Времена го(ро)да

Петербургские истории

Надежда Дёмкина

Иллюстратор Надежда Дёмкина

© Надежда Дёмкина, 2018

© Надежда Дёмкина, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4485-9460-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Времена го (ро) да

Грифон у Академии художеств. Рисунок Нади Дёмкиной. Тушь, бумага

Зима

На зиму архитектура впадает в спячку, но характер спячки отличается в зависимости от температурного режима. Когда с утра все хлюпает, а к вечеру подмерзает, и термометр болтается около нуля (а такое в Петербурге может длиться неделями), все линии приобретают вихлявость модерна. Колонны прогибаются то вправо, то влево. Фризы так и норовят отклеиться и переводной картинкой упасть на мостовую. Сфинксы становятся похожими на побитых дворняжек. Никто не соблюдает антаблемент, жалуясь на постоянную циркуляцию атмосферы, атлантические циклоны и повышенную влажность.

Ну а если вдруг ударят морозы, вот тогда все промерзает до кондиции классицизма. Небо окрашивается в модный оттенок «жандарм». Все барочные завитки и финтифлюшки коченеют и с хрустом отламываются, позолота гримируется инеем, лепнина накрывается сугробами. Гранит приобретает хрупкость льда и тонко позвякивает под каблуками. Мрамор просто белеет от испуга. И только Нева ворочается в своем прокрустовом ложе между Ладогой и Балтикой, видя во сне весенний разлив.

Весна

Первыми приближающуюся весну чуют острые побеги шпилей и, хотя небо еще задрапировано февральскими тучами, начинают тянуться выше, к будущему солнцу. Уловив его лучи, шпили сбрасывают тусклую кожицу, потемневшую от холода и непогоды, и затягиваются в новую, блестящую золотом шкурку — лохмотья старого наряда тенью ложатся на асфальт. Следом за шпилями просыпаются купола: их съежившиеся за долгую зиму луковки и шишки начинают наливаться соками, выпячивать впалые бока, чтобы впитать в себя как можно больше тепла и света и успеть созреть к осени. Крыши выгибают хребты спин, пытаясь сразу сбросить слежавшиеся массы снега и льда — это не удается, и они еще долго отряхиваются и почесываются, избавляясь от остатков зимних шуб. Водосточные трубы прочищают забитые длинным молчанием глотки, отхаркиваясь, выплевывают колотый лед, пытаются вспомнить вкус дождевой воды.

Ожидание весны угрожающе нависает сосульками, чтобы после стечь вниз радостной капелью встречи. Под дождем и солнцем дорические капители колонн завиваются в ионические, чтобы к лету прорасти буйством листьев коринфского ордера. Под тонкой оболочкой камня бродят живительные силы, и вот уже стволы колонн утолщаются, распускается орнамент на фризах. Обтрепавшиеся за зиму портики расправляют плечи, выравнивают шеренги колонн, готовясь нести вахту белых ночей.

Армия атлантов и кариатид укладывает складки форменных хитонов согласно установленному образцу, подравнивает кудри — а если кто-то согласится подменить, можно и размять затекшие мускулы. Как только с рек сходит лед, по батальонам бегают купаться: мальчики под одним мостом, девочки под другим, грифоны и сфинксы — отдельно.

Лето

Тусовка богов и вовсе зарезервировала себе лучший пляж у Петропавловки. Туда Аполлоны подвозят на своих квадригах строгих Афин и игривых Диан, с шиком припарковываются у ворот и полночи играют в пляжный волейбол. Каким-нибудь простым львам к ним лучше не соваться — кинут золотой и пошлют за вином, словно комнатную собачку, а где им найдешь фалернское, когда вокруг продают только по-плебейски закатанное в жесть пиво?

Все это уже летом, летом. А пока весенняя лихорадка оживляет все вокруг. Решетки оград пробуют все новые и новые узоры, не зная, что будет модным в этом сезоне. От этого калейдоскопа у случайных прохожих рябит в глазах. Фасады домов натирают барельефы, как медали перед парадом, и мечтают о том, как бы стряхнуть с балконов весь хлам, сваленный туда бестолковыми жильцами. Кокетливо изгибаются балюстрады лестниц. Перемигиваются фонари. И даже вечно запертые ворота, заразившись атмосферой общего нервного возбуждения, требуют поднять им веки.

Сквозь шелушащуюся краску на фасаде Биржи пробиваются свежие тонкие побеги колонн. Дворец Белосельских-Белозерских все никак не может остановиться в подборе колера, последнее достижение — цвет бедра ошпаренной нимфы — заставляет испытывать неосознанную нервозность непривычных к такому гламуру приезжих. Камни Тучкова переулка мурлыча прогибают спины под ногами редких прохожих. Колоннада Казанского еще шире раскрывает свои объятия настречу проспекту. Но все это так ненадолго.

