Зазеркалье-2017

Стихотворения

Михаил Непомнящий

Редактор Татьяна Черкашина

Фотограф Анна Маранц

© Михаил Непомнящий, 2017

© Анна Маранц, фотографии, 2017

ISBN 978-5-4490-0564-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

К читателю

Любое лирическое стихотворение — это своего рода дневниковая запись. Однако, в отличие от обычной записи, далеко не всегда претендующей на роль художественного текста, поэтическое высказывание в гораздо большей степени отражает не столько событие, сколько связанную с ним эмоцию, не столько увиденное, сколько впечатление о нём, не столько прочитанное, сколько ассоциации, возникшие в процессе чтения. То есть отражение это отнюдь не зеркальное, а скорее уж — зазеркальное, искажённое и преобразованное авторской картиной мира, его темпераментом и эмоциональным состоянием — вещами эфемерными, не поддающимися точному описанию и измерению, но составляющими в конечном счёте то, что обычно принято именовать «сознанием», «душой».

Невозможность пересказа души утверждается не в одном литературном произведении. Достаточно вспомнить известное стихотворение Тютчева «Silentium!»:

«Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живёшь?

Мысль изреченная есть ложь»

или риторический вопрос-утверждение, вложенный Лермонтовым в уста героя «Мцыри»: «А душу можно ль рассказать?».

Тем не менее все, кто пишет лирические стихи (и в первую очередь сами упомянутые здесь великие лирики Михаил Юрьевич Лермонтов и Фёдор Иванович Тютчев), именно этим и занимаются всю свою жизнь.

Особенность (и обособленность) лирики заключается в том, что она, подобно дневнику, пишется автором прежде всего для себя, чем и обусловлена её откровенность и исповедальность. Но в перспективе любой поэт предполагает существование читателя («собеседника» — по Мандельштаму), и не просто читателя, а того, кому будут понятны его, поэта, размышления и переживания.

Таким образом, любой поэтический сборник представляет собой своеобразный дневник (двойник!) его автора. И главными функциями такого лирического дневника являются фиксация и передача рефлексии пишущего, иными словами, «рассказывание» его души неизвестному, но взыскуемому собеседнику.

Данная книга в этом плане не является исключением. Её автор надеется, что среди читателей найдутся близкие ему по духу и мироощущению «собеседники», которых не оставят равнодушными его мысли и откровения.

Междуречье

Этюд

Ворона каркала,

икала

лисица сытая,

Икара

ждало парение и кара,

Кастальский ключ

стекал со скал

и напоить кого искал;

пространство крыльями листая,

летела в небе птичья стая,

и солнца диск, еще блистая,

катился к морю,

жаркий день

клонился к вечеру,

Эллада

тяжёлой гроздью винограда

в века отбрасывала тень.

Пииту

Мели, мели, Емеля, —

намелешь нам вестей.

На месте и при деле

язык твой без костей.

А мельник ты умелый —

и мук полны кули.

Мели во все пределы,

во все концы земли.

В. Высоцкому

(Песенка)

Горлопан и рифмоплёт,

скоморох и лицедей —

так за что тебя народ

чтит превыше всех царей?

Не светило, не святой,

не расстрелян, не распят —

отчего же голос твой

из палаток и палат?

Не кончается кино,

над страною хрип да стон,

видно, лишь тебе дано

петь с Россией в унисон.

Велимиру Хлебникову

1

Твори, творец, себе кумира —

пусть до скончания времён

пребудет имя Велимира

средь именитейших имён.

2

Творец творенью дар творильный

совсем не даром подарил:

покорный воле подарильной,

поэт судьбою оплатил

сполна

безмерную раздарность

и запредельный беспредел,

но одарённость не у дел —

в уделе при делах

бездарность.

Елабуга

«И терзали Шопена лабухи…»

А. Галич

Взгрустнёшь под пенье лабуха:

«Мой милый, что тебе

я сделала?».

Елабуга!

Покорная судьбе —

Марина непокорная,

в твоей земле покой

нашедшая,

нагорная

уснула под горой,

где Гефсиманской рощею

лес навевает сон,

и ангел доморощенный

лабает свой шансон.

Доверься заповедным тропам

Доверься заповедным тропам —

они выводят напрямик

туда, где бледную Европу

елабужский смущает бык,

туда, где круча и кручина,

где «боль, как прежде, глубока»,

где мёрзнет в августе Марина

и стынет, точно речь, река.

На смерть А. Вознесенского

К мирам иным (анти-, скорее)

вознёсся непокорный сей —

уплыл в страну гипербореев

последний наш гиперборей.

Ушедшей

Марина Чащина, публиковавшаяся на сайте Стихи.ру

под псевдонимом Евдокия Дозорная, скоропостижно скончалась вечером 23 марта 2011 года в возрасте 35 лет

Ушла ты, резкая, как «нате»,

ушла ты, тихая, как вздох,

не при параде, а в халате —

а чем халат домашний плох

на этот (и на всякий) случай

(не по одёжке провожать)?

Ты, дух мятущийся, летучий,

ты, чья распахнута тетрадь,

какие видишь нынче зори,

в какое смотришься окно,

в каком стоишь теперь дозоре,

с какой Мариной заодно?

На смерть актера

1

Вершины?

Ты успел их покорить.

Но ныне пред тобой — не те высоты.

И, выйдя за «Покровские ворота»

как будто только трубку покурить,

иные зришь врата?

А старый Пётр

на входе плату чем, скажи, берёт?

Иль юзернейм ему подай, а с ним — пассворд?

А впрочем (не посетуй на ремарку),

с тебя он, верно, слупит контрамарку.

2

Покойники покойны и покорны —

пускай молва вершит свой поздний суд,

но фильмы (без эффектов и попкорна!)

идут,

и отдыхает Голливуд.

3

Взамен турусов и колес

сложивший руки на груди,

упавший колос — все ж колосс,

в какую землю ни клади.

Всё те же наши палестины

Всё те же наши палестины:

пророк пророчит — ветер носит,

плывёт в тоске необъяснимой

в ночном кораблике Иосиф —

над замерзающей Невою

в иные время и пространство —

безвестный, юный и прекрасный,

один,

без свиты,

без конвоя.

Поэту

(Тане Пешковой)

1

Богу, Таня, — богово,

лету (Лете!) — летово,

а тебе — набоково,

блоково и фетово.

Осень.

Хмуро.

Муторно.

Одиноко бродим мы:

городом ли, хутором —

и повсюду — Болдино.

2

«Отравлен хлеб, и воздух выпит…»

О. Мандельштам

Не вспоминая о верлибре

и крылышкуя, как колибри,

на рифму нижешь жемчуг строк.

Но, улетая дальше, выше,

всё тяжелей и чаще дышишь

тем, что украдено не впрок.

И, задыхаясь, в стратосферу

летишь навстречу Люциферу,

земных не чувствуя вериг.

Kрылом по тверди льдистой пишешь

и учащенный пульс свой слышишь,

и — ястреба осенний крик.

3

«…произнесёшь растерянно: Шалом…»

Т. Пешкова

Шабат шалом (воистину, шалом),

хоть выноси святых, хоть заноси,

земля твоя, что скрылась за холмом

(за шеломянем, так сказать, еси),

так сокровенна, как твоя строка,

так тяжела (тяжеле всех вериг) —

меня берёт в полон, как языка,

и помыкает мною, как язык.

4

Не гадай на кофе ли, на воске,

не считай надсадное «ку-ку»,

не лови в далёком отголоске,

что случится на твоём веку.

Притулясь к менту ли, к монументу

(косяками полнится тетрадь!),

жизнь увидишь, словно киноленту,

Господом прокрученную вспять.

Февраль

Не в бровь, а в бронхи — лют борей,

знобит,

кручины да болезни

разнообразные полезли,

как тараканы из щелей.

Февраль, горчащий, как микстура,

заполонил, наполнил дом,

и поползла температура

под мышкой вверх,

вниз — за окном.

Теперь — чернил достать и плакать,

и, словно парий записной,

пить из горлА,

и Пастернака

открыть как выход запасной.

Письмо Татьяне

«пытаясь новой строчкой уравнять —

глагол несовершенный с совершенным…»

Т. Пешкова

Говорят, не плюй в колодец — пригодится,

не с лица же, в самом деле, пьют водицу,

но коль выпало в империи родиться,

лучше, Таня, жить подальше за границей

да не зреть родных вождей и вертухаев,

не затягивать ни галстука на вые;

говоришь, что дураков везде хватает,

но чужие дураки — они чужие.

…..

Приезжай-ка, Таня, в наши палестины,

посидим в кафе под вечер над заливом,

будем есть с тобою скользкие маслины,

запивая их холодным светлым пивом.

Здесь вблизи от моря вечером привольно,

прочищаешь душу, голову и бронхи,

и шипят, как «Ш», накатываясь, волны,

и гарсон-араб картавит, что твой Бродский.

