Взаимосвязи

Евгений Башкарев

© Евгений Башкарев, 2018

ISBN 978-5-4490-9798-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Начало

На мой взгляд, судьба этого сборника — попасть в руки к очень узкому кругу читателей. Ни один автор в мире не станет говорить так про свои рассказы, потому что он потратил на них время своей жизни, и мечтает, чтобы кто-то это оценил. Но как покойникам не суждено переворачиваться с боку на бок, так и многим книгам не суждено быть открытыми. Не я это придумал и не мне объяснять, почему этот закон сохраняется испокон веков.

С ранних лет я обожал жанр ужасов, где события непрерывно связаны с убийствами, паранормальной силой, тайнами и феноменами. Само понятие ужасов для меня представлялось в двух видах. В более тяжелом, когда действия происходят внутри сознания человека. Ему что-то снится, кажется, он что-то предчувствует и так далее. И, в более легком, когда действие происходит вокруг его сознания, благодаря какой-либо потусторонней силе — вампиров, оборотней, демонов.

Мое детство было насыщено фильмами ужасов старого американского производства, вроде «От заката до рассвета», «Фреди Крюгера», «Пятницы», «Секретных материалов» и «Баек из склепа». Все эти фильмы — представители второй категории, не внушающие особого страха, но благодаря своей откровенной фантазии, они мне были безумно интересны. Я питал вдохновение от кошмаров так же, как русские поэты питали вдохновение от любви к своим женщинам. В те годы, набравшись впечатлений именно из фильмов, а не из собственной жизни или воспоминаний друзей и знакомых, я начинал писать короткие рассказы, которые были простыми и безвредными для настроения любого, кто их читал.

Так как в то время моя читательская публика состояла всего из двух человек, мне доставляло огромное удовольствие писать истории, совершенно не беспокоясь о том, как их будут понимать. Чуть позже я осознал одну из причин, почему они никогда не выйдут из моего дома на длинную прогулку, и их аудитория никогда не расширится до размеров средней улицы.

Дело в том, что тот язык, коим я писал первые рассказы, был намного страшнее и корявее, их содержания. Я не знаю, все ли начинающие писатели владели настолько плохим стилем речи, потому что мне никогда не приходилось читать рассказы с самых низов, еще не просмотренных и не подвергнутых первоначальной корректуре. И я предполагаю, что хуже меня в этом мире еще никто никогда не писал, а если и писал, то тщательно это скрывает, понимая, насколько это ужасно.

Шло время и мои родители, мучаясь над текстами, и, вникая в содержание, ровно настолько, насколько позволяли ошибки, каждый раз задавались вопросом, о чем он. Меня это сильно задевало, потому как мой мозг во время сочинения на девяносто пять процентов погружался в ход событий и лишь на пять на отслеживания различного рода запятых, тире и правил русской речи. Работа над улучшением собственного письма привела к тому, что на корректуру мне приходилось тратить гораздо больше времени, чем на само сочинение. С приходом компьютера часть нагрузки легла на автоматическую программу, но, как бы то ни было, когда я перечитывал уже проверенный текст, я замечал в нем кучу ошибок. И мне каждый раз становилось за них стыдно, потому что текст уже читали мои родители, а, следовательно, они уже споткнулись на той кочке, которую я мог бы заметить и раньше. Но не заметил.

О названии

Название любого сборника рассказов, причем, не важно, одного ли автора или нескольких, обычно притягивает к себе особое внимание. Почему так происходит ответить не сложно. Название и обложка — это первое что видят люди, когда берут книгу в руки. Насколько притягательней звучит название, настолько же данная книга хочет, чтобы ее прочитали. Исключение составляет лишь тот факт, что иногда прыгнуть в руки читателя помогает имя автора. В свою очередь, там, где имя автора абсолютно глухое, должно произойти что-то невероятное, чтобы люди им заинтересовались. Название может и не помочь…

Из своей практики я знаю, что, обычно, сборник нарекают именем одного из изложенных в нем рассказов. С одной стороны — так легче. Так не требуется объединять направленность всех текстов, и не нужно привязываться к одной теме. Проще говоря, нет необходимости вообще думать о названии. Самое главное, правильно раскидать рассказы, потому что каждый из них дает свою энергетику. Но есть еще один нюанс. Рассказ, чьим именем наречен весь сборник, чаще всего, обращает на себя наибольшее внимание, а, следовательно, по задумке автора или составителя, должен содержать в себе нечто такое, ради чего вся книга увидела свет.

Сборник рассказов, который Вы держите у себя в руках, появился примерно по такому принципу. Его большая часть была написана много лет назад, и некоторые истории я включил сюда, как дополнительные вагоны к поезду. Главный рассказ, чье содержание пусть и не хвастается откровенной динамикой событий и для кого-то вообще может показаться скучным и бессюжетным, я оставил напоследок.

Почему я назвал сборник «Взаимосвязи»?

Потому что «Взаимосвязи» — единственный рассказ, олицетворяющий существование многих из нас. Его не стоит понимать буквально, так как это не пересказ жизни Дэвида Коперфилда, где каждое событие снабжено убеждением «плохо» или «хорошо». На «Взаимосвязи», как и на любой другой рассказ, написанный из переживаний за прошлое и будущее, следует смотреть с возвышенности и как бы вскользь. Иначе никто и никогда не поймет корень проблемы, которая уже давно существует, но довольно хорошо скрыта.

Об объеме книги

Сам я не люблю читать сборники, где количество рассказов слишком велико. По этой причине, даже питая интерес к таким писателям, как Рэй Брэдбери или Эрнест Хемингуэй, я не переносил держать в руках книги по четыреста-пятьсот страниц, названные «Собранием сочинений» или чем-то вроде, потому что составители просто мешают в них все подряд. Дабы избежать плохой участи и пожалеть силы читателя, мне пришлось вырезать половину из того, что я поместил в сборник первоначально, и оставить только то, что боле менее подходит под энергетическую схему. Вагоны в своем поезде историй я распределил так, чтобы смешать хорошее с плохим и веселое с грустным. Возможно, все получилось не идеально, и у каждого всегда найдется мнение, в чем меня упрекнуть, но книга уже написана и менять в ней что-либо уже поздно.

Со стороны читателя буду рад услышать любые дополнения и комментарии по адресу

bashkarev.mc13@gmail.com

или здесь

id63556706

или в разделе «комментарии» под книгой, там, где вы ее скачали.

Мне важно знать ваше мнение!

В ту ночь он страшно хотел спать

Глубокой ночью, когда на полную луну устали смотреть и дворовые собаки и домашние гуси, в комнате детского лагеря скрипнула дверь.

Пронзительный звук трелью пронесся по коридору, и его слышали все божьи твари, годами разъедающие стены и потолки этого здания. Даже комары, отсиживающие на ярких табличках аварийных выходов, тучей всколыхнули со своих мест, испугавшись отвратительного эха. Все живое, за исключением детей, крепко спавших на старых двухъярусных кроватях, слышало, как скрипнула дверь.

Чуть позже дверь скрипнула снова и…

…его глаза резко открылись. Он вскрикнул, увидев перед собой нечто, движущееся по потолку. Где я? Что со мной? Он почувствовал, как дыхание становится тяжелым и, наконец, проснулся. В голове еще сидел осадок сновидения, но его очертания постепенно растворялись.

«Это всего лишь тени», — осознал мальчик. — Тени играющие на потолке». Реальность не так страшна, как сон, а тени от покачивающихся на ветру деревьев, безжизненны и не причинят никакого вреда. Они не могут его коснуться. Они просто бегают по потолку, затеяв замысловатую игру, которая точно не даст никакого результата и прекратится с приходом первых солнечных лучей. Как он мог испугаться?

Успокоив себя, мальчик подложил руки под голову и попытался уснуть. Но тут, он понял, от чего проснулся.

Несколько минут Тим пролежал на боку с открытыми глазами, погружаясь в предстоящее безумие. Он никогда не ходил ночью по зданию. Его, как и всех детей, пугала темнота. Он не боялся засыпать один в комнате с выключенным светом. Этот страх он преодолел уже давно. Закутавшись под теплое одеяло, он старался подумать о чем-нибудь хорошем. Например, о солнце или мультиках. И страх исчезал. Но сейчас была совсем другая ситуация. Глубокая ночь, незнакомое помещение, темный коридор. Тим вздрогнул, когда мочевой пузырь вновь напомнил о себе. На этот раз он знал, что другого выхода у него просто не остается. Весь низ живота напрягся. На лбу выступили крошечные капельки пота. О чем бы он ни думал, все сходилось к дурным мыслям, где его обижали, обзывали и пугали.

«Я не боюсь темноты», — прошептал он.

Спящий на нижней койке сосед перевернулся с одного бока на другой и кровать качнулась. Тим посмотрел вниз. Он привык спать наверху двухъярусной кровати и частенько смотрел вниз, интересуясь, чем занимается сосед. Сейчас сосед сладко спал, и в отличие от него не хотел вставать в туалет среди ночи. Тим перекинулся на живот и еще раз попытался заснуть, пока его не разбудила ужасная мысль. А что, если ему снова приснится кошмар, и он обделается в кровати? Утром, когда все увидят на простыне пятно, с него начнут смеяться. А ему уже восемь лет и такого оскорбления он не потерпит! Особенно от ребят, которые подшучивали над ним, из-за кучерявых волос, не поддающихся ни одной расческе. Выслушивая обидные слова, Тим никогда не оставался в стороне. Он шел на конфликт кулаками, и метод мгновенно давал о себе знать. Всегда получал либо он, либо обидчик. Больше всего Тим не любил терпеть насмешек от девчонок, потому что папа и мама запрещали ему их колотить.

Тим оперся на левую руку и сел. Легкая дрожь от ночного холода заставила его накинуть простынь. «Я не боюсь», — мысленно проговорил он.

Лунный свет слабо освещал комнату, но Тим видел все четыре угла, две кровати, столик, шкаф и дверь. Он отлично помнил, как закрывал дверь, перед тем, как все ребята легли спать. Сейчас, по какой-то причине, дверь оказалась открыта. Окна, выходившие на сторону моря, тоже были открыты. В комнату проникал ветер. Слабый, почти не ощутимый, но прохладный с запахом моря и сосен. За окнами было светло, и не вставая с кровати, Тим мог разглядеть часть территории детского лагеря, куда родители отправили его на целых семь дней. Столь долгий период уже казался мальчику вечностью. В следующий раз, если папа покажет ему путевку на море, вряд ли он воспримет ее с радостью. Он никогда сюда больше не приедет.

Тим спрыгнул на пол. Босые ноги тут же почувствовали холодный паркет, и мальчик вздрогнул. По телу побежали мурашки.

Тим нащупал под кроватью тапочки.

Избавившись от резкого холода, он снова почувствовал напряжение внизу живота. Из окна комнаты Тим увидел мириады звезд, нависших над морем, и вспомнил, как когда-то папа рассказывал ему о небе. И Тим верил ему, а еще больше он верил в то, что под полной луной перерождаются волки, и в это время суток люди боятся их.

Тим повернулся к двери. Его глаза уставились в прямоугольные очертания темного коридора. Тим боялся. Но еще страшнее было представить, как он обмочит кровать, и утром все будут тыкать в него пальцами. Он посмотрел на свою простыню, потом на друга и пошел к двери. Тапочки поползли по полу. Каждый его шаг был короче предыдущего. Мысль, о том, что его ждет, когда он выберется из комнаты, сводила с ума. Он посмотрел на часы — начало второго. Все его друзья, даже те, которые считали себя слишком взрослыми, чтобы ложиться спать в девять часов вечера, давно пребывают в своих кроватках. Уж они-то точно не боялись темноты, сырых подвалов, крыс и прочих тварей, бегающих ночью в поисках наживы. «Господи! Да этот лагерь кишит пауками», — вспомнил Тим слова брата, и по телу пробежала дрожь.

«Они такие жирные и мохнатые, потому что кормятся обойным клеем и земляными жуками. А ночью, в полной тишине, можно услышать скрежет, словно кто-то трет зубами. Это они бегают по стенам!»

«Я не боюсь, я не боюсь. Я не боюсь!» — почти закричал Тим и, вдруг, понял, что может разбудить смотрящую.

И днем и ночью с ними всегда оставался кто-нибудь из взрослых. Смотрящие следили за порядком и успокаивали неугомонных детей. Тим в это подразделение не входил, потому что за подобные выходки детей наказывали дополнительными работами в лесу. Сегодня за смотрящую была Линда. Что знал про нее Тим? Линда была красивой и злой. За любое нарушение правил, она кричала так громко и долго, что детям самим хотелось идти в лес. А еще Линда не любила бдить по ночам, и, как подозревал Тим, в эту тихую ночь она сладко спала на кушетке в холле.

Тим миновал кровати, стол, шкаф и вплотную подошел к двери.

Как же он не хотел идти в туалет ночью, где даже играющие на потолке тени причиняли ужасный дискомфорт. Тим трясся от страха. Его зубы стучали, а руки потели. И вдруг, как молния сквозь черное небо, он вспомнил: «Эй, а еще ночью по старым домам бродят крысы. Их норы уходят глубоко в землю, где черный грунт не дает им замерзнуть холодной зимой. Они тоже любят есть… и иногда питаются мертвыми пауками…»

Тим почувствовал тошноту. В голову лезли мысли, от которых его начинало лихорадить.

Он выглянул из комнаты и увидел длинный темный коридор. Ни одного признака жизни. Только лунный свет проникал сквозь окна, и от его отторгающего оттенка мальчик испытал очередное чувство неловкости. Глубиной своего сознания он не мог описать, насколько сильно хотел остаться в своей комнате. Но куда ему справить малую нужду, не прибегая к крайностям? Он посмотрел налево, потом направо, словно выглядывая приближающиеся машины, и шагнул в коридор. Медленными шажками Тим двинулся в сторону туалета. Мальчик часто оглядывался назад. Он не слышал никаких шагов, не видел падающей тени, но ему казалось, что кто-то идет за ним. Образ таинственного человека не пропал даже, когда мальчик миновал весь коридор.

Тим прошел мимо одной двери, второй, третей, четвертой. Все они были распахнуты, а коридор смотрелся, как библиотечный зал, истыканный бесконечными стеллажами. Окна в комнатах тоже были раскрыты. Через дверные проемы сочился лунный свет. Занавески вздымались и опускались. Тим осторожно ступал на паркет, стараясь идти как можно тише. Его до смерти пугало эхо. Особенно раздающееся не по его вине. Он вздрагивал при каждом малейшем шорохе.

Его глаза привыкли к темноте, и он смог различить на полу ковер. Идя по мягкому покрытию, звук шагов был почти не слышен. Так он пробирался к двери туалета, пока в ночном безмолвии не раздался громкий хруст. Тим вскрикнул, ощутив под ногой движущийся предмет. Руки зажали рот. Он постарался сделать все, чтобы не издавать посторонних звуков, но что-то грубое все же отозвалось в его животе. Тим почувствовал отдышку.

«Это реальность! — раздался леденящий голос. — Это не сон. Ты видишь то самое насекомое, которое обитает здесь десятки лет, питаясь обойным клеем и земляными жуками…»

Бугорок хрустнувшей массы неподвижно лежал на ковре.

«Паук, огромный паук, огромный ядовитый паук, — успокаивал себя Тим. — Я раздавил паука, и теперь он мертв!»

Но, вдруг, бугорок шевельнулся. Его движение сопровождалось непрерывным гудением, словно насекомое заводило мотор. Правая часть затрепетала.

«Крыло? Но пауки не летают!?»

Тим, забыв об испуге, подобрался поближе к неопознанному объекту, в котором разглядел крупного коричневого жука. Одно крыло, скорее всего, сломанное, едва трепеталось, а второе работало, как пропеллер. Жук полз, пытаясь взлететь, но постоянно сносимый вправо, забился под плинтус.

Майский жук! Тим облегченно вздохнул. Я наступил на майского жука и так испугался!

Тим уверенно пошел дальше. Он не обращал внимания ни на какие звуки и не смотрел себе под ноги.. Дойдя до туалета, Тим понял, что сейчас обмочит себе все, что находится ниже пояса, и бросился к кабинке.

Он справил малую нужду, но не стал смывать, решив, что это спровоцирует лишний шум. С чувством выполненного долга мальчик вышел из кабинки и, вдруг, услышал приближающиеся шаги. Тим замер. Сердце бешено забилось в груди. По вискам побежал пот. Шаги из коридора раздались уже совсем близко. Тим вернулся в кабинку, закрыл дверь и уставился в щель.

Неизвестный гость приближался. Эхо его шагов разносилось по всему этажу. У мальчика не возникло сомнений, что он идет именно сюда.

Через маленькие окна туалета луна отчетливо освещала кафельный пол и белые стены. Под окнами, вдоль стен, стояли чистые сверкающие умывальники. Но под ними, в местах плинтусов, чернели дыры, откуда вытекала грязь, торчали деревянные перекрытия, и вырывался чудовищные запах.

Прошло еще несколько секунд, перед тем как Тим перевел взгляд с умывальников на входную дверь. Шаги прекратились. Кто-то остановился возле туалета. Мальчик прислушался, но застывшую тишину прерывали только капли воды, падающие в раковину из незакрученного крана. Тим хорошо видел дверь, перед которой притаилась тень. Кто-то стоял в коридоре, не решаясь войти.

Мальчик отошел вглубь темной кабинки, когда из дыры под вторым умывальником вылезла огромная серая крыса. Даже на картинках в книжке про Буратино Тим не встречал ничего подобного. По своим размерам крыса превышала годовалого щенка, и он искренне верил, что при желании, она могла бы откусить два пальца на ноге спящей Линды. Настолько она была огромна.

Крыса выползла на середину туалета и замерла. В это мгновенье в полутемном помещении она настолько слилась с полом, что Тим подумал, может это вовсе не крыса, а чей-то ботинок. Но его сомнения вскоре рассеялись. Из противоположного угла раздался писк. В ответ крыса дернула ухом. Писк повторился, и тут в туалет ввалился мужчина. По форменной одежде, Тим узнал человека, который если и появлялся в здании детского лагеря, то именно здесь, в туалете. Однажды Тим был свидетелем, как пара ребят из соседней комнаты сунули в унитаз тряпку, и около суток весь этаж ходил в туалет в другой корпус. А разбираться с проблемой пришел человек в зеленом комбинезоне. Никто не знал его имя, но кто-то прозвал его Пип. С тех пор Пип появлялся темными вечерами с одной задачей в голове — вычистить очередной забившийся унитаз.

Пип осторожно закрыл дверь туалета и, шатаясь, двинулся к умывальнику.

Тим почувствовал, как в его голову лезут плохие мысли. Он боялся пьяниц, и его страх был далеко не детским. Все самое ужасное, что могло произойти при встрече с пьяными, он знал от родителей. «Бежать, сломя голову, — говорил Тиму отец и стучал кулаком по столу. — Если дьявол есть на земле, то он сидит в них».

Сейчас, в темноте, когда кроме их двоих, в туалете никого не было, страх пропитывался двойной силой. Мальчик забыл о крысе, луне и прочих тонкостях ночи и смотрел на Пипа, моля Бога о том, чтобы тот его не заметил.

Пип увлекся своей нуждой и не видел ничего, кроме поблескивающего в лунном свете умывальника. Он открыл воду и умылся.

Крыса по-прежнему не двигалась с места. Она заворожено смотрела на стенку, и шевелила усами, принюхиваясь к незнакомцу. Раздался третий писк из-за угла, и крыса развернулась.

Пип не замечал ее. Он повис над раковиной, и, как казалось, должен был вызволить из себя все, что недавно ел и пил. Видно в этот раз, водка совсем не пошла ему на пользу. Почувствовав первые позывы рвоты, он выгнулся и вытянул шею. Раздалась громкая отрыжка. От ее звука мальчик зажмурился. Пип попробовал еще раз вызвать рвоту тем же способом, но и эта попытка оказалась тщетной. И, тогда, в надежде избавиться от своих мучений, он сунул в рот два пальца, надавил на язык и, вдруг, в зеркале туалета увидел отражение крысы. Изможденное лицо поприветствовало находку улыбкой. Зубы у Пипа были точь-в-точь, как и его работа — черные и гнилые. Он еще раз умылся, чтобы проверить, не мерещится ли ему это.

Крыса оставалась на месте.

— Тварь, — сквозь зубы процедил он.

Крыса шевельнула усами.

Тим не знал, видит ли она его или нет. Ее глаза смотрели вперед, в щель кабинки, где сидел маленький мальчик. Пип был ей абсолютно не интересен. Видимо, пахло от него по-другому, и настроен он был не так дружелюбно. Тим видел, как Пип обернулся, как он прикрыл кран, как сделал шаг в сторону и начал искать дыру, в которую крыса могла бы сбежать. Он отлично знал грызунов. Норы, вылазки, повадки, способ передвижения, он все просчитывал наперед и не раз ловил тварей без мышеловок, растаптывая их ботинками.

На этот раз он отошел чуть левее своего умывальника, и отрезал жертве путь к спасению. Пип оставался при своем мнении. Он был уверен, что это единственный выход, куда тварь могла ускользнуть.

Когда нора оказалась за его спиной, Пип остановился, обдумывая дальнейший план.

— Теперь ты от меня не спрячешься, — пробормотал сантехник, качая головой — надо же, как тебя здесь раздуло. Целый дирижабль, по сравнению с остальными.

Со стороны казалось, будто на мушке у Пипа застыл длинношерстый кабан. Настолько кровожадно смотрелись его глаза при попытке приблизиться к крысе. На этот раз его ботинки двигались медленно и бесшумно. Они скользили по сырому полу, продвигаясь все ближе и ближе к цели.

— Мерзкое животное, — шептал он. — Грязные сортиры — твое единственное место обитания. Но сегодня я сделаю для тебя исключение. Все будет тихо и быстро. Как в сказке.

Ехидная улыбка не стиралась с его лица. Он настолько увлекся работой, что Тим подумал, если бы сейчас он вышел из кабинки, вымыл руки и удалился из туалета — у него был бы огромный шанс остаться незамеченным.

— Скоро твоя душа будет на небесах, а тело вечно гнить в дерьме! — предположил Пип, не сводя глаз с цели. — Я даже сделаю для тебя великое одолжение. Я могу похоронить твое тело в сливном бочке. Давно хотел позабавить славных детишек!

Последнюю фразу он произнес с такой искренностью, будто давал матери клятвенное обещание, что больше не будет пить.

Он сократил расстояние до метра и, видя, что крыса не двигается, поднял ботинок. Тим поймал себя на мысли, что так же поднимают молоток перед тем, как опустить на гвоздь. С радостным криком Пип перенес центр тяжести на другую ногу, но успел наступить лишь крысе на хвост. Грохот, словно взрыв, лег на этаж. Крыса с писком сорвалась с места, а кончик ее хвоста так и остался под ботинком Пипа. Окровавленный остаток описал на белом кафеле змейку.

Крыса бросилась к норе.

— Ах ты тварь! — Закричал Пип и кинулся за ней.

Он за секунду пересек туалет и нагнал убегающую жертву, но, пытаясь раздавить ее, поскользнулся и упал.

Крыса юркнула в нору, откуда послышался сопутствующий писк. От отчаяния Пип вскочил и с разгону ударил в рушившийся низ стены. Деревянная конструкция провалилась, и нога вошла внутрь, ломая перегородки. На мгновение на лице сантехника мелькнуло восхищение. Оказывается, нора не представляла из себя непроходимую крепость. Ее перемычки были столь мягкими, что Пип без проблем пробивал их ногой. Но внутри было множество ходов. Может два, может три, может сто. Никто не знал, сколько крыс обитало под зданием. На пьяную голову Пип этого не понимал. Увидев злополучную цель, большая часть его мозга отключалась. Из его рта капала слюна. Глаза горели огнем.

Пип лег на бок и лихорадочными движениями стал долбить стену, пока дыра не углубилась, а нога не пролезла полностью, по самую ягодицу.

— Ну где же ты?! Иди ко мне! Мы ведь еще не закончили! — Кричал он, запихивая ботинок в дыру.

Вдруг, он остановился.

— Эй! Что за черт! — Пип попытался высунуть ногу, но у него ничего не получилось. — Чертовы крысы!

Он с кряхтением задергался. Однажды он обернулся к кабинкам, и Тим подумал, что он заметит его. Но вместо этого Пип охнул. Его рот скривился в болезненном оскале и он почувствовал такую боль, какую еще не испытывал раньше. В ноге вспыхнуло пламя. Зуд, словно кость распиливали, разошелся по всему телу. Раздался хруст похожий на бьющуюся яичную скорлупу, и Пип закричал. Его крик был резким и обрывистым. Лицо налилось кровью.

— Помогите!!! Помогите мне!!! — Кричал Пип. — Крысы! Они там! Они оторвут мне ногу!

Он бил в стену, пока не размозжил в кровь руки. Один из умывальников соскочил с болтов и опрокинулся. Пип не в силах удержать его, повалился на пол. Умывальник лег сверху, как огромная каменная глыба, и Пип забился в истерике. Тим видел, насколько безжизненными выглядят его движения, но околдованный страхом и собственной беспомощностью, он вцепился в дверь туалетной кабинки и… ничего не делал.

Пип чувствовал, как дробятся его кости, но придавленный умывальником, не мог даже закричать. Его стон был настолько слаб, что даже распахнутые окна, едва пропускали мольбы о помощи за пределы здания. Сейчас его слышал лишь восьмилетний мальчик, в одной из кабинок детского туалета. Его руки оцепенели, а глаза не могли оторваться от черноты. Они видели все: как Пип хотел убить крысу, как он оторвал ей хвост, и сейчас видели, как ногу пьяницы словно затягивало в дыру. Пип цеплялся руками за липкий пол, но пальцы скользили и слабели.

Вскоре молящие стоны человека медленно стихли. Пип потерял сознание, и его голова бесшумно легла на бок. Глаза закрылись.

И тогда Тим увидел, как из норы вылезла та огромная черная крыса. Она осторожно подползла к луже крови и начала пить. Ее черные глаза смотрели в темноту, будто ожидая увидеть еще одного гостя. Они смотрели в ту щель, где прятался маленький мальчик. Утром Тима нашли в крохотной кабинке детского туалета. Его остекленевшие глаза так и не закрылись в эту ночь.

Женщина и мальчик

Алина работала в маленьком магазинчике ритуальных услуг, который располагался рядом с кладбищем на самом краю села. Место было глухое и темное, а оживление наступало здесь только тогда, когда случались очередные похороны.

То, что рядом находится кладбище, никогда не вызывало у Алины страха. Во всяком случае, до этой истории. И частенько, подходя к окну и наблюдая один и тот же пейзаж, она начинала скучать и грустить. Никого вокруг; только покойники, сопровождаемые толпой родственников, раз в неделю проезжали мимо, да еще те, кому требовались товары из ее магазина, изредка нарушали тишину этого места. К своей работе она давно привыкла и любила ее так же, как любят нудную книжку.

Алине шел сорок второй год, она была в разводе и воспитывала пятнадцатилетнюю дочь — красавицу, как бы назвали ее учителя, но не слишком умницу. Девочка действительно была хороша собой. Высокая, хрупкая, длинноволосая, она всегда выделялась на фоне своих одноклассниц. Года три назад Алина заметила, что дочь стала расти не по дням, а по часам, и школа интересовала ее куда меньше, чем общество ребят, с которыми она проводила время. Как только Алина приходила в магазин и погружалась в атмосферу рабочего места, беспокойство за дочь силилось вырваться наружу. В такие моменты она думала, что лучше бы устроилась на завод, где шумно и много людей. Там есть с кем посоветоваться. Здесь же она советовалась только сама с собой. Окруженная гробами, могильными плитами и траурными венками, Алина чувствовала себя так убого, что каждая мысль, о ком бы она ни была, звенела, словно колокол.

В тот день она сидела в своем магазине, читала статью о Диане Шурыгиной, представляла на ее месте свою дочь, и молила Господа, только бы подобное никогда не коснулось ее семьи. Срам и позор. Ее сердце выскакивало из груди при мысли, как глубоко может опустится молодая девочка, если родители в свое время не постарались дать ей воспитание. В магазин зашел старик, глянул на продавщицу, уткнувшуюся в газету, взял понравившийся венок и вышел за дверь. Алина его даже не заметила. Где-то вдали от захватывающей статьи она услышала, как хлопнула дверь, и подняла голову. Но в магазине уже никого не было. Она посмотрела на кучу венков и заметила, что верхние из них подрагивали, словно их теребил сквозняк. Вскоре последнее дрожание успокоилось и венки застыли.

— Странно, — прошептала Алина и посмотрела на дверь.

Ручка не шевелилась.

Она отложила газету, потому что захотела в туалет.

В магазине не было уборной, и бежать по нужде приходилось в общий туалет на западной стороне кладбища. Несмотря на то, что вокруг не было ни души, и она могла справить свои дела хоть перед центральными воротами, Алина еще не утратила благоразумие. Она не позволяла себе ходить по маленькому даже за углом кладбища. Все-таки какой-нибудь сторож или блудный бомж раз от раза попадались ей на глаза, но случалось это очень редко. И все-таки, она помнила о приличиях. А приличия говорили ей, что если ты хочешь в туалет, то не стоит поступать как животное. Пусть мужчины делают это как собаки. Женщины должны уединяться в уборных, в каком бы положении они ни находились. И этим правилом Алина пользовалась с тех пор, как мама перестала держать ее на руках.

Она вышла из магазина, одернула юбку и посмотрела по сторонам. Алина и не ожидала кого-нибудь увидеть. Для траурной процессии было уже поздно, и в шесть часов вечера к ней редко захаживали клиенты. Но все же она закрыла дверь на замок, положила ключи в карман пиджака и быстрым шагом пошла к воротам кладбища. Когда она свернула на дорожку к туалету, ее встретил сильный ветер. Алина с трудом прижала юбку к ногам и усмехнулась.

На холмах всегда гуляет ветер, но почему-то именно на кладбище ей казалось, что ветер ее щупает.

Дорожка вела на срез. Через пару минут она вышла на вытоптанную площадку, огороженную сломанным забором, за которым простиралось поле. Кладбище осталось за спиной. Ни души, ни единого голоса. Ни птиц, ни собак. Глухо и пусто. Лишь зеленые веточки туи напоминали ей о жизни.

На всякий случай Алина оглянулась. Пусть туалет и был разделен на мужской и женский, но двери в нем отсутствовали. Более того, в нем не было и перегородок. Внутреннее пространство ограничивалось кирпичной стенкой и уголком, закрывающим женщин от кладбища. И то в определенном месте можно было заглянуть внутрь. За одиннадцать лет Алина так и не поняла, с какой целью строители оставили этот прогал. Может быть, чтобы женщины могли следить за своими детьми, а может быть, чтобы мужчины могли следить за своими женщинами.

Так или иначе, Алина еще раз убедилась, что вокруг никого нет, зашла в туалет и присела над первой дыркой, как раз в том месте, откуда сквозь прогал в заборе виднелся край поля. Она наклонила голову, вдыхая смрадные запахи сельского туалета, и мысли о Диане Шурыгиной снова пришли ей на ум. Она закусила губу и попросила Господа, чтобы он уберег ее дочь от такой беды. В следующий момент, когда она подняла голову, чтобы посмотреть на далекое поле и почувствовать себя одинокой, Алина увидела перед туалетом мальчика.

От неожиданности она чуть не подпрыгнула.

Мальчик стоял в том самом прогале между угловой стеной, закрывающей вход в туалет с торца, и лицевой стороной, где находились заколоченные окна. Секунду назад она видела там другой конец поля… и вдруг появился этот мальчик! Он смотрел на нее с таким же интересом, с каким на уроках биологии дети разглядывают разноцветных бабочек. От неловкости у Алины пропал дар речи. Она застыла, даже не пытаясь прикрыться, и первое слово, которое вырвалось из нее, было:

— Уйди!

Почему-то она не сказала ему «отвернись» или «как тебе не стыдно». Чуть позже Алина подумала, что возраст мальчика едва ли приблизился к тому, когда нужно начинать стыдиться. На вид ему было лет пять. Может, шесть. Но глазенки, смотревшие на нее, казались намного старше. Им она бы дала лет пятнадцать.

Мальчик продолжал стоять и с интересом смотреть на нее.

Тем временем Алина пришла в себя и, прежде чем натянуть трусы, предприняла еще одну попытку.

— Мальчик! — выкрикнула она. — Отвернись!

Никакой реакции. Мальчик не сдвинулся с места. Он ничего не говорил и, как показалось Алине, даже не дышал. Его тело напоминало блеклую восковую фигуру, но удивительно четкую на вид, вплоть до ссадин на коленях и мелких царапин на лице.

— Ты меня слышишь? — Алина повысила голос. Туалет аккомпанировал ей, как гитарная дека. — Отвернись! Иди к своей маме!

«Как я его могла не заметить?!» — проклинала себя Алина. Каким бы маленьким ни был этот засранец, он не имел никакого права стоять и смотреть на нее в таком виде. Она взрослая женщина, и кое-чего стесняется. Даже глупый бы понял, что сейчас самое время прикрыть глазки и дать ей привести себя в порядок!