Осень

Осень входит в Питер со стороны Петергофа — там тихо шелестя начинает облетать позолота, и дворники равнодушно сметают ее вместе с листьями. Скульптуры сменяют летние тоги на утепленные. Вся архитектурная растительность после летнего барочного буйства постепенно впадает в летаргический сон. Ангел на вершине столпа ежеутренне перекладывает крест с одного плеча на другое, чтобы хоть как-то сохранять осанку при такой адской работенке. Он жалуется на ревматизм — но сосед с арки Главного штаба его просто не слышит, слова относит ветер. Во время наводнений сфинксам снятся сны о египетской пустыне с ее поджарым одноглазым солнцем. И только гордые львы делают вид, что они так и родились — под сетью мелкого и холодного питерского дождя.

Просто удивительно, насколько слепыми, независимо от смены времен года, оказываются во всем этом кавардаке сами жители! Даже так называемые историки и знатоки упорно не замечают ежегодного городского обострения — видимо, потому, что по весне каждый занят только своим собственным. Сама природа защищает город от людских посягательств на его личную жизнь. И так хватает всего: затяжных градостроительных припадков, вспышек поспешной реставрации (так называемый «юбилейный синдром»), тут и там вскакивающих архитектурных нарывов, приступов столичной отрыжки, ревматически ноющих долгостроев и прочих кгиоп-овских радостей.

Пусть природа сама разбирается хотя бы со сменой времен го (ро) да. Мы не видим калейдоскоп орнаментов на фризах, смены колеров фасадов, не замечаем переминающихся с ноги на ногу атлантов и перемигивающихся кариатид, а зачастую даже не уверены, стояла ли тут эта скульптура.

Вот если бы туристы всего мира, посещавшие наш город хотя бы в течение одного года и фотографировавшие одни и те же достопримечательности, собрали свои снимки в гигантский альбом, мы бы ужаснулись, какая бурная жизнь проходит мимо нас. Но нас слишком занимаем мы сами.

Crazy Piter

У Шереметьевского дворца. Рисунок Нади Дёмкиной. Линер, бумага

Притягивает ли Петербург сумасшедших или же сам постепенно сводит с ума — этот вопрос схож с загадкой про курицу и яйцо. Конечно, сумасшедшие были и до появления нашего заболоченного города, но именно в нем сумасшествие обрело свои классические монументальные черты и специальные петербургские ужимки.

Погрозить кулаком Медному истукану, доверить карьеру собственному носу и сойти с ума из-за шинели — все это писательское безумие просто идет в ногу с обычным городским сумасшествием, не обгоняя, разве что немного опережая действительность.

Коллекция типов

В районе Сенной часто можно увидеть высокую, худую, изможденную женщину, чей возраст сложно определить.

Одета она в любое время года примерно одинаково: лосины, пережившие пик карьеры в 80-е и сегодня к собственному удивлению возвратившиеся на вершину модного Олимпа, сверху кокетливо полурасстегнутый взлохмаченный полушубок, ни следа юбки между первым и вторым, и на голове нечто, завернутое как тюрбан. Иногда она везет за собой сумку-тележку. Общая изысканная недоступность ее образа — небрежно нанесенная косметика, замысловатый головной убор, аристократическая худоба, с годами превратившаяся в истощенность, легкость походки — заставляет предположить в ней особу, принадлежавшую к артистическим кругам.

Бывшая модель, раньше снимавшаяся для обложек «Мода в СССР» и «Крестьянки», подсевшая на наркотики, вылечившаяся и оставшаяся одинокой, теперь дефилирует по Садовой улице от рынка к своей комнате в коммуналке и обратно? Балерина, свои двадцать лет стажа отстоявшая в кордебалете «Лебединого озера» и только краем глаза следившая за взлетами Одетты/Одилии, а теперь обходящая Мариинку за версту, но по старой памяти соблюдающая строгую диету? Актриса театра Комедии, долгие годы исполнявшая роли инженю и по совместительству являвшаяся любовницей режиссера, со сменой последнего потеряла место и стала заливать горе белым вином?

На Невском несколько лет подряд можно было встретить человека, который называл себя Волшебником. Поседевший дядечка заводил разговоры со всеми встречными, и если вы не шарахались от него в первую же секунду — условный рефлекс любого жителя мегаполиса — то с удивлением обнаруживали, что улыбаясь болтаете, как со старым знакомым. Он таскал в карманах карамельки и раздавал их с напутствием съесть, когда будет плохо. Он развлекал окружающих детской игрушкой — бабочкой, порхающей на палочке. Заговаривал с хмурыми девушками, едущими на первую пару в университет, с плачущими детьми, с их целеустремленными мамочками, со склочными бабушками, с компаниями молодых людей. Вроде бы ничего особенного.

