, что незнакомец дышит. Тяжело, как будто выдавливая из себя воздух, который каким-то странным образом пробрался в его лёгкие.

А теперь дыхания не было. В одной ночной рубашке, забыв надеть тапки, вскочила с кровати. Взвизгнула от холодного пола (вот тебе и лето) и поняла, что не может ступить ни шагу. На ногах пудовыми гирями висел страх. Обхватив её ступни и щиколотки, страх начал быстро продвигаться вверх. Он окутывал тело липкой холодной паутиной, скручивал суставы и колол иголками сосуды. Кровь замедлила бег и практически застыла. В животе нудно заурчало что-то ужасно громкое и противное. Следующая волна страха ударила в солнечное сплетение и перекрыла вентиль кислорода и жизненной силы. Губы побледнели, похолодел лоб и вместе с этим вспотели ладони. Страх шепнул: «Дождалась? Он умер! Ты виновата».

Страх всегда виноватил её во всем с самого детства, поэтому она жутко боялась темноты, в которой приходилось сидеть одной долгими вечерами, когда мама работала. Маме нужно было её кормить, поить и растить. Ей казалось тогда, что если бы не она, то маме не нужно бы было работать. Она думала, что темнота — это наказание за то, что мешает маме жить. Ей ни разу не пришло в голову, что можно просто включить свет. Ещё она боялась криков, потому что, когда кричали, то всегда что-нибудь плохое происходило. А «плохого» она боялась тоже.

От ее кровати до дивана, где лежал незнакомец, было всего несколько шагов. Но страх натянул пелену на глаза, и она перестала верить тому, что видела.

«Нет его, нет, — шипел страх, сворачиваясь комочком в горле. — Не было никакого смысла в том, чтобы открывать двери и впускать его в дом. Ты его не знаешь. Может он…»

В этот самый момент она уже была у дивана и трясущейся рукой приподняла плед, которым вчера укрыла мужчину. Этого не нужно было делать, потому что незнакомец тут же перехватил ее руку и резко дернул на себя.

Страх заштопал рот толстыми нитками по-живому и надавил изнутри на глаза, которые были готовы вылезти из орбит. Она что-то невнятно промычала, рухнув от неожиданности на колени.

Её лицо теперь было на расстоянии вздоха от лица незнакомца. Тот смотрел на неё с интересом и усталостью.

— Ты кто?

— Наташа… — голос вернулся к ней, но с большими потерями, когти страха разорвали его в клочья, поэтому он звучал глухо…

— Пить…

Мужчина на мгновение сжал её кисть горячей ладонью крепче, чем это было необходимо, и тут же отпустил совсем.

Она не помнила, как попала в кухню, как наливала воду в кружку, как несла её обратно. А под ногами, утробно завывая, путался страх:

«Немедленно звони в полицию или в скорую! Ты понимаешь, что если он умрёт, то обвинят тебя?» «Не буду, — отмахивалась она. — Я не могу тебе объяснить, ты всё равно не поймешь. Просто я не могу без него».

«Дура!», констатировал страх, чем-то напомнив ей хамство одиночества.

Она присела около незнакомца на краешек дивана и поднесла к его губам чашку. Страх толкал под локоть и любым путём пытался расплескать воду. Мужчина пил воду мелкими глотками, и, не отрываясь, смотрел на неё.

«В радужке глаз голубых океан

(звучали в голове строки её забытых стихов)

Там… то ли впадина, то ли вулкан,

Зрачком закреплённые.

Прыгнуть вниз или вынырнуть вверх

Не получится, лучше не мучиться

Значит просто тонуть…»

И она тонула, глупо и безнадёжно, как, впрочем, и все влюблённые женщины, тонущие в глазах любимых мужчин… сначала просто купаешься в отношениях… и вот уже заплываешь за буйки, а мама где-то на берегу кричит: «Ты опять?», и друзья пытаются догнать на лодке, иногда даже под парусом… но ты сначала плывешь, потом понимаешь, что обратно не вернуться и отдаешься стихии чувств, слишком поздно осознавая, что идешь ко дну… и не вынырнуть… значит просто тонуть…

Страх нудно объяснял все вышесказанное, приправив подробностями из прошлых отношений…

Вынырнуть из вод голубой лагуны заставил стук в дверь.

Незнакомец вздрогнул, посмотрел на Наташу и приложил палец к её губам, еле слышно прошептав: «Тише…» Страх тут же запутался в волосах, промчался по спине и затаился где-то в копчике… Она молчала, глядя на мужчину, а страх злобно зудел: «Это конец!!!»