…..

Да, непросто, Таня, жечь сердца глаголом,

совершенным даже (а несовершенным —

бесполезно) — катим камнем на голгофу

(труд вполне сизифов!) наши прегрешенья.

Пусть живём мы розно в разных измереньях,

но покуда Богом нам дана отсрочка,

будет в наших жилах и стихотвореньях,

задыхаясь, биться та же, Таня, Почва.

На риск напишешь

«Сухая дэма на ветвях сидела»

В. Исаянц («Тема»)

На риск напишешь и на страх,

на дыбе той у мукогорья,

соединив ногайский шлях

и монастырское подворье,

витийство и чеканный слог,

богатство форм и бедность быта,

прелюдию и эпилог,

поэму и ее пиита,

и вечность — времени залог,

и неразменное корыто.

Валерию Исаянцу

Когда в июле вдруг не спится,

птиц предрассветны голоса

и ворожат вороженицы,

волхвы зайдут на полчаса

тебя задабривать дарами

и миром с Миром примирять, —

прими причастье в этой драме,

сжав авторучки рукоять.

Поэт

«Мы есть во ржи. В предрожье, как воронка, Воронеж дремлет…»

В. Исаянц

В Воронеже, во ржи, во рже, иль в раже,

но режет дух божественный рожок,

и миражи клубятся, а мирАжи

густеют и ложатся между строк.

Дар первородства — верная улика:

не ели шёпот слыша — елекрик*,

не лыком шит, и вяжет он не лыко,

а вяжет смыслы, нёбо и язык.

…..

* «Елекрик» — окказионализм В. Исаянца

Музе

Простить тебя не просто мне —

тебе и ночи мало;

опять не смяты простыни —

ну где ж ты ночевала?

Кому покоя не давала,

кого терзала, как пила,

какому Данту диктовала,

с каким Вергилием пила?

Разговор читателя с поэтом

Поэт, лежа (не один) на оттоманке:

Он прав опять:

фонарьаптека,

подмостков нет, гул не затих.

Что я вручу тебе, Ревекка,

чтоб отличала от других, —

обрезанный под корень стих?

Читатель, проникая в будуар:

Лежишь с наложницей на ложе

на безымянном этаже

и куришь «Ноблес»*, о, блажен (!),

«ноблЕс облИж» — скажу, итожа,

а всюду лажа в неглиже:

верхи не хочут и не можут,

низам всё по фигу уже;

но ты для нас не пишешь, рожа,

и не стоишь на рубеже!

Поэт — меланхолично, но не без пафоса:

Лишь на просторах интернета

есть упоение в бою,

и виртуального м… нета

теперь я прелести пою,

еврейку чудную мою

люблю всё реже, чаще пью

и не творю, прости, for you.

Читатель, распаляясь:

Довольно, выйди из запоя,

что виртуальный нам м… нет,

восстань, пророк, и всё такое…

Покоя нет, уюта нет,

нет премии, и нет зарплаты,

сатрапы злобно нас гнетут —

возьми перо (ведь не лопату!),

твори, пока ещё дают.

Поэт покаянно:

Прости меня — свинью, заразу,

но тут такая, брат, фигня:

кобель не может по заказу,

а что касается меня —

нужны мне бабы, сигареты,

Бакарди, Хеннесси, Бурбон…

Читатель, стремительно направляясь к выходу:

Пока.

Не требует поэта

к священной жертве Аполлон!

Уходит, хлопнув дверью в сердцах.

Поэт — в расстроенных чувствах, но постепенно воодушевляясь:

Конец времён,

начало века,

темночь,

мглаголь,

не спи, поэт,

скрипи пером,

реви, Ревекка,

админ, — крути свой интернет!

…..

* «Ноблес» — сорт дешёвых израильских сигарет, «Ноблес» курят в основном солдаты, заключённые и кибуцники.

Песенка про поэта

Пусть поэт порой наивен,

но мотив его не прост,

а в душе — три птицы: Сирин,

Гамаюн и Алконост.

На просторах абиссиний

и во льдах, где лют норд-ост,

кровь его — три птицы: Сирин,

Гамаюн и Алконост.

Не красив и не всесилен,

жизнь его юдоль и пост,

но в груди — три птицы: Сирин,

Гамаюн и Алконост.

Заклеймён толпой крысиной

«тунеядец и прохвост»,

только в нём — три птицы Сирин,

Гамаюн и Алконост.

С ним спускаясь в ад бастилий,

превращаясь в прах, в компост,

восстают три птицы: Сирин,

Гамаюн и Алконост.

И его под небом синим,

провожая на погост,

отпоют три птицы: Сирин,

Гамаюн и Алконост.

Слово мастера

«Это дело мастера Бо»

Б. Гребенщиков

Сестра моя — боль, ты в разливе, а Сена

застыла навек под мостом Мирабо.

Гекубе

(не спится ей без седуксена!)

есть дело до нас — дело мастера Бо.

Сестра моя — быль, как река, обмелела

и выцвела, словно кокотка Бобо,

но есть ещё небыль, есть слово и дело,

то самое дело, что мастера Бо.

Как Ли Бо

1

утонул в реке

жёлтый фонарик луны

как поэт Ли Бо.

2

как поэт Ли Бо

я ловлю отраженье

в глубокой реке

3

в глубокой реке

не утопить мне тоски

как Ли Бо — поэт

Зазеркалье междуречья

Зазеркалье междуречья:

здесь дозволенных речей,

обессиленный под вечер,

обрывается ручей

хищным клёкотом смартфона…

А в окне ливанский кедр,

и луна, как Персефона,

восстаёт из недр.

Поток сознания

«Останься пеной, Афродита…»

О. Мандельштам

1

Поток сознания — поток

незнания ни русла,

ни где исток, ни где порог,

ни где приток и устье.

Но как река без берегов

не может течь,

так он не может без оков —

закован в речь.

2

Когда не станет берегов,

в болоте отразится солнце,

и мысль, лишенная оков,

в тьму первозданную вернётся.

Заречье

Там, где слово человечье

через реку бреда — брод,

расстилается заречье —

край туманов и болот,

край неведомых дорожек

и невиданных зверей.

Там печальный машет ёжик

стаям легких времирей.

По мотивам Булгакова

По мотивам Булгакова

Говорят, что на могиле М. Булгакова стоит чёрный камень «Голгофа», снятый в советское время с могилы Н. В. Гоголя.

1

Закончив «Понтия Пилата»,

с мирской расстался канителью,

и Гоголь, как родного брата,

укрыл его своей шинелью.

И встала чёрная Голгофа —

все та же —

и над этим прахом.

Такого не осилит Гофман —

здесь русский дух, здесь Русью пахнет.

2

Где куполов и шпилей

соседство — не пейзаж,

я буду твой Вергилий

и Данте буду наш.

Под гомон голубиный

под небом голубым

над небылью и былью

однажды — воспарим.

Увидит сон Иаков,

знаменье — Иоанн,

и Михаил Булгаков

нам посвятит роман.

3

Не стоит тратить слёз —

на этом вираже

голов нам не сносить,

надеяться напрасно.

Я — просто Берлиоз,

и Аннушка уже

сподобилась пролить

подсолнечное масло.

4

В ночь полнолуния

нам не до сна,

чашу безумия

выпьем до дна.

Страсть надвигается

тёмной волной,

в сердце вливается

морок ночной.

Господа око ли

в блеске луны

или монокль и

глаз сатаны?

5

Окно выходит в небеса.

Как сладко спишь ты, Маргарита.

Ты светишься нагая,

вся

лишь взглядом любящим укрыта.

Мы шабаш завершили наш,

ночь тает на твоих ресницах,

и медлит, медлит карандаш

над недописанной страницей.

6

Холодно в Киеве,

ночь в мироздании,

в воздухе Виево

тает дыхание.

В Киеве холодно,

мёрзнет эпоха,

по небу с Воландом

мчится Солоха.

Продолжение романа

Ершалаим.

Круто в гору вела раскалённая солнцем дорога.

Сладостный дым

обволакивал нас, как патриция римского — тога.

Страстью палим,

сорок лет я скитался в песках бесконечной пустыни.

Ершалаим,

ты паришь надо мной, но моей ты не выше святыни.

Эпилог

Знаешь, и в этом году

лето закончится в срок,

и — в путь-дорогу.

В райском бродили саду,

платим за это оброк

строгому Богу.

Что же нас ждёт за Рекой?

Лютая стужа?

Свет не про нас, а Покой —

он нам не нужен.

Былое и…

Поставь мне чёрную пластинку

Поставь мне чёрную пластинку —

сквозь скрежет времени услышу

я скрипку юности моей

и зрелости фортепиано,

и хриплый старости фагот,

и — тишину,

и тишину…

Марина

«Это было у моря…»

И. Северянин

Пустяк — недолгий дождь,

ночной пустынный пляж.