Но когда я его долго не встречаю — пусть даже в метро, едущим на противоположном эскалаторе, начинаю беспокоиться. Что-то не то. Где волшебство?

В одной подворотне на Невском всегда гремит музыка: рядом музыкальный магазин, который себя таким образом рекламирует. Арка дает такую акустику, что этому звукоизвержению позавидовал бы иной клуб. Там часто танцует бабушка.

Она приходит туда, видимо, когда есть время — никакого особого расписания: будни или праздники, день или вечер — не имеет значения. Она не ставит перед собой шапку, коробку или иную емкость для сбора денег, хотя неизменно собирает толпу зевак. Ее фотографируют, снимают видео на мобильные телефоны и прочие гаджеты. Ей хлопают. Свистят. Показывают пальцем. Смеются. А она танцует под техно. Не то чтобы очень умело, но с энтузиазмом и воодушевлением. Улыбается народу, поправляет съезжающие от прыжков очки. Седые волосы растрепались. Видно, что она готовится к выступлениям — одевает яркие кофты и нарядные платья из старых запасов. А потом останавливается, поднимает с асфальта свое пальто, сброшенное в порыве танца, и уходит.

Бабушка, которая несколько лет подряд что-то пела, монотонно раскачиваясь, в переходе около Гостинки. Женщина в растаманской шапочке, которая стучит на барабанах то на одном конце Невского, то на другом. Мужчина, одетый ковбоем, который в 80-е годы удивлял своим нарядом горожан.

Городская галерея

Каждый может добавить к этому списку новых персонажей, но как правило, места их появления — это центр Петербурга. Невский — вот подиум для всех, кто хочет продемонстрировать себя петербуржцам и гостям города, а значит, и для чудаков всех мастей в том числе. Здесь дефилируют, устраивают перформансы и концерты, прохаживаются, пристают к прохожим, заводят знакомства, просят милостыню и требуют внимания.

От золотого шпиля Адмиралтейства до гранитной стелы Восстания город глазеет: толкучий партер тротуаров, шикарные ложи ресторанов, привилегированные места на балконах и галерка с крыш. Уличные музыканты, попрошайки, мошенники, зеваки, туристы, девушки, ищущие легких знакомств, бабульки, вышедшие за буханкой хлеба — каждый из этой аудитории может обернуться сумасшедшим для окружающих, иногда неожиданно для самого себя.

Где заканчивается норма и начинается сумасшествие? Творцы, постоянно нарушающие границы привычного, чем они отличаются от обычных чудиков — большей удачливостью?

Нормальна ли соседка по коммуналке, закатывающая истерику из-за того, что ваша табуретка стоит на ее территории? Мы считаем немного не в себе и бабку, устраивающую отчаянный и бессмысленный скандал у прилавка дорогого супермаркета, и суперуспешного британского художника, которому за миллионы фунтов стерлингов удается продать замаринованную в формалине овечку. На денди, подготовившегося к вечеринке в модном клубе — узкие желтые джинсы, фрак с атласными лацканами, кеды и классический цилиндр — серо одетые прохожие смотрят с явным желанием покрутить пальцем у виска. Многие стороной обходят прилавочки около Гостиного двора, где вот уже который год ведется торговля анархистско-коммунистической литературой, сопровождающаяся продолжительными диспутами и агитацией — кто не считал тамошних завсегдатаев немного не от мира сего?

Сумасшедшими для большинства окружающих были и юродивые, предсказывавшие будущее, ходившие босиком и в лохмотьях круглый год — некоторые из них потом были канонизированы православной церковью. Раньше при дворе существовала целая артель придворных шутов, карликов, балагуров, уродцев — достаточно вспомнить хотя бы масштабную свадьбу карлов при дворе Елизаветы, описанную в романе «Ледяной дом» Лажечникова.

Стратегия выживания

С тем мероприятием по размаху могут сравниться только сегодняшние масштабные телешоу! Однако не думайте, что данный обычай исчез — достаточно включить телевизор и послушать выступления некоторых политиков, чтобы убедиться, что свято место шута пустым не бывает.

Вы пытаетесь укрыться от заунывного балтийского ветра здравым смыслом? Мечтаете сохранить свою нормальность в городе всех оттенков серого? Надеетесь, что в этом году избежите сезонной осенне-зимней депрессии, не выходя на улицу?

Бросьте! Куда более здравомысляще махнуть на рациональность рукой и выплыть в море сумасшествия, выбросив белый флаг: одеться ярко, вести себя вызывающе, напевать в транспорте, улыбаться прохожим — и тогда эта маскировка поможет продержаться до первых солнечных дней.