— Откройте, полиция.

Страх завыл в ушах дверным звонком, смешиваясь с настойчивыми просьбами полицейского.

— Не бойся, — прошептала Наташа, — я не открою. Я тебя им не отдам.

Страх, который до этого вольготно чувствовал себя в квартире, вдруг съежился, крадучись подполз к бежавшему по стене паучку, и примостился на его спину. Паучок со всей мочи «рванул» к балконной двери и скрылся в щель.

Над горизонтом вставало солнце, заполняя собой улицы и тротуары… Начинался день… первый день с ним… а она даже не знала его имени, но знала точно… Она его никому не отдаст.

3. Гнев

Он никак не мог вспомнить, как оказался на диване в незнакомой ему комнате. Голова разламывалась на две неровные половинки, каждая из которых, по ощущениям, напоминала гигантский грецкий орех. Те, кто пытался добыть содержимое «ореха» старались, били от всей правды, вернее от всей дури. Кто бил, а главное зачем, он не помнил. Но это было не важно. Ему необходимо понять, где он и что здесь делает?

В перерывах между забытьем и явью, ему казалось, что с ним разговаривает ангел. Нет, ну конечно, какой ангел? Раз голова болит, то он точно не в раю. И всё же кто-то точно был, и — это девушка.

Он попытался открыть глаза и понял, что может — только один. Второй глаз представлял собой тоненькую, оплывшую гематомой, щёлочку. «Красавчик!» — почему-то громыхнуло в голове — совсем не смешно.

Открытым глазом он обвел помещение, в котором находился. День уже приложил руку к интерьеру комнаты. В ней было светло, и он смог разглядеть, что в кресле напротив дивана, похожая на маленький съежившийся комок под коричневой шалью, спит девушка.

Он вспомнил, что она давала ему пить, что у неё прохладные нежные руки. Память вернула ему и её голос, вернее шёпот «в радужке глаз голубых…», «Наташа…», «не бойся… я тебя никому не отдам»

И тут же в голову ворвался неистовый стук в дверь, крик «откройте, полиция…» и…

В этот момент он вспомнил всё.

Друг Лёха позвал отпраздновать день рождения скромно. Решили никуда не ходить, а купить пару бутылок коньяка и посидеть в домашней обстановке, по-мальчишески, как раньше, когда учились в институте.

Пришли, как договорились, около восьми вечера. Он — последним, Стас и Игорь уже были на месте. Лёха резал бутерброды, балагурил ни о чём и много смеялся, за всех. Стас и Игорь сидели смурные. Он подумал, что всё не просто так, но не спросил. Не спросил. Почему? Не привык влезать в чужие дела, а надо бы.

Только через несколько часов, после второй бутылки коньяка, когда они все вместе поднялись на этаж выше к Лёхиному другу Андрюхе за добавкой, он понял, во что вляпались друзья.

Дверь открыл кудлатый парень в тельняшке, радостно ухмыльнулся Алексею, поздоровался за руку с Ним, а потом перевел взгляд на Стаса и Игоря и, практически сразу же, озверел.

Виктор (Он), знал, что такое гнев. Это разъярённый паук с огромными зубами и когтями, который забирается в тебя, становится тобой, и больше ты его не контролируешь. Он прорастает раковой опухолью во всем теле, причиняя нестерпимую боль, и чтобы избавиться от этой боли или хоть как-то её заглушить, ты начинаешь судорожно сжимать кулаки. В тело впиваются сотни, нет тысячи крючков, таких острых рыболовных, и они тащат тебя в разные стороны, разрывая плоть, и доставая из нее весь слежавшийся смрад обид. И вот ты — большой оголённый нерв. Чтобы не потерять сознание, начинаешь хватать ртом воздух, организм впрыскивает тебе непереносимую в обычной ситуации дозу адреналина. Молекулы тела источают яд. В этот момент, чтобы не отравиться самим собой, ты растормаживаешься полностью и бьёшь… бьёшь, чтобы убить…

Именно так бил Андрей, Лехин друг. Он вцепился в Стаса и Игоря, через несколько секунд те были на полу коридора. Всё случилось быстро и в полном молчании. Виктор не сразу понял, что происходит. Поэтому не ожидал, что следующий удар придется прямо по его голове. Падая, он краем глаза успел заметить, что Лёха летит вслед за ним. Тишина разрывала пространство коридора. Ни одного звука не издал никто. Хлопнула дверь, и тишина затащила Виктора к себе в логово бессознания.