Но никакой реакции не последовало. Тогда Алина сжала кулаки и выдохнула.

— Ну, ладно, — процедила она сквозь зубы.

Она встала, натянула трусы так, что резинки врезались кожу, одернула юбку и спрыгнула на пол. На мгновение лицевая стена туалета загородила прогал.

— Сейчас ты у меня получишь! — пробормотала она. — Чему мамочка тебя не научила, научит чужая женщина!

Она вышла из туалета… и увидела привычную картину кладбища. За забором начиналось поле, с остальных сторон ее окружали могилы, оградки и редкие деревья.

— Эй! — выкрикнула она и побежала к мужскому туалету. — Ну-ка, иди сюда! Мальчик!

Перед входом она остановилась. Не будет же она вламываться в мужской туалет из-за какого-то невоспитанного мальчишки! Какой бы сильной ни была ее злость, она должна оставаться порядочной женщиной.

— Хорошо, — сказала себе Алина. — Я подожду, — добавила она совсем тихо. Лишь ветер дернул ее за юбку, и забор заскрипел, как старое дерево.

Алина вернулась на площадку перед туалетом. На Пасху и в родительские субботы здесь собирается куча народу. И, несмотря на то, что женский туалет мог принимать по четыре женщины одновременно, к нему всегда была очередь. В этом она немного завидовала мужчинам. Но не более того.

На площадке Алина простояла непозволительно долго. Она не спускала глаз со входа в мужской туалет, пока ее терпение не лопнуло.

— Маленький мерзавец, — произнесла она, а ветер, точно отвечая за мальчика, толкнул ее в спину.

Алина схватилась за юбку.

— Решил поиграть со мной?

Но кое-что ее удивило. Поблизости не было взрослых. Мальчик пришел своим ходом неизвестно откуда. За то время, пока Алина топталась на площадке перед туалетом, ее ноги успели окоченеть от апрельского ветра. Она больше не хотела ждать. В шесть тридцать заканчивается ее рабочий день. Чуть раньше приедет хозяин за выручкой, коей сегодня нет, а до этого она должна вернуться за прилавок, чтобы не выглядеть полной дурой и не объяснять сорокалетнему мужику, куда она пошла и из-за чего бросила магазин.

Алина подошла к туалету и заглянула внутрь. Мужская часть ничем не отличалась от женской. Тот же прогал между угловой и лицевой стенкой, откуда виднелось первые две дырки. Правда, окна здесь не были заколочены. Свет лился через рамы, и внутри было светло, как днем.

— Эй, если ты думаешь, что я уйду, то ты ошибаешься! — пригрозила она.

Ответом ей был только тихий свист ветра. Каким-то образом, видимо, через дыры, ветер умудрялся закручиваться в выгребную яму, и каждый раз, присаживаясь по нужде, Алина чувствовала, как потоки воздуха поддувают снизу. Но свист исходил не оттуда. Из выгребной ямы вообще не доносится никаких звуков. Ветер свистел в крыше, словно грозил оторвать ее. И иногда туалет вздрагивал, если порыв достигал определенной силы.

Алина уже хотела войти, и тут спросила себя:

«А если там будет мужчина?»

Мурашки пронеслись у нее по коже. Она почувствовала стыд и отошла от туалета. Еще несколько минут она проторчала на площадке, не спуская глаз со входа. Потом глянула на часы. Шесть пятнадцать.

— Черт побери! — шепотом выругалась она.

Если она хочет отругать мальчика, то действовать нужно немедленно. Иначе есть риск пропустить приезд хозяина.

Алина снова подошла к мужской половине и остановилась.

«Я взрослая женщина, — сказала она себе. — Откуда такая неуверенность в себе?»

Из туалета не доносилось ни шороха. Только ветер гудел под балками крыши. Она сцепила кулаки и приблизилась к дверному проему. Навстречу ей, словно отпугивая, бросилась тошнотворная вонь. Алина прикрыла нос. «Как ни отмывай мужской туалет, там все равно будет вонять, — подумала она. — Даже если бы дырки здесь были метровыми, мужик все равно промахнется!»

Алина поморщилась, но больше терять время не стала. Если малолетний проказник и был там, то он давно уже сделал свои дела. Столько не сидят даже женщины.

Алина подобралась к дверному проему и заглянула внутрь.

Обратно она шла еще быстрее, чем в туалет. Ее гнали злость и ветер, который теперь толкал в спину и словно смеялся над ней. Во-первых, она не понимала, как мальчишка мог скрыться, пока она натягивала трусы. Во-вторых, она была рассержена на свою глупость. Простоять рядом с туалетом столько времени ради того, чтобы заглянуть туда и не увидеть ничего, кроме обделанных стен и кучек говна рядом с дырами? Более загаженного туалета она никогда в жизни не видела.

Алина вернулась к магазину, и через несколько минут подъехал хозяин. Произошедшее быстро растворилось в ее памяти. Хозяин проверил пустую кассу, покачал головой и сел на одну из могильных плит, выставленных на продажу.

— Пора закрывать этот бизнес, мать его.

— Пал Палыч, апрель…

— Апрель, май, июнь — какая разница! Ты загляни на это кладбище. Кругом одно старье. Памятники по восемьдесят лет! Неужели люди не хотят почтить память своих родных, установив новую мраморную плиту?

Он провел пальцами по холодному камню.

— На такой памятник приятно смотреть. Он выглядит, как настоящая реликвия. А тот хлам, что занимает большую часть кладбища, давно пора вывезти на свалку.

Алина промолчала. Пал Палыч тяжело поднялся и кинул взгляд на кучу венков.

— Если так продолжится еще пару месяцев, я думаю, придется все распродавать и искать другую работу. Терпеть больше сил нет. Я даже не могу купить дочке на день рождения сотовый телефон.

Она пожала плечами.

— Дерьмо, а не работа! — С этими словами он вышел, а Алина стала собираться домой.

Ей было жаль хозяина магазина, потому что она знала его, как человека доброго и понимающего. Он не раз выручал ее деньгами, давал зарплату с доплатами за всякую мелочь. Отпускал с работы домой раньше времени, когда у ее дочери были проблемы со школой. Она помнила много моментов, за которые была ему благодарна, но всему приходит конец. И терпение Пал Палыча рано или поздно тоже закончится.

Дома, переодеваясь перед зеркалом, Алина вновь почувствовала на себе чей-то взгляд. «Это нервы, — сказала она себе. — Я не могу почувствовать себя женщиной, потому что у меня нет мужчины, зато есть бессмысленная работа и беспокойство за дочь».

Перед тем, как снять юбку, она посмотрела в окно. Темнело; в лучах заходящего солнца была хорошо видна дорога. На другой стороне улицы резвилась детвора. Алина подошла к окну и задернула шторы.

— Не хватало, чтобы еще какой-нибудь мальчишка увидел меня полуголой, — усмехнулась она и вдруг поняла, что закрытое окно не лишило ее ощущения взгляда со стороны.

Она провела ладонью по волосам и повернулась к зеркалу. Да, ей уже за сорок, но она не плохо выглядит. В меру пышное тело, совсем немного морщинок, крепкие волосы. Такой женщине никто не даст настоящий возраст. Она казалась моложе. Алина стянула юбку и пошла в душ. Дочь она ждала только к ужину.

Алина уже не раз замечала, что желание пойти в туалет возникало у нее перед обедом и в конце рабочего дня. Скучная работа в магазине приучила организм работать, как часы: обед в двенадцать, два перерыва на чай и, конечно, прогулка в туалет. Иногда появление клиентов нарушало отлаженный механизм, но уже через пару дней все восстанавливалось. Алина читала газету или любовный роман до десяти утра, потом выпивала кружку чая и к одиннадцати тридцати чувствовала знакомую тягу в знакомое место. Сегодняшний день не стал исключением. В одиннадцать тридцать Алина вышла из магазина, заперла дверь и пошла к воротам кладбища.

На площадке перед туалетом она остановилась.

«За мной подглядели впервые за сорок лет жизни, — усмехнулась она. — И теперь это превращается в фобию».

Кладбище было светлым и безлюдным. Ветер дул с запада, волосы женщины путались, по ее плечам бежали мурашки, и она с трудом верила, что снова вспоминает вчерашний случай.

«Откуда взялся тот мальчик?» — недоумевала Алина. Так стыдно ей не было еще ни разу в жизни.

Она отошла к дороге и заглянула за густую тую — единственное место, где можно было спрятаться в непосредственной близости от туалета. За туей она увидела свежую могилу, украшенную парой венков. Рядом никто не сидел, но для надежности она прошла дальше, к большим гранитным памятникам. Потом ее повело еще глубже, к кустам можжевельника, и она наткнулась на длинный ряд старых железных гробниц. Так Алина углубилась настолько, что потеряла туалет из виду. Наконец она решила, что ребенок способен спрятаться где угодно и искать его бесполезно. Взрослый же человек прятаться не будет из принципа. Это несерьезно. Подглядывать за сорокалетней женщиной в туалете — не позволительно для уважающего себя мужчины. Алина вернулась на дорогу и пошла к туалету.

На этот раз она не стала присаживаться на том же месте. Вид бесконечного поля хоть и помогал ей расслабиться, но за одиннадцать лет надоел. Алина углубилась в туалет и присела над последней дыркой. Она не торопилась и ругала себя за глупые мысли, которые не выходили у нее из головы.

— Забудь ты о нем! Забудь! — убеждала она себя.

Ветер дунул снизу, обдав голые ноги женщины холодом. Алина вздрогнула. За столько лет она опробовала все четыре дырки, и из каждой ветер дул с одинаковой силой. Она облизала губы и посмотрела в проход.

От увиденного ее ноги одеревенели, а колени прижались друг к другу. Наглый мальчишка вновь наблюдал за тем, как она писает, только на этот раз он не остался за угловой стенкой. Причина была ясна: сейчас Алину не было видно через прогал, потому что она сидела в глубине туалета. Маленький засранец зашел внутрь и остановился у входа, словно ожидая, когда она освободит место.

— Ах, ты… — у нее перехватило дыхание.

От злости Алина надулась и покраснела. Ей надоело оказываться в идиотском положении. Она вскочила, натянула трусы и с задранной юбкой спрыгнула на пол. Мальчик не стал ждать, пока злая тетка схватит его за шкирку, и выбежал из туалета. Алина кинулась за ним, едва не поскользнувшись у входа. Но снаружи она не увидела ничего, кроме двух фантиков, которые ветер гнал от могил к забору.

Женщина в недоумении озиралась по сторонам.

«Как такое может быть? — размышляла она. — Я выбежала из туалета ровно через секунду. За это время физически невозможно добежать до ближайших могил!»

Она потопталась на месте. Сердце судорожно билось в груди. Как только благоразумие к ней вернулось, она заметила, что край юбки непристойно задрался и видом ее трусов наслаждается часть разрушенного забора. Алина исправила недоразумение и прямым шагом направилась в мужской туалет. Сегодня ее не волновали грани приличия. Она зашла внутрь, как к себе домой, и увидела те же самые грязные стены и кучи на полу возле дырок. В остальном мужской туалет был пуст.

— Я… — Алина не знала, как продолжить фразу.

Происходящее не умещалось в ее голове. Мальчишка исчез среди бела дня, словно его сдул ветер. Она дважды обошла туалет, заглянула за забор, вернулась к туе, осмотрела несколько ближайших могилок. Чем дольше Алина искала мальчишку, тем больше понимала, насколько это абсурдно. В конце концов, она выругалась и поспешила к магазину.

Домой она пришла поздно и без настроения. Дочь гуляла, в холодильнике было пусто, где-то на линии отключили свет, и момент полного одиночества, испуга и обреченности заставил ее расплакаться. Она вновь подумала о том, какую роль играет в семье мужчина, и вновь обвинила себя в том, что поторопилась с разводом. Не такой уж плохой он был. Все можно стерпеть, но когда ты приходишь домой, а здесь так пусто, остается только поплакать.

Минут через десять она взяла себя в руки, собралась с мыслями, но, прежде чем переодеться, сходила в магазин и купила к ужину макарон. Пока они варились на маленьком огне, Алина вернулась к шкафу, стянула с себя все, кроме нижнего белья, и по привычке глянула на окно.

На улице уже сгущались сумерки, а детвора продолжала бегать, прыгать, смеяться и кричать. При виде детей душа Алины разжалось, и она подумала, что детство — самое лучшее время в жизни. Только в детстве ты по-настоящему счастлив, потому что твоей судьбой управляет кто-то другой. С годами руль переходит к тебе в руки, и все идет наперекосяк. Так случилось с ней и со многими другими женщинами, не один год живущими в одиночестве. Сейчас она молилась, чтобы по ее стопам не пошла дочь. А та уже становилась упрямой, и в ее компании появились не самые надежные молодые люди.

Алина задернула занавески. Ей ужасно хотелось есть, а потом лечь в кровать и посмотреть сериал про любовь.

На следующий день она пришла на работу раньше времени. Заварила себе крепкий кофе и принялась за новую статью, посвященную Диане Шурыгиной. На этот раз ее сравнивали с историей Ирины Сычевой. Статья полностью поглотила Алину: около часа пролетело незаметно, и кофе остыл нетронутым. Она еще не закончила читать, когда в магазин вошла женщина примерно ее лет.

Женщина подошла к прилавку и обратилась:

— Здравствуйте, — послышался тихий печальный голос. — Я бы хотела заказать табличку…

— Здравствуйте, — отвлеклась Алина.

Она отложила газету и указала на стенд с табличками самых разных видов.

— Мне нужен портрет средних размеров на могилку. Надписи с датами, наверное, лучше сделать позже, вместе с памятником.

— Обычно берут вот такие. — Алина сняла со стенда небольшую овальную табличку. — Или такие. — Она показала на квадратную.

Женщина вздохнула. Алина подумала, что если она заплачет, в магазине есть холодная вода, чай и успокоительное. Есть телефон, чтобы вызвать скорую помощь — такое тоже случалось за ее практику. Но женщина лишь всхлипнула и коснулась одной из табличек.

— Мне понадобится фотография, — сказала Алина.

— Да, конечно, — ответила женщина и полезла в сумку.

Она перевернула все, что было внутри, и, наконец, вытащила кошелек, а из него — маленькую фотографию.

— Вот. — Она протянула фото Алине. Та положила его в конверт, а сверху написала сегодняшнюю дату, тип и размер таблички.

— Срок исполнения заказа — одна неделя. В следующий четверг табличка будет готова.

— Спасибо, — почти шепотом произнесла женщина.

Она поправила на голове черную повязку и удалилась из магазина.

Алина видела таких прежде. Женщина была еще не в том возрасте, чтобы привыкнуть к подобного рода потрясениям. Скорее всего, у нее умер отец или мать. Умер недавно, потому что она до сих пор носила повязку и при каждом упоминании была готова расплакаться. Родители Алины были еще живы. Маме она звонила два раза в неделю. С отцом почти не разговаривала. Но, случись что с ними, Алина не представляла, в каком состоянии будет находиться сама.

Ей хотелось хотя бы кому-нибудь рассказать, как ей надоело жить одной, работать одной и все тяготы переносить одной. Когда она попыталась объяснить это дочери, та даже не отвлеклась от телевизора.

Алина вернулась к газете, отхлебнула холодный кофе, несколько минут пыталась погрузиться в события статьи, но ничего не вышло. Она думала о женщине, и ее терзала странная уверенность, что этот случай выходит за рамки. Алина отложила газету и вернулась к прилавку. Вытащила конверт с фотографией, но, перед тем как открыть, вспомнила одну вещь. Хозяин запрещал распаковывать конверты. По правилам их должен был открывать только мастер, выполняющий заказ на табличку.

«Что чувствует человек, когда действует не по правилам?» — подумала Алина.

Под столом лежала стопка новых конвертов. Их никогда не пересчитывали, чтобы сравнить с количеством заказов. Нужно было выбросить порванный конверт и переложить фото в новый. Все просто.

Алина посмотрела на время. В десять часов начинался кофейный перерыв. На всякий случай она закрыла дверь на замок, не желая, чтобы кто-то поймал ее с поличным, особенно если той женщине вдруг захочется вернуться обратно. Алина взяла ножницы, отрезала торец конверта. Фотография выпала и легла лицевой стороной на стол.

— Ты не хочешь, чтобы я на тебя посмотрела? — со смехом спросила она.

Неожиданно за ручку двери кто-то дернул, и от испуга Алина вздрогнула. За ручку дернули второй раз, после чего кто-то выругался у порога и пошел прочь.

«Если хозяин узнает, что я без причины запираюсь в десять часов утра, мне устроят нагоняй», — подумала она и покачала головой.

Алина подождала еще с полминуты. Ручка двери не дернулась, и тогда она перевернула фотографию. Ком встал в горле, когда она поняла, что со снимка на нее смотрит тот самый мальчишка, которого она видела в туалете. Он был в рубашке, аккуратно застегнутой на самую верхнюю пуговицу. Алина не сомневалась, что в той же рубашке он стоял перед туалетом и смотрел на нее, как на муху, запутавшуюся в паутине.

Дрожь пробежала по ее рукам. Алина сунула фотографию в новый конверт, запечатала его и бросила под прилавок. «Мне страшно», — сказала она себе и сделала последний глоток кофе. Чашка едва не выпала из ее рук.

Через несколько минут испуг улегся. Алина отомкнула дверь. Вернулась за прилавок, но не смогла вернуться в тихий, спокойный уклад своей жизни. Она знала, что в одиннадцать тридцать она пойдет в туалет и снова увидит мальчишку-мертвеца. Ее хватит удар, если он приблизится к ней. Ее сердце уже выпрыгивало из груди, как только она вспоминала его лицо. А время клонилось к обеду, и сегодня Алина впервые сделала то, чего не совершала очень давно. Она не пошла в туалет перед обедом, а осталась в магазине.

После двенадцати прошли две похоронные процессии. Благодаря им Алине удалось продать полтора десятка венков. Люди развеяли ее страх, и часов до трех она не вспоминала о мальчике. Но потом ей захотелось в туалет, и она поняла, что от неизбежного не уйти. Можно было бы обойтись кустами или укрыться за тыльной стороной магазина, но старая фобия и там заставит ее подумать, что за ней подглядывают. Эта болезнь появилась у Алины после развода. С тех пор она закрывалась даже дома, в своем собственном туалете.

В пять тридцать она вышла из магазина и заперла дверь. Через две минуты она стояла перед туалетом и озиралась по сторонам. Тот же ветер и пустота вокруг. Качались деревья, скрипел забор. С холма виднелась трехэтажная школа.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — сказала она кладбищу. — Оставь меня в покое!

Алина не пошла вглубь туалета и уселась на первой дырке. Она ждала мальчика, сама не зная, зачем. Она смотрела на вход, и ей казалось, что на стене качается чья-то тень. Она дрожала, а ветер свистел в крыше и дул из дырок в полу. В этот момент Алина вспомнила свежую могилу за туей, где она искала мальчика. Тихая музыка заиграла в ее голове, когда она поняла, что он не придет. Он уже сделал все, что хотел. И тень на стене у входа — лишь плод ее воображения.

Она оправилась, одернула юбку и вышла из туалета. Ее встретила та же пустота. Алина пересекла площадку по направлению к туе и углубилась в заросли.

Прогалы между могилками были вытоптаны, но кое-где осталась прошлогодняя трава — сухая, желтая, но крепкая, как леска. Чтобы подобраться к могиле, ей пришлось вернуться и обойти тую с другой стороны. Она убедилась в том, что не ошиблась. Куча венков, цветы, ленты и большой деревянный крест. На кресте, наполовину скрытая траурными лентами, висела фотография.

На обратном пути Алина несла с собой упругий комок боли и страха. Она думала о детях.

Дети бывают плохими и хорошими, ленивыми и трудолюбивыми, простыми и сложными. Дети бывают упрямыми и безответными, как ее дочь. И какими бы их ни считали родители, они все равно останутся любимыми и неповторимыми — если бы Бог всем, без исключения, давал шанс вырасти и повзрослеть.

За воротами кладбища Алина повернулась и прошептала: «Мы начинаем играть в рулетку с самого рождения, а никто этого до сих пор не понимает».

В пять сорок пять приехал хозяин и забрал выручку. В шесть Алина заперла магазин и пошла домой. В шесть двадцать она стояла в прихожей и расстегивала сапоги. Дочь смотрела телевизор. Она не заметила, в каком подавленном настроении пришла ее мать с работы, и не поднялась с дивана, чтобы хотя бы поставить на огонь чайник. Она вообще не посмотрела в сторону матери, и лишь вздох последовал с ее стороны, когда Алина сказала «Привет, дочка!» и пошла к себе в комнату.

Дневник Ксюши

Ксюша не спала. Она сидела на кровати в своей комнате с занавешенными гардинами, прижимая к груди мягкую игрушку. Из соседней комнаты доносился скрип. Ксюша знала этот звук. Не так давно ей исполнилось двенадцать, а впервые она услышала его около трех лет назад. Тогда ей казалось, что мама просто не может заснуть и ворочается на ржавой пружинной кровати, подыскивая более удобное место для сна.

Папа погиб, когда Ксюше было восемь. Он чинил лифт в многоэтажном доме и, когда кабина внезапно поехала вниз, не успел вылезти из шахты. Обе половины его тела хоронили в закрытом гробу: одну из них кабиной лифта раздавило почти в лепешку, другую отдирали от пола на восьмом этаже. Мама никогда не рассказывала Ксюше подробностей. Девочка узнала их сама, подслушав разговор мамы с другими мужчинами. После этого жизнь пошла иначе.

Они жили на шестом этаже в тесной двухкомнатной квартире, окна которой выходили на север. День в квартире был короткий, а ночь — длинной. Зимой было холодно, как в погребе, летом — жарко, как в аду. Ко всем условиям такого существования они привыкли давно, но было одно «но»: Ксюша не любила ночь. И если бы они жили в каком-нибудь другом доме, не таком дряхлом и убогом, в какой его превратили жители (в том числе и ее мать), ночь воспринималась бы ею совсем иначе. Но они жили там, где темное время суток никогда не проходило в тишине. Едва солнце пряталось за верхушки других многоэтажек, наступал вечер — час, когда к маме приходили странные мужчины. А едва заканчивалось их время, и свет окончательно гас в квартире, на полу появлялись тараканы. Мама ничем не могла вытравить этих тварей с тех пор, как из жизни ушел отец. Тараканы бегали только по ночам, и если в комнате внезапно включить свет, то можно было полюбоваться, как они разбегаются по сторонам, точно сбитые шаром кегли.

Чтобы не ходить ночью в туалет, Ксюша сидела до десяти часов вечера с книжкой, а потом шла в душ. Она мылась, чистила зубы, справляла все необходимые нужды и возвращалась в постель. Так было всегда. Но однажды ее режиму суждено было рухнуть.

Ксюша терпела изо всех сил. Она так сильно хотела в туалет, что позабыла обо всем на свете. В ту ночь Ксюша не включала свет. Она бежала, наступая на пол только кончиками пальцев. Два таракана хрустнули под ее ногами перед самым туалетом. Ксюша подпрыгнула и едва успела добежать до унитаза.

«Они страшные, — говорила себе девочка, возвращаясь назад. — Я их убила. Все страшное нужно убивать!»

И она потопталась по другим тараканам в туалете. Давка тараканов принесла ей столько удовольствия, что Ксюше понравилось ходить в туалет ночью. Только ступни после этого становились грязными и липкими, особенно между пальцами. Девочка вытирала их об ковер или об занавески. А когда мама спрашивала, что за пятна появляются на гардинах в ее комнате, Ксюша отвечала, что не знает. Она врала. Если бы мама узнала правду, если бы она поняла, что родная дочь портит и без того паршивые гардины, она бы отходила ее ремнем. Она бы не пожалела ее, выпорола до слез, а то и до крови. И все потому, что мама — не папа. Папа ее любил и жалел. А мама только ругала. К тому же, какими бы грязными ни были гардины, она все равно не стала бы их стирать. Такая работа ее не привлекала.

И все же после смерти отца мама стала для Ксюши самым дорогим человеком на свете — пусть она била ее ремнем, ругала за все на свете и часто выражалась плохими словами, пусть она курила, возвращалась с вечеринок пьяной и была не лучшей матерью за долгие годы. Она родила Ксюшу в семнадцать. И со временем, взрослея, девочка поняла, что ее жизнь принадлежит случаю. Пусть. Но, несмотря на все это, Ксюша любила свою маму. За что? Наверное, за близость. За уничижение. За желание всегда быть собой, которое ее губило. И Ксюша видела, как это происходит.

Она была совсем маленькой девочкой, когда впервые увидела маму с мужчиной в одной кровати. Это случилось после смерти папы. Мама не работала, но ей всегда требовались деньги, поэтому пришлось искать место, где можно было их достать. Сперва мама пробовала устроиться официанткой в местном ресторане, расположенном на пересечении двух крупных городских улиц. Получилось. Но, проработав неделю, она уволилась из-за слишком маленькой зарплаты. Появился другой вариант, и мама устроилась официанткой в баре далеко от дома. Ей понравилось. Платили не намного больше, но зато там была громкая музыка, темнота и богатые клиенты — все, как она любила.

Ксюша ходила в школу, когда скромный заработок мамы вдруг подскочил под потолок. Она больше не скупилась на красивую одежду и косметику. Она хотела быть красивой и каждый день, собираясь на работу, надевала разные вещи. Не обязательно цветные, но деловой черно-белый цвет в ее гардеробе никогда не присутствовал. Она брала с собой маленькую сумочку, подчеркивающую ее элегантность, под цвет ей надевала туфельки и красила ногти. Мама носила коротенькие юбки, чтобы длинные ножки всегда были на виду у мужчин. Она обожала блузки с глубоким вырезом. Ксюша знала, что говорят парни про таких женщин. Они говорят, что они «очень аппетитные». Эту фразу она несколько раз слышала от старшеклассников. Мальчишки ее возраста этим еще не увлекались. Даже самые продвинутые и любопытные, которые уже старались заглянуть девочкам под юбки, еще не употребляли таких слов.

Однажды Ксюша вернулась из школы после обычного дня и сразу отправилась на кухню, где застала маму, прикрытую легким халатом, и мужчину с длинными волосами и огромными мускулами. Прежде она видела такие мускулы только по телевизору. Сейчас двойник Арнольда Шварценеггера сидел у нее перед глазами и, как ей казалось, слегка улыбался. Мама стояла у окна. Ее волосы были распущены, в вырезе расстегнутого халата виднелась голая грудь.

— Это моя дочь, Антон, — произнесла она, застегивая халат. — Ей девять лет.

— Уже хорошенькая. — Антон покачал головой.

— Иди в свою комнату, Ксюша, — велела мама.

Обычно таким тоном мама говорила ей убраться в доме второй раз, если первый раз дочь убрала плохо.

Ксюша ушла. Села на кровать в своей комнате и задумалась. Мама даже не предложила ей покушать. Девочка отсидела шесть уроков, лишь попив чаю на второй перемене, а теперь, когда она ужасно хочет есть и немножко передохнуть, мама велит ей идти в свою комнату. И этот человек… Внешне он хорош. Его мускулы выпирают из-под футболки, волосы до плеч, холодный взгляд. Антон ей очень понравился. Но даже ради такого, как он, мама не должна была отправлять ее в свою комнату!

Тот случай она запомнила надолго, но с мамой о нем никогда не говорила. В девять лет она мало что понимала в отношениях между мужчиной и женщиной, а Антон был старше ее лет на тридцать и казался настолько недоступным, что Ксюша предпочла просто оставить это воспоминание для своего дневника.

Свой личный дневник она начала вести в тот же день, когда Антон неожиданно из уличного гостя превратился в горячего друга.

«Я увидела его со спины, когда он стоял в душе, — писала Ксюша. — Он мылился моей мочалкой и часто тер ею то место, которое у женщин не такое, как у мужчин. Его мышцы выпирали, когда он слегка наклонялся вперед и напрягал руки. Потом он тер ноги, и я видела, как огромная штука качается у него между ног. А эти ноги были величиной со ствол рябины в нашем огороде, и на них тоже вздувались мышцы».

Ксюше понравилось писать личный дневник. Он отбирал негативные эмоции и защищал душу от шока. Другого определения своему состоянию девочка не находила. Шок вселился в ее тело. А когда она зашла в душ после мужчины и почувствовала его запах, то ощутила отвращение к собственной мочалке. Она не хотела ее касаться. Она смотрела на мочалку, как на отрубленную руку, с которой стекала кровь.

«… кровь, — воспоминание о субботе, — капала с нее. Антон вышел из душа и пошел на кухню курить. Я заскочила следом и увидела, как с мочалки стекала жидкость и густыми темными каплями падала на пол. Я помылась маминой мочалкой. Мне было противно мыться своей, потому что она пахла…»

Поздно вечером Ксюша написала еще кое-что про маминого друга. И после этого стала прятать дневник, чтобы мама случайно не наткнулась на него.

«… он не закрывал дверь, когда ходил в туалет. Я слышала, как он писает, и по моему телу бежала дрожь и возбуждение. Я хотела увидеть его за этим занятием, но страшно боялась, что когда-нибудь он увидит за этим занятием меня…»

Спустя неделю Антон стал приходить к ним домой почти каждый день. Приходил вместе с мамой вечером, а уходил утром. Мама ничего не рассказывала, а Ксюшу просила обращаться к нему с приставкой «дядя». Но Ксюша никогда не называла его дядей. Она вообще никак его не называла. Для нее Антон был человеком-погремушкой. Он легко общался, но таил в себе что-то дурное и непредсказуемое, чего Ксюша боялась.

«… я видела, как он оставил маме пачку денег. Это был не конверт. Он просто вынул из кармана несколько зеленых бумажек и бросил на стол. А мама улыбнулась и поцеловала его, закинув руки на шею. Она любит его?»

Это воспоминание было последним перед той ночью, когда Ксюша услышала эти постыдные звуки в маминой комнате. Ей показалось, что за окнами выли собаки. Но спустя мгновение звуки перестали походить на вой. Они больше напоминали плач и всхлипы. Звуки то прерывались, то снова возвращались в ее комнату. Девочке больше не хотелось спать. Она таращилась в темноту и не могла понять: мама плачет? Мама плачет, потому что ее избил Антон? Или обидел?

Она должна была это увидеть.

И вот, когда стоны в очередной раз вернулись в ее комнату, Ксюша поднялась с кровати и пошла к маминой комнате. Было очень темно, чтобы что-то разглядеть. И она поклялась, что опишет в своем дневнике все до последней мелочи, например то, как она поднялась с кровати и раздавила таракана. Большой палец на левой ноге прилипал к полу. В трусиках и тоненькой майке ей было холодно, но сейчас Ксюша не замечала ни того, ни другого. Она смотрела в проем приближающейся двери. Когда стоны прекращались, она слышала скрип кровати. Резкий и внезапный, словно на ней кто-то прыгал. У Ксюши тоже была сетчатая кровать, и она любила на ней попрыгать, но не в три часа ночи. Днем. И когда мамы не было дома.

А потом она вновь услышала стоны и шепот. Мама стонала, а Антон шумно дышал. По крайней мере, ей так казалось. Мама точно не плакала, это Ксюшу успокоило. Но то, что происходило за приоткрытой дверью, заинтересовало ее еще сильнее. Если не плач, то что? Сквозь темноту Ксюша поняла, что они целуются. Она много раз видела, как папа целовал маму. Ничего сверхъестественного в этом нет, но тогда ей казалось, что поцелуй приносит большое удовольствие. Теперь она понимала, что это не так. Возможно, они не только целовались, но и делали что-то еще. Например… Ксюша чуть не вросла в пол от этой мысли. Вдруг Антон пытается ее задушить, а мама сопротивляется? Страх накатил на девочку новой волной, и Мама словно заговорила с ней.

«… я почувствовала, как она кричит мне: спаси, спаси! Он задушит меня! Дочка, помоги мне! У меня не осталось сил… Я распахнула дверь и увидела…»

Несколько дней Ксюша просто не могла говорить. У нее пропал аппетит, пропало желание учиться. Она проводила весь день в своей комнате, читая книжки. Листала свои блокнотики и перебирала фотографии, а если мама хотела поучаствовать в ее занятии, Ксюша ложилась в постель и отворачивалась к стене. Антон больше не приходил. Мочалку, пропахшую его запахом, мама сожгла на костре за домом. Мочалки нет, Антона нет. Если ни о чем не думать, то жизнь возвращалась в прежнее русло… если бы не дневник. Его Ксюша читала каждый день. И каждый день она видела Антона в душе, обнаженного, повернутого к ней спиной. Она видела его в туалете, видела на кухне, видела с мамой в кровати. Она видела его везде. В доме не осталось предметов, которых бы он не трогал своими пальцами. Она стояла возле кухонной плиты, и ей не нужно было закрывать глаза, чтобы рассмотреть, как он сидит за столом за ее спиной и стряхивает в тарелку пепел с вонючей сигареты.