Пусть ты морская дочь,

я твой влюблённый паж.

Спряди из пены прядь,

волной себя укрой,

гляди, трепещет гладь,

погладь её рукой.

Стихия спит у ног.

Не стихнет в сердце боль.

Запомни эту ночь

и наш неравный бой.

Себя не превозмочь,

когда любовь не блажь.

Пусть ты морская дочь —

я твой любимый паж.

Твоя упруга грудь

Твоя упруга грудь — мячик!

Манящий взгляд и холодок тела…

Я муж давно, но пред тобой — мальчик.

Как я не смел, как ты — смЕла,

Как ты смелА!

Мне за тебя срашно,

ты запредельную берёшь скорость.

Матрона ты и мэтр страсти,

я ученик твой и твоя гордость.

Союз наш странный осуждён богами.

Как пред тобою все убоги боги!

И если даже станем мы врагами,

не расплести нам рУки и дороги.

Судьба творит свой произвол

Судьба творит свой произвол.

Ты вся, как яблоня в цвету.

Тебя в богини произвёл,

но богом быть невмоготу.

Твой гибок стан, а сан высок,

я ж — иезуит и изувер…

И вдавлен поцелуй в висок

и холоден, как револьвер.

Врал ворон

Врал ворон — вор он и враль,

а на дворе выл февраль,

но лишь в конце сентября

поняли мы, что не зря

каркал нам черный чудак,

крылья расправив, как фрак;

знал ворон — вор, но не враль,

как быстротечен февраль.

Другу-филологу

Ты, знаю, Тютчева поймешь:

«Мысль изреченная есть ложь».

Но если так, скажи ты мне,

неизречённая — вдвойне?

Женщине

«Женщина, Ваше Величество!»

Б. Окуджава

Брать — значит, всё, что захочется!

Тратить — так всё до рубля!

Женщина, Ваше Порочество!

Как же Вас носит земля?

Но и с землей перемешана,

в спазмах любви и тоски,

Ваше Высочество, Женщина!

Вы к небесам так близки!

Мы справляем тризну

Мы справляем тризну

или именины?

Ты была капризна,

но была любима.

А теперь покорна

стала, иронична —

смотришь без укора,

любишь по привычке.

Догадаюсь сам уж,

отчего молчишь ты :

скоро выйдешь замуж

и родишь мальчишку.

За что ты мстишь судьбе

За что ты мстишь судьбе,

скривив в усмешке рот?

Я говорю тебе:

«До свадьбы заживёт».

Ну вот, молчишь,

пора

и каламбур понять бы:

все заживёт, но лишь

до свадьбы, лишь до свадьбы.

Демон

«И вечность дам тебе за миг…»

М. Лермонтов

Скрестились параллели —

мгновение, постой!

Мы оба заболели

одной болезнью — с той

лишь разницей меж нами,

что ты, наверняка,

её измеришь днями,

мои же дни — века.

Из дома уходите на рассвете

Из дома уходите на рассвете,

пока еще не цепко держит дом,

и спят ещё в кроватках ваши дети,

и жёны спят, и тьма царит кругом.

Промедлите — вас схватит дом клещами,

запутает в себе, как лабиринт,

навалится делами и вещами

и стянет волю, точно рану — бинт.

Когда же небо вспыхнуло зарёю,

переступить не пробуйте порог —

вам в пятку смертоносною стрелою

вопьётся ваш для обуви рожок.

Господь с тобою

Господь с тобою, уходи.

Всё слишком призрачно и зыбко.

Остались только:

боль — в груди,

на карточке — твоя улыбка.

Ты помнишь, как чеширский кот?..

И нам, выходит, способ ведом.

Но это слишком,

пусть уйдёт

улыбка за тобою следом.

И вот тогда наступит срок,

что предначертан нам судьбою,

и мне останется лишь Бог,

но ты ушла, и Бог — с тобою.

Гамлет

Увы, иного не дано:

пускай в душе бушуют бури,

а мы, на кухне сидя, курим

и пьём тягучее вино,

и тянем разговор никчёмный

на протяженьи стольких лет;

пожалуй, лишь умалишённый

постичь сумеет этот бред

и сам при этом не свихнётся,

но мы иначе не должны

жить, и одно лишь остаётся:

«Уснуть, уснуть и видеть сны».

Наташе

«Из логова змиева

Из города Киева

Я взял не жену, а колдунью.»

Н. Гумилев

Так что же, все такие вы

из города из Киева?

Колдуньи, ведьмы, жрицы,

ведуньи и царицы.

Взгляд и походка царские,

а скулы-то татарские.

Знать, погуляли в Киеве

богатыри Батыевы.

Ой, девки русы косами,

с глазищами раскосыми,

Рогнеды, Ярославны,

дни ваши будут славны,

Оксаны и Натальи —

тонюсенькие тальи,

Марины, Ольги, Анны —

о чёлки окаянны,

Татьяны, Софьи, Нади,

в Ерусалиме граде

вам песенку сложил

аз, грешный Михаил.

Мечети хайфской два клинка

Мечети хайфской два клинка,

они видны издалека —

два гордых минарета,

с заката до рассвета

тревожащие неба плоть,

чтоб не проспал намаз Господь.

Ближневосточная зима

И моря Средиземного эмаль,

и солнце, закатившееся вдаль,

пронзительное пенье муэдзина,

и в зеркале всё та же образина

небритая —

вгоняет всё в печаль,

из коей выход разве только в небо,

но небо нынче пасмурно и немо,

и грозно, словно боевая сталь.

К концу подходит Рамадан

К концу подходит Рамадан,

луна, как острый ятаган,

занесена над головою,

и дует по утрам хамсин,

неся с собой песок и сплин

и унося тебя с собою.

Я жду письма

«Так писем не ждут, так ждут — Письма»

М. Цветаева

Сто почтальонов ежечасно

стучатся в чьи-нибудь дома.

До одного бы докричаться:

«Я жду письма!»

Льёт из тоской набухшей тучи,

на город опустилась тьма.

Я жду — сверкнет надежды лучик,

я жду письма.

Война, вулкана изверженье,

землетрясение, чума…

Я жду, как чудного мгновенья,

я жду письма.

Звезда зажглась, звезда истлела —

всё суета и кутерьма.

Я жду

(вот так же ждут расстрела),

я жду письма.

Журавля ты ловила

Журавля ты ловила,

да не в тех небесах.

Ты мне душу спалила

и развеяла прах.

Ты взяла моё сердце,

как трофей на войне,

и куда нынче деться

бессердечному мне?

Взгляд твой жгуче-бесстыжий,

как спасенье, ловлю.

Как тебя ненавижу!

Как тебя я люблю!

Молитва

В этом мареве, плещущем

средиземной волной,

пощади меня, женщина,

будь со мной!

Не прошу невозможного,

от невзгод не спасу,

но, как Бога,

безбожную

вознесу!

Сфинкс

Брось дела свои земные,

отрешись от суеты

и вглядись в его чуднЫе

и чудесные черты.

Ведь противиться нет мочи

этим неземным очам,

и Египетские ночи

будут сниться по ночам.

Елене

Когда руки твоей касаюсь

иль обнажённого колена,

то я бессмертен, точно Фауст,

а ты божественна, Елена!

Не говори, что всё напрасно,

не усмехайся с укоризной,

под стать мгновенью ты прекрасна,

остановись, плачу я жизнью!

На берегу Кинерета

Под сенью сосен нас венчала

с тобою ночь, и в лунном блеске

вода у самых ног молчала,

забыв о шорохе и плеске.

И город белыми огнями

дрожал и к озеру тянулся,

в нём растворяясь.

Берег дальний,

как лук, излучиною гнулся.

И было весело и жутко

стоять над гладью серебристой,

и кем-то брошенная шутка

могла убить, убить, как выстрел.

На Мёртвом море

Я мёртвой окроплю водой

свои ещё живые раны.

Съев соли пуд, как соль, седой,

не столбенею — видно, рано.

На Мёртвом море умирать

мне не впервой (пока — от скуки),

и стынет слюдяная гладь,

в ней тонут звуки, только звуки.

Март

Вот зима отступает

перед новой весной,

и над нами сияет

и слепит синевой

неба чистого глянец,

и вопит у ворот

то ли Мартовский Заяц,

то ли мартовский кот.

Ну что ж, прощай

Ну что ж, прощай, ты так решила,

и время побежало вспять.

Да будь я многорук, как Шива —

тебя уже не удержать.

И будет ночь, и будет утро,

и день назначенный грядёт,

и наша память-камасутра

чистейшим лотосом взойдёт.

Песенка о мессии

«Мессия не приходит, Мессия не звонит…

Горчайший декабрь — вопили заголовки газет…»

Шалом Ханох («Ждём Мессию»)

Мессия — он приходит каждый день:

на ужин или просто так — проведать,

о бирже, о погоде нам поведать

(и распинаться бедному не лень).