Он очнулся от боли и до крови прикусил губу… Попытался встать и даже идти, но его хватило только до ближайших к выходу из коридора дверей.

Что было дальше? Он постучал, она открыла? Почему она не вызвала скорую, полицию? Где ребята? Когда он встал, их уже не было в коридоре.

Виктор посмотрел на девушку в кресле, попытался встать и застонал…

Наташе снились голубые васильки. Никто не знал, что это её любимые цветы. Мужчины считают, что лучший подарок это розы. Но розы ничем не пахнут, ничем… а васильки — детством, счастьем, небом… океаном…

Чтобы ей не дарили розы, она всех сразу предупреждает дарить гвоздики. Их гофрированные цветки напоминают оборочки васильков.

Стон вырвал девушку из сна. Она мгновенно оказалась рядом с диваном и положила руку на лоб незнакомцу.

— Как вы? Больно? Я промыла рану и забинтовала. Не бойтесь рана не большая, гематомы нет. Просто удар был сильный.

— Наташа…

От его голоса она вздрогнула.

— Спасибо. А вы не знаете?

— Знаю. Их и Вас ищет полиция.

Она рассказала ему, что нашла его на пороге, когда услышала стук в дверь. Утром приехала полиция, потому что Андрея, соседа с её этажа нашли избитым в квартире. Мать вернулась с ночной смены, а там сын в луже крови, живой, но смотреть страшно. Он прошептал «Лёха», и мама всё сразу же поняла и полицию вызвала. Спустились к Лёхе на этаж, а там, в квартире, никого и четыре бокала да две бутылки коньяка. Ищут теперь.

Гнев, который Андрей выпустил наружу, чуть не убил его самого. И теперь огромным черным пауком оплетал дом, в котором жили два друга Леха и Андрей. Пугал соседей, которые боялись выйти на улицу. Опутывал паутиной лжи улицу, по которой ходили ошпаренные приказами оперативники в поисках пропавших подозреваемых, и город, в который в командировку приехал Виктор.

Туманной завесой зла вползали серые сумерки, затемняя самые светлые уголки комнаты. Только её глаза (он смотрел в них не отрываясь) блестели двумя серебряными огоньками, на бледном и усталом лице.

«В радужке глаз голубых океан…» — услышал Виктор непонятные для него строки, но понял, что они предназначались ему и провалился в сон.

4. Тревога

Во сне тени тревоги в несколько раз страшнее, чем наяву. Они бесформенные и рваные. Прикосновение к ним вызывает неприятный холодок, где-то под ложечкой и по спине. Они наваливаются на тебя, сдавливают грудь, не дают дышать и смрадно пахнут, а во рту надолго остается привкус железа, ржавого железа.

Во сне мысли, цепляясь одна за одну выстраивают цепочку тех глупых действий, которые превращаются в чёткую картину произошедшего. Ты понимаешь, что ничего не можешь изменить. Хватаешь ватными руками эти мелочи, пытаясь переставить их местами, и исправить ошибку, сломавшую жизнь. И не можешь. Ничего не можешь.

Вот и в тот вечер одна единственная фраза, по глупости брошенная у подъезда Лёхиного дома, перевернула всё с ног на голову. Совпало многое. Сломанная машина Андрюхи, того самого, к которому они потом придут за бутылкой. Андрюхин тяжёлый характер и вспыльчивость, его жуткая усталость и постоянные неурядицы в семье. На это наложилось то, что его выгнали с работы, невзирая на просьбы (а не надо было пить).

Последней каплей, которая упала на темечко Андрея и разозлила его окончательно, стала встреча со Стасом и Игорем. Они в шутку или всерьёз задели его, походя, словами о раздолбанной машине, пьяной роже, дуре матери, рожавшей это убожество да идиотке жене, которая всё это терпит. Или не терпит? А может…

Он запустил в них гаечным ключом и они, чудом увернувшись, скрылись за дверью подъезда. «Увижу, убью!» — шипел Андрюха, чувствуя, как в нем всеми невысказанными обидами закипает гнев.

Парни тоже почувствовали тревогу, которая липким языком лизнула их пятки, но не поверили интуиции. Подумаешь пьянь? Однако, настроение было испорчено.