«… я не хочу жить в этом доме. Мой единственный родной человек стал мне отвратителен, потому что они делали это! Они делали это каждую ночь, пока я спала. Она больше не помнит папу…»

Антон навсегда исчез, и мама больше не желала заводить о нем разговор. И Ксюшина мечта раз и навсегда сбежать от собственной матери растворилась, как сахар в чашке с горячим кофе. Ксюша ложилась спать, представляя, как мама, работая в ночную смену, думает о ней. Думает, потому что очень любит. Так сон быстрее приходил к ней, а мысли кружились, как снежинки в предрассветной тишине. У всех бывают ошибки, говорила себе девочка, и, чтобы жить в добре и счастье, нужно их прощать. Она простила, значит, поступила хорошо — не так, как мама, когда привела в дом Антона.

Эпизод забылся, словно утренний туман. Дневник лег на полку под стопки книг и оброс пылью.

Но спустя год мама перестала возвращаться ночью домой, даже имея свободную смену. Впервые это случилось за пару дней до дня рождения Ксюши. Мама пришла под утро страшно уставшая и плюхнулась на кровать, не снимая сапог. Ее юбка, самая красивая и подходящая под цвета всех ее блузок, была разорвана в нескольких местах. Запах алкоголя разошелся по спальне. Косметика на ее лице размазалась, а волосы были спутаны в колтуны.

Мама проспала весь день в одной позе. Несколько раз Ксюша подходила к ней и тихонько склонялась над ее грудью, чтобы услышать дыхание. Мама спала. Ксюша гладила ее по рукам, но она этого не чувствовала.

Поздно вечером мама встала с кровати и пошла в душ. Пробыв там около часа, она вернулась на кухню и проглотила две таблетки аспирина. Мама выглядела ужасно, но стоило ей снова взяться за косметику, ее лицо преобразилось. «Это природная красота», — думала Ксюша, когда мама в очередной раз собиралась куда-то.

— Я на работу, дочка, — сказала она, уходя. — Буду поздно, ложись спать в десять часов.

— Конечно, мама, — ответила Ксюша, а как только захлопнулась входная дверь, кинулась к окну. Мама вышла из дома, перешла улицу и села в черную иномарку. Таких машин Ксюша раньше не видела. Зажглись огромные круглые фары, и машина тронулась с места.

В сердце девочки тоже что-то сдвинулось, потому что она ощутила горькое, вырывающееся наружу страдание и опустошенность. «Меня не бросили, — говорила себе Ксюша, и слышала, как эхо обреченных на безответность слов возвращается к ней. — Мама вернется, мама скоро вернется!» Она говорила, утирая слезы, медленно сползающие по лицу, и ее голос стал походить на поскуливание собаки. Ксюша зарыдала. Она долго держалась, сжимая кулаки и трясущиеся губы. Но тихая и пустая квартира с единственной включенной на кухне лампой не придавала веселья. Она напоминала о семье, которой уже давно нет. И если бы мама однажды предложила ей переехать отсюда в другой дом, Ксюша с радостью ответила бы согласием.

Девочка сидела между диваном и окном и смотрела в пол. Где-то на кухне горела лампа, но ее свет почти не попадал в спальню. Спускалась ночь.

Ночь, когда мама вернулась, Ксюша описала в своем дневнике следующими словами:

«Мама зашла в мою комнату и сказала, что скоро мы будем очень-очень богаты. Она стала меня целовать так, словно встретила после долгой разлуки. Она сказала, что у нее уже есть много денег, и на них можно взять спутниковую антенну и телевизор, а также сходить в дорогой ресторан или на концерт. Все это прозвучало, как сказка. Но я впервые видела в маминых глазах счастье. Впервые с той ночи, когда папа еще был с нами и крышу нашего дома накрыл снег толщиной в полметра».

Ксюша думала, что написать дальше, потому что следующие мамины слова заставили ее сесть на край дивана. Она помнила, как губы мамы вдруг остановились, лицо стало серьезным, а руки коснулись Ксюшиных коленок. Мама села рядом и сказала:

— Я хотела попросить тебя об одной вещи.

— Конечно, мамочка, — сказала Ксюша. Ее глаза еще не проснулись, и она смотрела на маму сквозь пелену.

«Она сказала, что я уже взрослая девочка и мне пора самой зарабатывать на жизнь. Мне исполнилось двенадцать, и мама сказала, что мне уже можно. Можно попробовать сделать ЭТО самой!»

— … за это много платят, и если ты хочешь переехать в другую, хорошую квартиру или дом, где будет дорогой ремонт, мы должны этим заниматься.

— В школе узнают, — сдавленным голосом пролепетала Ксюша. — Я не хочу.

— Я тоже когда-то училась в школе. Не надо мне об этом напоминать. — Мама сжала Ксюшину коленку так сильно, что на коже появились следы от ее ногтей. — Никто из твоих школьных друзей об этом не узнает. Пора становиться самостоятельной.

— Конечно, мамочка.

— Вот и умничка. — Она улыбнулась и потрепала Ксюшу по волосам. — Я так тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю.

«Мама ушла, оставив мне на карманные расходы восемьсот рублей. Мне никто и никогда не давал таких огромных денег. Никто и никогда!»

Ксюша сидела на кровати и пыталась ни о чем не думать, но мысли все равно лезли ей в голову. Она не могла спрятать их в свой дневник. Он был слишком мал для того, чтобы девочка делилась с ним всем. К тому же Ксюша понимала: сколько бы она ни описала в дневнике неприятных вещей, она никогда не получит от него ответа. Дневник будет молчать, даже когда она прольет горькие слезы на его страницы…

И все же она решилась написать еще один абзац. Короткий, но нужный, чтобы плохие мысли не копились в ее голове, а лежали здесь — в черной каморке, недоступной для маминого взгляда. Она написала: «Моя мама приглашает в дом друзей».

После этой фразы Ксюша почувствовала облегчение. Внезапное восхищение от придуманного предложения заставило ее встать и отнести дневник на место. Теперь Ксюша знала, что имела в виду мама, говоря, что ей можно все. Она хотела показать ей мужчину с той стороны, к которой Ксюша еще не была готова его увидеть. И еще мама хотела сказать, что эта сторона выведет их к дому на большой улице, где однажды они закончат заниматься этим и будут просто жить. И, чтобы девочка не боялась подходить к этому в столь юном возрасте, мама приведет в дом близкого друга. А потом другого, третьего — и так, пока дочка не выбьется из сил.

Поздно ночью Ксюша поняла, что не может уснуть только из-за скитаний в собственной голове. Ей привиделся Антон, огромными мускулами прикасающийся к ее телу, а потом бегущий в душ и разрывающий ее мочалку в клочья. За Антоном в ее комнату заходила мама и трясла пачкой зеленых денег. «Вот и умничка», — говорила она и зачарованно улыбалась. Умничка, потому что тело матери старело на глазах, и Антон на нее больше не смотрел. Он смотрел только на Ксюшу, и бог знает, что у него было на уме, когда дверь в детскую закрывалась и Ксюша снимала с себя нижнее белье…

В три часа ночи она подскочила на кровати и включила светильник. После того, как свет молнией прорезал глаза, Ксюша поняла, что находится в бреду. Это был не сон. Это был бред, лихорадка.

Мама не зашла в комнату проверить, все ли в порядке. Ксюша знала, почему. В доме опять кто-то был. Опять скрипели пружины маминой кровати. Опять сдавленные крики напоминали ей о том, что она уже видела раньше. И завтра утром она опять пойдет в школу с завтраком в бумажном пакете, потому что не вынесет запаха своего дома. Он будет пропитан алкоголем и мужским потом. Он напомнит ей о том, как мама пыталась сказать о мужчине, но так и не сказала, ограничившись лишь намеком.

Ксюша встанет рано утром, сделает себе бутерброд и пойдет в школу. Школа еще будет закрыта, но она попросит сторожа открыть ей входную дверь, чтобы пройти к буфету и подождать там около двух часов до начала занятий. А после уроков она напишет очередную короткую фразу в своем дневнике: «Моя жизнь похожа на колесо. И мама специально делает его круглым».

Ксюше нравилось писать в дневник короткие фразы. Они не отнимали много времени и позволяли побольше подумать. После короткой и, казалось бы, непонятной фразы, она легко вспоминала, о чем думала в тот день. Дневник — это вещь, управляющая мыслями вручную. Как гусеничный трактор, он имел два рулевых рычага. Один относился к прошлому, другой — к будущему. Когда один рычаг нагонял другой, происходила невероятная вещь. Девочка вдруг начинала осознавать, как дороги ей ее мысли и как волшебно они могут рождать другие. Дневник словно начинал говорить с ней, советовать и оправдывать. Или, наоборот, ругать, преследовать и обвинять. Чем больше Ксюша писала коротких фраз, тем чаще дневник нашептывал ей свои мысли.

Вскоре, после отчаянных попыток отвязаться от материнских предвкушений, дневник начал заполняться по несколько страниц в день. Короткие фразы изобиловали грязными словами. Некоторые из них обвиняли, другие кипели ненавистью, третьи жили с любовью. Внутри толстой книжки завелись странные наречия и появились первые рисунки. Ксюша рисовала их в позднее время, когда не могла уснуть из-за скрипа пружин в маминой комнате. В то время мать уже не скрывала своих кавалеров — и это тоже откладывалось в дневнике на полочку, помеченную временем и числом. Дневник думал, как электронный калькулятор, и Ксюше казалось, что он вот-вот должен с ней заговорить — как мама или как ее единственный друг, мягкая игрушка Винни-Пух, всегда присутствующая при записи очередного события. Иногда Ксюша советовалась с Винни-Пухом, следует ли ей это писать или нет. Чаще всего Винни отвечал положительно, но когда Ксюша пыталась расписать что-то на две или три фразы вместо одной, медвежонок начинал хныкать, и девочке приходилось его успокаивать.

Мама привела в дом очередного мужчину около трех часов ночи. Он был сильно пьян, и, когда они входили в комнату, его ноги подкосились, и они упали, так и не достигнув кровати.

Ксюша не спала. Она сидела в полной темноте с занавешенными гардинами, прижимая к груди мягкую игрушку. Дневник говорил с ней сегодня утром. Медвежонок плакал весь день. Его плач разрывал Ксюше сердце — если у нее когда-нибудь родится собственный ребенок, то она никогда не отпустит его от себя. Только прижавшись к близкому человеку, ребенок чувствует, что его любят. Винни-Пух уткнулся в Ксюшину грудь. Сейчас девочка не слышала его плач, зато хорошо слышала приход гостя. Мама хлопнула дверью, заглушая шум в своей спальне. Мужчина стонал и смеялся. Его голос был похож на перелив струн расстроенной гитары. Очень скоро он прекратился. Возможно, потому, что они накрылись двойным одеялом. На улице стоял ноябрь, и в доме было холодно, как в подвале.

Ксюша посмотрела в сторону стола. Где-то там лежал дневник, который посоветовал ей сделать «правильно». Мама говорила, что ей можно все, напомнил дневник. Мама говорила, что ей можно видеть мужчину с той стороны, с которой она его еще не знала. Мама говорила, что ей пора становится самостоятельной!

Ксюша вытащила из-под подушки огромный нож и положила рядом с собой. Каждое утро она видела его на кухонном столе и каждое утро самостоятельно брала его в руки, чтобы отрезать кусок хлеба. Сейчас была ночь, и нож лежал возле нее, как новая кукла. Прежде он никогда не был в ее спальне. Дневник сказал, что этот нож способен на многое и он ужасно хочет попутешествовать по квартире.

Ксюша не видела дневник из-за мрака. Лишь на ощупь чувствовала, насколько опасно он играет с ее телом. Она говорит с ним. Он говорит с ней. Он ее друг, такой же, как Винни. А друзьям всегда нужно доверять.

Тихонько вытянувшись на кровати, Ксюша перевернулась на бок и прислушалась. Пружины в маминой комнате медленно заскрипели. Их звук был прерывистый, словно кто-то попеременно нажимал на стоп и старт. Когда темп усилился, Ксюша встала с кровати и открыла дверь своей комнаты. Прижимая медвежонка к груди, она вышла из своей комнаты. Нож держался за ее правую руку. Сейчас Ксюша больше всего беспокоилась о том, чтобы Винни не проснулся и не завопил. Мама могла услышать его и заподозрить неладное. А если Ксюша не сделает то, что сегодня утром просил дневник, он больше не станет помогать ей. Эта мысль заставила девочку вздрогнуть и едва не выронить игрушку.

Эта была слишком страшная мысль, чтобы о ней думать. И она никогда не запишет ее в свой дневник, хотя он и так знает о ней все.

Ксюша приоткрыла дверь маминой спальни и в лунном свете, льющемся через незанавешенное окно, увидела на кровати большой бугор. Одеяло стояло дыбом и подпрыгивало, как игрушечная лошадь в детском супермаркете. Пружины скрипели, словно боролись с собственной болью, а передняя спинка кровати билась о стену.

Здесь было намного светлее, чем в Ксюшиной комнате, и об этом тоже говорил дневник. Он сказал, что ей будет легко различить то, зачем она пришла, в то время как ТО не будет видеть ее совсем.

Ксюша вздрогнула, когда мужчина громко охнул. Мама засмеялась и там, глубоко под одеялом, закрыла ему рот.

Край одеяла откинулся, и появилась мамина голова. Она была окутана светлыми волосами, которые она безуспешно пыталась откинуть назад. Когда ей все же удалось это сделать, прошло немало времени, но ее глаза так и не смогли различить силуэт дочери, стоящей возле двери с кухонным ножом в руке…

«Я сделала все, как ты просил», — написала Ксюша в своем дневнике.

«Умничка! — ответил дневник ее мыслям. — У меня есть еще много идей! Только сейчас тебе надо побыстрее уйти из дома».

Колотун

Улица была пуста. Горизонт утопал в тучах, но Дима чувствовал: каким бы ни было небо, дождь сегодня не пойдёт. Дороги в их краях и без луж представляли собой убогое зрелище, а во время осенних дождей и весенних паводков их покрывал такой слой воды, что из дворов выплывали домашние утки. Машинам здесь было не проехать, а людям трудно пробраться, поэтому многие, кто жил на этой улице, предзнаменования природы читали по небу. Другие же слушали тех, кто умел это делать.

Дима не знал, как это происходит. Он не понимал, как человек, задрав голову и разглядев лишь белые полоски туч, способен ответить на вопрос, будет ли завтра дождь, ударит ли мороз или взойдет солнце. Все, что он знал о погоде, исходило из чувств. И сегодня его чувства подсказывали: как только пасмурное небо начнёт превращаться в непроницаемую чёрную скатерть, на улице станет так холодно, что лужи покроются льдом, и на них можно будет играть в хоккей.

Он стоял на обочине, бросал в воду камешки и с замиранием сердца ждал наступления вечера. Сейчас его волновала всего одна причина, и упиралась она в зыбкую грязь на дороге, в огромные лужи и прочую мерзость, которую так не любят девочки. Предначертание его плана напрямую зависело от Кристины, а присутствие последней напрямую зависело от погоды. Кристина была чистюлей, и в те дни, когда улица представляет собой смесь всего вышеперечисленного, она сидела дома и…

Чем она занималась?

Дима мог сказать, чего она точно не делала: она не читала книг. Скорее всего, смотрела телевизор, точнее — те единственные три канала, которые ловили их антенны. А вот Дима был другим. Не сказать, чтобы мёрзлая вода в растаявшей луже манила его как магнит, но на улице он чувствовал себя гораздо лучше, нежели дома. Он ощущал себя свободным, как те мальчики из старших классов, которые курят за школой, где огромная массивная стена двухэтажного здания не имеет ни одного окна.

Дима зачерпнул воды из лужи. Холод пробежал по его пальцам. Через несколько секунд вода исчезла и боль утихла. Он поплёлся домой, имея в голове лишь маленькое представление о том, что хотел сделать сегодня. Это представление вдохновляло его, и, когда день стал гаснуть, а температура воздуха — опускаться, Дима сел у окна и посмотрел на соседний дом. Шторы на окнах Кристины были опущены. Смеркалось.

«Что я хочу сделать?» — ещё раз спросил он у себя.

И нужна ли для этого девочка? Конечно, нужна! Кристина была его единственной подружкой. И когда речь заходила о том, о чём лучше помалкивать в беседе с родителями, Кристина была лучшей сообщницей. Ей было двенадцать, ему тринадцать — самый лучший возраст для того, чтобы доставить кому-то благодарность, а кому-то — неприятности. И хотя Дима не представлял, чем закончится его история, ведомый голливудскими фильмами, он думал, что это всего лишь маленький безобидный розыгрыш, почти не отличающийся от рождественских колядок. Это Хэллоуин!

— Угадай: что лежит у меня в кармане? — спросил он, когда они с Кристиной шли по дороге и ледяной ветер дул им в спины.

— Взрывпакет или какая-нибудь петарда, — предположила Кристина.

По её голосу Дима понял, что ей не так уж и интересно, что лежало у него в кармане. Но девочка была рада, что избавилась от скуки. Восемь часов вечера — не самое лучшее время для прогулок по промёрзшей улице. Но только не для них.

— КОЛОТУН! — Дима вытащил из кармана длинную катушку с верёвкой.

К концу верёвки была привязана игла, а в десяти сантиметрах от неё находилась крупная картофелина.

— И что же ты собираешься с ним делать?

— Стучать! — прыснул Дима.

Его озарила улыбка, ничуть не удивившая девочку.

— Кому стучать?

— Догадайся!

— Даже не знаю.

— Ты даже не пытаешься подумать! Ты хоть знаешь, что сегодня Хэллоуин?!

— Знаю.

— И ты знаешь, что все дети в ночь с 31 октября на 1 ноября обязаны сделать взрослым какую-нибудь пакость?

— Нет, про это я не слышала. Но я знаю, что все нормальные девочки собираются сегодня на дискотеке, а меня не отпускает мама, потому что я ещё…

«…маленькая», — понял Дима.

— … потому что у меня плохие оценки по алгебре и геометрии. Сказала, что я пойду на дискотеку, только когда их исправлю. Но на самом деле она не хуже меня знает, что я их никогда не исправлю, поэтому так и говорит. Чтобы никуда не отпускать!

— А я тебе вот что скажу, — произнёс Дима с такой гордостью, будто только что нашел решение всех проблем. — Мы не пойдём на дискотеку. И если ты скажешь своей маме, что не идёшь на дискотеку, а идёшь к соседу поболтать, она тебя отпустит. Кстати, можешь добавить, что я помогу тебе с алгеброй…

— Ой! — отмахнулась девочка. Скрыть, что она не озадачена предложением друга, Кристина не смогла. — Нашёлся умник! Ты сам едва сводишь концы с концами, что по алгебре, что по геометрии!

— Но ведь твоя мама об этом не знает.

— Кто тебя вообще учил врать родителям? Это нехорошо!

— А хорошо сидеть дома и изображать, что ты занимаешься уроками, а на самом деле мечтаешь о дискотеке?

Кристина промолчала. Дима подумал, что девочка и впрямь не особо занята, а в её мыслях давно бродило искушение избавиться от домашнего ареста. И он сделал своего рода геройский поступок — освободил принцессу из заточения.

— Ладно, — в итоге произнесла Кристина. — Уговорил. Так им и передам. Скажу: Дима пообещал получить за меня пару троек по алгебре, чтобы в четверти хотя бы что-нибудь поставили. Тогда у меня у будет повод отвертеться. Потому что я сказала маме, что выйду пообщаться с тобой только у калитки.

— Да, — с гордостью ответил Дима.

Кристина вздохнула.

— Ещё что-то хочешь сказать? — спросил он девочку, как только они довольно далеко отошли от своих дворов.

— Конечно, — Кристина кивнула. — Во-первых, куда мы идём?

Тонкая корка льда хрустела под их ногами. Девочка старалась выбирать место покрепче, но всё равно ступала туда, где мягкая грязь засасывала её сапоги. Вскоре Кристине это надоело, и она потянула Диму на тротуар.

— За углом есть двор с синим забором, — прошептал Дима. — Там живёт старая-престарая бабка…

— Я поняла, о ком ты говоришь. Бабка, у которой не всё в порядке с головой.

— Да всё у неё в порядке с головой. Просто она злая и сварливая. Ей давно надо дать по ушам!

Дима нисколько не сомневался в своих намерениях, но подстёгивало его совсем другое. Дело в том, что в округе было не так много семей, к кому бы он мог подобраться со своей затеей. И он понимал: там, где его шутку не оценят, приговор будет весьма суровым.

— Отличная идея! Чур, я подожду тебя за двором.

— Нет, — усмехнулся Дима. — Мы оба будем ждать её за двором. Я прикреплю к её окну колотун, натянем верёвку и спрячемся на дереве.

— На дереве? — удивилась Кристина. — Я не полезу на дерево!

— Почему?

— Я же в сапогах и школьной куртке!

— Ну и что?

— Как что? — девочка остановилась. — Короче, делай что хочешь, а я буду ждать тебя… здесь.

Она остановились за кладкой кирпичей, не дойдя до намеченного пункта два двора.

Дима нахмурился. Вытащить единственную подругу из дома в такой холод уже было достижением, но потерять вот так…

— Хорошо, — согласился Дима. — Мы не полезем на дерево. Мы убежим и спрячемся…

— Бегать и прятаться я тоже не хочу, — заявила Кристина. — Эти сапоги вообще не для беготни и игр в прятки. В них желательно ходить по чистым ровным поверхностям.

«Какого чёрта ты вообще обула сапоги!» — хотел выкрикнуть Дима. Но всё же сдержался. Когда друзей вокруг нет, приходится жертвовать чем угодно, лишь бы сохранить то, что есть. Поэтому он не стал спорить с Кристиной. Вытащил из кармана колотун и показал девочке:

— Вот!

Кристина хмыкнула.

— Напоминает оторванный хвостик ослика Иа.

— Это колотун! — Дима покрутил картофелиной у её носа. — А это — игла колотуна. Вставляешь иглу под штапик, натягиваешь верёвку и прячешься.

— И что потом?

Дима стукнул картофелиной Кристину по лбу. Он ожидал, что девочка обидится и скажет, что он идиот. Но вместо этого Кристина прищурилась, как это делает каждый второй, получая шлепок, а когда действие закончилось, улыбнулась:

— Какой ты умный, Димочка!

Последняя реплика вконец испортила его настроение. Он уже был не рад, что взял девочку с собой.

— Не хочешь — как хочешь. — Он повернулся к ней спиной и зашагал к намеченной цели.

— Стой!

Дима оглянулся, словно привлечённая свистом собака. Его ноги замедлили поступь, но, пока Кристина собиралась что-то сказать, его внимание отключилось. Какая-то часть его внутреннего «Я» подсказывала, что подруга никуда не денется. Хотя стоять за кирпичной кладкой ей тоже вряд ли захочется: холодно, мерзко и одиноко. Одним словом — место, куда девочки стремятся меньше всего.

— Подожди! — она окликнула его и побежала следом.

«Так я и думал!» — мелькнула мысль у Димы.

Они прошли ещё один двор и остановились у синего забора, где дорожка была настолько разбита, что даже при свете дня нельзя было найти плитку, которая стояла бы ровно и никуда не двигалась. Впрочем, вся улица выглядела не намного лучше, поэтому Дима не испытывал особых трудностей в поисках нужного места. Он остановился напротив окна неприметного дома, дождался, пока ноги найдут твёрдую опору и перестанут разъезжаться, и сказал:

— Пришли.

— Как хорошо! — подытожила Кристина. — И что дальше?

— Дальше… — Дима посмотрел по сторонам. — Дальше ты стой здесь, а я установлю колотун на окно.

Он посмотрел по сторонам. Не обнаружив никого, кто бы мог увидеть его за непристойным занятием, Дима вскарабкался на забор и шлёпнулся с другой стороны.

— Ты бы мог делать это потише? — услышал он комментарий к своему действию.

— Мог, — буркнул Дима и приблизился к окну.

По его коже уже побежали мурашки.

Участок улицы, где находился дом старухи, не имел ни единого фонаря, и, когда луну заслоняло ковром туч, здесь было черно, как под землёй. Даже возвращаясь из школы, Дима время от времени оборачивался назад — удостовериться, что за ним никого нет. Хотя он не совершал ничего незаконного — просто шёл домой. А сейчас, уместившись на чужой территории, под окном не самого благополучного дома, он ощущал себя на острие ножа, которое медленно накаливали на огне.

«Давай же! — подбодрил он себя. — Вешай чёртов колотун и прячься!»

Дима выпрямился. Чтобы достать до штапика, ему пришлось встать на ноги и высунуть голову над забором. Он очень боялся, что старуха увидит его в окно. Хотя её зрение было уже очень далеко от нормы, он знал, что старые люди умеют чуять не хуже собак. И если его заметят, неприятностей не избежать.

Дима изогнулся — теперь его голова не витала напротив стекла, а находилась за оконной рамой. Он вколол иглу под верхний штапик — картофелина повисла на середине окна, и руки Димы задрожали. Всё! Дело сделано — оставалось только размотать катушку с верёвкой и спрятаться на безопасное расстояние.

— Ты скоро? — прошипела Кристина.

— Да. — Дима передал ей катушку. — Осторожно разматывай и прячься за лавкой.

Кристина взяла катушку и через секунду скрылась за лавкой. Дима искоса глянул на окно. Верёвка натянулась, и ему показалось, что игла вот-вот выскочит из-под штапика. Его накрыла легкая паника, но кричать при девочке он не мог. Шум действовал ещё более пугающе, чем всё остальное. Дима сжал кулаки, про себя выругал Кристину за её бездарную обходительность и придержал верёвку. Ему вновь пришлось приблизиться к окну (чего он так противился) и простоять в неловкой позе около минуты, пока верёвка не ослабла и девочка не подала сигнал, что всё готово.

Дима выдохнул и отпустил верёвку. Руки его тряслись, как ветки дерева во время рубки.

«Чтобы я тебя ещё раз взял…» — думал он, а странная тень тем временем заслонила окно.

Дима заметил боковым зрением, как меняется отсвет занавесок. Что-то в его теле больно кольнуло. Он мысленно пожелал принять цвет забора и слиться с ним, как единая секция с новым рисунком. Он замер, не опуская рук и не закрывая рта. В глубине души Дима понимал, что надо быть полным идиотом, чтобы поверить, будто он — часть забора, однако испуг сковал его действия. Он стоял и молился, чтобы пейзаж с обратной стороны стекла поскорее изменился и стал таким же спокойным, как несколько секунд назад. Его воображение уже нарисовало образ старого отвратительного лица, всматривающегося в пустоту. Вряд ли её интересовали колотун и шутка какого-то дурачка. Её давно интересовал сам Дима — непослушный лентяй, слепленный Богом непонятно для чего.

Молчание нарушила Кристина.

— Эй! — фыркнула она. — Ты ещё долго будешь там стоять?

Дима почувствовал, как камень упал ему на ногу. Он не стал шипеть на подругу. Упрекать её в том, ЧЕГО она не видела, было уже поздно. Тем временем Кристина подошла к забору и продолжила:

— На улице холодно! Давай вылазь оттуда и делай, что хотел.

— Тихо! — проскрипел он на редкость чудовищным шёпотом.

Кристина подалась прочь от забора.

Дима повернул голову в сторону окна и благополучно вздохнул. Показалось. Померещилось. Или просто разыгралась фантазия. В окне, кроме недвижимых белых занавесок, никого не было. Душа вернулась в его тело, и Дима провёл рукой по лбу: «ФУХ!».

«Пора выбираться отсюда, пока старуха не заметила ничего лишнего!» — сказал он про себя и полез через забор.

Оказавшись на свободе, Дима подумал, где им лучше всего будет спрятаться. В идеале, конечно, на дереве. Раскидистый каштан как нельзя кстати подходил для того, чтобы на нём прятаться. И пусть сейчас на нём не имелось ни одного листика и дерево смотрелось, как скелет, всё равно это был самый лучший вариант… Если бы только Кристина согласилась его использовать.

Миша осмотрел придворовую территорию в поисках других вариантов.

— Канава? — предложил он.

— Нет, — ответила девочка, и он понял почему.

Во-первых, там было грязно, во-вторых, воняло, а в-третьих, её глубина позволяла только лежать.

Кирпичная кладка была неплохим вариантом укрытия, но она располагалась под острым углом к окну, и верёвка до неё всё равно бы не дотянулась. Дима понял, что оказался в тупике.

— Значит, так, — он взял девочку за плечо. — Ты спрячешься за кирпичами, а я полезу на дерево.

— И что будет дальше?

— Дальше… я буду дёргать за верёвку, картошка будет стучать, а бабка — бегать на стук из своего дома. И так пока мы её не выбесим! Крутая идея?

Кристина хихикнула. Впервые за весь вечер Дима понял, что ей тоже что-то нравится. Как и у большинства девочек, дозолять людей у Кристины получалось спонтанно. Специально же она никогда этого не делала.

— Тогда иди прячься, — подтолкнул её Дима и тут же остановил: — У тебя с собой телефон?

— Да.

— Сними старуху на камеру!

— Темно. Плохо будет видно.

— Как получится, — Дима махнул рукой. — Я же тебя вижу. И кирпичи у соседнего двора. Значит, и мы старуху увидим!

— Хорошо, — согласилась Кристина и побежала к кирпичам.

Дима взял в зубы катушку и полез на дерево. Уместившись в самой гуще веток, он злорадно улыбнулся дому.

«Ну что, поехали!» — сказал он, как Юрий Гагарин, и заскрипел зубами. Он ещё не знал, что стучать в окна дома придётся не только картофелиной. Мурашки пробежали по его телу. Дима ощутил небольшой дискомфорт в нижней части живота. Вроде бы он не ел ничего лишнего, но от волнения его живот вспучило, и за следующую минуту Дима несколько раз пукнул.

Скрючившись на дереве, он дёрнул за верёвку и услышал, как картошка грохнула по стеклу. Его пробил смех, и живот отпустило. Дима дёрнул за верёвку трижды. Стук по стеклу разнёсся по всей улице. Дима подумал, что так не стучат даже рукой. Вот в чём смысл правильного выбора картофелины! Если бы он привязал камень, вместо глухого стука был бы звон, и стекло могло треснуть. А картошкой стучи сколько угодно — будет громко и безопасно.

Он просидел на дереве первые пять минут. Время текло уже не так быстро, дело приносило не столько эмоций, а старуха всё не появлялась.

«Неужели она спит?» — недоумевал Дима.

Как можно так крепко спать в шесть часов вечера? Он принялся бесперебойно дергать за верёвку. Картошка била по стеклу, Дима скрипел зубами, а дерево качалось из стороны в сторону. В какой-то момент это занятие мальчике наскучило, и он понял, что провалился. Чёртова старуха не хотела выползать из своей конуры! Не открывалась входная дверь, которую он отлично видел с дерева; не зажигался в окнах свет. Не происходило ничего, что могло хоть как-то разжечь веселье.

Ещё одна деталь, которая не давала Диме покоя, находилась у него под ногами. Каштан рос таким образом, что его ботинки застревали между ветками, из-за чего мальчику приходилось часто менять опорную ногу. Настал момент, когда барабанить по стеклу ему надоело. Он оттягивал верёвку на такой угол, что при ударе о стекло звук сопровождала вибрация. Казалось, будто кто-то не стучит в окно, а ломится в туалет.

Звук шёл как в дом, так и прочь от дома, и понемногу начинал раздражать. Дима услышал, как на стук откликнулась соседская собака. Потом ещё одна. Он сделал паузу. Не стучал около минуты, выжидая, что собаки уймутся. Вскоре те действительно затихли, и на улице вновь воцарилась тишина.

Дима посмотрел на дверь, на окна, на крышу дома и натянул верёвку. Он сделал несколько монотонных стуков, изображая ветки дерева, бьющие по крыше, и… сдался.

— Чёртова старуха! — пробурчал он и бросил верёвку.

Он полез вниз, браня все вокруг. Спускаясь, Дима задел курткой сук, услышал характерный звук и заругался ещё громче. Всё, на чём стоял свет, представляло для него убогое зрелище. Всё действовало на нервы. Холодно, мерзко, ничего не получается, и всё это на глазах у девочки — что может быть хуже в такой чудесный хэллоуинский вечер?

Он подошёл к забору и посмотрел в окно, где висел колотун. Кристина тоже вышла из-за укрытия. Дима не хотел её слушать сейчас. Он злился.

Но Кристина не могла стоять молча. Девочкам её типа свойственна любознательность. Она подошла к Диме и разочарованно посмотрела на колотун.

«И это всё?» — сказал её вздох.

— Может, её нет дома? — предположила Кристина. — Или она крепко спит?

— Или она померла! — Дима стукнул по забору ногой. — Надо снимать колотун и дёргать отсюда!

— Или… поставь на другое окно, — предложила Кристина.

За углом располагалось второе окно, и ребята знали, что оно тоже ведёт в единственную комнату маленького дома.