Мессия к нам приходит каждый день.

Мессия курит «Тайм» и пьёт вино,

талдычит о футболе, о России

и смотрит детективное кино,

как будто он совсем и не мессия.

Мессия курит «Тайм» и пьёт вино.

Мессия в полночь покидает нас,

мы ж не спешим воcлед ему пуститься,

хотя и знаем: уходя сейчас,

он может никогда не возвратиться.

Мессия в полночь покидает нас.

Уходит прочь в жару и в холода,

и мы следим за ним, не зная сами,

зачем следим,

и видим иногда,

как взмахивает нервно он руками.

Уходит он в жару и в холода.

А ночь бела, как сажа на Руси,

и на краю судьбы и мирозданья

что ловит он —

звезду или такси,

иль то, чему и вовсе нет названья?

А ночь бела, как сажа на Руси.

У Гроба Господня

Заботы забыты

в далёкой долине,

покончено с бытом —

мы в Иерусалиме.

За стенами града

жара, преисподняя,

но тень и прохлада

у Гроба Господня.

У Гроба Господня

зеваки толпятся

так, будто сегодня

вершится распятье.

У Гроба Господня

мы ищем спасенья

так, будто сегодня

грядёт Воскресенье,

так, будто сегодня

свершается чудо,

у Гроба Господня

рыдает Иуда.

Короче жизни

Короче жизни

Спалили всё дотла,

пьём горькую на тризне.

Любовь была?

Была,

увы, короче жизни.

Мы пьём с вареньем чай

Мы пьём с вареньем чай.

Нас осаждают осы.

Ты мой и труд, и май,

и рай простоволосый.

В узоре свитерка

всё сосны да осины.

И движется рука

вдоль талии осиной.

Твой утренний наряд

(раз-ряд!) меня тревожит,

и тела аромат,

и капельки на коже,

и голос с хрипотцой —

в нём слышу отголоски

симфонии ночной,

осоки шелест…

Осы

(о, порожденья сот,

о, жертвы вожделенья!)

пикируют с высот

в вишнёвое варенье.

Восторг (бон аппетит!),

мираж, оазис счастья —

и тонет индивид

в пучине сладострастья.

О, прерванный полёт,

о, угасанье звуков —

оса нектар свой пьёт

и гибнет в сладких муках.

Просил же: не руби сплеча

Просил же: не руби сплеча,

но ты — замашки басмача,

хоть грация кошачья,

а я — стенаю, плача.

Я — плач стены,

сей грозный плач

не о тебе,

моя палач!

Лишь дежавю

Не смерть, не смерч — лишь дежавю:

в который раз придёт прозренье,

и я в приметах отчужденья

их смысл нехитрый уловлю.

Не боль, не бой, лишь дежавю —

не мать, а мачеха ученья;

и, не дожив до возрожденья,

до воскресенья доживу.

Тягучая песня прощанья

Тягучая песня прощанья,

высокая нота разлуки,

когда, вопреки обещанью

до гроба любить, ты разлюбишь.

И воздух, пропитанный склокой,

искрит и густеет меж нами,

и счастья былого осколки

терзают почище пираний.

В объятьях моих не проснёшься,

затем что — спиною друг к другу.

И если меня вдруг коснёшься,

отдёрнешь стремительно руку.

Не дольше века

Не дольше века…

Кончен бал.

И — не кончается.

Объятья?

Из уст (как в устье, проникал!)

теперь — упрёки и проклятья.

Постой, любимая, о нет!

Присядь, сомкни тесней (не вежды!) —

в ногах, известно, правды нет,

но нет её, увы, и между.

А выше — даже не ищи,

и глубже — тоже не усердствуй!

Мы лишь одни хлебали щи,

мы просто жили по соседству.

Прощай, Офелия

Таков классический сюжет:

уходишь ты, приходит рифма.

Прощай, Офелия, о нимфа,

в реке Забвенья брода нет.

На перроне

Вот жизнь твоя (уже чужая!)

отчалит поздней электричкой

и поплывёт, покатит мимо,

всё убыстряя ход.

Лицо в окне еще так близко,

но за стеклом

(не прикоснуться!)

не разобрать, что шепчут губы

уже чужие (всё ж твои!).

Ещё немного — и сольются

(о близорукость!)

очертанья

в размытый временем пейзаж.

И царапины, словно стигматы

«На снегу кувыркаются волки»

В. Высоцкий

Весь — желанье от пяток до холки,

эта сила всех прочих сильней.

На снегу кувыркаются волки,

мы с тобой — на снегу простыней.

Страстью схвачены мы и распяты

ровно в полночь при полной луне.

И царапины, словно стигматы,

на моей проступают спине.

Что твой кузнечик

Коленки врозь, что твой кузнечик,

не ждёт отныне человечек

благих вестей.

Раскинув ноги, точно крылья,

уходит в небо эскадрилья

его страстей.

В омут головой

Сквозь окно плывет закат

красной каравеллой.

Свитер (вот и весь наряд!)

носит королева.

Вечер тает, как свеча,

гул вокруг затих,

свитер с моего плеча —

на плечах твоих.

Кончен бал, проигран бой,

взорваны мосты —

словно в омут головой,

сбросишь свитер ты.

В таком вот разрезе

Ветвист сосудистый ампир,

кипит в нём тысяча ампер —

безумный внутренний мой мир,

где верю вам, как изувер,

где сам себе я — Агасфер,

где вы —

давленьем атмосфер,

и перст ваш перстнем —

Асмодей,

где вы — и морфий, и Морфей,

где,

сердца моего вампир,

вы мне — погибель,

я вам — пир.

Так близко

Так близко, что границ не разобрать

меж сном и явью.

Ковчег скрипит, качается кровать.

Не прав, не правлю.

Пучина…

Без руля и без ветрил,

и без — причалим.

Лишь чья-то

(Серафим иль Азраил?)

тень за плечами.

Наклон не сердца, головы

«У меня к тебе наклон лба…»

М. Цветаева

Наклон не сердца, головы —

лишь склонность, предрасположенье:

не равен угол отраженья

углу падения, увы.

Несовпадения углов,

а также градуса горенья

и разность в силе тяготенья —

всех наших дел удел таков.

Всё тот же день

Всё тот же день, всё тот же год

и час на циферблате.

И невозможен перевод,

и нет таких понятий,

и слов — и негде наскрести

средь тысячи наречий,

чтоб тьму и страсть перевести

на наше, человечье.

Любовь, пусть даже однодневка

«Тому назад минуту или две

сидела бабочка на рукаве.

Она была хрупка, была бела,

а улетела — как и не была.»

М. Щербаков

Она,

пусть даже однодневка,

саднит всегда;

опустим древко

копья ли, знамени

— — едино —

минувшее необратимо;

невстреча станет расставаньем,

почтим почившую вставаньем,

пусть нет её, и пусть едва ли

она была,

но называли

мы всё же нечто этим словом:

грань меж вчерашним днём и новым,

мираж неясный, наважденье

и сон за миг до пробужденья,

едва раскрывшуюся почку

и неотправленную почту,

и тайнопись творца и мага

пыльцой по крылышку имаго.

Навсикае

Се непростое ремесло —

привязанности отсекая,

как Одиссей от Навсикаи,

я навострю своё весло.

И в путь на родину —

к Итаке,

где ждут меня,

всё ждут —

не так ли?

А ты скорей востри секиру:

пиши острей —

и на стихиру,

пиши стихи — на стихи.ру,

пусть я прочту их и умру.

Секиры сверкают —

заточены остро.

Мы — кровные братья,

мы — кровные сёстры.

Друг друга любили,

друг дружку рубили,

пока не убили.

Звереют турбины:

и лайнеры злые

убитых уносят,

и косы косые

всё косят и косят.

Навсегда я,

моя Навсикая,

в своём сердце тебя высекаю.

Дичок, полукровка

Дичок, полукровка,

девчонка, плутовка,

сладчайшая, диво средь дев!

Какому Востоку,

какому пророку

ты свой посвящаешь напев?

Кто опыт твой лепит,

твой лепет, твой трепет,

голгофы бессонных ночей?

И где та обитель,

где тот победитель,

трофей (ты!) бесценный, но чей?

Мурлычь себе, киска

(но взор василиска!),

пой, пери, порхай, махаон.

Ты — муза Эрато,

снега Арарата,

луч света, Заветный Сион!

Зооморфизм

Человек человеку —

и волк, и товарищ, и брат,

так у нас на Востоке всегда старики говорят.

Мы с тобой одной крови,

сестра,

ты — мой волк, ты — мой брат,

в роще рыщем и в чаще,

всё чаще —

на фарт, наугад.