Лёха встретил друзей радостно, хлопнул по спине каждого, шутил и не заметил их тревоги. Почему не заметил? Не хотел. Не его дело. Боже, почему нам наплевать на то, что происходит, или мы слепы? (риторический вопрос). Виктор, самый старший из их компании, пришёл позже. Выпили, закусили, ещё и ещё. Не хватило. Пошли к Лёхиному другу ииии…

Они не помнили, как бил Андрей. Они помнили, как тревога, которая не могла успокоиться даже в изрядной порции коньяка, соединилась с гневом. И этот коктейль был ужасен. Игорь на ноги после удара вскочил первым, потом Леха и Стас, и они втроём, зло и молча, начали бить уже остывшего от гнева Андрея. Остановил их стон Виктора, до сих пор лежащего на полу коридора. Парни, видя, что натворили, а Андрей был весь в крови и мычал от боли, захлопнули дверь и побежали. Забыв, забыв о Викторе с разбитой головой, о недопитом коньяке. Теперь нешуточный страх за себя и свободу гнал их по улице. Страх который заставил даже Лёху не помнить об оставленном друге….

Виктор вышел из забытья. Конечно, он не знал и не мог знать всего этого, не мог знать, что будет дальше. Единственное, что он понимал сейчас — надо найти ребят. Он попытался сесть на диване и услышал голос. Её голос…

— Ну, зачем ты встаёшь? Нельзя ещё, у тебя, скорее всего, сотрясение. Шишки нет, но…

— Мне нужно найти Лёху… — непослушными губами прошептал Виктор.

— Не беспокойся. Избитый Андрей, пришёл в себя в больнице. Живой, сотрясение и переломы не в счет. Твои друзья, побегав по району, сами пришли в полицию… но представляешь, Андрей отказался писать заявление на них… говорит, что сам виноват, что первый начал драку… в общем мировая… ребята приходили ко мне, поняли, что деться кроме меня тебе некуда… придут ещё… лежи, пожалуйста…

Она провела рукой по его щеке и посмотрела в глаза так, что у Виктора остановилось на секунду сердце и застучало снова, но по-другому. Сердце откликнулось на её прикосновение и голос — нежностью. Он не ожидал от себя такого. Поперхнулся и закашлялся. Боль в голове застучала миллионами острых молоточков. Он снова застонал.

— Умоляю тебя, ложись… — Наташа скользнула в кухню, принесла оттуда прохладное полотенце, таблетку от головной боли и воду, но Виктор был в забытьи…

«Значит просто тонуть… жить как все, как-нибудь… от случая к случаю»

Где-то внутри затрепыхала бабочка тревоги:

«Зачем тебе это, Наташа, зачем? Ты же не раз обжигалась? Почему ты решила, что он — это то, что ты так долго ждала? Не надоело, мучатся?»

Из щели выскочил озорной паучок. Побежал по обоям и стряхнул по дороге с себя, угомонившийся было, страх. Страх, вытянув длинную любопытную шею, посмотрел на Наташу и тут же вспорхнул ей на плечо.

«Что? — завел он свою привычную тягомотину. — Страшно? Вот-вот… а я предупреждал. Я оберегаю тебя от глупых поступков, опрометчивых решений. Я защищаю твою свободу от жестокостей и гнусностей мира. Мужчины никогда не смогут так оберегать, как я… слышишь?»

— Уйди от меня… у меня в этот раз всё получится…

«Что получится? — скрипел страх, — посмотри на себя, он красавец с голубыми глазами, наверно, и жена у него есть и дети и любовницы? А ты себя в зеркале, когда последний раз видела? А лет сколько, помнишь? А сколько слёз ты пролила до встречи с ним и сколько прольёшь с ним, думала?»

— Ты, чудовище… — на глаза Наташи навернулись слёзы.

Страх обнял её за плечи, укутывая холодным полотном недоверия и неверия. Кончики пальцев стали ледяными, из них как будто медленно уходила жизнь. Ноги пригвоздили к полу огромные пудовые гири. «Что ты можешь без меня, — шипел страх. — Что ты можешь?»

— Очнись, очнись… — шептала Наташа, склонившись над уснувшим Виктором. — Просмотри на меня ещё раз, может быть, я увижу в твоих глазах что-то, что прогонит навсегда их… о, эта мерзкая тревога, жуткий страх… я устала от них, я хочу верить,…посмотри на меня, прошу…

Но Виктор спал. Голова больше не болела. Тревога за друзей сменилась спокойствием. А сердце, сердце было до краёв переполнено новым для него чувством. Он только что увидел её океан. Страстный и бушующий, нежный и трепетный, загадочный и… Ах, если бы он слышал её мольбу, но он не слышал…

День клонился к вечеру. За окном зажигались лампадки фонарей.