— Если я поставлю колотун там, то где мы будем прятаться? Верёвка не достанет до дерева, а если и достанется, то картошка не будет висеть под углом.

— Тогда я не знаю, — не особо напрягаясь, сказала девочка.

«Давай ещё плечами пожми!» — подумал Дима.

— Вот и я не знаю… — Он повис на заборе.

Старые секции закачались, калитка задрожала. Он перекинулся на другую сторону и вновь почувствовал себя странно. Злость исчезла, как только он оказывался на чужой территории. Во дворе старухи он ощущал странный испуг — будто кто-то подглядывал за ним.

Дима с тревогой посмотрел на окно. Колотун не шевелился. Картофелина замерла, точно её поставили на распор. Верёвка терялась в темноте.

Он помедлил, всматриваясь в контур занавесок. К сожалению, чернота вокруг дома и внутри дома не давала увидеть, что находилось по другую сторону окна. Дима предполагал, что там пустая вонючая комната — как и у всех одиноких стариков, доживающих свой век. Кровать, стол, стеллаж с книгами, куча лекарств на прикроватной тумбе — одним словом, ничего лишнего. И всё-таки Дима сомневался: не могла старуха не слышать такой стук.

Дима не стал вытаскивать иголку из-под штапика. Он воткнулся лбом в стекло и заглянул внутрь дома. Теперь, без отражения света, он разглядел противоположную стену и кое-какую мебель, стоявшую вдоль стены. Он видел подпёртую к столу кровать. Плоские спинки выделяли её на пустом фоне. Видел нечто похожее на стул, на котором стоял непонятный предмет. Дима решил, что это горшок.

Слева от кровати было черно, и комната словно заканчивалась. Справа находился шкаф. Во всяком случае, Дима решил, что это шкаф, судя по его высоким габаритам. Рядом с окном стоял телевизор.

Дима отлип от стекла и чуть не подпрыгнул, увидев рядом с собой подругу.

— Ты… как ты перелезла через забор?! — выпалил он.

— Я не перелезала через забор. Я зашла через калитку.

— Калитка была открыта?

— Да. Я сама удивилась. Старуха, похоже, никого не боится.

Кристина заглянула в окно.

— Ты что-то увидел?

— Я… — Дима ещё находился в ударе после своей глупости. Ведь он тоже мог спокойно зайти через калитку. Зачем же он карабкался на забор? — Ничего. Просто пустая комната. Стул, стол, кровать. Что ещё можно там увидеть?

— А бабка? — прошептала Кристина. — Где бабка? Она там?

— Откуда мне знать! Я её не видел.

Кристина отошла от окна.

— Здесь ничего не видно из-за занавески. Белый тюль всё отражает. Нам надо заглянуть в другое окно — там тюля нет. Оно залеплено газетами, но почти все они уже отвалились.

Дима снова упрекнул себя в идее. Он мог подумать об этом раньше, но почему-то не подумал.

— Пойдём. — Кристина взяла его за руку. — Потом вытащишь свой ко-ло-тун.

Дима не ожидал от подруги такого шага. Его возмутила не столько её идейность, сколько смелость, какой Кристина никогда не обладала. Он знал её всю жизнь, потому что они были соседями. Ему казалось, что каждый её шаг он видел наперёд. И вдруг она заходит в чужой двор, берёт его за руку и ведёт к окну, на котором (они оба это знали) нет занавесок. К самому опасному окну дома. Через то окно старуха столько раз высовывала свою голову, чтобы поорать на них! На нём даже огранка была, как в старых русских сказках.

Поведение девочки ударило по Диминому самолюбию и в то же время встряхнуло его. Мальчик последовал за ней к углу дома.

— А ты боишься, да? — спросила она.

У девочек вроде Кристины есть удивительное свойство — совать в улей палку, — но Дима не подал виду, что чем-то обижен.

— Нет, — хмыкнул он.

Кристина усмехнулась:

— А мне кажется, боишься.

— Нет!

— У тебя руки трясутся.

— Это ты боишься.

— Если бы я боялась, я бы стояла за кирпичами… Или вообще не пошла бы с тобой.

— Тогда зачем пошла? Сидела бы за кирпичами.

— Скучно. А с тобой всегда какое-нибудь приключение.

Они обогнули дом и встали возле намеченного окна. Кристина прижалась к стене, оставив Диме только два варианта: глянуть в окно или вернуться к калитке.

— Давай, — шепнула девочка и улыбнулась: — Ты же не боишься.

— Я… — Дима надвинул на лоб шапку.

С каждым годом их дружеские отношения заходили в тупик. И Диме казалось, что происходило это по вине Кристины. Девочка менялась не в лучшую сторону, пока он оставался стоять на месте.

Дунул ветер. Ветви каштана угрожающе зашумели. Диме почудилось, что внутри него завыли волки. Он приблизился к стеклу, ощущая в своём теле нечто большее, нежели просто неуверенность. Стекло словно отталкивало его от себя, из-за чего на мальчика нахлынуло волнение. А вдруг что-то случится? И несмотря на то что видимых причин этому Дима не находил, что-то в его голове давало отпор: «Отойди от окна! Ничего хорошего ты там не увидишь». Да и что, вообще, он хотел там увидеть?

— Ты в порядке? — окликнула его Кристина. — Если боишься, тогда нам лучше пойти домой. Ничего страшного, что ты немного…

— Замолчи! — шикнул на неё Дима.

— Просто у тебя такой сосредоточенный вид, будто ты отгадываешь слово на «Поле Чудес».

— Замолчи! — повторил он.

Кристина отошла к калитке:

— Грубый ты!

Но Дима её уже не слышал. Он собрался с мыслями и прильнул к стеклу. В глазах у него потемнело. Он не ожидал, что так быстро и чётко увидит очертания комнаты, но весь скудный скарб, что находился под крышей дома, словно бросился на него. Дима зажмурился.

Пустая кровать, шкаф на дальнем плане, телевизор и письменный стол Диму больше не интересовали. Его взгляд привлекла единственная вещь, точно памятник, возведённая посреди комнаты. Сначала Дима принял её за столб, подпирающий потолок старого дома. Но вещь выглядела слишком неровно даже для подпоры, подобранной из не самой лучшей древесины. Когда Дима присмотрелся к основанию, он понял, что «столб» даже не опирается на пол, а едва заметно покачивается, словно выискивая, куда свалиться.

Луна вышла из-за облаков, и часть света волнами проникла в дом. Глаза Димы открылись шире. Внезапно он различил тело старухи и люстру над ней. Их соединяла тонкая линия. Вскоре Дима понял, что именно эта линия и не даёт ногам старухи дотянуться до пола, из-за чего её тело покачивалось и беспрепятственно вращалось вокруг своей оси.

Челюсть Димы отвисла. Он отлип от стекла и некоторое время простоял в таком положении, будто смотрел вдаль. Ладонь козырьком над бровями, осанка выпрямлена, и взгляд… только не туда, куда он хотел смотреть. Пребывая в шоке, Дима пытался найти ориентир своим действиям.

«Мне просто нужно незаметно уйти!» — сказал он себе.

Следующие пару минут он нёсся быстрее ветра. Он даже не понял, вышел ли через калитку или прошел сквозь забор. Его скорость превысила все человеческие барьеры. Воздух свистел в ушах. Щёки раздувались, словно он падал со скалы. Дима не видел дорожки под ногами. Он ориентировался по забору, расположенному по левую сторону, и надеялся, что не встретит на своём пути никого, даже соседских кошек, которые шныряли по улицам в поисках друг друга и были такими неповоротливыми, как будто это и не кошки, а медведи. Он летел вперёд, домой, а далеко позади него бежала Кристина. Вряд ли она понимала, что произошло, раз её рот не кричал Диме вслед. Девочка бежала гораздо медленнее. Её школьные сапоги шлёпали по тонкой корке льда. Ветер дул Кристине в лицо. Она кряхтела, едва удерживаясь на ногах. Где-то на распутье девочка налетела на куст — сапоги потеряли связь с землёй, и Кристина полетела во тьму своих нелюбимых фантазий.

Луна вновь зашла за облака, и улица погрузилась во мрак. Дима остановился возле своего двора и посмотрел назад. Перед его глазами до сих пор висел труп старухи, болтающийся на люстре. Она поворачивалась к нему лицом, чтобы показать выпученные глаза и ссохшиеся скулы. Руки Димы затряслись. Он скорчился, переминаясь с ноги на ногу. К горлу подкатывала тошнота. Чтобы хоть как-то успокоить своё состояние, Дима отошёл к кусту и справил малую нужду. Но он почувствовал себя лучше всего на пару минут. Когда услышал приближающиеся шаги, на него вновь накинулся страх.

«Она спросит, — понимал Дима. — Всё спросит и потребует объяснений. А потом потребует действий. Начнутся ненужные вопросы: как вы оказались в чужом дворе, что вы там делали, что…»

Тут Дима вспомнил, что его вообще не отпускали сегодня гулять и он ушёл из дома без спросу. Мама будет рвать и метать, а папа может и ремнём помахать.

Кристина перешла дорогу.

Дима пытался разыскать нужные слова, но в его голове было пусто. Ему так и не удалось успокоить дрожь, и он трясся, как шаман перед вызовом духов. Мысли путались. Кристина перешла дорогу и, к его удивлению, прошла мимо. Дима проводил её взглядом. Около своей калитки девочка оглянулась и сказала:

— Смельчак!

Она скрылась в своём дворе, хлопнув калиткой так, словно уходила от мужа.

— Больше я никуда с тобой не пойду! — услышал он далёкий отголосок. Ему показалось, что Кристина всплакнула.

«Конечно, она обиделась! — подумал Дима, закрывая свою калитку на цепь (обычно они обходились только крючком). — Но хотя бы без вопросов».

Он ещё раз взглянул на улицу. Темно и холодно. Дул ветер, и в воздухе появлялся отвратительный запах. Ветер словно гнал его впереди себя. Дима зажал нос пальцами и подумал, что так пахнет только от бомжей и инвалидов, которые справляют малую нужду себе в штаны, потому что не успевают добежать до туалета. А ещё его возмущало то, что обмоченные штаны никто не менял. Отсюда и вонь, сродная лишь тем домам, где живут люди, начисто лишённые обихода.

Дима пошёл к себе домой. Не встретив там ни мамы, ни папы, он поблагодарил Бога за хороший вечер и закрылся в своей комнате. Там, под светом настольной лампы, он вытащил учебник биологии и принялся читать заданный параграф. Но информация не лезла в его голову. Через пятнадцать минут Дима отложил учебник на край стола и уставился в потолок. События прошедшего вечера не растворялись в его памяти. Он просидел около получаса, перед тем как страх вновь сковал его тело…

…потому что в окно стучали.

Он слышал этот стук прежде много раз. Так не стучат костяшками пальцев.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Долго, с ровными паузами — словно гудок электропоезда.

Дима поднялся. Ноги под ним подогнулись, и он присел, не понимая, что происходит с телом. Оно не слушалось и не подчинялось. Дима закрыл глаза и двинулся на стук. Отдёрнул занавеску на своём окне. Тихий шёпот пронёсся по его комнате. Он вновь почувствовал отвратительный запах. Луна вышла из-за облаков, и двор налился мёртвым светом. Дима приблизился к стеклу и увидел свою картофелину, отстукивающую удары точь-в-точь, как это делал он. Картошка была привязана к игле, которая торчала из-под штапика. Верёвка уходила в темноту. Двор словно звал его на улицу.

Цветок и три судьбы

За полтора года знакомства Костя почувствовал странную взаимосвязь. Когда Маша ругалась со своим парнем, она делилась с ним своими секретами, и он словно становился ее братом. Она общалась с ним на равных, и в их отношениях не было границ, кроме одной: той, что еще входила в понятие женской верности. Маша не целовала Костю в губы, не показывалась перед ним в откровенных нарядах и не прижималась к нему грудью. Все это она делала только для своего парня, когда они мирились.

И Костя помнил, как впервые увидел их вместе. Счастливая молодая пара: она в коротком весеннем платье держала его под руку, он с рассеянной улыбкой что-то рассказывал ей, постоянно опуская глаза и прикрывая рот свободной рукой. Они смеялись, потому что вдвоем им было хорошо.

А Костя боролся с ревностью, как с диким зверем. Он чувствовал слишком сильную боль, чтобы называть ее ревностью. На самом деле ревность ушла около года назад, стоило ему узнать, кому принадлежит Маша. Сейчас ревность переросла в боль, и Костя знал, что если не предпринять ничего, то однажды произойдет что-то очень страшное. Он чувствовал, что ОНО подходит.

Костя думал об ЭТОМ перед сном. Глаза закрывались, свет выключался, мама уходила в дальнюю комнату, и звук телевизора растворялся в ночи. В голову являлось ОНО вместе с Машей. После апреля прошлого года Маша и ОНО редко появлялись раздельно. Костя даже привык видеть их вместе — Машиного парня (он не знал, как его зовут) раздробленным в собственной машине, и Машу — в том самом весеннем платье на обочине дороги. Во сне он подходил к ней и говорил, что она ни в чем не виновата, хотя прекрасно знал, что это не так.

Однажды Костя стоял перед зеркалом и смотрел на себя. В двадцать лет он имел самую обычную жизнь — жизнь, прозондированную мамой, где, в первую очередь, он должен учиться и проводить все свободное время за учебниками, а во вторую — все остальное. Он думал, что именно мамино воспитание создало перед ним такой барьер в межличностных отношениях. Все, что он знал о женщинах к двадцатилетнему возрасту, — это их сущность. Все, что видел, — лицо и ноги. Костя никогда не видел женскую грудь, никогда не касался ее даже через одежду. В одной из книжек он увидел статью о том, почему некоторые парни относятся к девушкам, как к жителям с другой планеты. Девяносто процентов случаев — это семьи без отцов. Детство без отца, сформированное душевными терзаниями, настроем на борьбу за непонятно что и противоречиями. Костя умел многое, но он не умел общаться с девушками, если девушки сами не общались с ним.

Маша была его единственной подругой на фоне огромного многообразия красавиц, к которым Костя не мог даже подойти. Образ Маши для него был символом прекрасного и непостижимого. И иногда ему казалось, что Маша это знает и это ей нравится.

Маше нравилось все, что происходило вокруг нее. Она не знала, догадывался ли Костя, кем был для нее на самом деле или он до сих пор жил в романах, где девушка попадала в любовный треугольник. Маша тоже изредка читала книги, но к восемнадцати годам, когда школа осталась позади, ее знания о литературе походили лишь на отходы промышленного производства. Что-то она знала, о чем-то догадывалась, а еще что-то приобретала за счет своей рассудительности и большого круга общения. Что она узнала о Косте за полтора года дружбы? Костя был отзывчивым — это качество отличало его от многих, с кем она когда-либо дружила. Костя всегда стремился ей помочь, даже в тех делах, где почти ничего не смыслил. Еще Костя умел слушать. Все вокруг, как считала Маша, часто ее перебивали, и, когда она хотела высказаться, и во что бы то ни стало очистить душу от плохого, никто, кроме Кости, ей в этом не содействовал. Он был точно губка, впитывающая все, и при этом выказывал настолько искреннее сочувствие, что забирал у нее часть энергии. После общения с Костей Маша всегда чувствовала себя хорошо.

Иногда Маша думала, что, не случись им встретиться с Андреем на рубеже одиннадцатого класса, она бы отдалась Косте с головой. Но такого не произошло. Андрей перевелся в их класс после профильного разделения, потом пришла дикая любовь, и Маша забыла обо всем. Поцелуи, объятия, страсть, первое касание обнаженных тел, и в конце одиннадцатого класса она стала девушкой. Тот момент Маша помнила очень ясно, потому что если и есть в мире удовольствие, похожее на то, что она ощутила тогда, то оно скрыто от всех. Девушка потеряла голову в ласках партнера, и она рассчитывала, что так будет всегда. Что они будут встречаться и, в конечном итоге, поженятся, но к концу первого курса академии, куда они поступили по обоюдному согласию, Андрей начал от нее уставать. Уставать так, словно его чувства перешли в какую-то другую фазу — и контроль над ними принадлежал уже совсем другой девушке. «Ее у него нет», — уговаривала себя Маша. Ее настроение часто срывалось от этих переживаний. Андрей ей не звонил, и они не виделись неделями, в то время как любовь (в ее сердце) продолжалась и теперь дарила ей больше отрицательных эмоций, чем положительных.

Она советовалась с подругами, как лучше поступить, но ни одна из них не могла дать достоверный ответ, что происходит и когда это закончится. Все беседы завершались словами «подожди», «будь терпеливой» и «скоро все наладится».

И так было до тех пор, пока в ее жизни не появился Костя.

С ним Маша виделась каждую неделю. Еще чаще общалась по телефону. И каждый их разговор начинался с того, что Маша либо поссорилась с Андреем, либо с ним помирилась.

Костя слушал, пытался что-то посоветовать или подбодрить. Иногда получалось, иногда нет, но, в целом, общение с Машей доставляло ему такое удовлетворение, будто все было наоборот: он ей жаловался, а она его выслушивала.

Первый подарок, который Маша получила от Кости, стал для нее целым открытием (позже он станет для нее еще чем-то). 21 сентября у Маши был день рождения. Ей исполнилось двадцать, и в этот день Костя преподнес ей цветок.

Конечно, нечто подобное не дарят в качестве залога любви и верности. И если бы этот подарок увидел Андрей, то в его голове вряд ли возникла хотя бы крошечная ревность. Сама Маша была удивлена, увидев в руках Кости огромный шарообразный кактус с длинными закостенелыми иголками.

— Это мне? — спросила она, округлив глаза.

— Да, — сказал он, протягивая ей подарок. — С днем рождения!

— Спасибо!

Кактус был настолько большой, что пластмассовый горшок под ним лопнул.

— Говорят, если его передать в хорошие руки, то на нем появятся цветки, — произнес Костя.

Маша почувствовала, что эта минута для него становится особенно тяжелой, потому что Костя не знает, о чем говорить. Он смотрел куда-то ниже ее груди и говорил так, будто в его словах заключалось проклятие.

— Правда? — Она наклонилась, чтобы заставить его взглянуть ей в лицо.

Костя улыбнулся.

— Цветки на этом кактусе — большая редкость.

— Спасибо, — с ее лица неохотно сползало изумление. — Это очень необычный подарок. Мне еще никогда не дарили на день рождения кактусы. Попрошу маму пересадить его в более удобную посудину.

— Это хорошая идея, — сказал Костя, и они вместе посмотрели на трещины в горшке. — Хотя некоторые кактусы сами умеют намекать на то, чтобы им сменили удобства.

Маша перестала улыбаться. Она окинула взглядом взбухшие стенки горшка и спросила:

— Говоришь так, будто он живой.

— Просто мне так кажется, — Костя напоследок коснулся одной из колючек кактуса. — В любом случае теперь он твой. Что хочешь с ним, то и делай!

— Хорошо, — подыграла Маша. — Тогда я буду ждать цветков. Спасибо тебе большое!

Они обнялись и попрощались до вечера.

Так зеленый шарообразный кактус оказался у Маши дома. Она поставила горшок на подоконник с восточной стороны дома.

Маша поливала кактус раз в две недели, и вскоре на зеленом колючем стебле появились два цветка. Девушка так и застыла, не в силах отвести взгляд в сторону. Оба цветка были направлены от окна к изголовью ее кровати.

«Вот это да! — подумала Маша. — Бывает же такое! Надо обязательно рассказать Косте!»

Косте Маша решила не звонить. Ей хотелось не только увидеть его реакцию, но и почувствовать ее на себе. Она вспомнила Костины слова: «Говорят, если его передать в хорошие руки, то на нем появятся цветки». Он произносил их так задумчиво, словно внутри него что-то переворачивалось. «Ему это должно понравиться, — думала она. — Ведь я — его единственная близкая подруга».

Вариантов выцепить Костю в академии было немного, но Маша знала, где он появляется на короткое время каждый день.

Перед дверями столовой, где обедали, завтракали и ужинали почти все студенты академии, она простояла около двадцати минут. Наконец, Костя появился. Вид у него был такой, что Маша не сразу решилась двинуться ему навстречу. Лицо его было серым, как декоративная плитка. Он не смотрел по сторонам, и, как показалось Маше, был в некой прострации.

Несколько секунд она стояла неподвижно, ожидая, что Костя ее заметит, но он прошел мимо, не отрывая глаз от пола. Тогда она окликнула его.

— Молодой человек! — начала девушка и сделала шаг вперед.

Костя остановился и обернулся.

— Привет, — изрек он и качнул головой. — Хорошо выглядишь.

— Да? — Маша улыбнулась. — Спасибо.

Тут она заметила, что никакой отзывчивой улыбки на ее привет не последовало. Это означало одно: в Косте действительно кто-то вырос. Может, это мужчина, который нашел в себе смелость познакомиться с кем-то, кто лучше ее? От этой мысли Маше стало плохо. Она вдруг представила, что произойдет с ней, если Костя изменится, если его сердце будет принадлежать другой девушке. Ведь до сей поры между ними лежала маленькая жизненная зависимость. Маша нашла Костю, а не он ее. Что будет, если Костя сам найдет кого-нибудь? Таких друзей, как он, — один на миллион; любая девушка откроется перед ним тут же, стоит им пообщаться хотя бы раз.

Костя до этого еще не додумался, или у него имелись какие-то другие проблемы. Маша не знала. Но она была уверена в том, что от подобных мыслей его следовало отвести подальше.

— Ты сегодня странный, — заметила она.

Он подошел к ней и поцеловал в щеку. Маша расслабилась. Случилась еще одна неизменная вещь: при каждой встрече она подставляла ему щеку, а он с причмокиванием целовал ее. Ни один из ее друзей не целовал ее так приятно, как Костя.

— Тяжелый день, — сказал он. — Четыре пары.

— Бедняга. — Маша положила руку ему на плечо. — А я хочу сообщить тебе одну новость.

Костя улыбнулся.

— Кактус зацвел!

От счастья она засмеялась и захлопала в ладоши. Костя никак не отреагировал.

— Ты не рад?

— Рад. — Он отвел взгляд в сторону.

От такого ответа внутри Маши образовалась дыра. Она знала, что поругаться с Костей ей никогда не удастся, потому что он может просто развернуться и уйти прочь, в то время как Андрей обязательно ее в чем-то упрекнет. Все свои обиды Костя хранил в душе, и твердость его характера проявлялась только по отношению к парням. Андрей же любил ставить на место девушек. Он был симпатичнее и более раскрепощенным. И он никогда не звал девушку на свидание второй раз, а Маша обожала, когда ее упрашивают.

— Хочешь, поговорим о чем-нибудь наедине?

Костя отрицательно покачал головой.

— Прости, я хочу есть. Не ел ничего со вчерашнего вечера.

— Костя… — Она посмотрела на него взглядом, полным сочувствия и сожаления. — Пойдем, я составлю тебе компанию. Мне просто очень хочется поговорить.

Она склонила голову и переложила длинные темные волосы на плечо. Ей показалось, что если она не возьмет частичку его света сейчас, то проведет день в ужасном настроении. После очередной ссоры с Андреем прошло несколько часов, и Маша уже думала, чем заполнить свою душу.

Костя пожал плечами и ответил:

— Пойдем.

Вечером цветки завяли. Маша помнила, как вошла в свою комнату и увидела две поблекшие тряпочки, свесившиеся над горшком. Пузатый кактус пребывал в предсмертном состоянии. Цветы еще не отвалились, и Маша хотела просто срезать их ножницами, как прочла в книжке, но решила повременить. Всю ночь она думала об Андрее и Косте. Сравнивала их, склоняясь то к одному, то к другому. Ей даже пришла мысль просто раздеть их в своем воображении и поставить рядом. С Андреем проблем не возникло, но Костя в ее мыслях почему-то никак не сдвигался с места. Он был все тем же таинственным юношей, подвернувшимся ей, как выигрышный лотерейный билет. Стоило Андрею проявить свое мужество по отношению к ней, как Костя исчезал с дороги, но стоило Андрею поспорить с ней или поругаться, как Маша бежала к Косте сама.

Андрей позвонил утром и извинился. Они болтали около получаса, и Маша снова почувствовала себя желанной. К ней снова вернулась любовь, и мнение, что Костя способен конкурировать с ее парнем, рассеялось. Андрей вышел на позицию номер один и сегодня вечером предложил ей прогуляться.

После обеда цветки вновь ожили. Маша остановилась посреди комнаты, заметив это чудо. В ее книжке не описывался опыт возрождения кактусов. Умершие цветки должны отваливаться от стебля, но сейчас они воспряли, словно их кто-то опрыскал живой водой.

Сегодня ей хотелось выбрать самое красивое платье, чтобы его оценил Андрей. Ему нравились короткие. Она знала, что его любимый цвет — черный, и платье должно слегка просвечивать, чтобы быть более возбуждающим. Андрей — самоуверенный парень, и понравиться ему не так легко, если будешь на чем-то экономить. Маша вертелась вокруг зеркала, примеряя то одно, то другое платье. Наконец, выбрала. Красивое платье, не обтягивающее и не достающее до колен, с глубоким вырезом, специально для дорогих украшений. Она надела платье через голову и ощутила божественную легкость. «То, что надо! Андрею понравится. Как я его люблю!»

Вечером, перед свиданием, на ее телефон пришла смска от Кости. Он спрашивал, как дела и чем она занимается. Маша бросила на нее брезгливый взгляд и тут же удалила. Перед свиданием с Андреем она не хотела вспоминать об обычных друзьях.

Костя сидел в темноте своей комнаты. «Я ей не нужен, — говорил он себе и смотрел в потолок. — Где она сейчас? С кем она? Почему не отвечает?» Он думал о Маше и вспоминал самые яркие моменты их жизни: как они познакомились, как подружились, как общались. Почему, когда он оставался один и хотел пообщаться с девушкой, она постоянно ускользала от него? Почему он не мог найти такую девушку, которая была бы для него открыта всегда? Где смелость? Где характер? Костя пытался пробудить в себе хотя бы часть мужского достоинства, но ничего не получалось. Он был слаб. Он ничего не умел. И подойти к девушке со словом «привет» казалось ему непосильной задачей. Время уплывало. Он учился на пятом курсе и понимал, что последние шансы понять эту жизнь с обеих сторон уходят от него все быстрее.

И он ждал. А ответ на смску не приходил. Костя заснул в начале первого и, проснувшись рано утром, первым делом посмотрел на телефон. Ничего. Он лег обратно и проспал до обеда.

Маша позвонила в понедельник. Когда Костя увидел на дисплее телефона ее имя, одна его часть рванула вперед, вторая потянула назад. «У нее опять что-то случилось», — подумал он, и его вторая часть засмеялась. Рука не дернулась, чтобы взять трубку: звонок гудел еще в течение тридцати секунд, пока первая часть все же не перевесила. Она напомнила о том, что выбора у него все равно нет: Маша — единственная девушка, с которой он мог поговорить, не путаясь в словах.

— Привет, — ответил он и услышал, как Маша выдохнула.

— Приветик! — Ее голос был мягкий и добрый.

Костя вдруг осознал, что зачастую, когда он делал неправильный выбор, Маша здоровалась с ним первой. Сегодня кое-что изменилось. Наверное, Маша сама предрекла ему будущее. По голосу он чувствовал, что ей хочется ему что-то рассказать.

— Как дела? — спросила она, и в пустой душной комнате, где двигались только стрелки на часах, Костя понял, что произойдет.

Какое-то время он сомневался в своих мыслях. Это выглядело так призрачно и так нелепо, словно он попал в фильм с несчастливым концом. «Кто-то умрет», — пронеслось в его голове, и Костя вздрогнул. ОНО вернулось к нему, потому что Маша была с НИМ вчера.

Телефон в его руке стал греться.

— Хорошо, — сдавленно ответил он. — А у тебя?

— А у меня — не очень, — пожаловалась Маша.

Костя чувствовал, как изнутри поднимается жар. Ладони мокнут, пот льется по согнутым рукам к локтям.

— Что случилось?

— Вчера встречалась с Андреем. Все так хорошо начиналось. Выпили, поболтали, потанцевали, а потом опять за старое! Ревность, претензии: почему ты с тем водишься, почему с этим?.. Он меня так достал!

Костя не хотел ей ничего отвечать. Он молчал в трубку, едва сдерживая себя.

— Костя? Ты со мной? — спросила Маша.

— Я? Да, конечно, — произнес он и прокашлялся.

— У тебя ничего не болит?

— Нет.

— Ты говоришь так подавленно…

— Нет. Все нормально, — заверил он ее и, перед тем, как положить трубку, соврал: — Меня зовут. Мне нужно идти.

Он услышал, как протяжно выдохнула Маша, ничего не добившись в ответ. Она уже знала, как проведет сегодняшний вечер, и если Костя не выслушал ее, то рассказывать еще кому-то о том, что происходит между ней и Андреем, будет бессмысленно. Костя занят другой, думала Маша, и чувствовала, что начинает злиться и ненавидеть парня за это.

Посреди дня кактус снова завял. Возможно, он завял намного раньше, но опавшие цветки Маша увидела только после обеда. Сегодня она была озлоблена, и ее рука немедленно потянулась к ножницам, чтобы срезать стебли под корень.

— Значит, так ты со мной поступаешь! — с ненавистью прошипела девушка. — Я для тебя самая лучшая, самая близкая, самая красивая, самая-самая! А теперь ты вот так ко мне относишься!

Перед тем, как обрезать первый цветок, она вспомнила его улыбку. Он улыбался всегда, когда говорил о своей маме или той части жизни, которая еще оставалась впереди. Еще Маша вспомнила, как Костя брал ее руку в свою, всегда горячую и влажную. Она чувствовала его жар всем телом, словно он прикасался к ней, целуя губами, и вздрагивала. Она пыталась скрыть это от себя, но перед сном Костя все равно приходил к ней в ее желаниях. Он садился на край кровати, стягивал одеяло и касался ее обнаженного тела.

Маша сдавила ножницы, и один цветок полетел на пол. Слеза покатилась по ее щеке. Странная серая боль пришла в ее сознание. Она вдруг окунулась в старость и почувствовала себя одинокой и никому не нужной.

«Я буду старой! — сказала она себе. — И с Андреем я обрету старость быстрее, чем с кем бы то ни было!»

Второй цветок полетел на пол. Маша бросила ножницы в стол и села на кровать. «Мне одиноко», — произнесла она вслух. Ей показалось, будто кактус выдохнул, дернув огромным колючим брюхом. «Почему только девушки чувствуют себя одинокими, когда их бросают? Почему парни всегда переносят разлуку легче?» Она долго думала и, наконец, заплакала.

Костя просидел в пустой комнате весь вечер. Он, не смыкая глаз, смотрел в пол, а в голову приходили самые разные мысли и причиняли ему одинаковую боль. Маша никогда не будет верна своему парню, потому что она открыта для всех, даже для таких неудачников, как он. «Я неудачник, — прошептал он с редкой уверенностью. — Неудачник, потому что… Любая девушка просто посмеется над моими словами, а если узнает о моих мыслях, лишится дара речи. Ей станет так смешно, словно она и есть тот запретный плод в Райском саду, вкусить который дано далеко не каждому».

Во вторник Маша проснулась в еще более плохом настроении. Она открыла глаза и ощутила пульсирующую боль в правом виске. Состояние было таким, словно ее износили. Маша встала с постели, умылась, почистила зубы и накрасилась. Она долго смотрела на себя в зеркало, прежде чем поняла, насколько повзрослевшим выглядит ее лицо по сравнению с лицом на аватарке в «ВКонтакте». Эта фотография значилась не лучшей в ее коллекции, но на ней был Андрей. Маша выложила в «ВКонтакт» целую серию фотографий, показывающих, как здорово они с Андреем провели выходные у него на даче. С надеждой, что ее безумие кто-то оценит, она поместила на обложку нового альбома фотографию, где Андрей целует ее в грудь, а она отклоняется назад, так что длинные распущенные волосы выглядят подобно пламени. Тот, кто видел эту фотографию, наверняка подумал, что она стонет от удовольствия. Хотя парень едва касался ее тела и грудь была прикрыта откровенным платьем, эротика присутствовала здесь в самом прямом виде. «Что подумал об этом Костя?» — спохватилась Маша.

Андрей позвонил в десять, прервав все ее раздумья.

Он сказал то, что хотела девушка: «Прости, я был вчера не в себе. Ты мне очень нужна…» и так далее. Маша проглотила последнее воспоминание о Косте и собралась на занятия. Когда Андрей вновь переместился на позицию номер один, Маша почувствовала облегчение. Но боль в висках не прекращалась, и перед уходом она выпила таблетку анальгина. Сейчас девушка хотела увидеться со своим парнем и рассказать ему о своих проблемах, начиная с того момента, как она отрезала цветки на кактусе…

И тут Маша посмотрела на кактус.

Несколько секунд она простояла в изумлении. Потом прокашлялась и попыталась вспомнить, действительно ли отрезала на кактусе цветки. Она помнила, как плакала, помнила, как пронеслась перед ее глазами та жизнь, что она провела рядом с Костей, и…

Она точно отрезала эти чертовы цветки и выбросила их в мусорное ведро!