Алчут мяса клыки,

и ты воешь в тисках у тоски,

но, острее клыков, так до ласки охочи соски.

Не от мира сего наше братство,

судьбы нашей крен.

Только в плоть твою вжаться

и впиться, как Ромул и Рем.

Соло на ударных

«Пру-у-рву*»!

И пру, и рву,

и клочки летят в траву —

фантазирую — не вру.

А писать одну лишь truth,

словно пИсать на ветру-с.

Чем там пальцы —

ладаном?

Надо, Лада, лада нам —

с ладом и услада,

только нет с ним слада.

Беспризорница, княжна!

Ты вальяжна,

ты нежна,

ночь влажна,

и мне невмочь

провести такую ночь.

Ночь — причина

ночь порочна,

нет, не точно —

ночь барочна.

Едет почва,

крышу сносит

средоточье

боли — проседь.

Ах, пустите, чёрт, пустите

в райский сад хотя б проститься!

Всё.

Распад.

Рас пат.

Зеро —

необъятное зело!

Жизнь моя, иль ты — preview

к «я тебья, майн гот, люблью»?

Не пришёлся

ко двору,

но прошёлся

по ковру…

Смерть страшна и на юру —

даже на стихи dot ру!

* «Плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1:22).

Обнажение Махи

«Я — Гойя!»

А. Вознесенский

«…дай стать твоею махой…»

Е. Гальперина

«По сути, обнажение

и есть изображение.»

Некто

Я — Гойя,

глухой я —

не слышу я шёпота страха.

Ты — маха.

К чему тебе эта рубаха?

Цветок твой — кровавее мака!

Не скрыть его в складках материй.

На теле

роса проступает желанья.

В постели

ты — лань, и ты жаждешь закланья.

И длани

твои подражают распятью,

и пламя

вздымается ввысь над кроватью.

Рискуя,

желая, горя, обожая,

рисуя

тебя,

я тебя обнажаю.

Долой

кружева, покрывала, оковы!

С тобой,

как цветы, мы срываем покровы.

Пусть сразу

из полымя тащат на плаху.

Спи разум.

Замри, обнаженною, маха.

Это было у Мора

«Королева просила перерезать гранат…»

И. Северянин

«…Гвоздика, роза, сусамбар и майоран ты для меня!»

Саят Нова

Это было у Мора,

а быть может, у Мура?

Нет, конечно, красивей

это было стократ:

королева у мола,

королева гламурна,

королева просила

перерезать гранат.

Завершалась прогулка,

и в груди бился гулко

крупный глупый карбункул

в восемнадцать карат.

Тонок стан, что осока,

точно сан, так высок он.

Истекал терпким соком

королевский гранат.

Не соната Шопена,

не узор гобелена,

только волны и пена,

только пенье зурны,

только тмин, только мята,

только слаще муската,

только цвета граната

беспокойные сны…

Говори мне «халва»

Эта ночь…

Это — тысяча томных ночей и одна.

Говори мне «халва» на своем тарабарском наречии —

я поверить готов и в Эдем, и в твое междуречье

и тебя осушить, как шербета пиалу, до дна.

Балет

Братаясь (Челубей и Пересвет!),

в немотстве многоактного балета,

душою я всегда полураздет,

а телом ты — всегда полу-Одетта.

В русле

В тебя впадаю —

пропадаю,

во весь опор гоню коней;

мы на краю, ты шепчешь:

«таю,

помедли,

дли,

помедле-нней…»

Нежнее тысячи ла-скал

Нежнее тысячи ла-скал —

так пел тебя и так ласкал:

то проникал,

то приникал,

теплее воска, твёрже скал.

Сводило скулы, и оскал

вдруг сквозь улыбку проступал,

и запредельный мой накал

взрывал тела,

и сотрясал

окрестности гортанный крик,

как будто разом сотни пик

вонзались в плоть.

О, дай, господь,

нам, грешникам,

и днесь,

и впредь,

и так (на пике!) умереть.

Не пальма и не пиния

Не пальма и не пиния,

но сохну, ангел мой, —

спаси и окропи меня,

своей водой живой.

Восстанет не убитый и

твоих коснется уст

агатовый, нефритовый,

гранатовый не куст.

В краю, где варятся медузы

В краю, где варятся медузы

в волнах, как в собственном соку,

и прислоняются мезузы

к дверному косо косяку,

на сковородке палестины

лежим пластами пластилина,

растаяв, слившись,

нас с тобой

не разольёшь теперь водою —

ни мертвой сдомской,

ни живою

геннисаретской,

ни святой.

Луна во славу Магомета

Луна во славу Магомета

взошла над шпилем минарета,

и на слюде Геннисарета

Иисуса видятся следы,

где горы розового цвета,

мы канули с тобою в лето,

как в воду древняя монета,

и утонули

до среды.

По стогнам Иерусалима

По стогнам Иерусалима

плетусь навроде пилигрима,

печаль моя неизлечима,

она, как водится, светла,

она полна тобой, вестимо,

скажи мне, детка Палестины:

ужель вчера невозвратимо,

как в песне у того битла?

В сугробах простыней

В сугробах простыней кровать

давай оставим остывать,

давай преломим круассаны

и сядем кофе попивать;

и будут в комнате витать

и запах сдобы, и истома,

и страсть, густа, хоть невесома, —

и трудно станет вдруг дышать…

Ложусь на дно

Ложусь на дно, как рыба сом,

и снится мне престранный сон,

закрученней, чем круассан

и пара наших хромосом.

Я вижу локон и висок,

и как бурлит по венам сок,

и слышу:

твой негромкий стон,

как лист, слетает, невесом,

и ангелов поющих сонм…

Плесни-ка мне ещё, гарсон.

Песенка об острове Невезения

Остров Невезения,

Африка, жара —

дома запустение

нынче, как вчера.

В гуще населения

мы, который год, —

изгнанный в рассеянье

избранный народ.

Разными маршрутами

в разных поясах,

будто перепутали

стрелки на часах,

пилигримы вечные,

мытари Итак —

к месту нашей встречи мы

не придём никак.

Знать, со дня рождения

наш с тобой удел:

воссоединения

жаждать

душ и тел.

Делим сокровенное,

дышим в унисон,

только в заповедное

погрузившись —

в сон.

Ухожу в нирвану я,

наважденье для,

вот обетованная,

стало быть, земля:

область незалежности,

вечный лени-град —

здесь для пущей нежности

никаких преград.

Здесь в грехах не каются

(упаси господь!),

и в одно сливаются

наши кровь и плоть.

Близится спасение…

Но опять с утра —

остров Невезения,

Африка, жара.

Куда деваться моряку

Ещё хранятся в простынях

твой дух и очертанья тела,

и отраженье в зеркалах

ещё почти не потускнело,

но чай, оставленный тобой,

в стакане старится и стынет,

и стало эхо на постой

в квартире стылой и пустой.

В «скайп» захожу — тебя в сети нет.

О, этот чёртов интернет,

о, паутины вид брутальный —

меня, как муху, на обед

паук готовит виртуальный.

Лежу («Титаник» на боку!),

открыв кингстон (привет красотке!),

куда деваться моряку

с подводной, извините, лодки?

Меж нами вздымаются анды и альпы

Меж нами вздымаются анды и альпы,

бурлящий поток ИнтерЛеты течёт.

Невольники пола, заложники скайпа,

давно модератор нас взял на учёт.

Заюзали, лузеры, музу Эрато

и не утолили голодных страстей,

но терпит покуда нас Администратор

Системный —

вершитель судеб

и сетей

хозяин бессменный.

Я чувствую кожей,

как время уходит и сходит на нет,

давай что осталось на скорость помножим —

на скорость сближенья планид и планет.

Кликни нежно

«Тятя! тятя! наши сети…»

А. С. Пушкин

Ты живою водой напои меня,

я от мёртвой мертвее покойника.

Кликни нежно (окликни!) по имени —

и пропал (как и не был!) покой навек.

Моя милая, нежная, чуткая,

наша связь (вот и смел!) интернетова,

что же сердце (а думал ведь — нет его!)

скачет мячиком каучуковым?

Входишь в сеть, а выходит,

что в сЕти бед

попадаешь и стонешь, и корчишься —

и печальнее чата на свете нет,

если встретились два одиночества.

Виртуальные страсти

«Я выдумал вас. Только.»

В. Соснора

«Познав страстей реальных сущий ад

и в виртуал сбежав от их напасти, вдруг понимаешь, что и здесь кипят

вполне себе нешуточные страсти.»

Т. Черкашина

1

В сеть захожу, забрасываю сети:

улов хорош, но слишком —

перебор…

Твои фантомы бродят в интернете,

я с ними затеваю разговор.

Их несколько и, стало быть, нисколько,

и встрече быть невстречей,

что же боль

(ведь страсти эти выдуманы — только)

терзает так реально нас с тобой?