А она стояла обожженная болью, не зная, что ей теперь делать…

«Заливая горе в стакан, долю в раз отхлебнуть, болью скрючиться и уснуть…» — ласково и жестоко убаюкивал её страх…

А в окно уныло и безразлично заглядывала луна…

5. Он и Она

Виктор проснулся и долго лежал в темноте, кожей ощущая её мягкость. Она обволакивала, ласкала и нежила. Он на мгновение задержал свое дыхание, чтобы услышать её — Наташу. И понял, что в комнате пусто. Тишина до этого такая манящая и трепетная, оглушила. Он приподнялся на локте и стал вглядываться в темноту, туда, где стояла кровать. На кровати Наташи не было. Виктор сначала сел на диване, потом встал и подошёл к кровати, потом — в кухню. Везде было темно, пусто и как-то холодно. Он включил свет и увидел на столе белый лист бумаги, исписанный мелким красивым почерком.

«Виктор, — писала Наташа, — простите меня (слова были зачёркнуты), нет, просто прощайте. Надеюсь, головная боль прошла и Вам легче. С Вашими друзьями всё хорошо. Я отдала им ключ. Они завтра придут, откроют Вас. Вещи принесут. Ах да, еда в холодильнике — это Ваш завтрак. Что-то я сумбурно пишу… За квартиру не беспокойтесь, она съёмная. Ребята запрут дверь и отдадут ключи хозяйке. Мы больше не увидимся, поэтому желаю скорейшего выздоровления, и …постарайтесь больше не попадать под горячую руку Андрея…»

В этом месте Виктор увидел, что чернила немного расплылись, видимо капнула слеза. Сердце его сжалось от предчувствия потери чего-то самого лучшего и необыкновенного, что он так и не получил от этой встречи. Но более всего ужаснула мысль, что и не получит никогда. Он налил себе воды из-под крана, сделал пару глотков и продолжил читать.

«Я рада, что судьба, хотя бы на несколько дней и ночей подарила мне встречу с Вами. Но всё «когда-нибудь исчезнет, как будто высохнет слеза»…

Простите, что пишу стихами. Я привыкла быть сильной и быть одной. Моё одиночество, длившееся несколько лет, вдруг от меня сбежало, благодаря Вам. Я перестала бояться… но это длилось всего миг… миг, за который я благодарю Вас, Виктор. Однако без одиночества, я как без кожи, не защищена ничем… А Вы близко, слишком близко и Ваши голубые глаза… я утонула в этом океане, и придумала… придумала, что нужна Вам, что не могу без Вас, что всё неслучайно… Эта драка в коридоре, мои двери, Вы…

Я не переживу ещё одного разочарования. Поэтому ухожу сразу, чтобы не прирастать к Вам даже в мыслях. Я сильная, и я справлюсь… я берегу свой мир и в нем больше никому, никому нет места… Наташа».

Виктору показалось, что он забыл дышать. Потом подошёл к окну и замер.

За окном шёл дождь, фонари отражались в лужах. От открытой форточки пахло сыростью и размокшим деревом. И никого, нигде никого…

Он не видел и не мог видеть, что по дорожке сквера под большим сиреневым зонтом, удаляясь всё дальше и дальше от дома, шла Наташа. Она двигалась медленно, не оглядываясь и как будто не замечая ничего вокруг. Рядом, семеня и радостно перепрыгивая через лужи, шагало одиночество. «Ты молодец, что послушала меня, — ворковало оно. — Ты же понимаешь, что только со мной свободна. Со мной спокойно, не о чем жалеть, не за кого беспокоиться, не о чем переживать. Я всегда вовремя прихожу к тебе. Конечно, мне надоело мёрзнуть одному на улице, а потом ещё карабкаться по водосточной трубе и находить лазейку, чтобы пробраться к тебе в комнату. Но, знаешь, я совсем не сержусь. Это твой каприз. Ну было и было… Теперь мы снова вместе. Хорошо же, правда?»

Одиночество, задавая этот вопрос, пыталось заглянуть в глаза Наташи, огнями светящихся в темноте окон. Там люди не спали. Они о чем-то, говорили, спорили, целовались — были не одни. От этого становилось ещё больнее.