Но цветки снова распустились из обрезанных стеблей. «Как в сказке про Змея Горыныча, — подумала Маша. — Одну голову отрубили, а на ее месте выросла другая». Теперь ее внимание приковала вторая деталь. Цветки распустились и торчали пестиками вверх, словно кактус чему-то радовался. Может быть, тому, что они с Андреем снова помирились? Вчера цветки завяли, когда они с Андреем поругались, а совсем недавно она видела их распущенными, когда Андрей позвонил, извинился и предложил провести вечер вместе. Неизменной оставалась одна деталь: цветки вяли, стоило им поругаться, и оживали, стоило им помириться. От такого открытия Маша рассмеялась и прыснула на один из цветков дезодорантом.

— Теперь ты пахнешь, детка! — сказала она и схватила сумочку.

Андрей ждал ее у центральных ворот академии. Как всегда гладко выбритый, причесанный, в академической форме, с черной сумкой в правой руке. Таким уставшим она не видела его с тех пор, как Андрей вернулся из рейса. Он пробыл на судне восемь месяцев в должности практиканта и по возвращении в академию походил на иссякший комок плоти, от которого продолжали требовать еще большего, чем требовали до этого.

Быстрым шагом она направилась к нему и, приближаясь, заметила еще кое-что. Андрей курил последние два года, но на его лице никогда не было темных пятен. И в общих чертах его лицо выглядело лет на десять старше. Пятна распространялись от основания подбородка и расползались до ушей. Андрей попытался улыбнуться, но, заметив в глазах Маши испуг, тяжело оторвался от столба и сделал шаг навстречу.

— Мне кажется, я не видел тебя сто лет, — сказал он и потянулся к ее губам.

Поцелуй был мягким. Маше нравились пухлые мужские губы, но сегодня они были сухими и потрескавшимися, точно сделанными из бумаги. Его руки тоже стали шершавее. Он обнял ее за талию, и сквозь тонкую блузку девушка почувствовала липкое, неприятное тело. Его рука не сжималась. Она сползла ниже и потрепала ее, как непослушного кота. После поцелуя Андрей уткнулся в ее плечо и простоял так, пока она не прижала его к себе и не поцеловала в щеку.

— Что-то случилось? — спросила растерянная Маша.

— Нет. — Он оторвал голову от ее плеча и заглянул в глаза. — Прости меня, пожалуйста.

Его губы коснулись ее щеки, и девушка вновь ощутила, насколько сильно испортились его ласки.

— Андрей, — она ушла от очередного поцелуя и сконцентрировала его внимание на себе, — все в прошлом!

Они улыбнулись друг другу.

— Точно? — Он снова коснулся ее щеки.

— Я люблю тебя, — сказала Маша. — Ты мой единственный и…

— Я знаю. — Он прикрыл глаза и поцеловал девушку в губы.

Вечером они лежали в постели и говорили о прошлом. Вдвоем о прошлом говорить веселее, потому что первого собеседника всегда поддержит второй. Так они провели часа три, и Маша подумала, что для молодых людей есть еще более привлекательное расслабляющее занятие, чем секс и поцелуи. Они проводили время так, словно все вокруг остановилось, остались только мечты и воспоминания. Их обоих. Они вспомнили первую встречу — ту самую, когда они учились в одиннадцатых классах: он в «А», она в «Б», и как он подсел к ней в столовой и предложил булочку с маком. Маша не отказалась, и в тот момент непредсказуемость внутри нее соединилась с восхищением и страхом, образуя нечто очень сильное и неописуемое. Он сел рядом, а Маша никак не могла разжать губ и просто кивнула, что, мол, не прочь разделить с ним единственную булочку, оставшуюся в продаже. Она надкусила ее, а он засмеялся, когда с другого конца вдруг посыпалась начинка.

Андрей смеялся и теперь, обнимая ее обеими руками так страстно, что Маша снова начала возбуждаться. Он целовал ей щеки, шею, плечи, грудь. Маша пыталась заглянуть ему в глаза, но они жадно глотали ее тело. Наконец, он перевалился на нее полностью и, крепко прижав к себе, поцеловал.

Маша проснулась рано утром и, пока Андрей спал, накрасилась. Она помнила, каким Андрей обычно встает по утрам, и, чтобы исключить очередной скандал, решила приготовить вкусный завтрак. В одной из книг Евгении Шацкой она прочла, что именно может помочь девушке предотвратить утренний бунт. «ЕДА». Маша согласилась с этим утверждением. Сытый человек не может быть агрессивным.

Перед тем, как разбудить Андрея (уже было около десяти утра), она зашла в свою комнату и посмотрела на кактус. Один из бутонов немного наклонился и смотрел скорее вниз, чем вверх. Другой торчал, как недовбитый гвоздь и точно указывал на взошедшее солнце.

— Красавчик мой! — сказала Маша и нацепила на поникший бутон георгиевскую ленточку. Под весом ленты бутон наклонился еще сильнее.

Маша вышла из комнаты и отправилась в зал.

Андрей спал на животе, растянувшись поперек кровати. Край одеяла накрывал его ноги, другой лежал на полу вместе с ее подушкой. Маша подняла подушку и положила на место.

— Вставай, любовь моя. — Она коснулась его спины, и Андрей сжался, словно по нему проползла сороконожка.

— Не трогай меня, — сказал он и подвинулся к краю.

— Я приготовила нам завтрак.

— Я не хочу есть.

Он перевернулся на бок и подтянул одеяло.

— Вставай, Андрей. Сегодня суббота, и мама просила, чтобы я приехала домой.

— Езжай.

Маша села на край кровати.

— Давай не будем ссориться хотя бы этим утром.

— Я с тобой не ссорюсь! Я не виноват, что тебе постоянно нужно куда-то ехать!

— Ты на меня кричишь!

Он рывком содрал с себя одеяло и сел к ней спиной.

— Опять? — Маша опустила голову. — Почему ты такой злой по утрам? Мы провели вместе хорошую ночь, я приготовила тебе завтрак, а ты все равно не меняешься. Почему?

— Потому что так не происходит всегда! Я хочу видеть тебя рядом с собой каждый день! Хочу, чтобы ты стелила мне постель по вечерам, а по утрам готовила завтрак. Хочу, чтобы ты…

— А не много ли ты хочешь? Я еще не твоя жена и не знаю, буду ли ею когда-нибудь!

— Это вопрос? — Он осекся, будто не понимая, откуда услышал этот звук. — Ты спрашиваешь и сомневаешься? Сколько тебе лет, Маша?! Уже пора осознать свое положение в обществе. Если ты со мной спишь, значит, будешь делать все что я хочу!

— Меня поражает твоя самоуверенность. — От удивления Маша вытянула шею. — Мы начинаем ругаться из-за ерунды, и ты по-прежнему уверен, что мне захочется проводить с тобой так каждое утро?!

— Да!!! — закричал он и вскочил с кровати. — Да! И я знаю, что лучше меня в этой сраной жизни тебе никого не найти! Я был первым, кто осмелился к тебе подойти, и теперь ты принадлежишь мне!

— Пошел ты! — огрызнулась Маша и вылетела из комнаты.

— Стой! — закричал вслед Андрей. — Мы не договорили!

— Убирайся из моей квартиры!

— Это не твоя квартира!

— Пока я плачу за нее деньги, это моя квартира!

— Деньги, которые ты просаживаешь, зарабатывает твой отец, а не ты!

Он снова замолчал, словно обдумывая. Не слишком ли жестко? Нет. И Андрей двинулся к Машиной комнате.

— Мне не понравилась эта ночь. Тебе надо поучиться доставлять парню удовольствие!

— Пошел к черту! Убирайся из моей квартиры!

— Я уйду. — Андрей кивнул и перешел на тихий размеренный тон. — Я уйду, только что после этого будешь делать ты? Ты не можешь доставить парню даже элементарного удовольствия, Маша. У тебя маленькая грудь и бедра настолько худые и вогнутые, что между ними может скопиться лужа. Ты вечно жалуешься то на одно, то на другое, и заставляешь меня думать об этом неделями. И ты по-прежнему считаешь, что твои проблемы кого-то волнуют, кроме меня? Ошибаешься. Твой лучший друг с другого факультета давно плюет в твою сторону, потому что он уже сыт по горло твоими соплями. Он почти тонет в них, только боится признаться тебе в этом.

Он выпустил язвительную улыбку. Маша слушала.

— Знаю, что как только я уйду, — он натянул джинсы и торопливо застегнул ремень, — ты сразу сядешь на телефон. Вперед! Он лучше, чем я, да? Хлюпик, задохлик. Ему не хватает смелости даже сказать девушке «привет». А если кто из твоих подружек коснется его, то он закричит и понесется по коридору. Ты и сама это знаешь. Ну, а когда вы доберетесь до постели, то, даю слово, он сбежит от тебя. Твое тощее тело способно возбудить парня, только находясь под одеждой.

— Заткнись!

— Я уже ухожу, — усмехнулся он, натягивая рубашку. — Прощай. Было не очень приятно с тобой потрахаться. Попробую найти себе более привлекательную девушку, чем ты. И, думаю, таких в любом клубе наберется немало.

— Пошел вон! — Маша задыхалась от слез. Она хотела оскорбить его, но сильные слова ушли из ее головы. Остались лишь грубые фразы, которые она произносить боялась.

— Прощай, — уходя, он лизнул ее в щеку и с довольной улыбкой вышел из квартиры. — Может, еще встретимся после академии. Очень интересно познакомиться с твоим новым парнем. Посоветовать ему кое-что…

— Только попробуй!

— Удачи! — Он захлопнул дверь, а Маша села на пол и заревела.

Она никогда не испытывала настолько сильную душевную боль. Маша знала, что если в этот момент ни на кого не переключится, то после сегодняшней истерики впадет в затяжную депрессию. А депрессия выявит ряд заторможенных комплексов, которые уведут ее еще дальше от современной жизни. Она была разбита собственной любовью и задыхалась от своих ошибок. Она еще раз доказала себе, что находится в полном безвластии над парнями, и ее внешность… может быть, она действительно не столь привлекательна, как думала. Маша ловила на себе взгляды парней и взрослых мужчин с девятого класса и всегда считала, что выглядит если не на все сто, то на твердые девяносто. И вдруг — у нее некрасивые бедра, маленькая грудь… Маша ревела и думала об Андрее. Она провела лучшую ночь с парнем, за которого мечтала выйти замуж, почувствовала себя любимой и, словно заново родилась… пока все это не прервалось отвратительным утром.

Когда слезы перестали катиться градом по щекам, Маша вспомнила про кактус и пошла в свою комнату. Перед дверью она еще раз подумала об Андрее и едва сдержала слезы.

Георгиевская лента лежала на полу, а цветок, не выдержавший ее веса, наклонился так низко, как он еще никогда не висел. Второй цветок оказался сильнее и еще держался, хотя завядший бутон уже мало походил на прежний.

— Это ты во всем виноват, глупый цветок! — закричала она и оторвала обвисший бутон вместе со стеблем.

Кактус ухнул, словно боль отозвалась в нем. Колючки стали жесткими, как гвозди.

— Ты во всем виноват!

Она села на кровать и опять горько заплакала. Минут через десять истерика прекратилась. Маша приняла две таблетки валерьянки и уснула. Не надолго: ее разбудил короткий сигнал смс-сообщения. Маша потянулась к телефону.

— Костя, — прошептала она и улыбнулась. Слезы высохли и стянули кожу.

«Привет, как настроение?»

Знакомые вопросы и знакомые ответы. Но Маша не хотела рассказывать что-либо Косте в переписке. Она захотела с ним встретиться.

Костя сидел в своей комнате и читал роман Кена Кизи «Над кукушкиным гнездом». Это была его вторая попытка понять книгу. С первого раза многочисленные описания ввергли его в тоску. Он посчитал книгу бессюжетной, но в ней было нечто такое, что он встречал довольно редко. Главный герой — Макмерфи. Очень сильная личность. Если бы Косте перенять хотя бы часть его харизмы, то… Он вновь подумал о Маше. Книга Кизи на долгое время лишала его возможности думать о девушке. Маша всплывала, как утопленный буек, стоило Косте отвлечься от чтения, поэтому он предпочитал читать до самой ночи. Читать, пока глаза не закроются, как створки погибающей ракушки, а сюжет не разольется в голове теплым, смягчающим ревность отваром.

Костя перевернул очередную страницу, когда зазвонил телефон.

— Привет. — Он не удивился, что это она.

— Привет, дружище, — сказала Маша.

Косте показалось, что трубка телефона пахнет Машиными духами.

— Чем занимаешься? — спросила она.

— Читаю, — произнес Костя и отложил книжку.

— Хочешь прогуляться?

— Хочу, — не раздумывая, ответил он. — Где тебя ждать?

— Я сама к тебе приду и позвоню.

В тот вечер они до темноты просидели вдвоем, и домой Маша вернулась с приятным душевным опустошением. Она выговорилась. От боли после разрыва с Андреем (на этот раз окончательного) не осталось и следа, и она с безумной легкостью, с настроением летней бабочки, способной делать все, что пожелает, приняла душ и завалилась на кровать. Она по-прежнему пахла духами, и этот запах напоминал ей о солнце. После короткого поцелуя в щеку Костя тоже приобретал запах солнца, но пах им недолго. Он не пользовался духами, и его вещи всегда пахли стиральным порошком или хозяйственным мылом. Но после касания Маши кое-что менялось.

Сегодня она рассказала ему все, что только могла. Она плакала и говорила, а он прижимался к ней, клал руку ей на плечо и утешал. И так в течение всего вечера Маша не замолкала, пока не почувствовала себя настолько истощенной и обессиленной, что уронила голову ему на грудь. Его одежда и тогда пахла стиральным порошком, и в тот момент девушка осознала одну вещь: чистота и элементарный уход за собой — вот запах настоящего парня. Нет никакой надменности и лжи. Все просто до мелочей. Девушка тает, когда открывает душу человеку, в котором уверена. А Костя был для нее неким саркофагом, отбирающим и силы и эмоции одновременно. Она отдала ему все, в чем не нуждалась, и была уверена, что Костя ее поймет. Так и вышло.

Костя впитал все в себя. Не нагружая в ответ ничем лишним, он вобрал всю грязь, и она была счастлива.

Они уснули в одно и то же время, но в разных кроватях. Костя проспал до утра, а Маша — до звонка, разбудившего ее в полночь. Звонил Андрей, и она долго думала, поднимать трубку или нет. Не решилась. В конце концов, все было кончено сегодня утром, и если до Андрея это доходит только спустя время, то это его проблемы.

— Все кончено! — сказала она и сбросила звонок.

Через пять минут она прочла его первое смс со словами «Прости меня, я не могу без тебя. Я очень сожалею, что так получилось». Маша не ответила, и пришло второе сообщение: «Возьми трубку. Нам нужно поговорить. Ты мне нужна сейчас».

«Если хочешь сохранить нашу дружбу, удали мой номер. Между нами все кончено!» Она добавила еще ряд восклицательных знаков и отослала сообщение. В начале первого он ответил: «Мне сейчас очень плохо». Смски прекратились, и Маша снова уснула.

Утром, проснувшись, она поздоровалась с кактусом. Кактус промолчал, и Маша улыбнулась, потрепав оставшийся бутон. Он снова расцвел и поднялся вверх, повернувшись в сторону солнца. На месте второго была дыра, откуда, вероятно, всю ночь выходила черная жидкость.

— Прости. Наверно, тебе было больно, — посочувствовала девушка.

Зазвонил телефон.

После того, как Маша положила трубку, ноги ее подкосились, и она села, там, где стояла. От испуга ее пальцы впились в нижнюю губу, кожа покрылась мурашками. Тело, точно колокол, сотрясалось от нахлынувшего озноба.

Маша не плакала и не думала об обиде. Она вспоминала вчерашнюю ночь и чувствовала, что заблудилась в ней. Наверняка многие сочтут виновной ее. Ее непредсказуемую любовь и желание быть рядом с такими крутыми парнями, как Андрей. Андрей пользовался большим авторитетом в академии, хотя не был особенно популярным. Он не был музыкантом или спортсменом, учился хуже Маши, но за счет своей уверенности казался человеком очень высокого уровня.

И вдруг его уровень упал. В одного мгновение серой ночи, когда Андрей пытался дозвониться до любимой девушки, он понял, что она оставила его навсегда. Его жизнь, похожая на круговорот вещей, нуждающихся в усмирении, попросилась наверх, и он не стал ей препятствовать. Маша разлюбила его.

Маша сидела и смотрела в потолок. Белые тона разбредались перед ней. В какой-то момент она увидела, как Андрей улыбнулся ей своей веселой улыбкой, и все потухло. Он ушел от нее навсегда, а любовь стала еще сильнее и еще запутаннее. И Маша не знала, что делать. Ей все казалось ненастоящим.

Андрей разбился в автокатастрофе в ту ночь, когда она выдернула бутон. Через несколько дней после этого случая второй бутон завял сам. Костя здоровался с ней, как и раньше, но ни одна их встреча не перешла в более тесное общение. Летом того же года кактус сделал еще одну трещину в горшке, и по утрам Маша тратила время, чтобы собрать землю с подоконника. Ей это надоело. И перед тем, как уехать со съемной квартиры, она выбросила кактус на помойку.

Сейчас ей тридцать восемь, и мужчины в ее жизни меняются гораздо чаще, чем она того хочет. Она мучается от бессонницы и выглядит старше своих лет. По ночам, когда не может заснуть, Маша вспоминает свою прошлую жизнь и жалеет обо всем, что делала, пока была молода и свободна. Ведь тогда ей казалось, что она способна перевернуть мир. А в результате мир перевернул ее.

Подарок мачехи

Элеонора поднялась на порожки двухэтажного здания и постучалась в дверь. Был ранний час субботы, и школа несколько стихла после начала первого урока. Тишину нарушил раздирающий скрип двери. Из проема выглянула старуха.

— Чем могу помочь? — обратилась она.

— Меня зовут Элеонора Витальевна, — ответила женщина. — Я пришла устраиваться на работу.

— Странно, — на лице старухи отразилось удивление. — Меня о вас не предупреждали. Пройдите, пожалуйста, в холл и подождите пару минут. Я сделаю звонок.

Элеонора прошла в темное помещение. Здесь было тепло, и она расстегнула верхние пуговицы пальто.

«Столько лет прошло, как я закончила школу», — подумала она, оглядывая косые своды.

Здесь поработали хорошие руки. Здание превратилось в произведение искусства.

Она села на маленький диванчик и откинулась на спинку. Был бы у нее дома такой простор, она бы поставила по бокам дивана светильники. Она не любила мрак. От темноты ее трясло. Но здесь было великолепно. Несмотря на то, что весь интерьер холла составляли шесть небольших настенных картин, увенчанных искусственными растениями, и тот самый коричневый диванчик, на котором она восседала, ей здесь очень нравилось.

Старуха вернулась через несколько минут.

— Директриса вас ожидает в своем кабинете. Второй этаж, на право, первая дверь.

— Спасибо, — поблагодарила Элеонора и отправилась наверх.

— И помните, — добавила старуха, — вы в общеобразовательной школе. Не шумите. Стук ваших каблуков отвлекает детей от занятий.

Элеонора покорно кивнула и пошла по коридору, рассматривая картины, спортивные кубки и доски почета. Ей все здесь определенно нравилось, и она хотела получить эту работу.

***

Незаметно сгущались сумерки и, когда Элеонора смотрела на часы последний раз, было почти десять. Она пошла по длинному коридору, присматриваясь к окнам. Теперь в ее обязанности входило содержать в чистоте весь первый этаж школы. Здесь она мыла полы, протирала стекла и подоконники, и выбрасывала мусор.

Возле класса биологии она обнаружила комнатный цветок. Большая часть его лепестков покрылась желтизной. Корни прорвали горшок, земля в котором была похожа на высохшие глиняные камни. Она сдвинула горшок в сторону и на оконной раме увидела несколько глубоких царапин.

— Тебя поставили здесь недавно, чтобы ты закрыл это убожество?

Элеонора печально вздохнула.

— Ты прикрываешь собой эту грязь, чтобы школа смотрелась лучше. Я знаю, — ее глаза плавно закрылись и снова открылись. — Знаю, кто это сделал. И хочу сказать тебе, что во времена моей молодости тоже были такие люди. Очень жестокие люди.

Элеонора обернулась и уперлась взглядом в дверь кабинета биологии.

Неожиданно ее схватил интерес, а там ли еще маленький лабораторный скелет, на котором учительница по биологии показывала человеческие кости. Она помнила, что он находился взаперти в одном из задних шкафов. Хотя с тем же успехом его могли просто подвесить под потолком. Досужих мальчишек от искушения побегать со скелетом за пугливыми девчонками не останавливал не один замок.

Она подошла ближе и повернула ручку. Раздался громкий щелчок, но дверь не открылась. В испуге Элеонора отошла в сторону и уставилась на ручку. С тех пор, как она последний раз заходила в этот кабинет двери меняли дважды. Но последняя дверь мало чем отличалась от той, что была при ее школьной жизни. Такая же потрепанная и измазанная черными полосками от резиновой обуви. Разве что вид поновее и современнее.

Когда-то в этом кабинете ей впервые задрали юбку. Класс смеялся до слез, а Элеонора чуть не сгорела от стыда. Того мальчишки уже давно нет в живых. Красавец, но глупец, с ранних лет связался с плохими друзьями и пошел по кривой дорожке. Не задумываясь об этом, Элеонора вспомнила тот момент, когда оказалась перед десятком пар глаз в нижнем белье. Было страшно неудобно. И краснота на лице, стеснение, шквал эмоций, вдруг сменились огнем. Мальчишка умело спутал ее руки в собственной юбке и продержал девчонку в таком положении так долго, что она успела сорвать голос от крика. Наверное, эта шутка была самой жестокой и самой запоминающейся за весь период школы.

Элеонора усмехнулась.

— Тогда на меня еще кто-то смотрел, — сказала она цветку. — Не то, что сейчас. Сейчас я совершенно никому не нужна.

Она знала, что ее никто не слышит. Никто, кроме цветка. За стенами школы давно сгустилась темнота, и барабанил мелкий дождь. Свет горел лишь в нескольких окнах и на крыльце. Неведомая тень скользнула за ее спиной и растворилась в сумраке коридора.

Элеонора протерла пыль на подоконнике и взяла цветок с собой. Почему-то она была рада, что с ней сейчас кто-то был. Она двинулась к следующему окну, тщательно протирая скопившуюся за день пыль.

— Я чувствую себя такой старой, — говорила она, касаясь подбородком верхнего листа. — Я была молодой, а сейчас я старая и никому не нужная карга. У меня нет детей. Меня бросил муж. И теперь я брожу по школе, где училась целых десять лет и вспоминаю, как здорово здесь было, и какая же я была дура, что этого не замечала.

Она прошла к следующему кабинету. Химия.

— Я даже не помню, как ее звали, — сказала Элеонора, глядя на дверную табличку. — Помню, что у нее была огромная задница, намного больше, чем у меня сейчас, и у нее все время болели ноги. Она ходила, как каракатица и почти не выбиралась из кабинета. Обладала редким усыпляющим голосом, быть может, поэтому в моем классе не было ни одного отличника. Она слишком строгая, чтобы поставить кому-либо пятерку.

Элеонора нажала ручку, но дверь не открылась. Лампа над ее головой внезапно потухла, и она вздрогнула.

— Я слышала, она умирала тяжелой болезненной смертью. Старики говорят, что тот, кто умирает с болью, иногда возвращается в мир живых, потому что своим страданием искупляет грехи. Но я в это не верю.

Цветок дрогнул. Элеонора почувствовала движение в своих руках и оглянулась. Ей показалось, что в коридоре поднялся сквозняк.

«Может кто-то открыл входную дверь?» — предположила она.

Она вспомнила, как тщательно закрывала огромный трехходовой замок. Нет! Ни каких гостей! Изредка школа напоминала ей тюрьму, выход из которой лежал только через чердак. Но и там, на четвертом этаже, где гнездились дикие голуби, до земли было порядком десяти метров. Кто преодолеет такую высоту без специальных принадлежностей?

Постукивая ноготками по стене, она двинулась к следующему окну. Цветок плавно качался в ее руках, словно показывая, свою признательность каждому ее слову. Как человек соглашается с верным утверждением, так и цветок поддавался ее воспоминаниям. Он точно ожил ото сна. Жаль, что его глаза были по-прежнему закрыты, и он не видел все то, что видела перед собой Элеонора.

— Ночью школа становится страшной, — будто читая вслух, говорила она. — Коридоры такие тихие и пустые. Нет привычного гула. Нет россыпи голосов. Все двери закрыты. Идешь и чувствуешь себя глухим.

Шаг за шагом она миновала двери кабинета английского языка.

— Я знаю, что тебе показать, — продолжала она. — Тебе это понравится. Осталось совсем не далеко.

Она шла осторожно, словно наступала на стекла. Элеонора специально носила легкие тряпочные тапочки, чтобы не создавать никакого шума. Сейчас она вслушивалась в свои шаги. «Эхо», — думала Элеонора, наступая на гладкий пол. «Ничего, кроме эха», повторяла она, словно погружаясь в глубокий бессмысленный сон. Дверь, к которой она подходила, пугала ее с самого детства. А запах, что царил внутри того кабинета, переворачивал в голове самые ужасные воспоминания.

Она не боялась этого места. Во всяком случае, она пыталась поверить в то, что ничего не боится. Но она по-прежнему не касалась двери. Она не приближалась к ней уже тридцать лет. Эта часть коридора была запретом, куда ее не пускали отрывки школьных воспоминаний.

Полы под дверью потемнели от грязи, подоконники покрылись слоем пыли. «Их надо протереть», — уговаривала она себя каждую ночь, когда дежурила на смене. Но ноги не слушались ее и отправляли назад. Тогда она поднималась на второй этаж и, подходя к концу коридора, смотрела в пол и чувствовала, как ноги ее дрожали, словно пол в этом месте сотрясало землетрясение.

«Это всего лишь школа, — твердила себе Элеонора и в то же время опровергала. — В следующем году школе стукнет сто лет. Это ходячий призрак с собственной историей, культурой и повседневной жизнью. Ни одна реконструкция не сможет стереть с лица здания эту гордость. Наверное, за столько лет у школы тоже появилась душа. Ведь она такая сильная, такая таинственная».

— Эту дверь всегда держат закрытой, — сказала она горшку с цветком, подходя к кабинету со стертой номерной табличкой. — У нее особый замок, потому что все двери школы с сорок пятого года меняли уже пять раз. Эту дверь меняли лишь однажды, после первого пожара, когда кабинет выгорел насквозь. Тогда здесь полыхал такой огонь, что полопались все стекла.

Цветок, точно почувствовав неладное, прижался к груди Элеоноры. Она слегка наклонила горшок, чтобы стебельки касались ее шеи, и вытащила из кармана ключ.

— Я держу его у себя с первого дня работы. Держу и никак не могу справиться с собой, чтобы в конец покончить с этим делом. Иногда я вся дрожу от страха, что за этой дверью все еще лежат пять сгоревших школьниц. Господи, какого им было умирать?

Она сжала проржавелый ключ в трепещущей руке. Дверь, обмотанная строительной клеенкой, приблизилась еще на шаг.

— С одиннадцатого по сорок первый год, кабинет горел дважды. Ни одной жертвы, хотя в двадцать девятом пожар, начавшийся в этом классе, чуть не охватил всю школу. До сих пор никто не может сказать, из-за чего он произошел. Во всем обвинили плохую электропроводку, что пьяницы-электрики винтили спустя рукава. Изнутри школу оббивали деревом, и огонь в ночь с семнадцатого на восемнадцатое января бродил по коридорам, как сквозняк. Спустя десять лет пожар повторился по тому же сценарию, только на этот раз разразился не ночью, а среди дня, осенью в грозовую погоду. По слухам в окно влетела шаровая молния, раздался взрыв и все мгновенно вспыхнуло.

Элеонора говорила тихо, словно читала молитву. Она чувствовала, как с каждым словом теряется ее уверенность. Слова, вроде «я должна это сделать», превратились в прах. Она испытывала сильный трепет, как только поднимала глаза на дверь. В эту секунду она видела огонь, жар и дым. Она слышала крики о помощи, и каждый раз ее сердце сводило судорогой, как только она останавливалась и предавалась тяжелым воспоминаниям.

Нет, она не сможет! Она не сможет даже воткнуть ключ в замочную скважину. Она слишком напугана, что все кошмары вновь вернуться к ней из Преисподней. Но есть ли другой путь?

— Я слышу их, — прошептала Элеонора и закрыла глаза. — Они там. За этой дверью, в вечной темноте. Мечутся, как тени и ждут.

Она достала из кармана маленький коробок. Немного погодя, Элеонора раскрыла его и легонько встряхнула.

— Говорят, души не могут переступить через кирпичную пыль, — Элеонора взяла щепотку темно-красного порошка и просыпала полоску перед порогом. — Они боятся ее.

После она плотно закрыла коробок и спрятала в кармане.

— Последний раз кабинет горел в пятьдесят девятом. После первых двух пожаров его переделали из лаборатории химии в обычный общеобразовательный класс, где обучали основам православной культуры. До шестидесятого года этот предмет был неотъемлемой частью школьной программы, но после про него забыли. В моем классе было десять человек — шесть девочек и четверо мальчиков. По самым разным обстоятельствам в школу в понедельник явилось только шестеро. Все девчонки.

Она сорвала кусок клеенки и обнажила замочную скважину. Лампа в конце коридора никогда не горела, поэтому Элеонора довольствовалась далеким и совсем не ярким светом лампы из средней части.

— Мы сидели на уроке и слушали нашего учителя. К концу занятия я почувствовала себя плохо и попросилась выйти. Я помню, как плавно открылась дверь, выпуская меня из кабинета, и так же плавно закрылась, после моего ухода. А потом произошло нечто. Подходя к туалету, я услышала крики. Адские крики пронеслись у меня за спиной, и я знала эти голоса так же хорошо, как знаю свои любимые книги. Кричали мои одноклассницы. Я бросилась обратно и увидела бьющуюся вверх-вниз дверную ручку. Открыть дверь не получилось, и я побежала к выходу, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но коридоры били пусты. Все опустело. В один миг я оказалась нос к носу с жизнью, о которой мне никто никогда не рассказывал.

Круговорот воспоминаний заставил ее прослезиться. Вокруг нее сгущались маленькие незаметные тени. Элеонора вставила ключ в замочную скважину. Уверенная в том, что делает все правильно, она еще раз проверила, все ли имеет с собой. Листок, сложенный вчетверо, лежал во внутреннем кармане куртки, свечу, спички и кусок соли она несла в руках.

«Главное сделать все правильно», — твердила Элеонора.

Столько лет ее не покидали кошмары. Столько лет она пыталась все забыть. Заставить себя забыть. Или хотя бы добиться того, чтобы перестать верить в этот сумасброд. Но у нее ничего не получалось.

— Этот кабинет снова горел. Когда пожарные вскрыли дверь, мы увидели ужасную картину. Пять мертвых обугленных тел в комнате на шестнадцать квадратных метров. Не было ни одного судебного заключения, из-за чего возник пожар. Но я знаю… И многие в то время знали… Класс сам хотел сгореть.

Ключ повернулся, скрежеща в скважине. Щелкнул замок и с замиранием сердца Элеонора прислушалась. На эти короткие секунды затих даже сквозняк, блуждающий по коридорам. Затихли все люминесцентные лампы, до этого гудевшие, как растревоженный улей. Дверь открылась настолько легко, что ей казалось, будто кабинет сам хочет, чтобы она вошла. Он словно ждал ее. Представлял, как спустя сорок лет, в его объятия вернется маленькая девочка, случайно улизнувшая от роковой судьбы.

«Мы снова вместе, — шептал тоненький голосок любви. — Скорее иди к нам. Здесь весело!»

— Вы здесь, — прошептала Элеонора. — Сорок лет он мучает вас в тесном помещении.

«Нет. Он не мучает нас. Он хороший. Нам весело», — отвечал тот же детский голос.

Элеонора поставила цветок на пол и толкнула дверь.

Она долго стояла на пороге, не решаясь перешагнуть полоску кирпичной пыли. Она знала, что духи никогда не перейдут ее, и с этой стороны, она полностью безопасна. Но они сидели у нее в душе. Шептали ей на ухо грязные слова, зазывали к себе. Они искушали ее. Ни в одном страшном сне она не представляла себе такого.

«Это не жизнь, — говорила себе Элеонора. — Лучше умереть, чем каждую ночь видеть их обгоревшие лица. Там, на небесах, мне будет спокойнее. Господи, забери меня».

Она достала свечку и зажгла огонь. Темнота отступила к стенам. Она стояла по одну сторону обычного человеческого мира и смотрела в зеркало, видя себя еще совсем юной девочкой. Если бы сорок лет назад она осталась в классе до конца урока, она бы по-прежнему была юной и красивой. Юной, но мертвой.