2

Бежать от жизни в интер?…

Нет.

Повсюду страсти роковые,

и виртуальностью побед

не излечить сердца больные.

И я тебя, как мазохист

и я тебя, как мазохист

свою возлюбленную — боль,

как алкоголик — алкоголь,

как бомбу — смертник-террорист,

больней, чем жить-и-быть,

сильней, чем пить-дышать,

и чем акула — плыть,

а ласточка — летать,

тебя,

как Одиссей —

немолчный зов Сирен,

как полюс — Амундсен,

улыбку — Гуинплен

как Прометей — скалу,

и хромоту — Гефест,

и наркоман — иглу,

и Назарей — свой крест,

тебя одну — всегда:

вчера и днесь, и впредь,

неотвратимей — да! —

чем нас с тобою — смерть.

Покуда что-то в нашей власти

«О, как на склоне наших лет…»

Ф. И. Тютчев

Покуда что-то в нашей власти,

играй, маэстро, флажолет —

как обертон охрипшей страсти

на фоне зим, на склоне лет.

Памятник себе…

Я — памятник

Воздав хвалы судьбе

за редкие удачи,

я — памятник себе,

пока еще ходячий.

Книга жизни

Пролог писали без меня,

и так же эпилог напишут,

сюжет — соавторство, не боле,

финал — простите, плагиат.

Чего в итоге мы хозяин?

Стиль и курсив?

И то — вопрос.

А в чем вопрос?

Бредём — устали

(путь неблизкий),

влачим труды свои и дни:

экстаз экзистенциализма

уже любовному сродни.

Себя самих познать не чая,

живём навынос и вразнос.

Чего б нам — водки или чая?

Вот в чём вопрос.

В тени воздвигнутых голгоф

1

Итак,

быть богом обречён

лишь тот, кто послан был на муки, —

открывший для объятий руки

сражён изменой,

не мечом.

2

В тени воздвигнутых голгоф

не раздавай блудницам миро,

не распинай себе кумира

и не плоди себе богов.

Сумерки

Распять

раз пять —

всего делов,

и с каждым веком казнь лютей;

но прежде сумерек богов

наступят сумерки людей.

Мой друг — семит Али Мухаммад

Мой друг — семит Али Мухаммад —

пророка чтит, не пьёт вино,

телегу нашу на ухабах

трясёт, трясёмся заодно

мы в ней.

Нам тесно, неуютно,

но друг без друга — никуда.

А в чёрном небе месяц — плут он,

и с ним беспутная звезда.

Гора, как жертвенник

Лесные пожары, бушевавшие на горе Кармель в декабре 2010 года, унесли жизни 44 человек.

1

День сгорел не свечкой ханукальной,

день обуглился свечою поминальной.

Зеленоглазый Элоким!

Где зелень глаз твоих?

Горим.

2

То шестикрылый серафим

крылами огненными машет,

и застит небо чёрный дым,

и ночь хоронит день вчерашний.

3

Гора, как жертвенник, дымится,

исполнился, как видно, срок,

летит по небу колесница,

и вся в огне,

и в ней пророк.

Спасатель

На солнце мается матрона,

блестит Геннисарета гладь,

не опуская мегафона

и не спускаясь с вышки-трона,

зовет спасатель Бени мать

(Мария, Марфа, Руфь, Матрёна

ему не думают внимать).

Почти библейская картина:

кораблик по морю плывёт,

от зноя легче стеарина,

свечою тает палестина,

и тает в дымке самолёт.

Толпа под зонтиками тает,

жары не в силах перенесть,

спасатель лишь не покидает

свой пост и тем один спасает

эпохи совесть, ум и честь.

Нет, не пройдёт здесь искуситель

ни посуху, ни вплавь, ни вброд;

не дремлет пляжа повелитель —

Спасатель и почти Спаситель,

Надежда наша и оплот.

Назаретянка

Вот и нимб над горою Фавор.

Зашвырнув в чёрный омут луну,

подбирается ночь, точно вор,

к выходящему в чащу окну.

Там, внутри, за окном полумрак,

запах кофе, духов, сигарет,

на столе недопитый коньяк,

два бокала, коробка конфет.

Был мужчина небрежен, небрит,

впрочем, всё же какой-никакой,

а мужчина.

Теперь она спит,

утопая в подушке щекой,

не задернув нелепых гардин,

сбросив на пол нехитрый покров.

Назарет, ты её не буди

звоном утренних колоколов.

Почто тебе опять неймётся

Почто тебе опять неймётся,

почто не пишется стихов,

зачем не мотовствО — немОтство,

гнетёт тебя сильней оков?

Почто без меры пьёшь ты виски,

почто виски с досады трёшь,

почто ты даже к одалиске

нейдёшь, скажи, ядрёна вошь?

Какая мука укусила

тебя за совесть, ум и честь?

Как там у Льва (не у Кассиля),

мол, аз воздам?…

Всё так и есть.

Води пером, ходи за плугом —

но изменить судьбу (судьбе)

тебе невмочь, и по заслугам

воздашь ты

сам

собой

себе.

Охоту к перемене мест

Охоту к перемене мест

с успехом заменяет квест;

жизнь пустмодерна и пруста,

дни облетают как с куста —

чем меньше остается дней,

тем виртуальней и бледней

приметы всякого родства

и реже дым отечества.

Кровать двуспальная (Прокруст!)

берёт в тиски (и скрип, и хруст!)

твой — мастодонт, анахронизм —

хрипящий хилый организм.

О, мой двойник, тебя я узнаю

О, мой двойник, тебя я узнаю

по родинке над верхнею губою —

ты в зазеркалье, стало быть, в раю,

и мне не по пути (пока) с тобою.

Моргает мне твой левый (правый?) глаз,

ты вскинул брови, лоб в морщинках сузил,

а за тобой мне виден унитаз,

кабинка душевая (вот те раз!) —

твой рай, дружок, похож на мой

санузел.

Штормит не только за бортом

Штормит не только за бортом,

бунтовщиков — на реи!

Иль я не грозный капитан?

Но я и экипаж —

я сам себя казню,

потом

я сам себя жалею

и сам себя почти всегда

беру на абордаж.

И миротворец, и другой —

безжалостный воитель —

который год, владея мной,

все спорят о паях.

Неравный бой, не равных бой —

ликует победитель

и пляшет на костях моих

в моих же сапогах.

Недетское

Ну что, мой друг курилка, чудный вид?

Мальбрук не собирается в поход,

и в комнате ойстрах и айболит

дежурят дни и ночи напролёт.

То присказка, терпи, мой дуралей,

а сказочка начнется в свой черёд,

когда тебя прихватит барналей

и, бормоча, проглотит бармаглот.

Давно ли пили мы на брудершафт

Давно ли пили мы на брудершафт,

мой лепший кореш, брат мой бледнолицый,

а вот, поди ж ты, климат и ландшафт

успели кардинально измениться

с тех пор,

и дни не те в календаре,

не та страна, не те автомобили,

не то тысячелетье на дворе,

и женщины, которых мы любили,

не те.

И не век-волкодав

И не век-волкодав,

и не волк-каннибал,

и не лев,

и неправ,

я не правлю свой балл.

Жизнь течет как течет —

растекаюсь по ней,

как не мысь…

«Незачёт»

ставь в зачётке моей.

Чтовименитебемоём

Кто правит бал,

а кто — лишь балл…

Не я,

не правлю, не пытаюсь,

поскольку в глубине зеркал

седых почти не отражаюсь.

Всё уже жизни окоём,

расплывчивей границы слова…

Я не священная корова —

чтовименитебемоём?

Пока ещё что-то вертится

Пока ещё что-то вертится,

не ярок, но теплится свет,

давай же не будем, ровесница,

считать, сколько прожито лет;

как будто и нет неизбежного,

так, словно случайна, печаль,

а жизнь, попрошайка и беженка,

всё смотрит обиженно вдаль.

Там, вдали

«Вот и лето прошло» — будто сказано нами,

неба выцветший шёлк истрепался, что знамя.

Порван стяг, прорван фронт и проиграна битва,

и острей горизонт, чем опасная бритва.

Там, вдали, за рекой, за чертой, за кордоном —

полыхающий зной, наша жизнь из картона.

Песенка

Изрезано небо стрижами

и держится на волоске,

разбитые, словно скрижали,

надежды — на чёрном песке.

И как же об этом стихами,

когда с циферблатов Дали,

расплавившись, время стекает,

и парус белеет — вдали.

Ах, если бы жить нам без фальши,

ах, если б сильнее любить,

но парус все дальше и дальше,

и дергает Парка за нить.

О жизни

Болезнь высокая?

Но как же

еще назвать мне сей недуг,

что нам дается лишь однажды

и точит тело, душит дух?

Берет не приступом — осадой,

и что ни выстрел — прямо в цель,

не устоишь, хоть стой, хоть падай —

сдаёт, сдаётся цитадель.