— Зачем я ушла? Надо вернуться. — Наташа повернулась было назад, дом ещё не скрылся за поворотом дорожки. Но одиночество вцепилось в подол плаща и зашипело.

— Куда? Да он уже давно ушёл. Прочёл письмо и ушёл, а может и не прочёл даже. Ты нужна только мне… Ольга, подруга твоя, по телефону сказала, что поставила чайник… пошли, пошли… Она и я — всё что у тебя осталось… я её терплю, потому что, вы с ней похожи… две одинокие…

— Собачонки… — с горечью в голосе произнесла Наташа.

— Дура! — теряя терпение, рявкнуло одиночество. — Волчицы.

На повороте дорожки Наташа оглянулась в последний раз на дом, где она встретила Виктора. «Уходила любовь на английский манер, ничего не сказав на прощание…» Она улыбнулась, вспоминая эти строки, поёжилась, кутаясь в плащ, и прошептала: «Пошли, под руку меня возьми, а то мне холодно». Одиночество укутало её в свои объятия и подтолкнуло к повороту. «Иди!»

Дождь исполнял свои последние аккорды, на горизонте светлела полоска неба. Ночь уходила в небытие, унося с собой тревоги, страхи и …Наташу с её одиночеством.

Виктор, очнулся. Обнаружил, что всё еще стоит напротив окна. Оглядел комнату. На тумбочке в углу около табуретки заряжался его телефон. Он взял его и набрал номер Лёхи. Когда в трубке прозвучало сонное «але», перебил:

— Лёха, это Виктор. Ты знаешь, кто написал «В радужке глаз голубых океан…»?

Content

Давай пошепчемся...
Разговор с другом
Наталья Самойленко

ОТ авторА

Ты спрашивал меня, какая осень…

Театр немаленьких трагедий

Клюква

Кошка-зима

Опавшие письма

Осенью спать неуютно…

Остынут звуки…

Я — зацелована зимой

Костром горят берёзы на восходе…

Лето было недолгим…

Читаю письмо…

И впусти свою нежность в мои чёрно-белые сны

Горы

Запахи любимого города…

Романсы

Шагает в год неделя за неделей…

А руки мои…

Летний вечер…

Август плавно скользил в сентябрь…

Что будет завтра…

Гравюры зимы

Лампочка

Всё это было с нами

Прикосновение

Ком

Я снова перелистываю вечер…

Скребётся тишина в окошко ночи…

Морщины

В созвездиях вечерних городов…

Холодных слов седые облака

Перетекают звуки в чашу сердца…

Я пью из чаши осени…

Искал седой художник красоту…

Ты знаешь, сынок, что у мамы на сердце осень…

Утро

Мотылёк

Дождь

Небо в ладонях

Только вальс

И лицо её в рыжих крапинках…

Шаги уставшего прохожего…

С каблуками в такт

Вкус весны

Старый сквер

И капли наслажденья на ресницах…

Да, всё когда-нибудь исчезнет…

Бабочки воспоминаний

Старый двор и я

Под осколками

Вдыхаю тишину

Просто что-то пошло не так

Я на пределе

Вагоновожатый — любовь

М8

Я так хочу услышать музыку…

С бабушкой на жёрдочке

Сломался тоненький каблук…

Когда-нибудь ночью…

Туман…

Отмолю

Меня пугают старые мосты…

От апреля до апреля зима…

Падаю добровольно

Устала грязь месить сырой дороги…

Март

Соната весны

В немытых сапогах

Оттепель на душе…

Дождь войны

Заброшенная деревня

Не жди его

Расставание

Пески времён

Черно-белое фото…

Чеширский кот

Выдохнешь и отпустит

Тончайшим муслином укутала землю зима…

Я Ахматову строки люблю

Благоухал октябрь травою прелой…

Руки легли ожерельем на хрупкие плечи…

Метель

Бегу от себя

Океан

Тропинки детства

Я влюбилась в ноябрь…

Я тебя призываю

Женщина-осень

Пока меняет карты осень

Блюз одиночества

Опавший лист

Я утопаю в нежном шёлке слов…

Тарноге

Закат заливает лазурные выси багрянцем…

Чужое платье

Ожеледь

Улыбки кружева

Старый дом

Клевер

Нарисованный мир (пантун)

Разговор с мечтой

Тень

Старый дом с окошком в осень…

Летний дождь

Странная вещь в пяти частях

1. Одиночество

2. Страх

3. Гнев

4. Тревога

5. Он и Она