— Я так долго ждала, — проговорила Элеонора. — Время тянется, когда его слишком много.

Она ступила за линию и охваченная паникой, сделала еще два коротких шага, очутившись посреди тесного помещения. Огонек свечи затрепетал, точно подхваченный порывом ветра. Она глотнула комок, подкативший к горлу. Пропала смелость. Она снова чувствовала себя напуганной и растерянной. Все люди смелы, когда стоят на ровной почве, но стоит земле двинуться под их ногами и все в момент меняется.

Дрожащими руками Элеонора вытащила коробок с кирпичной пылью и очертила вокруг себя круг. Ее движения были настолько слабыми и неуверенными, что пыль тут же разлетелась по полу, оставив неровный отпечаток круга, словно его долгое время обдувал ветер. В тот же миг она услышала тихий скрип двери и вслед за ним писк. Точно маленькая девчонка напоролась на огонь нежными пальчиками и, спрятав боль в себя, отступила.

— Вы хотите вырваться, — прошептала Элеонора. — Моя мать молила меня об этом, но я не слушала ее. Думала, что кошмары, что снятся ей глубокой ночью, лишь призрак ее хронического слабоумия. Я знаю, у нее была больная душа. Последние десять лет она была сама не своя — вы использовали ее. Вы сводили ее с ума, потому что она верила в вас.

По кабинету волнами прокатился едва уловимый шум.

— Она сказала, что под светом луны, в вас просыпается огромная сила, но сейчас все небо в тучах. Видит Бог, я так долго ждала этого момента, что дверь кабинета теперь для меня не преграда. Моя мать умерла, и я своими глазами видела, в каких муках она уходила на тот свет. Она сказала, что если я не сделаю то, что должна была сделать уже очень давно, я умру той же смертью, какой умирала она. И на следующий день я почувствовала ее слова. Вы пришли ко мне. Мои мысли наполнились звуками. Возможно, я тоже сойду с ума, если не остановлю это. Но, что будет дальше? Мои дети, мои внуки… Что будет с ними?

Когда она развернула бумажный лист, раздался тихий удар грома. Элеонора вздрогнула. Она взглянула в окно. Первые капли дождя ударили по стеклу, и она почувствовала скрытую угрозу.

«Лучше не делай этого, стара карга!» — Элеонора поставила свечу на пол и подожгла фитиль.

Огонек затрепыхал, отгоняя мрак в сторону. Расплавившийся воск прилипал к обгорелым доскам. Она посмотрела по сторонам и начала читать.

В кабинете повисла тишина. Но лишь на некоторое время, пока голос Элеоноры не стал более твердым и убедительным. Она читала громко, уступая кажущимся ошибкам все меньше места.

«Главное вера, — повторяла про себя Элеонора. — Я верила в призраков, теперь верю в действие заклинания. Иначе ничего не произойдет и все окажется напрасным».

Она прочла первое заклинание трижды. Ее голос смолк, и в беззвучной ночи раздался шорох. Она посмотрела на круг. Свеча ясно освещала его контур, и она видела, как на кирпичной пыли стали образовываться маленькие следы. Точно дети, утаптывающие границы песочных замков, явились сюда, и их маленькие ножки плясали по обгоревшим доскам, касаясь запретных линий.

Им было больно, но при виде того, что происходит, Элеонора не решилась отступать. Заклинание приносило им боль.

Элеонора отстранилась от границ круга. Стала посередине и продолжила читать. Прошла минута. Она повторила заклинание, не замечая, как на потолке к ее тени приблизилась другая. Элеонора не поднимала голову от писания. Перед границами круга тень остановилось.

Захлопнулась дверь, и резкий поток воздуха качнул пламя свечи. Элеонора знала, что начатое уже не вернешь назад. Они продолжат искушать ее. Попробуют испугать, еще сильнее уверить в себя, но они не способны тронуть ее, пока она находится в круге. Так говорила покойная матушка. Так говорил ей священник. Так говорили книги. Но жизнь реальнее, чем кажется. Темно. Элеонора вспоминала обгоревшие лица своих подруг, и ей казалось, что кто-то должен коснуться ее. Коснуться мертвой рукой и повести за собой, туда, где она должна быть последние сорок лет. А что потом? Что будет с проклятым кабинетом. Его боятся. Его обходят третьей стороной. Пожарную лестницу с торца здания закрыли лишь потому, что этот кабинет был напротив.

Элеонора продолжила читать. За ее спиной по воздуху проплыла старая парта. Застыв посреди комнаты, парта стала на пол и заскрипела ржавыми уголками. К парте двинулся тяжелый, почерневший от копоти стул. Стул добрался до парты и бесшумно стал рядом.

«Нет, они не боятся меня, — думала Элеонора, чувствуя, как за спиной что-то двигается. — Они заберут меня с собой».

Окно открылось. Сквозь пелену дождя начал просачиваться сигаретный дым. Он выходил из класса наружу и растворялся, сливаясь с крупными каплями дождя.

— Ты здесь, — проговорила Элеонора.

Цифры и буквы метались перед ее глазами. Она едва различала их. Ее голос становился слабее.

Она закрыла глаза и опустилась в ранний знакомый мир. Элеонора вспомнила, как ее учительница курила возле окна. Она редко курила на глазах детей. Но иногда, приходя за долго до начала уроков, Элеонора видела ее с сигаретой и пепельницей. Маленькая девочка знала, что это не правильно. Но учительница была намного старше ее. Кто смел ей препятствовать?

— Когда ты достигнешь моего возраста, ты поймешь, что значат сигареты в твоей жизни, — однажды сказала она. — Мне много лет и я не вижу, зачем жить дольше. Я просто хочу остаться здесь навсегда.

У нее был большой плоский шрам, который начинался у основания шеи и уходил под правую грудь. И иногда Элеоноре чудилось, как сигаретный дым просачивался сквозь несросшиеся швы. Конечно, детские фантазии никак не содействовали реальности, но она верила, что когда-то, когда вместо шрама на теле была огромная дыра, дым выходил из нее, как из печной трубы.

«Их было пятеро, — подумала она. — Но учительница оставалась вместе с девчонками. Почему же ее тело так и не нашли? Неужели оно сгорело дотла, не оставив ни единого уголька? Не верю».

Но она была здесь. Стояла лицом к окну, а дым от тающей сигареты поднимался вверх и тонул в воздухе.

— Теперь ты такая же, как я, — прошептала учительница чуть слышно и обернулась. — Такая же старая и никому не нужная. Теперь к тебе обращаются на Вы, и никто не считает за человека. Ты, умалишенная маразматичка, еще не потерявшая дар речи, но полностью утратившая способность быть наравне с людьми.

Она затушила сигарету и взяла другую. Элеонора смолкла. Кусочек текста так и остался недочитанным.

— Я смотрела на вас с высока и вспоминала себя. Молодость это время, когда с тобой считаются, но старость… — сморщив губы, она легонько качнула головой. — Иногда мне кажется, что тот грех, что мы непрерывно совершаем молодыми, мы платим своей старостью. Старость — наш грех. Самый большой и тяжелый. Самый скверный, потому что именно чувство одиночества заставляет нас идти к НЕМУ.

— Я никому не доверяла, — дрожащим голосом начала Элеонора. — Но, если они с Вами… Могу я их услышать?

Она взяла сигарету в другую ладонь, зажала между указательным и средним пальцем.

— Ты можешь видеть их всегда, Эли. Говорить с ними. Чувствовать их. Ведь за этим ты сюда пришла? Узнать, есть ли они на самом деле или все, что происходит с тобой сущий бред. Нет! Это реальность, в которую верить очень не хочется. Но ты должна в нее верить.

— Они свели мою мать с ума!

— Нет! Она сама окунулась в это безумие! Она придумывала себе друзей, потому что была слишком одинока после смерти твоего отца. Это жизнь, Эли. Мы не боремся с ней, мы ей поддаемся.

— Я хочу слышать их голоса, — простонала Элеонора, чувствуя, как сводит от холода ноги.

— Опусти листок на свечу, и ты услышишь, как они кричат. Они предстанут перед тобой. Пять девочек. Сейчас они стоят вокруг тебя и ждут. Они тоже хотят, чтобы ты стала с ними в один круг…

— Вы не выпустите меня.

— Мы хотим домой.

Она пронеслась мимо круга точно песочная фигура. Скрипнув, отодвинулся стул.

— Мы все боимся, Эли. Ты наш единственный путь к спасению.

С каждой секундой Элеонора приближалась к новому обвалу. Она слышала голоса детей. И ей казалось, что некогда знакомые звуки, она слышала все время. Она боялась. Ее глаза с трудом разбирались писание. Ей не дочитать. Мама рассказывала, как быстро угаснет ее время, стоит только заговорить с умершей душой. Все дело в вере. Сейчас она уже ничего не могла установить. Тени стояли полукругом. Там, где окружность расслаивалась, Элеонора видела парту и темную стену кабинета. Следы на кирпичной пыли пропали.

«Берегись их, — повторила она слова матери. — Они будут искушать тебя. Берегись их».

И искушение продолжилось, когда стул за партой превратился в кресло-качалку, а парта в круглый стол. На нем лежала старая книга Майна Рида. Продолжался урок школьной литературы, где учительница усаживала их вокруг себя и каждому задавала вопрос по домашнему материалу. Тот, кто не отвечал — наказывался, кто отвечал, передавал очередь следующему. И так продолжалось до того, пока не оставался один человек, который забирал приз себе.

Книга раскрылась, похрустывая переплетом, и учительница громко зачитала отрывок.

«Всадник без головы» — единственное произведение, которое перешло в ее руки после выигранного конкурса. Случилось это в девятом классе, когда любая литература доставляла ей столько же удовольствия, сколько доставлял только сон в конце тяжелого утомительного дня.

— Я давала семнадцать секунд на ответ, чтобы каждый из вас мог вслушаться в собственный голос. Сейчас, то же, что я говорила вам, обернулось ко мне. Сейчас я слышу лишь один голос, и он говорит мне, что надо сделать что-то плохое. ТО, что я никогда не делала.

— Вы должны вернуть меня? — Элеонора заметила, как задрожала свеча.

— Выйди за круг. Девочки просят тебя.

«Не покидай круг, пока не прочтешь заклинание, — повторяла мама. — Они будут просить тебя, но ты не должна покидать круг. Дьявол не пересечет его границу. Ты должна помнить это».

— Не делай нам больно, — пронесся тихий детский голос, и рядом с учительницей появилась маленькая девочка в светлом платье. — Мы твои друзья. Ведь ты помнишь нас. Помнишь, как мы дружили, пока не случился пожар.

«Они сгорели, Господи. Они мертвы, — твердила Элеонора. — Почему я вижу их? Почему я чувствую их притязания?»

— Выйди из круга. Ты должна быть с нами.

«Я должна была сгореть с вами. Но этого не случилось. Не случилось, потому что Бог не устраивает случайностей, — думала Элеонора.

Она посмотрела на потолок. Шок волной пробежался по коже.

«Я не могу из него выйти, — поняла она. — Я заперта в нем, как в клетке. И со всех сторон на меня смотрят они».

Элеонора снова очутилась одна в тихом маленьком кабинете, где стояла старая обгоревшая парта. Черные стены, обсыпающаяся глина и побелка, ржавая стальная сетка на окне, дождь, все так же, не переставая, лил в разбитые стекла. Она словно была здесь всю жизнь. Терпела сорок лет, чтобы вернуться в малый постоялый двор, где когда-то родилась и продала свою душу дьяволу. Тогда было счастье. Теперь нет. Теперь только страх.

Она боялась не за людей, которых убила сорок лет назад, а за то, что «клетка ужаса» была до сих пор открыта. И любой человек, кто когда-то захочет присмотреться к ней, непременно попадет в ее руки.

Тот самый подарок, что отдала в ее руки мачеха-ведьма на шестнадцатилетние, живет в школе по сей день и все по-прежнему обходят его стороной. Ведь они знают, что Элеонора еще там. А кто откроет черную дверь и выпустит ее на свободу, сам отдаст душу дьяволу, как и она, много лет назад, прочитав мамино заклинание и обсыпав кабинет кирпичной пылью.

Надвигается беда

Летом двухтысячного года им исполнилось шестнадцать. Всем, кроме Яны. Яна училась в девятом классе, и они брали ее с собой, потому что она нравилась Олегу.

Вадим и Леха помнили, когда Олег привел в их компанию девочку. Это случилось осенью девяносто восьмого года. Шел мелкий холодный дождь. Они стояли позади детской библиотеки, прижавшись к теплой каменной стене, и курили.

Вадим много раз видел Яну в школе. Изредка он сам посмеивался над ее внешним видом. Он считал, что если девочка хочет выглядеть, как девочка, на ней должны быть гольфы и юбка. Для Яны юбок не существовало вовсе. Она всегда ходила в черных мятых штанах и была из тех девочек, которые вообще не смотрятся в зеркало. Она не пользовалась косметикой. Ее косички торчали в разные стороны. И черты ее лица никогда не казались ему симпатичными.

Вадим не знал, какой она была внутри, но, по слухам школы, одноклассники ее не любили. За своей партой она сидела в одиночестве и по школе бродила тоже одна. У нее не было близких подруг. Были лишь те девочки, которые относились к ней с сожалением.

Олег с Яной зашли под козырек крыши, и осенний ливень обрушился на них стеной. Через несколько минут дождь начал стихать, но Вадим знал, что он не прекратиться. Такой дождь вообще не заканчивается. Он льет то слабее, то сильнее и, словно смеется над людьми.

После затяжной паузы Олег повернулся к ребятам и спросил:

— Есть еще сигареты?

Вадим услышал, как стучали его зубы.

Укромный уголок за стеной детской библиотеки он нашел первым, и тогда-то в его голову и пришла идея. У подростков всегда есть, что скрывать от взрослых, и если что-то когда-нибудь появится у них, то они обязательно спрячут его здесь. Той осенью такой вещью оказалась пачка «Космоса». Позже каждый из их компании будет красть сигареты у своих родителей и оставлять их в стене детской библиотеки.

Олег дрожал, его зубы отстукивали трещотку, но он все равно отдал свою куртку девочке. Дождь усилился, ветер рывками забивал под козырек крупные капли, и вскоре его рубашка промокла. Вадим сунул руку в тайник и вытащил пачку «Бонда». Внутри было три сигареты и зажигалка.

— Бери, — протянул он.

— Нам одну на двоих.

Дрожащими руками он передал сигарету девочке и помог подкурить.

— Первый раз? — Вадим глянул на Яну сверху вниз.

Те же штаны, белая блузка, прикрытая курткой Олега, косички, неопрятно всунутые под нее.

Яна смущенно улыбнулась.

— Просто втяни в себя, — подсказал Олег и погасил огонь.

У Яны получилось. Она глубоко втянула дым, точно так же, как это делали девочки из старших классов, и выдохнула. Густое облако двинулось от нее к елкам. Яна сделала еще две затяжки и отдала сигарету Олегу.

— Все в порядке? — спросил он.

Яна пожала плечами и положила голову ему на грудь. Олег обнял ее. Так они стояли долго-долго, а когда дождь стал стихать, Вадим с Лехой пошли в одну сторону, а Олег с Яной — в другую. Олег даже не пожал им руки на прощание, и Вадим подумал, что эта девочка рано или поздно заберет из их компании друга. Позже он сказал Лехе одну вещь и попросил больше никогда об этом не вспоминать: «Девочки приходят и уходят, но ни одна из них не пропадает бесследно».

Он еще не знал, как эти слова отразятся на его будущем. В шестнадцать лет он лишь предчувствовал, что дружбу парней может уничтожить только одна способность человека. Вслух о ней Вадим не говорил.

Яна пришла в их компанию маленькой, простодушной, влюбленной девочкой. Ее черные блестящие глаза напоминали тот мир, где дружба становятся укрытием от плохих родителей, а деньги теряют свою сущность. Она почти ничего не говорила, и Вадим долго не мог понять, почему ее бесхарактерность так крепко переплелась с их судьбами. Может, потому что они все стали ее защитой от психологического мира школы, требуя взамен лишь ее внимания. И они его получали. Яна стала их сердцем. Бездонным пространством, где хранились их секреты. Девочка, в которой никто не видел ничего, кроме поношенной одежды, туфель и пристрастия всегда быть далеко ото всех, превратилась в друга.

В ноябре девяносто девятого года, во время страшной эпидемии гриппа, их компания уменьшилась вдвое. В конце месяца лили холодные проливные дожди, и правительство решало задачу — оставлять ли в школах детей. Гриппом болели все: от грудных детей до пенсионеров. Учителя и родители делали все возможное, чтобы обезопасить своих детей от болезни, но их усилий едва хватало, чтобы спасать самих себя. Грипп не спрашивал, кто из нас готов пропускать школу, а кто нет. Вирус всасывался внутрь и укладывал в кровать с высокой температурой и кашлем. Дети горели в маленьких убогих комнатках стационаров, и каждый день в новом выпуске новостей вспыхивали ужасающие цифры.

Вадим помнил, как пришел в школу и вместо двадцати пяти человек своего класса увидел лишь семерых. В период лихорадки они все выглядели, как выжившие после наводнения. Занятия перестали походить на учебу, школьники занимались обсуждением телевизионных новостей, а учителя вздыхали и крестились, потому что в том же положении находились и их родные дети.

Даже когда выходить из школы во время занятий было запрещено, Вадим не мог устоять перед курением. Леха слег в постель на последней неделе ноября, Олег — спустя два дня, и носить сигареты теперь приходилось ему одному, Вадим по-прежнему уходил на большой перемене за стены школьной библиотеки. Здесь он словно обретал свое начало, где его никто не мучил и не доставал глупыми вопросами. Этот глухой уголок был удален от малышни, и сюда не приходили ребята постарше. Вадим закуривал сигарету, прижимался к стене и смотрел на ели. Изредка он слышал, как кто-то приближается к нему по парковой аллее, а потом уходит прочь. Он слышал удары каблуков: тихие, звонкие, шаркающие, каблуки женских туфель, сапог или мужских ботинок. Сквозь сигаретный дым просачивалось все, и ему казалось, что однажды эти звуки остановятся.

Вадим делал очередную затяжку, только на этот раз тяжелую, потому что сигарета к концу начинала горчить, и к нему приходило новое видение. Кто-то, идущий по парковой аллее, вдруг сворачивает с нее, ветви елок раздвигаются и они встречаются лицом к лицу. Он покрывался мурашками, когда находил перед собой лицо учительницы географии. Она казалась ему очень красивой, носила самые приметные платья, и ее волосы были настолько притягательны, что Вадим мог смотреть на них вечно. Он не пытался признаться себе, что влюблен в нее. Чувство вообще не было реальным, но сидя здесь, за стройным рядом раскидистых елей с сигаретой во рту, он боялся ее.

В один из таких тоскливых дней к нему пришла Яна. В ее руках была помятая пачка синего «Винстона». Она протянула ее Вадиму и села рядом. Из пачки Вадим вытащил четыре сигареты. Они тоже оказались измяты, но не сломаны, а это было важнее. Он выпрямил одну сигарету и передал девочке вместе со спичками, остальные аккуратно засунул в тайник.

— Мы придем сюда завтра, — сообщил он, хотя понимал, что по субботам никто не учится.

Яна улыбнулась и чиркнула спичкой. За год, проведенный в их компании, ее лицо покрылось серыми пятнами. Самое большое пятно растеклось по правой щеке. Вадим знал, откуда оно, и если бы его спросили, умеет ли эта девочка правильно пользоваться косметикой, он бы ответил, что умеет, только ее у нее нет. Яна выдохнула. Грудь сжалась под ее тоненькой курткой. Новая затяжка. Уголек раскраснелся и потух, а дым стал медленно подниматься в небеса.

— Олег надолго слег, — сообщила она, передавая сигарету. — Вчера заходила к нему домой. Его мама сказала, что у него высокая температура и сильный кашель.

Вадим покачал головой. Он не сказал, что тоже самое услышал от родителей Лехи. В неравной борьбе грипп всех валил на лопатки, и им оставалось только ждать своей очереди.

— Холодно, — прошептала Яна.

Она потирала руки. Шапка сползла на лоб, прикрыв черные брови.

Вадим подвинулся к ней и сказал:

— Когда-нибудь родители все узнают.

Яна вздрогнула. Ее лицо стало пепельно-серым, словно она только что осознала нелепую ошибку. Пятна на ее щеках разгладились, и Вадим подумал, что девочка просто волнуется. Она не думает о родителях, она думает, как бы от него отсесть. Через толщу одежды Вадим чувствовал, как Яна дрожит, и что-то внутреннее, происходящее между ними, подсказывало ему, что дрожь исходит не от холода. Яна слишком мала и неопытна, чтобы расти одной в компании мальчишек.

— Моя мама не знает, — продолжила Яна. Ее глаза переместились на елки. — Ничего не знает. Но если она узнает…

— Мама? — переспросил Вадим, переняв у нее сигарету. В этот момент он подумал о сигаретах, как о единственной цели своей жизни.

Привычка курить затягивала его таинственным воздействием. Сигареты брали у него совсем ничего — чуточку страха из-за воровства и чуточку жизни из-за пагубного влияния. Он воровал и боялся, что обо всем узнает отец, курил и боялся, что обо всем узнает школа и потом отец. И в то же время он так обожал это чувство — страсть курить — все равно, что сидеть на тонкой ветке высоко-высоко над пропастью. Что может быть лучше, когда ты учишься в обычной школе, где жизнь больше напоминает зеркало, в котором нет отражения. А сигарета дарила многое, но это многое было очень кратковременным. С ним Вадим отдыхал, а не смотрел на раздробленную семью и упорство отца доказать, что школа — залог к успеху. Школа — начало успеха, но успех может быть столь же коротким, как затяжка. В жизни все хорошее длится недолго.

— Расскажи о своей семье, — попросил Вадим и увидел на лице Яны печальную улыбку.

Пока рядом не было друзей, ему хотелось узнать, почему девочка выросла именно такой. Слова давались ему с трудом, но он знал, что если не спросит сейчас, возможно, не спросит никогда.

— Мама рассказывала о папе не много… Он умер давно, и я о нем почти ничего не помню, — услышав приближающиеся шаги, она замолчала.

Когда парочка женских каблуков прошла мимо, ветер и дождь восстановили шум. Яна смотрела на качающиеся елки, а Вадим понимал, что подталкивать девочку на тот разговор больше не стоит. В кои-то веки ему понравилась пауза. С Олегом она вела себя смелее, и ее волнение, растянутое в сигаретном дыме, разогревало желание быть к этой девочке ближе.

— Когда мне было три года, наш дом сгорел, — продолжила она. Вадим потер вспотевшие ладони. Внезапно он понял, что Яна говорит о трагедии. Он понял, почему родного отца заменил отчим, и какой крайности было подвержено детство девочки. — Мой папа был механиком. Работал в судоходных компаниях и получал кучу денег. Мама любила деньги. Она хотела, чтобы и я познакомилась с таким мальчиком, у которого будет много денег и хорошая работа. Она считала, что в жизни любой девушки больше нет никаких ценностей, кроме ее состоятельности и внешности. А папа был как раз одним из тех, кто мог ее обеспечить. Они любили друг друга, но после моего рождения отношения стали разваливаться.

Яна пожала плечами и взглянула на Вадима. «Тебе это интересно?» — спрашивали ее глаза. Она выпустила белый дым ему в лицо, и Вадим усмехнулся. Его глаза заслезились, и он зажмурился. Слезы исчезли. Вадим положил руку на ее плечи и прижал к себе. Яна протянула ему сигарету, и он сделал последнюю затяжку, после чего бросил окурок в лужу.

— Я не знаю, что случается во взрослой жизни, когда у двух родителей появляется ребенок. Люди должны радоваться и любить друг друга еще крепче, но мои родители выбрали другой вариант. Они рассорились. Папа бросил море и устроился на малооплачиваемую работу в котельной. Как рассказывала мама, там он проводил все черные дни перед смертью, а когда возвращался домой, шел в детскую, садился рядом со мной и читал книжки. Они не общались. Виделись только на кухне. Мама стала много пить, курила по две пачки в день и страдала от депрессии. Однажды она заснула с горящей сигаретой, и случился пожар.

Яна прикрыла лицо руками. Слезы собирались на ее ресницах. Она попросила Вадима о еще одной сигарете, и мальчишка не отказал. «К черту экономию». К завтрашнему дню Вадим решил стащить у отца на две сигареты больше.

— Папа как раз возвращался с работы. Мансарда, где находилась моя комната, только занялась огнем, и дым валил из-под шифера в сторону огородов. А моя кроватка была спереди, ближе к лицевой стороне дома. Мама рассказывала, что он влетел в дом, даже не заметив перед собой стену огня на первом этаже. На нем загорелась одежда, и вспыхнули волосы, но папа не остановился. Он вытащил из огня маму, потом бросился на второй этаж — в мою комнату. Он обернул меня в тряпки, разбил окно и закричал, чтобы кто-нибудь снизу сумел меня поймать. Мама сказала, что в тот момент под окнами собралось много мужчин, но зайти в дом никто не решился.

Вадим раскурил сигарету и протянул Яне. Девочка тяжело вздохнула и сделала несколько глубоких затяжек. Ее глаза напитались дымом и покраснели.

— Меня поймал дядя Коля, наш сосед. Он до сих пор живет в Адыгее. Он рассказывал, как я плакала, хотя ничего не понимала. Помню дым, помню, что отец вертел меня, как бутылку, только бы обезопасить от огня. Если бы он не замотал меня в тряпки, я бы сломала себе шею о руки дяди Коли.

Фильтр сжался между пальцами девочки. Она больше не могла курить, но нервы впитывались в сигарету и продолжали желать ее. Яна втягивала дым.

— Приехали пожарные, начали тушить дом, а папа так и не вышел обратно. Огонь слишком быстро охватил все вокруг, и он задохнулся.

Вадим закусил губу. Сколько подобных историй он слышал в своей жизни?

— Ты любила своего отца? — проговорил он сквозь скованные зубы.

— Я была слишком маленькой, чтобы это понимать.

Вадим снова увидел улыбку, которая сожалела, терпела и беспокоилась много раз. Она была серой и сильной, и, когда он подумал о том, сколько боли содержат ее короткие воспоминания, он почувствовал ее. Ему захотелось просто побыть одному. Закрыть глаза, опуститься на дно своих мыслей и… курить. Без сигареты дни станут еще чернее, думал Вадим. Без сигареты они станут слишком длинными и тяжелыми.

— Мама так и не бросила пить. Мой отчим тоже пьяница. На третий день его гнали со всех работ, куда бы он ни пытался устроиться. Мы живем на долги и маленький заработок мамы. Она работает прачкой в детском саду. Той зарплаты, что она приносит домой, хватает, чтобы отдать долг соседям и чуть-чуть поесть до следующего долга. По ночам отчим бродит по дворам и крадет кур, уток и металл. Он крадет все, что можно унести с собой и наутро выгодно продать. Потом он покупает водку и снова все по кругу. Так я живу. И я прекрасно понимаю, что думают обо мне все вокруг. Некрасивая, носит одни обноски, не красится, еще и курит. И мне плевать на них!

Вадим открыл рот, чтобы возразить, но лишь вздохнул. Переубеждать девочку в том, в чем она права, он не хотел. Она была слишком растрогана. И еще Вадим открыл для себя странную вещь: никто прежде не говорил с ним так искренне. Он подумал о том, когда сам последний раз открывал кому-то свою душу. Не смотря на мальчишеский авторитет, он вел себя замкнуто, если дело касалось семьи. Он был готов поделиться чем угодно, но не уродством отца, избивающего его по первому не понравившемуся слову. Он никогда не вытряхивал из себя этот мусор, потому что знал: жить в самом себе гораздо проще, чем терпеть всеобщие сожаления. Он боялся, что однажды к ним придет полиция и за издевательства заберет отца в тюрьму. Кто тогда останется с ним? Всем плевать на одинокого мальчишку.

— У Олега хорошая семья, — Яна укуталась в куртку. — Он мне нравится, потому что он добрый, и его мама не считает меня сумасшедшей.

Вадим покачал головой. Когда Яна заговорила про Олега, он позабыл обо всем, о чем думал раньше. Ему впервые захотелось поделиться своей болью с другим человеком, но в его сознании вновь возник непреодолимый барьер. Нет, это никогда не выйдет на свободу. «Я живу под куполом, — сказал он себе, — и этот купол ничто никогда не прорвет». Даже маленькая одинокая девчонка, к которой вся школа относится с пренебрежением.

Через несколько минут они разошлись по домам. Ночью Вадим лежал с открытыми глазами. Он слышал, как в соседней комнате вздрагивает пол. Отец вернулся с работы не один. Сегодня с ним была женщина. Очередная женщина. Жизнь без жены давала ему право на свободу.

Их дом состоял из двух комнат и кухни, а деревянные стены были настолько тонкими, что от топота ног на кухне в его комнате вздрагивал комод. Вадим лежал и думал, что будет дальше. Ему не хотелось спать, сердце постукивало, словно предчувствуя беду. В какой-то момент он ощутил тревогу, и ему вспомнился эпизод из романа Айтматова «Плаха». Он прочитал третью часть повести, после того как учительница по литературе рассказала классу первые две. И вот он лежал, ощущая в себе ком разрывающейся боли. Сердце сжималось, и он покрывался ковром судорог.

А на кухне стоял смех.

Когда это случилось, Вадим услышал громкий звон бьющегося стекла. Потом загремел чайник, и женский крик облаком охватил весь дом. Вадим не мог разобрать в нем слова, но чем быстрее крик приближался к нему, тем больше паники скрывалось в этом звуке. Настала секунда, когда крик прекратился, и его коснулось эхо… «Папа что-то натворил», — подумал он и задрожал. Через несколько секунд на кухне стало еще тише, и дрожь усилилась. Вадим понял, что больше не может лежать в постели. «Мой отец там, — говорил он себе. — Он как всегда пьян, а когда отец пьян — он непредсказуем».

Вадим услышал, как щелкнула дверь, и кто-то вошел в комнату. «Наверное, это он», — подумал мальчишка и перевернулся на другой бок. Тихо скрипнула дверца шкафа, и на пол посыпались вещи. Через приоткрытую дверь Вадим слышал дыхание отца. Он снова вспомнил «Плаху», волчицу, обнюхивающую чекушку, вместе с которой явилась беда, и трагедия предстала перед ним во весь рост.

Отец нашел то, что искал и вышел за дверь. На кухне зазвенело стекло. Боль в груди не унималась, и Вадим решился встать с кровати и заглянуть на кухню. Он подобрался к двери своей комнаты и прислушался. Из звуков, доносящихся из кухни, он выделил слабый плач и пыхтение. Вадим открыл дверь и скользнул по комнате. Устроившись под вешалкой — там, где, если не включать свет, его никто не мог увидеть — он прильнул к стене и замер. Только сейчас он начал понимать, почему в доме такая тишина.

На кухне горел светильник. Отец поставил его на пол, чтобы с улицы никто не разглядел, что творилось внутри. Своими вещами отец пытался вытереть с пола кровь, но джинсовые тряпки плохо впитывали жидкость. На полу оставались ужасные кровавые разводы. Отец делал круги все шире и шире, словно не понимая, что кровь не исчезнет. Его голова раскачивалась туда-сюда, как в приступе, и Вадиму казалось, что скоро он упадет без чувств в ту самую лужу, от которой пытался избавиться.

В какой-то момент отец точно услышал его мысли. Он вскинул голову и посмотрел в сторону спальни. Вадим видел, как его дурманило. Он щурился и мотал головой. Несколько раз его передернуло, будто он коснулся электрических проводов. Возможно, он что-то увидел или почувствовал, но тут его сразил кашель, и, чтобы не шуметь, он ткнул себе в рот тряпку, которой вытирал пол. Все вокруг кружилось и вертелось. От усталости он опустил голову и бросил занятие. До него словно дошло, что то, что он делает, ни к чему не приведет. Его ожидало еще более трудное испытание.

У двери в мешке лежал труп женщины. Под ее голову отец подстелил тряпки, видимо, надеясь, что так кровь меньше растечется по полу. Вскоре он понял, что прогадал. Маленькие полотенца пропитались кровью насквозь, и половицы вокруг них стали темнеть. Через пару минут он надел на труп второй мешок и вскинул на себя. Шатаясь, он покинул дом, а Вадим высунулся из укрытия и кинулся к окну кухни.

Он увидел, как отец свернул за дом и где-то в потемках огорода вместе с мешком грохнулся на землю. Так он пролежал несколько минут, и Вадим уже решил, что он заснул или потерял сознание, но тут отец вновь показался посреди двора. Теперь мешок он не нес, а тащил за собой.

Он открыл дверь сарая и вошел внутрь. Зажглась свеча, и сквозь грязное, затянутое пылью и паутиной окно, проступил свет. Где-то там отец отодвинул люк и скинул тело в погреб. Вадим заглядывал туда сегодня утром и проверял уровень воды. В погребе они хранили банки, поэтому уровень паводка регулярно отслеживался. Вода подошла ровно под первую полку, а все банки стояли на третьей. Беспокойству не было причин.