Недуг случайный и напрасный,

нам от него защиты нет,

и не об этом ли поэт:

мол, мама, болен я прекрасно…

Он, впрочем, где-то в 37

смог излечиться, да не всем

его показана метода —

кишка тонка,

не та порода.

Время

Ни запаха, ни цвета,

как присно, так и днесь

его всё время нету,

оно всё время здесь.

Часы, секундомеры —

лови скорей момент!

Но сеть пуста, химеры

простыл (а был ли?) след.

Чтоб хаосу дать меру,

не тратя время зря,

ужель принять на веру

абсурд календаря?

Постой

«…летит — коридором — каталка, как поезд — с людьми — под откос…»

Т. Пешкова

«Постой! По-стой!»

Увы, пустое —

перечить истине простой:

мы здесь на временном постое,

а вечный знаешь где постой?

И жизнь, как будто приживалка,

ютится где-то между строк,

но катит всё быстрей каталка —

не под откос, так под каток.

Отражения

1

вот и сегодня

сад молчаливых камней

я навещаю

2

в мраморе чёрном

что на могиле отца

вновь отражаюсь

3

в небо манящая дверь

ближе и ближе

бреясь отца я теперь

в зеркале вижу

Из провинции в столицу

Ах, из провинции в столицу

(Ностальгическое)

Ах, из провинции в столицу —

народ служивый и блатной

бухает, жрёт и матерится,

и донимает проводницу

своей душевной простотой.

Ах, из провинции в столицу —

вагон плацкартный, дух хмельной:

на верхней полке, как патриций,

лежу, в окно гляжу (не спится)

тверёзый, глупый, молодой.

Ах, из провинции в столицу —

три дня, три ночи куковать:

влюблюсь я в Нинку-проводницу,

как в Шамаханскую царицу,

хоть Нинка бандерше подстать.

Ах, из провинции в столицу —

стучат колеса вразнобой…

О, Нинка! Ты — императрица,

и коль в империи катиться,

то лишь с бедовою такой.

Ах, из провинции в столицу —

и всё на свете хорошо!

Дорога дольше века длится,

и шепчет мне императрица:

«Ну что ж ты сник, давай ишо».

Трамвай

«Трамвай пропал. Воргорметаллосбыт

сполна воздал Воргорэлектротрансу.»

В. Озеров

Жив Берлиоз — не жив гиперболид

в пустой конюшне горэлектротранса.

Пропал трамвай, и больше не болит

желёзка у железного пегаса.

Трамвай изъят, что твой аппендицит.

Покой обрёл вагоноуважатый.

Вот город мой, и я в нем — инвалид,

фантомной болью, как в тиски, зажатый.

История — мистерия

«Римская империя времени упадка

сохраняла видимость твёрдого порядка.»

Б. Окуджава

История — мистерия,

затёртая до дыр:

в развалинах империи

с мессией пьёт мессир.

Очередная серия

по телику идет:

как будто в СССРии

в припадке суеверия

ликует весь народ.

В залысинах и с проседью,

герои наших дней —

и на иконы просятся,

и лезут в мавзолей.

Ремейк

«А я иду, шагаю по Москве»

Г. Шпаликов

Да, навели в столице глянец

и монументов возвели.

И я здесь чистый иностранец,

засланец из чужой земли.

Жизнь уподобилась ремейку —

все та ж канва, все та же нить,

присяду, что ли, на скамейку

на Патриарших покурить.

Нехорошая квартира

Дом старинный, мрачный цоколь,

подворотня, двор…

Постой,

здесь ли Он копытом цокал

о брусчатку мостовой?

Коммунальная квартира —

сам маэстро Михаил

прописал в ней Князя мира,

чтоб Он в образе мессира

правил бал и суд творил.

Нынче здесь музей:

зеваки,

экспонатов пошлый хлам…

Только видится во мраке,

что собрался по углам:

тени чёрные роятся,

чутко дремлет чёрный кот,

и от праздных глаз таятся

Азазелло и Фагот.

Церковь Покрова на Нерли

Как в небо пущена стрела,

как красна девица бела,

знать, древле на краю земли

ее метели намели,

с тех самых пор который век

не тает на апсидах снег.

Отсюда, взгляд куда ни кинь,

такая даль, такая синь,

кругом покой, луга, луга,

и сладок воздух, как нуга,

и в каплях жемчуга трава,

и свет от храма Покрова.

Величественней храмы есть,

в них всё — тщета, гордыня, спесь.

В своем величии убоги,

помпезно высятся чертоги

дредноутами на мели,

но если вспомнишь вдруг о Боге,

то — в этой церкви на Нерли.

День разведчика

Любовь нечаянно нагрянет

Все доводы рассудка

отныне не в цене —

любовь такая шутка,

жестокая вполне.

Завьюжит, забуранит —

и не видать ни зги;

нечаянно нагрянет

и вышибет мозги.

Ко дню разведчика

Своенравная нимфетка,

мой сиятельный гаврош,

я возьму тебя в разведку,

если ты со мной пойдёшь.

Сан высокий, голос низкий —

вот такое, брат, кино:

станешь русской пианисткой,

и скрипачкой, и арфисткой,

и флейтисткой заодно.

Базару нет

Базару нет, такая, брат, фигня —

пора валить красиво, по-английски,

пора забыть мне очи одалиски

и прочия подробности ея.

Пора, пора — зачем же по ночам

я снова с ней (О времена! О нравы!)

такое вытворяю, боже правый,

что отдыхает, веришь, Джеки Чан?

Частушки фетишистские

1

Стану мучить я гитару,

чтоб не перейти на вой,

а в шкафу — аксессуары,

позабытые тобой.

Закурю-ка папироску,

хоть я вовсе не наркот —

эта маечка в полоску

мне покоя не даёт.

Побыла и улетела

милая моя отсель —

вот тельняшка, ну а тело

там, за тридевять земель.

2

В моём-то околотке

ни девушек, ни зги:

висят в углу колготки,

в колготках — ни ноги.

Мой шкаф, что твой Акрополь,

хранятся в нём по сей

день

стринги, но без попы

и прочих прелестей,

бюстгальтеры пустые —

ну все до одного.

Вокруг меня пустыня,

сплошное — никого.

Песенка про либидо

В огороде ли в саду

Фрейд посеял либиду,

и с тех пор цветёт всегда

пышным цветом либида.

Мы пороли ерунду

и пололи либиду,

мы топили либиду

то в вине, а то в пруду.

Ей же горе не беда —

не сдаётся никогда.

И куда я ни пойду,

всюду встречу либиду.

Нападают на людей

стаи диких либидей

и хватают за ребро,

лезут в самое нутро,

и гнездятся, как в гнезде,

в печени и знамо где…

Я возьму либёдушку

за крутое бёдрышко.

Хватит, люба, воевать —

наступает благодать:

наступает либидень,

всё ж иное — дребедень.

Частушки диссонанса когнитивного

Ты сумела завести

граммофон старинный —

у моей у зависти

нынче именины.

У твоей у гордости

нынче пир горою —

не держу тебя в горсти,

а хотел, не скрою.

Этакие крайности —

точно нож в бочину,

и в какой же край нести

мне печаль-кручину?

Ох, не может повезти

детям декаданса —

нет печальней повести,

круче диссонанса.

Я не Ульянов-Ленин

(Песенка)

Я не Ульянов-Ленин

и не грядущий хам,

паду я на колени:

пусти меня в свой храм!

Я прокляну свободу

и, грешный человек,

войдя под эти своды,

останусь здесь навек.

Отброшу все сомненья —

лишь ты мне божество!

Твой храм — венец творенья,

природы торжество.

На болевом пороге

вхожу в твою зарю —

в чудесные чертоги,

в огне твоём горю.

Симфония, осанна,

хорал сладчайших мук —

не Органа — оргАна

струится чистый звук.

Песенка песенок

Как сладок здешний виноград

и как душист терновник;

в твоём саду я сам де Сад

и саддукей-садовник.

В лесу я — леший и Лесков,

и хитрый лис — лесничий, —

пью не из чаш (из лепестков!)

настой твой земляничный.

Не предлагай мне только груш

(объелся прошлой ночью!).

Грустишь? — Но я, хоть старый груздь,

всё ж борозды не порчу.

Я старый и влюблённый груздь —

ни кожи пусть, ни рожи;

люблю не грудь твою, а грусть,

но грудь, конечно, тоже.

Итоговая песенка

1

Театр был полон, вьюнош тоже —

надежд, любви, идей…

Облом!

Иным достались дамы, ложи,

он лишь присутствовал при том.

На входе сдав невзрачный ватник,

мнил, что в преддверии конца

дверь распахнёт пред ним привратник

и выдаст шубу из песца.