Сейчас Вадим боялся подумать, что будет завтра, когда ему придется заглянуть под крышку. Тень отца не шевелилась. Он стоял там и смотрел, как в холодной осенней воде тонул труп женщины.

«Его раскроют, — Вадим слышал, как бьется сердце. — Они придут и заберут его! И я останусь один!» Внезапно ему захотелось курить так сильно, что стало все равно, узнает ли отец его тайну или нет. Вадим знал, где лежит пачка сигарет. И, скорее всего, несколько окурков еще остались недокуренными в пепельнице. Ему бы хватило всего нескольких затяжек, только бы эти окурки принадлежали папе, а не мертвой женщине.

Стук!

Вадим окаменел.

Отец притормозил возле двери, снимая галоши. Вадим спрятался под столом.

Стук!

Дверь распахнулась, отец прошел на кухню, взял сигареты и удалился.

Стук!

Вадим вылез из-под стола и снова уставился в окно. В таком положении он простоял два часа. Скурив один окурок, он потянулся за другим, потом — за третьим. Отец никогда не скупился на сигареты. Докурив до половины одну, он тянулся за другой. И так до тех пор, пока не получал свою дозу. На кухне никогда не пахло едой. На кухне пахло только сигаретами и тлеющими фильтрами.

В дом отец вернулся к утру. Измотанный, уставший он протелепал к своей кровати, втягивая облака горького дыма, и уволился спать. Погреб был зарыт, и отец мог не волноваться, что кто-то сумеет разыскать труп, утопленный в воде и заваленный грудой мусора. Свечи погасли, но тошнотворный запах пота и дыма мешался меж сырых турлучных стен.

«Его никогда у меня не заберут», — думал Вадим.

Тем временем солнечный свет прорезался сквозь студеный осенний воздух и всколыхнул округу. Почти прозрачные окна покрылись испариной и запотели. Небо прояснилось, и сквозь крохотные капельки воды на стеклах проступил теплый день. Вадим водил пальцем по стеклу, рисуя узоры и мечтая поскорее уйти в школу, чтобы встретиться с Яной и отвлечься от глубокого душевного страха. Он думал о том, как расскажет ей про свой сон (ему редко снились сны) и покурит. Черт побери, но эта тяга стала заманивать его! По утрам ему никогда не хотелось курить так сильно, как сейчас. Его желудок сжался от голода, но если бы ему дали всего половину сигаретки… мир бы изменился, как думал Вадим, в лучшую сторону. Когда он провел пальцем вниз, вырисовывая на стекле заключительную палочку от слова «Привет», за домом послышалось поскуливание.

Вадим пересек комнату, вышел в прихожку и обулся. Его одолело странное сомнение, что ему не стоит выходить из дома, не дождавшись восьми. Он даже захотел в туалет, что постоянно случалось с ним из-за испуга. Это чувство подчеркнуло факт несуразности в его намерениях. Если за домом действительно кто-то скулил, так это старик Тоби, которого отец не покормил сегодня утром. Старику Тоби шел уже четырнадцатый год, и он жил в конуре, впритык примыкающей к дому. Отец никогда не отпускал его с цепи, и Тоби по привычке встречал солнце, высунув нос из-за дома, а провожал, сунувшись в самый дальний угол будки.

Вадим вспомнил, как четырнадцать лет назад Тоби пришел в их семью. Это был огромный сюрприз на День Рождения, и как жаль, что самому Вадиму на тот момент исполнилось всего три года, и он едва понимал, что собака, поселившаяся у них во дворе, станет самым главным подарком в его жизни.

«Тоби», — прошептал Вадим, боясь разбудить отца.

В ответ послышалось очередное поскуливание, и на этот раз Вадим не рассуждал, выходить ли из дома или нет. Тоби никогда не скулил по утрам. К своим четырнадцати годам он научился терпеть голод, стужу, тягу к сучкам и желание просто пробежаться вдоль забора.

Вадим вышел за дверь и заглянул за угол. Возле собачей будки он обнаружил обрывок цепи. Вадим подошел ближе, заглянул в конуру и понял, кое-что всегда случается впервые. Тоби СОРВАЛСЯ с цепи.

«Как хорошо, что отец спит, — подумал Вадим. Сейчас Тоби необходимо отыскать, сковать цепь и дать собаке поесть».

Но ощущение гнетущей опасности уже коснулось его испуганного сознания. Вадим словно очутился на рельсах, а там, где-то уже совсем рядом, накатывающий поезд раздавливал под собой воздух и двигался в его сторону.

— Тоби, — он тихонько позвал собаку. — Тоби, черт бы тебя побрал!

Вадим старался говорить ласково, чтобы пес понял его настрой. Отец бы никогда не стал так говорить. В его руках появляется лопата, если Тоби делает что-то не так.

— Тоби, — и тут Вадим вздрогнул.

«Он там», — осознал Вадим всей глубиной и растерянностью своих мыслей.

Когда поскуливание с редким угрожающим рычанием повторилось, мальчишка поспешил в сторону сарая.

— Зачем ты туда полез, глупая псина! — проклинал Вадим.

Тоби рычал из открытой двери. Вадим слышал этот звук, словно пес находился в сундуке с толстыми стенками — вроде того ящика, где они хранили охотничье ружье. Но тот сундук стоял в доме, в комнате отца. А Тоби рычал из сарая, где единственным глухим местом был погреб.

Вадим подошел к двери и подумал, что отец зря оставил сарай открытым. Когда Вадим увидел погреб (тоже открытый, хотя они всегда закрывали его толстым древесным люком, чтобы случайно не провалиться в темноте) его охватил ужас. «Это случилось», — подумал Вадим. Он, наконец, полностью осознал усталость отца. Погреб глубиной чуть меньше двух метров был доверху забросан землей.

Следы от колес тачки были похожи на рельсы. Они неслись, огибая толстое засохшее дерево, через утиный загон (забор валялся по обе стороны, будто его положил ураган) к ближайшей грядке кукурузы. Вероятно, там отец вырыл целую могилу. Вадим снова заглянул в сарай: Тоби уверенно пытался вернуть все на свои места. Он копал только что зарытый погреб, и его коротеньких стареньких лапок хватило, чтобы закопаться на полметра. С такими успехами пес мог достигнуть трупа к обеду.

— Тоби! — закричал в панике Вадим и вдруг ощутил ледяное прикосновение.

Отец стоял позади. Его глаза были красными и вспухшими. Лицо вздулось и покрылось сеткой кровеносных сосудов. Его волосы поседели за одну ночь, морщины стали глубже. Мальчишке казалось, что отец преобразился в чудовище из страшных фильмов.

— Папа, — промямлил Вадим. — Я только хотел вытащить собаку…

— Я сам вытащу, — сказал очень далекий голос.

Вадим решил, что слышит его в себе.

Тут он почувствовал, как сильно хочет в туалет. Гораздо сильнее, чем хотел перед тем, как выйти во двор.

— Я сам вытащу, — отец накатил на него еще больше ужаса. Услышав его голос, остановился даже Тоби. Пес поднял голову вверх и оскалил зубы. — Я сам его вытащу.

— Я тебе помогу.

Глаза переплыли отца в другое положение. Вадим вжался в дверной косяк и побледнел. Так яростно отец на него еще никогда не смотрел.

— Иди в дом и не выходи, пока я не вернусь!

И Вадим ушел. А за его спиной отец взял штыковую лопату, зашел в сарай и прикрыл за собой дверь.

В своей маленькой обшарпанной комнате Вадим задернул занавески, сел в самый темный угол и заплакал. Его слезы были огромными, как бусины клюквы, которую он ел у Лехи на День Рождения. Через три минуты он услышал, как хлопнула дверь. После этого хлопка Вадим больше никогда не видел Тоби, и отец никогда не открывал сарай. Велосипед оказался выброшенным на помойку, и, чтобы сохранить свой единственный способ передвижения, мальчишке пришлось долго просить отца освободить немного места в подвале дома. Каменный подвал по осени тоже затапливало водой, но, как считал Вадим, лучше велосипед будет стоять наполовину затопленный водой, чем выброшенным на помойку со всем остальным барахлом из сарая.

После пяти лет пьянки, пяти долгих лет, за которые на тот свет успели отправиться почти все товарищи, с коими он беспробудно пил, а потом вымещал свой гнев на собственном сыне, отец, наконец, устроился на работу. Теперь Вадим заканчивал второй курс ПТУ и приходил в дом, где запах водки ощущался лишь как часть истории. Внешне дом не изменился. Его никто не спешил приводить в божеский вид. На это попросту не хватало денег, но денег стало хватать на вещи и еду. Вадим приобрел себе классную куртку. Она смотрелась, как смокинг: черная, короткая и модная. Она ему очень нравилась, и он не чувствовал себя зажатым. Даже Леха — единственный человек из его компании, чья семья не испытывала финансовых трудностей — сказал, что его куртка классная.

Еще через год отец купил себе подержанный мопед, и они вместе гоняли на нем на рыбалку.

Однажды они вернулись с огромным уловом рыбы домой и увидели возле забора две милицейских машины.

Отец сел. Надолго. Вадим понял, что жизнь стремительно пошла под уклон, и запил сам. Он пил, и каждый грамм алкоголя пронизывал его, как ледяной ветер. После ПТУ он нашел работу, куда его взяли только из-за возраста. Работодателю требовались молодые крепкие парни для копки могил, и Вадим оказался именно тем, что надо. Помимо него в команде было еще два человека — тридцатилетний Аркадий, отсидевший за изнасилование, и лысый здоровяк Антон.

Антон был на хорошем счету и выполнял роль руководителя. Могилы он не рыл, но зарабатывал больше всех. Антон получал деньги от работодателя, часть брал себе, часть отдавал рабочим. В целом Вадим уносил домой по семьсот пятьдесят рублей в день, чего ему хватало на прожитье и сигареты. Водку каждый день приносили заказчики, Вадим уже не помнил день, когда уходил с работы трезвым. Пока отец сидел в тюрьме, двор зарастал бурьяном, пол покрывался пылью, а под домом повесились мыши. Мальчишка не спешил как-либо менять ситуацию. На жизнь ему было плевать.

Как-то раз его окно задребезжало от стука. Вадим только проснулся после вчерашнего пьянства и не сразу осознал, что произошло. Окно снова отозвалось громким стуком, и Вадим подумал, что на этот раз милиция пришла за ним. Он набросил куртку на голое тело (он был в одних трусах) специально показывая участковым, кто они для него на самом деле, и пошел к двери. На подходе он вспомнил, как отец зашел в дом с той женщиной. Во рту появилась горечь, и он сжался в комок.

После запоя он был похож на смерть: худой, небритый, с опухшими глазами. В коридоре он понял, что заплачет, но сдержался. Откинув засов, Вадим толкнул дверь ногой и увидел на пороге девушку. Она выглядела совсем не так, как в школе. Она была прекрасна.

Вадим знал, что она уехала учиться и где-то устроилась на работу. Знал, что ее главная мечта — убраться подальше от матери-алкоголички — сбылась ровно на пятьдесят процентов. И это последнее, что он слышал про нее и про старого друга. Потом связь оборвалась.

— Яна, — прошептал он и попытался всмотреться.

Все кружилось перед глазами. Ему едва удавалось удержать свою голову. Но свежий воздух быстро возвращал его в реальность.

За Яной стоял Олег. Девочка курила. Олег разглядывал ветхий дом.

— Привет, — вздохнула она и посмотрела на него печальными глазами.

Они помолчали. Вадим чувствовал, как трясутся его коленки. Его сводило холодом. Была ранняя весна. Он кивнул головой и потом подумал, как стыдно пригласить их в дом, потому что комнаты превратились в настоящий ужас. Насекомые доедали остатки пищи на немытой посуде, по комнате летали дрозофилы. Кругом грязь, пыль и запах водки. Из-за пьяного угара он нередко мочился в своей кровати. Он просто не понимал, что лежит на ней.

— Давай прогуляемся, — предложила Яна.

Вадим опустил голову. Желудок свело судорогой. Он вздрогнул, пытаясь совладать с болью. И вдруг боль исчезла. Он посмотрел на Олега и Яну и испытал первый прилив счастья с тех пор, как его жизнь неуклонно пошла вниз. Он не знал, что они хотят ему сказать. Он не верил вообще, что еще кому-нибудь нужен. Он думал, что спит, а перед глазами стоит мираж из старых сказок, когда все еще было хорошо.

Его губы растянулись в сухой улыбке, и теперь на его лице отразилось все, что ребята хотели видеть.

— Давай, выбирайся, — Яна улыбнулась. — Мы вернемся на наше место и кое-что расскажем тебе. И если ты захочешь, мы возьмем тебя с собой.

Свечение

— Анюта! — окликнула высокая круглолицая женщина.

Она выглядела не лучшим образом. Аня трижды звонила ей вчера ночью, но ей никто не ответил. Все словно сговорились выключать телефоны, только дежурной медсестре от этого становилось не легче. Дыхание, пульс, давление — дыхание, пульс, давление — трижды она повторяла прошлой ночью, но утром забыла обо всем. После того, что случилось, она и сама едва находилась в параметрах дозволенных сердечных сокращений.

Круглолицая женщина потрогала ее лоб и вскинула брови.

— Горячий, — она вернулась к столу и развела в стакане аспирин. — Извини, сама не знаю, что делаю. Выпей!

Она протянула стакан медсестре.

— Аня, — без внимания. — Что случилась, детка? Неудачная ночь. Вроде бы никто не умер. Это Ирина Ивановна, начальница медицинской части военного колледжа. Хватит притворяться. Я знаю, что ты звонила мне в три часа ночи, знаю и то, что ты несколько раз перезванивала. Извини, я взять трубку не смогла.

— Я все понимаю, — тихо ответила Аня и взяла стакан с аспирином.

— Тогда я хочу немедленно услышать доклад! Что за пациент прибыл сегодня ночью? Как его самочувствие?

— Без происшествий. Все хорошо.

Аня глянула на нее пустыми глазами.

Теперь Ирина Ивановна осознала, что с подчиняемой, действительно, что-то не так. Однажды она столкнулась с подобным случаем, в Афганистане — она проходила свою первую практику совсем молодой и не опытной. Зашивала ноги, руки, прикладывала куски оторвавшейся кожи, заматывала разбитые головы. Стоны солдат до сих пор снятся ей в кошмарных снах. И ей казалось, что более страшного места, чем Афганистан ей никогда не увидеть. Она помнила все, что держала в своих руках, и теперь они не дрожали при виде выпавшей печени или распотрошенных кишок. Они были холодны и бесчувственны. Но сейчас Ирина Ивановна вздрогнула всем телом. Ее окутал испуг.

— Аня? Что случилось?

— Ничего.

Аня сидела, опустив голову вниз, а Ирина Ивановна пыталась вспомнить, когда видела ее такой последний раз. (Да и был ли вообще этот последний раз). Она села рядом, скрючившись, как ведьма над котлом зелья. Черная женская сумка так и осталась на ее плече.

— Аня!

— Что?

— Ты проводила утренний осмотр?

— Да.

— Все хорошо?

— Все замечательно, — ответила медсестра, и вновь перед ее глазами вспыхнула ночная история.

***

Семь лет назад я встретил прекрасную девушку. Это случилось еще во время летней практики в Энсо — маленьком, богом забытом городке, где большую часть населения составляют старики, а меньшую — женщины в возрасте за сорок. Мы познакомились в больнице. Я подрабатывал медбратом после колледжа, а она попала в отделение с тяжелым отравлением. Беседа за беседой, но когда она пошла на поправку, я понял, что просто так, мы уже не расстанемся. Мы слишком сильно нуждались в поддержке друг друга, но, как это и полагается зажатым и закомплексованым людям, держали все внутри.

Я узнал, что она работает в одном из местных ресторанчиков в центре Энсо. Она сказала, что очень хочет заработать денег на учебу и что рассчитывает некоторое время пожить здесь, после чего уехать в другой город и поступить в университет. Конечно, я не был рад это слышать. Но на тот момент я еще не был ее парнем. Мы даже ни разу не целовались, поэтому препятствовать ей не стал.

Уже тогда слово работа воспринималось мной, как яд. Не скрою, что я очень ценил труд каждого человека: работа — есть обратная алгебраическая функция безделью. И первое время, когда я рассказывал о ней своим друзьям, мне нравилось возвышать ее. Нравилось говорить, что она не из тех девочек, которые высасывают из родителей деньги до двадцати пяти лет, а после начинают высасывать их из своих мужей. Нет. В ней было много самостоятельности. Гораздо больше, чем во мне.

Каждый вечер я возвращался домой и звонил ей. И как вы думаете, что я слышал в телефонной трубке? Голос, абсолютно лишенный удовольствия, уставший, измотанный и ослабевший. Я слышал этот голос много раз, ощущал ее эмоции и никогда бы не подумал, что какой-то маленький, вшивый ресторанчик сумеет поглотить ее целиком. Каждый вечер я звонил ей, хотел услышать что-нибудь новое, хотел разобраться в ее настроениях и почувствовать, можно ли ими управлять. Я помню, как она смеялась, дула в трубку, точно в кружку с горячим чаем, и ее смех придавал мне столько радости, что я забывал весь скопленный за день негатив. Она смеялась, и я видел ее улыбку. Такую редкую, но искреннюю, такую добрую и ничего не таящую в себе. Просто улыбку, которая поворачивала все вспять. Просто чувство, заставляющее вдыхать и выдыхать и верить, что в мире есть много вещей, способных сделать тебя счастливым. Например, ты можешь любить кого-то, получая то же самое взамен, а можешь ненавидеть, получая…

Так шло время.

Она никогда не злилась на меня за частые звонки, но раз от раза я стал понимать, что наши беседы заходят в тупик. Дело вовсе не в темах или в том, что мы уже очень хорошо узнали друг друга. Она была занята чем-то своим. Возможно, уплотнили рабочий график, возможно, ей кто-то мешал. Но я не верил в то, что ей все надоело. А голос в трубке все чаще зарывался в усталость. Все чаще напоминал измождение и муки, словно ее пытали или заставляли делать то, что она не хотела.

Я никогда не спрашивал ее о том, чем именно она занимается в этом ресторане. В моей голове на этот счет была одна-единственная ассоциация: официант — заказ — выполнение — чаевые. И так до конца рабочего дня. Потом отдых — и снова работа.

Потом я узнал, что она работала день через день с пяти часов вечера до четырех утра.

На первом курсе медицинского колледжа нам читали несколько коротких лекций о влиянии сна на жизнь здорового человека. Каждый врач знает, что пяти часов сна в сутки, даже если такой режим стабилен, совершенно недостаточно для нормальной жизнедеятельности организма. Кровеносные сосуды вздуваются после каждого физического действия, кожа на лице краснеет, учащается пульс, отдышка, теряется четкая ориентация, сердце превращается в тряпку, и все это происходит постепенно, в зависимости от количества отведенного под сон времени.

Когда я видел ее в последний раз, она была той девушкой, которую мне хотелось любить вечно, но спустя полгода ее словно изжевала мясорубка. Она стала тощей — тазовые кости торчали по бокам плоского живота, длинные волосы она обрезала под каре, что, по ее словам, соответствовало образу официантки. Ее улыбка растворилась, лицо потускнело, под глазами появились круги, которые она обильно закрашивала косметикой. Но сейчас краситься у нее получалось плохо. Она потеряла женственность. Потеряла те искры, что так ярко запомнились мне во время знакомства.

Виноват ресторан?

Я не думаю, что ужасное преображение произошло по вине этого убогого заведения. Сколько студентов работает официантами, и далеко не с каждым происходит то, что происходило с ней. Она сильно изменилась, и вопрос заключался в том, почему.

Был мрачный дождливый день, когда я пришел к ним в ресторан, как посетитель. Человек, желающий поужинать. Ко мне подскочила официантка, очень старая на вид, хотя, как мне показалось тогда, она была одного возраста с моей подружкой. Я взял у нее меню — широкий лист цветной бумаги в кроваво-черных тонах. Аппетит резко пропал, хотя то, что было на бумаге, вызвало у меня уважение. Ассортимент совсем не казался скудным. Здесь было даже то, чего не встретишь в крупных общественных заведениях. Я заказал бифштекс, хотя не хотел его есть, порцию жареной картошки, кофе и стал ждать, когда мне принесут заказ. Официантка справилась довольно быстро. Момент — и передо мной стоял первоклассный ужин. Горячее мясо я пытался охладить около пятнадцати минут. Картошка пахла специями. У меня закружилась голова от удовольствия — если бы не чертово мясо, отдающее копченостью и огнем. Оно точно горело изнутри, а когда я начал разламывать его, чтобы добраться до сердцевины, вилка в руках затряслась и покрылась тонким слоем испарины.

Поужинав, я вернулся домой и обнаружил ожог на правой руке. Волдыри еще не вскочили на пальцах, но кожа сильно покраснела. На тыльной стороне ладони между косточками пальцев появились глубокие ямки. Вены тонкой сетью покрывали запястье. Теперь я мог видеть каждую вену в отдельности. Любой врач воспримет это с упреком и скажет, что такого не должно быть. Что вены должны находиться под слоем кожи, а не торчать, как кости дистрофика. Эта патология не может развиться из-за плохого питания.

В тот же вечер я почувствовал странную тягу к маленькому ресторану. Точно забыл там что-то. Я спал и думал, как приятно будет сходить туда позавтракать. Пусть до него час езды из-за пробок на дорогах, но ради этого стоит встать пораньше, умыться, побриться и отправиться, чтобы успеть до работы. К тому же я не рассчитывал увидеть среди официанток свою подругу. Она работала до рассвета и, по всей видимости, утром крепко спала в своей кровати. Могла ли она думать о ресторанчике то же, что и я?

Если у нее имелись подобные мысли, о каком университете могла идти речь?

***

Я сидел за столиком и ждал очередной заказ. Уже две недели я завтракал здесь постоянно. Когда деньги стали стремительно заканчиваться (на работе мне платили около восьми тысяч рублей в месяц), я решил позабыть о ресторанчике, равно как о девушке, с которой мы общались все реже и реже. Она никогда мне не звонила, а я звонил сперва раз в два дня, потом — раз в три, потом — раз в неделю, и так все покатилось вглубь пустого дупла. Моя правая рука высыхала, как потрепанный осенью лист. Внутренне я чувствовал ее, как и прежде, но вот снаружи она выглядела совсем иначе. Совсем не так. И мне это не нравилось. Точнее, я был сильно напуган тем, что кому-то все равно придет в голову об этом спросить. Например, одному из моих пациентов.

Старик с пищевым отравлением попал в инфекционное отделение три дня назад. Коренастый мужик, повидавший на своем пути немало дерьма, о чем никогда не стеснялся рассказывать, как-то раз спросил меня, всегда ли я писал левой рукой. Вопрос был поставлен настолько резко, что в нашу сторону повернулись все пациенты, лежащие в палате: толстый дед со взглядом совы, бабулька с приплюснутым носом, две женщины, вечно разглядывающие модные журналы — как же смешно заниматься этим в сорок пять лет! Все они разом обернулись в мою сторону и прислушались, словно перед залпом. Так и хотелось сказать: «На старт, внимание, марш!», черт бы их побрал! Но в тот раз я просто соврал. Сказал, что да, все время писал левой рукой, а старик посмотрел на меня и сказал, что лгать пациенту врачу гораздо легче, чем врачу пациенту. Я шарахнулся от него. Правую руку я не вынимал из перчатки, но он все же что-то заподозрил. Глянул на нее с презрением, а потом показал свою.

Трудно описать то, что заворочалось у меня внутри. Я смотрел на его руку и видел, что между средним и безымянным пальцем чернеет четыре маленьких прожженных отверстия. Волосы с правого запястья облезли совсем. Еще несколько маленьких дырочек, словно ядовитый грибок, покрывали безымянный палец.

— Видите, что происходит, когда попадаешь не в то место и не в то время!

«Что с вами случилось?» — хотел произнести я, но подавился.

— Это все они, — продолжил старик, не спуская глаз с моей руки, — эти твари из подвала. Они кажутся людьми, пока не могут тебя пристрастить, а когда ты поддаешься им, ложишься на то самое блюдечко с голубой каемочкой, считай, что уже умер.

Он захихикал, а я покрылся мурашками. Одна из бабулек вздрогнула и отвернулась. А старик продолжал:

— Их Преисподняя на улице Кирова открылась на развалинах старой психоневрологической клиники, сожженной немцами во время Второй мировой войны. Позже там отстроили неплохой район, а еще позже заселили людей. Разумеется, смертников, — снова послышался смех. Старик покачивал головой, как осел при виде летней травы. — Говорят, там есть глубокий подвал, куда сбрасывали тела удушенных в газовых камерах. Темное помещение глубоко под землей с выходящей наружу длинной трубой. Они сбрасывали туда и мертвых и живых, а потом поджигали. Ядовитый дым стелился по потолку и выходил через трубу в небо. Сейчас этой трубой пользуются местные кухарки. Наверняка и они не догадываются, что под их ногами — тонны не съеденных огнем костей.

— Откуда вам это известно? — поинтересовался я.

— Фашисты! — выплеснула бабулька. — Как вам совесть позволяет об этом говорить!

— Я ветеран, мой мальчик. Ветеран Великой Отечественной, хотя, когда это все началось, я был слишком мал, чтобы идти на фронт. Мой покойный дед, в прошлом адмирал, кое-что рассказывал о войне. Сам я впервые вышел в бой одиннадцатилетним пареньком осенью сорок третьего года.

Одна из женщин оторвалась от журнала и повернулась к нам, чтобы что-то произнести. В этот же момент к ней повернулся старик:

— Я был там, когда ты сосала грудь своей мачехи, про которую рассказываешь уже вторые сутки.

Та испуганно перекинулась взглядом с подругой.

— Каждый раз к тебе будет возвращаться мысль о том, стоит ли мне верить или нет, и я уверяю тебя: если ты поверишь, то однозначно перестанешь спать. А в больнице жить без сна — то же, что и на войне без автомата.

— Вы хотели что-то добавить? — спросил я.

Страх уже не так полоскал мне кровь. Его усмиряли всего три слова. Я мог ему не верить, и я собирался сделать это сразу же, как только он закончит свой рассказ. Не верить. Но моя голова не слушалась и пророчила совсем другое: поверь… Я медбрат не психоневрологического отделения. У нас нет душевнобольных. Но… иногда мне кажется, лучше бы были. Было бы не так скучно.

— Дед говорил, что те твари появились внезапно, когда русские обрушили на больницу облако синильной кислоты. Место полыхнуло, а не испарившийся яд потек глубоко под землю через ту самую трубу и смешался с золой и трупным ядом. Что-то произошло тогда. И дело не в том, что все немцы внезапно передохли. Умерло все живое: птицы, собаки, лошади, насекомые. Все. Синильная кислота выжгла жизнь из этого места, но не навсегда. Пары этого яда растворяются в воздухе быстрее радиоактивных изотопов. И вроде бы по прошествии нескольких часов яд должен был полностью испариться, но… Через несколько дней мимо больницы прошел отряд наших солдат…

Вдруг я понял, о чем пойдет речь. Понял и больше не хотел его слушать, потому что знал: дальше речь пойдет только о смерти. Смерть, яд, смерть, яд, подвал, смерть, яд. Все перемешалось в голове, как в банке с малосольными огурцами, которую взболтнули, чтобы слегка поднять осадок. Одна из женщин закрыла уши, другая вставила наушники от старого кассетного плеера. Дед на соседней кровати потянулся за сигаретой, но не закурил. Просто вставил ее в рот и начал сосать, как чупа-чупс.

— Все до одного в черных точках. — Старик поднял руку и еще раз продемонстрировал четыре сквозных отверстия и покрытый чернотой палец. — Все, как один, молоденькие, бодрые вояки, отстукивающие победный марш после битвы под Москвой. Все полегли.

Я выдохнул и подумал о подруге. Никаких черных точек на ней я не видел, хотя полностью не был в этом уверен. Ее лицо сильно постарело за полгода со дня нашей первой встречи. Руки были чистыми, гладкими, без единого намека на кожную болезнь. Но… Я помню, как она показывала мне церковное кольцо «спаси и сохрани» из чистого серебра и говорила, что не снимала его уже несколько лет. Такие кольца имеют свойство притираться к пальцам и уже не слезать с них. Еще она носила серебряный браслет. Я сам держал его в руках. Тяжелый для украшения, весом не менее пятидесяти грамм. Гладкий и холодный. Она не снимала его, даже когда спала. Сказала, что это подарок брата, который утонул пять лет назад на озере.

В тот вечер ни кольца, ни браслета на ее руках не было.

Возможно, их заставляют снимать в целях безопасности. Но каких пыток ей стоило снять с пальца кольцо? Ведь оно почти вросло в него.

Я взглянул на свою левую руку. Обычные здоровые пальцы, волосатое запястье, шершавая ладонь, на ногтях — редкие белые проблески. Свое церковное кольцо я носил на среднем пальце. Изредка мне приходилось его снимать, с этим проблем не было. Но когда меня посетило странное желание примерить кольцо на правую руку, палец отказался его снимать. Я попытался скрутить кольцо, как гайку, но ничего не получилось. «Прирос?» Последний раз я снимал его два дня назад, и мне потребовалось всего две секунды, чтобы закончить дело.

Старик смотрел на меня исподлобья и качал головой.

— Эта дрянь коснулась тебя, мой мальчик. Наверное, ты много съел в том ресторанчике?

— Нет. Я был там всего один раз.

«Врать пациенту всегда легче, чем врачу».

— Рано или поздно у тебя будет то же самое, но ты не умрешь, если не вернешься в тот ресторан. Это как доза радиации: ты заражен, но не смертельно. Только вот что я тебе скажу: дрянь та никакого отношения к химии не имеет. Она могла появиться на свет и без участия военных. Мне кажется, что она живая и способна самостоятельно передвигаться и бродить по подвалу. Там нет света. Нет ничего, кроме золы, оставшейся после сожжения тел русских солдат. Там холодно и мерзко. Дед рассказывал, что сперва немцы насыщали подвал парами ртути, чтобы уменьшить время горения. Дым над выхлопной трубой становился синим и плохо растворялся в воздухе. А русские истребители, пролетая над захваченным городом, видели, как синий столб, точно копье, взлетает в небо и ложится на тонкие перистые облака. Синий дым для них был знаком, символизирующим очередную казнь.

Я выдохнул.

«Хватит на сегодня!»

Дед на соседней койке распотрошил сигарету до самого фильтра. Его трясло, и табак сыпался на кровать. Я подошел, чтобы успокоить его, взял за руку и впал в оцепенение.

«Он тоже был там?»

Две сквозные дырки, похожие на огнестрельные ранения.

— Это пули, сынок, — отозвался старик. — Дед редко говорит, и, пожалуй, мне придется кое-что сказать за него. Его прострелили, когда он тщетно пытался спасти своего ребенка. Малышка умерла у него на руках. Пуля прошла сквозь ладонь в ее сердце. Мгновенная смерть.

Дед вскрикнул, словно почувствовав боль. Дыра в ладони зашевелилась.

***

«Дымовая труба», — короткое воспоминание сквозняком прошло сквозь меня. Я присмотрелся к проржавелому цилиндрическому объекту. Верхний кожух был около пятидесяти сантиметров в диаметре, нижний сужался. Их разделял тонкий фильтр, похожий на сложенную в несколько слоев марлю. Я заглянул внутрь. Чернота. Из фильтра выполз зеленоватый паук и побежал по краешку искореженного металла.

Со стороны ресторана, где находилась труба, была грузовая зона, работающая только днем. Ночью это место охранял сторож с собаками. Я расспросил у местной детворы, где и в какое время бывает сторож при обходах, и получил ожидаемый ответ. Сторож оказался пьяницей. Заядлым алкоголиком. Чтобы не тревожить собак, мне пришлось долгое время присматриваться к изгороди, где ночевала вся свора. Я насчитал восемь штук. Мелкие дворняги, которые могли облаивать меня всю ночь, не чувствуя усталости. Я бросил им куски мяса, в которые ввел дозу смертельного яда, и стал ждать, пока вся стая не упадет замертво.

Мне нравилось это занятие — сидеть и ждать в полутьме, под бледным лунным светом, что скоро пространство за забором наполнится тишиной и спокойствием и я смогу целиком погрузиться в ночное бездушие.

Я сидел и слушал, как одна за другой поскуливали собаки. У одной из них началась лихорадка, и она, обезумев, гонялась за своим хвостом. А потом ее глаза налились кровью, мокрая шерсть покрылась пылью и муравьями, и она умерла. Сквозь щель штакета я видел ее покусанный бок. Смотреть на этот ужас и понимать, что ты затеял его сам, было страшно. Но я собрался. Примерно так же в темноте кинотеатра собирается маленькая впечатлительная девочка, чтобы досмотреть фильм ужасов до конца. И я смотрел, все глубже опускаясь в свой страх. Они умирали одна за другой, вываливая горячие языки из своих ртов. Все восемь собак.