Спектакль окончен, к гардеробу

толпа усталая бредёт,

и лишь замызганную робу

мне гардеробщик подаёт.

2

Подобьём бабло, приятель:

ты ни разу не кумир,

не воитель, не ваятель,

не мочалок командир

и не поставщик известий,

не изгнанник, не изгой,

никакой невольник чести

и крамольник — никакой.

Не убит и не контужен

и не влез на пьедестал…

Так на кой же ты ей нужен —

серый, словно кардинал?

не-Детские песенки

1. Колыбельная

Наша Таня тихо плачет,

громко плакать Тане в лом,

ну а кумушки судачат:

«поделом ей, поделом».

Так недавно, глаз не пряча,

в номера счастливой шла,

где ж теперь брутальный мачо,

с кем шампанское пила?

Улетучилась удача,

кум милёнка сторожит,

и кругла она, как мячик,

и тошнит её, тошнит.

2. Скороговорка

Шла Саша по шоссе,

сосала сушку Саша,

так шла во всей красе,

что не бывает краше.

При виде сей жены

проезжие грузины,

как громом сражены,

бросали лимузины.

Водители такси

потели, рот разиня,

и, мучая шасси,

внезапно тормозили.

Узрев сей натюрморт,

какой-то дальнобойщик

стоял ни жив ни мёртв,

а ждали его в Польше.

Забыв велосипед

и подавившись криком,

какой-то логопед

сейчас же стал заикой.

Шла Саша, как на бал,

бетонкой, как проспектом,

и честь ей отдавал

ГИБДД инспектор.

3. Считалка

Вышел немец из тумана,

вынул Ницше из кармана,

вышел некто из Ирана,

вынул суру из Корана,

вышел мирный гражданин,

вынул бомбу из штанин.

Вышел Зигмунд из алькова,

изронил златое слово,

вышла бл@дь из ресторана

принца ждать а-ля Диана,

вышел следом Дон Жуан,

вынул свой даосский ян.

Вышел Ельцин из шалмана,

вынул шапку атамана,

вышел Штирлиц из экрана,

вынул джокер из Беслана,

вынул Освальд дробовик,

вышел новый боевик.

Вышел ёжик из тумана,

вынул ножик из кармана,

вышел злобный Буратино,

вынул фильмы Тарантино,

дернул чурка за колечко,

вот и нету человечка.

Вышел мэтр из тумана,

вынул ноты из кармана,

вынул вихрь из урагана

и вдохнул в латунь органа,

потому что вышел Бах

не на глиняных ногах.

Потому что только Бах

не на глиняных ногах.

Песенка о высшей мере

Достойна ты не полумер,

а — высшей меры.

Как говорится, а ля гер

ком а ля геро.

Но поединщик аккурат

не вышел рожей.

Какой лишенцу зиккурат,

какое ложе?

Не вышел статью, и челом

не выше крыши —

зашёл (и то с большим трудом)

и сразу вышел.

Где враг красивый сам собой

(молчать гусарам!)?

Каким склонился б над тобой

он комиссаром!

Страдания сетевые

«Я с тобой не нежен и не груб»

С. Есенин

Я не нежен и не груб,

ты же — ноль вниманья.

Отправляю на ютуб

все свои страданья.

С той поры, что мой фейсбук

виснет то и дело,

сколько губ и сколько рук

ты забыть успела?

Не жалей, и не люби,

и не жди известий —

ни вайфай, ни юэсби

не сведут нас вместе.

Песенка ревности

«Как живётся вам с другою…»

М. Цветаева

Привет, моя Богиня,

всё ль у тебя ништяк?

Ну, как тебе с другими,

с безбожниками — как?

Пустуют пьедесталы,

пируют мужики —

то гунны, то вандалы,

но больше — мудаки.

Ни гимнов, ни молений,

и возведён на трон

не трубадур, не гений —

сплошной тестостерон.

Потребностями тела

пренебрегать смешно,

а нимб — такое дело,

не каждому дано.

Люби свою богиню,

убогий богомаз,

и, коль нельзя святыню,

целуй иконостас.

Песенка о неверной Елене

Во всём, что ни случится,

один повинен рок.

Жила-была царица —

слаба на передок.

Пробило на измену,

и вся-то недолга —

Парис имел Елену

а Менелай — рога.

Летит воздушный шарик,

бренчит в кармане медь;

не сами мы решаем —

иметь иль не иметь.

Измена-перемена,

злодей-прелюбодей.

Улыбка Гуинплена —

история людей.

Кому сие соитье —

лишь пошлый адюльтер,

а для иных — событье

из самых высших сфер.

Не убоясь укора,

(поэту чёрт не брат!)

ах, из какого сора

историю творят.

Летит воздушный шарик,

бренчит в кармане медь;

не сами мы решаем —

иметь иль не иметь.

Измена-перемена,

злодей-прелюбодей.

Улыбка Гуинплена —

история людей.

На Трою как Паллада

ведет ахейцев флот,

расскажет Илиада,

да кто ж его прочтёт

хотя б до середины,

сей список кораблей —

скучны нам слог старинный,

дела минувших дней.

Летит воздушный шарик,

бренчит в кармане медь;

не сами мы решаем —

иметь иль не иметь.

Измена-перемена,

злодей-прелюбодей.

Улыбка Гуинплена —

история людей.

Content

Зазеркалье-2017
Стихотворения
Михаил Непомнящий

К читателю

Междуречье

Этюд

Пииту

В. Высоцкому

Велимиру Хлебникову

1

2

Елабуга

Доверься заповедным тропам

На смерть А. Вознесенского

Ушедшей

На смерть актера

1

2

3

Всё те же наши палестины

Поэту

1

2

3

4

Февраль

Письмо Татьяне

На риск напишешь

Валерию Исаянцу

Поэт

Музе

Разговор читателя с поэтом

Песенка про поэта

Слово мастера

Как Ли Бо

1

2

3

Зазеркалье междуречья

Поток сознания

1

2

Заречье

По мотивам Булгакова

По мотивам Булгакова

1

2

3

4

5

6

Продолжение романа

Эпилог

Былое и…

Поставь мне чёрную пластинку

Марина

Твоя упруга грудь

Судьба творит свой произвол

Врал ворон

Другу-филологу

Женщине

Мы справляем тризну

За что ты мстишь судьбе

Демон

Из дома уходите на рассвете

Господь с тобою

Гамлет

Наташе

Мечети хайфской два клинка

Ближневосточная зима

К концу подходит Рамадан

Я жду письма

Журавля ты ловила

Молитва

Сфинкс

Елене

На берегу Кинерета

На Мёртвом море

Март

Ну что ж, прощай

Песенка о мессии

У Гроба Господня

Короче жизни

Короче жизни

Мы пьём с вареньем чай

Просил же: не руби сплеча

Лишь дежавю

Тягучая песня прощанья

Не дольше века

Прощай, Офелия

На перроне

И царапины, словно стигматы

Что твой кузнечик

В омут головой

В таком вот разрезе

Так близко

Наклон не сердца, головы

Всё тот же день

Любовь, пусть даже однодневка

Навсикае

Дичок, полукровка

Зооморфизм

Соло на ударных

Обнажение Махи

Это было у Мора

Говори мне «халва»

Балет

В русле

Нежнее тысячи ла-скал

Не пальма и не пиния

В краю, где варятся медузы

Луна во славу Магомета

По стогнам Иерусалима

В сугробах простыней

Ложусь на дно

Песенка об острове Невезения

Куда деваться моряку

Меж нами вздымаются анды и альпы

Кликни нежно

Виртуальные страсти

1

2

И я тебя, как мазохист

Покуда что-то в нашей власти

Памятник себе…

Я — памятник

Книга жизни

А в чем вопрос?

В тени воздвигнутых голгоф

1

2

Сумерки

Мой друг — семит Али Мухаммад

Гора, как жертвенник

1

2

3

Спасатель

Назаретянка

Почто тебе опять неймётся

Охоту к перемене мест

О, мой двойник, тебя я узнаю

Штормит не только за бортом

Недетское

Давно ли пили мы на брудершафт

И не век-волкодав

Чтовименитебемоём

Пока ещё что-то вертится

Там, вдали

Песенка

О жизни

Время

Постой

Отражения

1

2

3

Из провинции в столицу

Ах, из провинции в столицу (Ностальгическое)

Трамвай

История — мистерия

Ремейк

Нехорошая квартира

Церковь Покрова на Нерли

День разведчика

Любовь нечаянно нагрянет

Ко дню разведчика

Базару нет

Частушки фетишистские

1

2

Песенка про либидо

Частушки диссонанса когнитивного

Я не Ульянов-Ленин

Песенка песенок

Итоговая песенка

1

2

не-Детские песенки

1. Колыбельная

2. Скороговорка

3. Считалка

Песенка о высшей мере

Страдания сетевые

Песенка ревности

Песенка о неверной Елене