Наконец, когда процесс был завершен, путь освободился.

Трудность моего положения заключалась в том, что я мог застрять в этой трубе. Внешнего диаметра хватало сполна, чтобы я благополучно добрался до цели, но внутри… Столько кокса и гари я нигде прежде не видел. Труба превратилась в коллектор, сквозь который в подвал проникал воздух. И днем и ночью этот воздух прел, и сейчас, сунув нос внутрь трубы, я почувствовал слабый запах сероводорода. Набежала новая волна сопротивления.

Стоила ли прогулка свеч?

Стоила.

Почему?

Сам себе я ответить не мог. Во мне боролись два чувства. Первое — его навевал образ когда-то прекрасной девушки, что еще приходила ко мне во снах. Второе — эгоистичное безрассудство, заставляющее мужчину идти на риск. Было еще одно чувство. Я стоял у памятника войны и думал, что, дотронувшись до него, испытаю нечто ужасное и губительное. Что будет, если от одного касания в голове всплывет образ сгорающего человека? Как руки двигаются во мраке, как пламя яркой вспышкой облизывает тело, как, вздуваясь от ожогов, огнем занимается кожа…

Я засунул фонарь в трубу и обдул паутину. Дымоход, слегка изгибаясь, вел вниз. Горы сажи, покрывшие его стенки, облетали от касания руки и сыпались в густую черноту. Я содрал прогнивший фильтр и забрался в трубу. Фонарь повесил на шею, теперь он светил точно вниз сквозь хлопья осыпающейся сажи. Я нацепил респиратор, надел герметичные очки и полез вниз, чувствуя себя Санта-Клаусом в дымоходе старого камина.

Вскоре я преодолел первый изгиб и встретился с еще более толстым налетом сажи. Пальцы погружались в него, точно в снег. Воздух стал тяжелее. Пот струился по лбу, а гарь прилипала к коже, как пудра. Встретив первое ответвление от общей трубы, я подумал, что если застряну и не умру до утра, меня могут услышать. Труба здесь была очень короткой и еще теплой. Заканчивалась в двух метрах от меня. Вероятно, где-то здесь начинался цех, где готовили горячие блюда.

Основной дымоход продолжил спускаться вниз к гниющим обломкам костей. Я старался дышать медленно, но глубоко. Фильтр респиратора забивала сажа. На очки садилась грязь. Пальцы скользили по стенкам.

Труба вновь изогнулась, и я очутился в нелегком положении. До этого мне не приходилось ощущать себя змеей. Но спустя несколько минут я устал так сильно, что пальцы уже не могли держаться на том же уровне. Я прогнул спину, просунул ноги внутрь изгибающегося прохода, вдохнул поглубже и, как буравчик, с переменным успехом, влез в сужающееся пространство. Что-то хрустнуло, и правую руку пронзила острая боль. На лицо упал кусок липкой дряни и пополз по шее. Я закричал. Точнее, булькнул сквозь респиратор, задыхаясь, словно на голову нацепили полиэтиленовый пакет, и полетел вниз.

Я выпал из трубы и приземлился на сухую, усыпанную пеплом площадку. Все стены здесь были окованы металлом, и только со стороны дымохода я увидел покрытый копотью кирпич.

Я понял, что угодил в печь. Все, что находилось вокруг, пахло долгой и мучительной смертью. В тесном, продымленном помещении мне почудилось, будто из углов на меня смотрят мои недавние грехи. Сегодня я убил восемь собак и отравил сторожа паленой водкой. А совсем недавно у меня на руках умерла женщина при родах. Я стрелял по воробьям из двустволки, а потом жарил их на сковороде, как домашних уток. И теперь я стою здесь. В месте, откуда единственный путь наверх — это дымоход. Кругом черно. Фонарь вот-вот погаснет, и нет ни единой возможности узнать, что делать дальше.

Я пошел к дальней стене и наткнулся на приоткрытую железную дверь. Отворил ее, попал в узкий коридор, а из него — в заполненный мусором зал. Из зала донеслись еле слышные шаги, хотя в тот момент мне могло показаться. Стены дышали сыростью. Где-то гарь кусками отлипала от потолка и падала на пол, где-то — висела сталактитами и мешала проходу. Я осветил зал крошечным светом и увидел еще один дверной проем, за которым был…

***

— Это подарок брата, — сказала она и прищурилась под лучами солнца. Ранним утром ее палату всегда посещал яркий солнечный свет, и ее печальная улыбка, наполненная чем-то таинственным и необъяснимым, говорила об одном…

***

— Тебе не нравится моя работа, потому что ты боишься ресторанов? — Она коснулась моего лица. Был жаркий день, но я едва ощущал тепло ее ладоней. — Ты никогда не водил девушек в рестораны?

— Нет.

Ладони скользнули к губам. Мне казалось, ей было все равно, что я почувствую, но…

— И ты никогда не спрашивал себя, почему?

— Нет.

***

— Мне плохо здесь, но я не хочу уходить. — Она говорила медленно. Состарившаяся кожа на ее лице с трудом растягивалась, выдавливая эмоции. — Они все хотят, чтобы я здесь осталась.

***

— Ты меня никогда не забудешь. — Ее голос в телефонной трубке звучал просто омерзительно. Я точно разговаривал не с двадцатилетней девушкой, а с жабой из королевства кривых зеркал. — Я так хочу с тобой встретиться, но я работаю, и…

— Тебе все время некогда, — закончил я, а потом переспросил: — Ты еще носишь тот браслет?

Долгое молчание, а после — короткие гудки.

***

Причин, по которым я оказался в этом подвале, было не так много. Никакой войной я не интересовался, не то захватил бы с собой фотоаппарат для любительских съемок. Никакой правды в словах того старика я не видел. Я спокойно проспал ночь и не жаловался на сон в следующие дни. Я спал один на своей кровати и рассчитывал, что буду спать один еще долго.

Ни одну девушку прежде я не любил так сильно. Помню момент, когда мы были просто обязаны друг другу во всем признаться, но он ушел, как тень от большой тучи, и никто из нас его не использовал. Был момент, когда мы едва не поцеловались, но вмешались другие обстоятельства. Был момент, когда я сказал ей, что причина ее отравления — мельчайшие частицы синильной кислоты, которые обнаружили в экспресс-лаборатории. Вот тогда-то я и задумался над словами деда. Где она могла достать столь сильный яд, ведь он находится в группе самых опасных химических веществ в мире. На его перевозку тратится целое состояние. Синильная кислота — это яд, который может легко растворяться в крови, образуя еще более опасные компоненты. Живые компоненты.

Я не верил себе, когда почувствовал этот страх. Глаза подвала уставились на меня. Я чувствовал их гнет. Чувствовал, как сильно они меня ненавидят. Я точно попал в другой мир. Где-то там наверху, зашевелились трупы собак, и под воздействием живого яда каждая из них начала ползти к трубе. Друг за другом, оставляя за собой кровавые следы, они ползли к чернеющему отверстию. Сторож с выжженной глоткой стоял возле своего вагончика и смотрел на луну. Он поднял руку вверх и сжал пальцы в кулак. Все, кроме безымянного, испещренного черными точками. Его глаза, давно не видевшие солнечного света, затекли черной массой и теперь напоминали вставленные в глазницы бильярдные шарики. Он открыл беззубый рот и засмеялся, отхаркивая вязкую слюну.

Плиты ресторана загудели, и в вытяжку начал просачиваться угарный газ. Стены подвала вздрогнули, и откуда-то из темноты до меня донесся знакомый голос.

Я стоял, не двигаясь, и смотрел в огромную клетку, в которой сидел маленький ребенок. Он был абсолютно голым, скукоженным, точно эмбрион в зародышевом мешке. Его голова повернулась на бок, и я увидел изуродованное лицо.

Мне никогда не приходилось так сильно окунаться в готические картины. В целый круг непонятных вещей, описывающих наш внутренний мир и то, что в нем происходит. Эти точки, штрихи, когда-либо схваченные памятью, всплывали во мне, как пузыри воздуха и уже не опускались на дно. Я смотрел на малыша и вдруг увидел, как однажды пересек порог своего кладбища. Меня несли в большом гробу шесть человек, а за ними выстроилась толпа людей. Нет. Это не правильно. Я был самым обычным человеком, и моего ума хватало лишь на то, чтобы сделать правильную перевязку или поставить капельницу. Гораздо сложнее настоящему врачу ставить диагноз, чем делать подобные вещи.

Но этот малыш… Он смотрел на меня и, вдруг его глаза стали чернеть. На белки выплеснулась темная масса и затопила в них зрачки. Мое сердце подпрыгнуло и ударилось в грудь. Я начал отступать и тут понял, что не могу пошевелить ногами. Меня сковал приступ паралича: все, что я мог сейчас сделать, это закричать. Но в глухом подвале кто мог меня услышать.

Ноги окаменели? Нет. Я их просто не чувствовал. Их не было: я стоял на каких-то культях. Низ живота напрягся. В голову пришла новая точка памяти, когда я советовал расслабиться той самой женщине, которая умерла при родах.

Мертвые собаки отпрянули от трубы, словно почувствовали опасность. Сторож опустил руку и повернулся в сторону ресторана. Он долго следил за тем, как стая собак, похожих на парализованные фигуры, стояла вокруг трубы, а потом лениво двинулась в окружную, к другому выходу. Труба выдохнула сероводородом. Голубоватый дым заструился в небо. Ночь проснулась внутри подвала. Крематорий заработал, как десятки лет назад, сжигая недодушенных в газовых камерах, полумертвых солдат. Их стоны и крики, от которых шевелилась земля, наполнили густую тьму. Окровавленная трава впитывала ночную росу.

Ребенок открыл рот, и из него вырвалось нечто маслянистое. Вязкая субстанция, похожая на сырую нефть. Она стекла по гладкой шее, перекинулась на грудь, живот, ноги и толкнулась в мою сторону. Она передвигалась, как змея. Текла, захватывая в свои объятия участки пола. Ее плавные края, как тысячи маленьких ножек тянулись вперед, а хвост стелился ковром. И мне казалось, что этот ковер был намного опаснее, чем все, что я когда-либо видел на этом свете. Жидкость двигалась, огибая неровные участки дороги.

Страх колол все глубже, и я подумал, что больше не выдержу его натиска. Что моя смелость — не что иное, как спрятанная в дырявый карман трусость. Она рвется на свободу, подобно пойманной в лесу ящерице, и заставляет с собой считаться. Внезапно мне захотелось заплакать. Когда жидкость подобралась совсем близко, ноги не выдержали, и я грохнулся на пол. Подвал ухнул и погрузился в молчание. Слабый, едва уловимый звук текущей жидкости был уже рядом. В нос попал едкий запах — она действительно пахла, как нефть. Живая нефть.

Я попытался отползти назад, но пол пропал под руками.

Ребенок следил за мной. Он сидел в клетке, оглядывая меня черными глазами, пока жидкость подбиралась к моим ногам. Я полз от нее в сторону, но усилия были столь малы, что движений не хватало. Я выбился из сил. Сбитое дыхание с хрипом вылетало в темноту. Фонарь выпал из рук и покатился по полу, луч света побежал по стене. Стукнувшись о камень, он застыл недалеко от меня, и в его свете я увидел нечто ужасное — субстанция остановилась. Верхняя часть, подобно морской волне, начала приподниматься, образуя рот, нос и глазницы. Теперь ребенок смотрел на меня вблизи, а я протягивал ему руку.

Правую руку.

— Ты меня никогда не забудешь? — Я услышал ее голос, когда считал, что уже умер.

Она стояла за моей спиной, протягивая браслет. Жидкость двинулась в ее сторону, забралась под длинный фартук, поползла вверх по ноге.

Кровь отхлынула от лица. Я смог подняться, схватить фонарь и побежать со всех ног. Дверь, откуда она пришла, отгораживала печь от обычного подвала. Я ударился о лестницу и сильно расшиб себе нос. Фонарь упал на ступеньки и погас. Я остался без света и побрел на ощупь, слыша, как за спиной раздаются ее крики. Она была подвластна своему ужасу. Была подвластна тому, что оставила здесь война. Ее не спасти. Не увести отсюда, потому что каждый, кто когда-либо спускался в этот подвал, выходил на свет совсем другим человеком.

***

— У него была температура сорок и две, — договорила Аня. — Я вколола ему «блокаду», но ничего не изменилось. Через час, после того, как он мне все рассказал, я зашла в палату и…

Ирина Ивановна нахмурила брови. Теперь в ее голове перемешалось все. Даже самые простые вещи — она забыла имя своего мужа.

— Он светился. Знаете, как светятся больные, получившие большую долю радиации? — Аня вдруг усмехнулась и уставилась в пол. — Он светился и крепко спал. А на теле его появлялись черные точки, как будто кто-то специально нарисовал их фломастером.

Взаимосвязи

В одиннадцатом классе, когда все его одноклассники только думали, куда и на кого пойти учиться, он уже знал, чем заполнить свою жизнь. Понимание пришло в тот день, когда необъятный ствол липы, росшей в его дворе, после сильного урагана упал на соседский дом. Старое здание раскололось точно посередине. Пыль поднялась в небо. И ужасное зрелище подвигло две семьи на трогательный момент.

Никто не погиб, кроме самого дома. Две стены полегли в разные стороны, шиферная крыша уместилась между ними, окна покосились, зазвенели стекла, а на шум тотчас высыпали люди, особенно те, кого это касалось меньше всего. Артем тоже вышел из своего дома, но не на шум. Такие звуки, как скрип и скрежет, его никогда не отвлекали. Он заметил на улице слишком много народа для скучного, ветреного дня и отправился за калитку, посмотреть, что там не так. Он не сразу понял, что липа — пожалуй, самое большое дерево, встретившееся ему за семнадцать лет, — уже не стоит как прежде, и тень от ее листьев больше не закрывает половину двора. Возможно, если бы осеннее солнце вышло из-за облаков, он бы заметил тень, точнее, внезапно исчезнувшую тень, и обернулся. Но Артем не увидел ни того, ни другого, и начал расспрашивать старых бабок, по какому поводу начался их внеочередной сбор. А потом будто сам Господь заставил его оглянуться.

— Ма-терь… — вымолвил он наконец, рассмотрев последствия того, что произошло пару минут назад.

Через несколько лет, когда Артем откроет свою собственную мебельную фабрику, он скажет: «Счастья не было, да несчастье помогло». Упавшая липа изменила всю его жизнь, хотя, как говорила его мать, лучше бы толчком послужило что-нибудь другое. Матери всегда виднее, особенно если нет отца и советовать, в общем-то, некому.

Липу разрубили на десятки крупных колод. Так как в селе по-прежнему были дома, не имеющие газового отопления, и люди собирали дрова везде, где только можно, часть колод удалось продать. Липа оказалась одной из трех сотен деревьев, уложенных ураганом в тот день, и люди не знали, то ли радоваться, что зимой никто не замерзнет, то ли жалеть того, кто остался без дома. Артем жил в хате, где не было ни ванной, ни кухни, ни каких-либо других помещений, предназначенных для нормальной жизни. Зато в их хате была печь, которая отгораживала одну комнату от другой, и был стол, за которым Артем делал уроки…

И однажды стал резать дерево.

Он и сейчас помнил тот момент, когда впервые вырезал из куска дерева человечка. Артем подарил его маме, мама поставила человечка на шкаф, и с тех пор он так и стоял там. Корявый, неотесанный — фигурка, вызывающая смех и сожаление. Артем назвал ее Отрыжкой. После первой Отрыжки появилось немало других «отрыжек»: Артем сохранил несколько гладких веток липы, обтесал их рубанком и делал фигурки людей, животных, героев мультиков и фильмов, книг и песен. Он делал все, на что был способен его мозг. Он сидел дни и ночи, и, пока его сверстники оттягивались на дискотеках, ходили в рестораны, пили виски с колой и курили кальян, Артем работал.

Он работал так усердно, что не заметил, как прошло девять лет. Ему исполнилось двадцать шесть, а он все так же сидел за столом и делал фигурки. Только уже не для себя, а для многих курортных городов, где иностранцы покупали их за большие деньги. Его банковский счет тоже рос, но никто этого не замечал. Артем был увлечен работой, люди — сплетнями, а мама — радостью за своего сына. Только банк знал, сколько магазины перечисляют на его счет, и только счет знал, что сумма год от года неуклонно увеличивается.

Когда ему исполнилось двадцать семь, мама внезапно ушла из его жизни. И ее смерть тоже явилась своеобразным толчком.

Каким?

Артем начал видеть взаимосвязи.

Нет работы — нет денег, нет денег — нет еды. Нет еды — смерть.

Таких взаимосвязей было немного, но одна из них оказала на его жизнь особое влияние. В двадцать семь Артем понял, что он тоже умеет любить, и ему, как и каждому нормальному мужчине, нужна женщина. Подруга. Девушка, с которой он будет проводить дни и ночи. Временами, засыпая после тяжелых будней, он мечтал, что эта девушка объявится сама. Просто придет и скажет ему, что хочет остаться с ним навсегда. И им будет тепло вдвоем. А потом — втроем… Значимость женщины в жизни мужчины огромна. Он знал это, как никто другой, ему не раз об этом говорила мама. Но однажды он понял, что в кругу его знакомых и друзей нет девушек, с которыми он мог бы завести отношения, а идти и знакомиться самому… оказалось невозможно. Слишком много времени было потрачено впустую. А счет в банке — это всего лишь счет. Артем даже не знал, как распорядиться этими деньгами.

В центре села находилась площадь, где вечерами собиралась молодежь. Как-то раз Артему в голову пришла идея обзавестись биноклем и глянуть на село с возвышенности. Его не интересовал вид окрестностей, пустых домов, озер, полей и прочего, что восхищает художников и пробуждает вдохновение писателей. Его интересовали люди. То, чем они занимаются, и как проводят будни. Он купил самый дорогой бинокль из тех, что продавались в ближайшем городе. Идеальные стекла, оптическое увеличение, широкий угол обзора. Этот бинокль был предназначен для того, чтобы в него не просто смотрели и любовались чем попало. В нем словно отражалась вся жизнь, перемешанная с вульгарным шпионством и простой правдой.

Артем шел в парк, забирался на крышу долгостроя, находившегося прямо перед центральной площадью, и наблюдал. Он наблюдал за девушками и парнями, их объятиями и поцелуями, он видел драки, видел, как в синее небо пускают салют и как пьяные девочки и мальчики обсыкают углы глухих улиц. Все это он смотрел как фильм, пока однажды не пристрастился к нему так сильно, что его жизнь разделилась надвое. Один Артем делал сувениры для магазинов, другой — сидел на крыше и смотрел на людей.

Когда он смотрел на людей, он думал о взаимосвязях. Артем понимал, что ни один из тех парней, кто обнимается с подружками на лавочке, не знает, что это такое. Для них взаимосвязи — такая же непонятная тема, как для девочек — футбол. Парень мог что-то осознать, но суть и исход все равно останутся ему непонятны, потому что, имея девушку, он чувствует жизнь и счастье, а, не имея, — перейдет на другой уровень и станет ближе к взаимосвязям. Станет таким, как Артем, и будет больше рассуждать, нежели делать. А Бог таких не любит. Бог любит тех, кто делает, кто предпринимает, кто трудится и шевелится. И Богу плевать, что ты гений и никто из твоих друзей, знакомых не способен вырезать из дерева фигурку стоимостью в четверть однокомнатной квартиры. Твоя жизнь — это твоя жизнь, и тебе ею распоряжаться.

К тридцати годам Артем переехал в город. К тому времени у него уже было три бинокля и подзорная труба. Он быстро овладел купленной оптикой и записывал в блокнот свои чувства и мысли о том, что видел сквозь увеличительные стекла и что, как ему казалось, должно произойти. В городе он подыскал место, возле которого стоял большой девятиэтажный дом. Его окна были максимально приближены и открыты. Напротив него Артем развернул строительство будущей фабрики. Впрочем, построить цех, откуда бы он мог наблюдать за всеми окнами девятого этажа, он так и не сумел, но Артем провел огромную инженерную работу, высчитывая всевозможные точки, откуда угол обзора максимально охватывал весь соседский дом.

Строительство затянулось на три года. В тридцать три Артем имел мебельный цех высотой в восемь метров, над цехом располагались административные помещения высотой еще в два этажа, а над ними находились еще два этажа прочих комнат, где он сделал точки обзора, оборудованные биноклями и подзорными трубами. На самом верхнем этаже был пентхаус с окнами во всю стену, и иногда Артем думал, что, создав себе такое пространство для наблюдений, он не позаботился о собственной безопасности. Ведь из сотни людей, живших напротив, все равно найдется один засранец, способный взять в руки бинокль и следить за ним точно так же, как он следил за семьями в доме напротив. Так или иначе, он действовал согласно своему плану.

Вечером, когда сгущалась тьма и в окнах соседского дома загорались огни, Артем включал свет в одной из комнат административного здания, показывая охране и всем, кому интересно, что он отдыхает именно там, а сам шел в пентхаус и начинал наблюдать.

Записи в блокноте он делал на месте, пользуясь лунным светом, а если луна была за облаками, подсвечивал мобильником.

«Девятый этаж, третье окно справа. Живет молодая семья и дочка. Дочке около пятнадцати. Постоянно ругается с родителями. Жестикулирует, кричит. Когда остается одна, окно своей комнаты держит занавешенным». Запись датирована двадцать четвертым ноября две тысячи пятнадцатого года. Позже будут возникать дополнения. Девочка становилась старше, красила волосы то в красный, то в оранжевый цвет, курила в своей комнате, пока родителей не было дома, обожала танцевать. Многое менялось, в том числе и стиль девочки, но кое-что оставалось неизменным: она задвигала шторы в момент переодевания. Такие женские привычки вызывали у Артема раздражение.

«Седьмое окно справа, девятый этаж. Живет молодой парень, один, без семьи. Сутками просиживает у компьютера с наушниками на голове. Иногда приглашает в квартиру друзей и вместе с друзьями сидит у компьютера, пьет пиво, смеется и играет. Встает из-за стола, только чтобы размять спину. Иногда сидит до утра. Ставит возле себя чашку с попкорном и ест, чтобы не уснуть». Таких людей Артем считал больными и потерянными. Если он еще видел взаимосвязи, то они лишались и этого. Свою жизнь они уже проиграли.

«Восьмой этаж, третье окно от лестничной площадки. Живет одна из семей, которые в документах социальных служб принято обозначать красным флажком. Неблагополучная семья. Отец пьет каждый день. Иногда бегает за женой по трехкомнатной квартире с разными предметами в руках: вилкой, карандашом, бутылкой, графином, спичками, настольной лампой. Соседи вызывают полицию, после чего мужчина пропадает на несколько суток. А по возвращении начинается все по-новой. Детей нет».

«Шестой этаж, третье окно. Живет молодая пара. Окна не закрывают. Занимаются сексом раз в три дня. У девушки очень хорошая фигура. Когда одна дома, проводит время с телевизором и спортивным каналом. Выполняет сложные физические упражнения». Артем предположил, что она бывшая спортсменка. Он никогда не видел посторонних людей в их квартире. Пара живет без детей, для себя.

«Шестой этаж, третье окно справа. Живет состоятельная семья. Отец появляется в квартире редко. Дочке около двадцати лет. Регулярно крутится перед зеркалом, примеряет новые платья, джинсы, шорты. Особенно помешана на нижнем белье». В ее комнате было на что посмотреть. И хотя даже на расстоянии Артем чувствовал, какой от нее исходит негатив, он смотрел на ее окно часами.

«Пятый этаж, второе окно от лестничной площадки. Живут пожилые люди. С ними — женщина лет тридцати и мальчонка не больше пяти. Свет в окне кухни загорается около семи каждый день, кроме воскресенья. Свет гаснет в десять, после того как женщина укладывает мальчика в кровать». Артем предположил, что женщина — мать-одиночка, а пожилые люди — ее родители. Несколько раз он видел женщину в окне кухни с сигаретой. В такие моменты ему удавалось хорошо рассмотреть ее. И если бы кто-нибудь спросил его, почему эта женщина ушла от отца своего ребенка, он бы нашел что ответить. В этом тоже крылась своя взаимосвязь.

Он делал пометки по каждому незанавешенному окну. Большинство записей имели историю. Иногда Артем листал блокнот и вспоминал, что было вчера, а что — много дней назад. Он подглядывал за людьми, находясь в полной темноте, и если его глаза требовали передышки, он ложился на один из диванчиков и думал.

Всем людям суждено развиваться и совершенствовать свои навыки, потому и Артем все ближе подбирался к ответу на вопрос, для чего все это. Однажды он внезапно понял, что пользы от его шпионажа столько же, сколько от ядовитых сплетен. И тогда он предположил, что, если бы у него была своя женщина, он не стал бы заниматься этой ерундой, а тратил бы время на что-то полезное.

К тридцати пяти он уже не занимался сувенирами. Мебель, которую производила его фабрика, делали другие люди. Артем только руководил производством и получал огромные деньги. К нему бегали за советами и разрешениями. Он ездил на Мерседесе «С» класса, и видел, как раз от раза на его машину оборачивались молодые девушки. Казалось, жизнь сама стелется ему под ноги, но женщины рядом с ним не было, даже когда ему стукнуло сорок. Тогда в его голову пришла еще одна взаимосвязь.

«Нет женщины — нет семьи, нет семьи — нет детей, нет детей — в сорок пять застрелиться».

— Мне сорок, — сказал себе Артем, глядя на окно, где горел свет и веселились две молодые пары. — Почему я не могу говорить с женщинами? Почему я не понимаю их языка? Почему я могу только наблюдать за ними?

«Тот, кто не говорит, — смотрит, — ответил голос в его голове, и он понял: к нему пришла новая взаимосвязь. — А кто говорит — чувствует».

— Разве я не пытался ничего изменить? — спросил он у пустой комнаты. — Разве я не пытался?

«Заговорить… — вторила комната.

— Всю жизнь я боялся к ним подойти. Всю свою проклятую жизнь я провел заложником своего страха. А им было так легко. Им было приятно, когда к ним подходили уверенные парни и приглашали их гулять на набережную. И я видел это сотни раз, а потом пытался сделать то же самое, и у меня ничего не получалось. Я боялся. Мое сердце вырывалось из груди. Я не мог дышать. Не мог вымолвить ни слова. Они смотрели на меня и тоже начинали бояться, потому что вид испуганного парня, который хочет познакомиться, но внезапно понимает, что ничего не выйдет, страшнее, чем смерть. Теперь мне сорок. И я один.

«Люди, кто меня слышит! Не делайте так, как я! — хотел закричать он, но испугался собственного голоса. — Выход есть. И выход — в вас самих!»

Он валился с ног от усталости, потому что мысли день ото дня мучили его все сильнее. Он жил лишь в светлую часть суток. Как только сгущалась тьма, он полз наверх, как наркоман за очередной дозой, и все начиналось сначала. Только мысли и тяжесть, мысли и тяжесть… В какой-то момент его голова перестала принадлежать ему. В ней словно завелся дьявол. И дьявол сказал ему, что пора оборвать взаимосвязь.

Ему исполнилось сорок пять.

Артем зашел в свой кабинет, открыл ящик стола и вытащил пистолет. Ощущение, охватившее его тело, было ложным. Он уже знал, что стоит одной ногой в аду. Он мог бы написать записку своим приближенным. Он мог бы напоследок обойти цех. Он мог сказать Богу спасибо, если бы не осознал, что богатство, машины, уважение и оптимизм — все, за что его ценили приближенные, оказалось ничем по сравнению с одной элементарной миссией, с которой все нормальные люди привыкли справляться легко и непринужденно. А он — не смог.

Артем сунул дуло пистолета в рот, и в последний момент вспомнил о стволе дерева, обрушившемся на дом соседей.

«Если бы в тот год липа упала на наш дом, — подумал он, — многого удалось бы избежать».

Из истории создания

«В ту ночь он страшно хотел спать…»

Оригинал рассказа был написан так давно и так плохо, что переделывался бесчисленное количество раз. Перед вами конечный продукт, который был урезан по сравнению с первоначальным более чем в половину. Я написал его в память о спортивном лагере в поселке Лермонтово, где мне удосужилось побывать в начале двухтысячных годов.

«Женщина и мальчик»

Рассказ почти не переделывался с первоначального варианта. Так получилось, что главным местом действия снова стал общественный туалет, но на этот раз оригинального сельского типа — старая кирпичная коробка, открытая всем ветрам. И такой туалет, действительно, существовал! И построен он был настолько неграмотно и неуважительно, по отношению к женщинам, что любой проходящий мимо, мог видеть то, что происходит вблизи входа.

Кстати, к моменту публикации этого рассказа тот туалет уже снесли. Сейчас на его месте стоит более современная кирпичная коробка, где женщины могут чувствовать себя спокойно.

«Дневник Ксюши»

Однажды, на выходе из торгового центра «Красная площадь» в городе Новороссийске я стал случайным свидетелем того, как молодая симпатичная девушка, явно чем-то недовольная и рассерженная, обливала свою мать разными бранными словами. Настроение девушки было не к черту, и после нескольких минут (все это время я стоял рядом, ожидая своих друзей), туда же полетело и настроение ее мамы. Разница заключалась лишь в том, что девушка каким-то образом удерживала свою мать в узде. Взрослая женщина просто молчала и случала ее, как больной своего доктора, а дочка надрывалась, извергая из себя такую грязь, словно перед ней не мать, а собака, которая ее все равно не поймет.

После этого инцидента мне в голову пришла идея рассказа «Дневник Ксюши», где я изложил свой вариант о не очень хороших матерях и дочках.

«Колотун»

Несколько лет назад «Уорнер Бразерс» снял фильм «Жизнь или кошелек», посвященный одному из самых обожаемых праздников всех времен и народов — Хэллоуину. Первоначально я хотел написать повесть, сюжетом которой должен быть мальчик, прикалывающий колотун к окнам своих соседей до тех пор, пока одно окно не окажется для него последним. Чуть позже я потерял интерес к этой идее, но начатый текст очень хотелось закончить.

Перед вами то, что удалось олицетворить в жизнь. В будущем я все же планирую написать более крупное произведение, где раскрою некоторые тайны, из-за которых большая часть взрослых ненавидит непослушных детей.

«Цветок и три судьбы»

Этот рассказ я хотел бы посвятить всем девушкам, которых Бог наделил привлекательной внешностью и, к сожалению, позабыл обо всем остальном. Обычно такие девушки всю свою долгую безутешную жизнь проводят в выборе между лучшим и идеальным. Причем без разницы — что это. Парень, баскетбольный мяч или нижнее белье. Главное для них, чтобы им было хорошо. Обо всем остальном, позаботятся другие.

В моей жизни такие девушки есть, и работая над этим рассказом, я искренне надеялся, что каждая из них хотя бы в глубокой старости (а некоторые и в поздней молодости), придет к осмыслению своего существования и, возможно, поменяет отношение к каким-то вещам.

«Надвигается беда»

Я планировал сделать этот рассказ бессюжетным. Написать короткую историю про четырех школьников, в тот период времени, когда один из них влюбляется в девушку и постепенно отстраняется от компании остальных. Начиная писать рассказ, я не думал о том, как его закончу, поэтому мне хотелось посмотреть, что случится с ребятами, и как будет меняться их дружба.

Я потратил на рассказ очень много времени, частично изменяя его концовку. В результате получилось не совсем то, что планировалось, но в тексте есть явный намек на то, как способна измениться жизнь человека, если все время поддаваться слабостям.

«Свечение»

Однажды, когда я был студентом и не имел ни копейки в кармане, я мечтал о подработке официантом. Часть моих друзей осуществила эту мечту. Я не смог из-за страха завалить учебу в академии. Но с их слов я кое-что узнал о данном роде деятельности, и мне пришла в голову мысль создать в одной истории жизнь одинокой девушки, которая подрабатывает в не благоприятном ресторане, в надежде заработать кучу денег (что вряд ли возможно) на учебу в университете.

Позже, рассказ показался мне скучным и не интересным. Кроме того, я не добился главного. Я хотел показать, что обычная человеческая любовь — столь же фантастична, как и фильмы, в которых ее придумывают. Любви нет, и чем больше поступков ты делаешь, чтобы ее достичь, тем больше глупостей ты совершаешь в своей жизни. Рано или поздно все заканчивается, и пусть в рассказах, написанных лишь для разжижения мозгов, это кажется шуткой, то в реальной жизни все происходит лишь с небольшой разницей. Приглядитесь и вы тоже увидите свечение.

«Взаимосвязи»

Без комментариев.

Благодарности

Благодарю  Ярошевскую Анжелу за оказанные редакторские услуги и Михаила Фатеева за художественное исполнение обложки!

Content

Взаимосвязи
Евгений Башкарев

ПРЕДИСЛОВИЕ

В ту ночь он страшно хотел спать

Женщина и мальчик

Дневник Ксюши

Колотун

Цветок и три судьбы

Подарок мачехи

Надвигается беда

Свечение

Взаимосвязи

Из истории создания

Благодарности