Ленинградское время

Конная улица. Рисунок Нади Дёмкиной. Тушь, бумага

Неостановимое

Некоторые считают Петербург живущим вне времени, городом-музеем. К сожалению или к счастью, это не так. Напротив, петербуржцам не скрыться от времени: полуденный выстрел петропавловской пушки настигает и студентов университета, сбежавших с лекции, и бизнесменов, стоящих в пробке на Дворцовом мосту, и бабушек, ведущих своих внуков в Зоологический музей.

А на музейных фасадах города приметы времени еще заметней. Рекламные вывески, новые памятники, наружные элементы городского дизайна, витрины магазинов — все это редко сочетается с барочными завитками окон и классическими портиками входов. Но жизнь идет, и времена накладываются друг на друга, образуя затейливый палимпсест трещин и выбоин на тротуарах, коллаж из старых газет и афиш, мозаику старых и молодых лиц в толпе на Невском проспекте.

Неуправляемое

Время в Петербурге капризно и по сути плохо поддается планированию, исчислению и управлению.

Ну что можно рассчитывать, если световой день может длиться 18 часов, а может — пять? Если в июне может выпасть снег, а в ноябре начаться бабье лето? Если вся Россия отсчитывает летоисчисление от Рождества Христова, а мы — от появления Петербурга? Если выходя на Невский, всегда попадаешь в час пик? Петербургский календарь, кроме того, включает в себя такие важные даты как ледостав и праздник вскрытия Невы, а также дату начала продажи корюшки — фактического наступления весны.

У нас есть 900 блокадных дней, есть февраль и октябрь 1917-го, есть сезон судоходства, расписание развода мостов, ежегодная горячая туристическая пора и даже собственный меридиан, проходящий через Пулковскую обсерваторию.

Только у нас, переходя из района в район, можно попасть из времени Пушкина во время Достоевского, от Блока — к Державину, а от Берггольц рукой подать до Бродского.

Вечно длящееся

Потому что все времена, когда-либо бывшие в Петербурге, не закончились — они длятся и длятся, как грамматическое настоящее, и из одного в другое можно пересесть, как сменить ветку в метро. В сущности, в Петербурге соблюдается классическое правило древнегреческой трагедии: единство времени, места и действия. И это вносит ноту мифологической предопределенности в наши отношения с городом.

Время спрессовано в пыль и притаилось во всех щелях, оно летейской водой омывает эти гранитные набережные, с которых глядят друг на друга египетские сфинксы и сфинксы Шемякина, оно пульсирует во всех взорванных храмах и прячется под каждым срубленным деревом. На Семеновском плацу, где чуть не расстреляли Достоевского, а теперь детишки бегут на спектакль в ТЮЗ, на месте крепости Ниеншанц, где вот-вот распорет небо громадина Газпрома, в бермудском треугольнике Новой Голландии.

Наручное и жилетное

Наши взаимоотношения с временем личностны и пристрастны. Мы о нем беспрестанно справляемся, и мы же от него бежим, жалуемся и радуемся, не замечаем и спохватываемся, тратим и экономим.

Сейчас наручные часы становятся такой же редкостью, какой в советскую эпоху стали часы карманные. Раньше благосостояние собеседника определяли по часовой цепочке, змеящейся по жилету, сегодня — по количеству стразов на циферблате. У большинства же часов вовсе нет: их заменил смартфон или другой электронный гаджет, от планшета до плеера, попискиванием разрезающий время на порционные куски.

Однако городу как таковому без часов не обойтись — имидж не позволяет. Часов в городе немало — от безликих циферблатов на городских вокзалах, заставляющих пассажиров убыстрять шаг, до статусных часовых механизмов, таких как часы на башне Городской думы или на фасаде Зимнего.

Постепенно исчезают с улиц циферблаты советского дизайна, не отличавшиеся большой точностью, вместо них появляются электронные табло, которые сообщают не только время, но и дату, и температуру воздуха. Всем они хороши, но их внешний вид настолько затерт функциональностью, что они несут в себе скорее отрицательный заряд — но не перестают быть знаком своего времени.

Электрическое

Кстати, проблемой точного времени для Петербурга озаботился не кто иной, как Дмитрий Иванович Менделеев, видимо, в промежутке между изобретением своей таблицы для мучения школьников и улучшением формулы национального русского напитка.

По его инициативе на фасаде дома №2 по Большой Морской появились первые электрические часы. Впрочем, место для точного времени было выбрана не совсем удачно: дело в том, что этот отрезок улицы, от арки Главного штаба до Невского проспекта, лежит точно по полуденной линии, то есть фактически является солнечными часами. В локальный полдень (около половины первого дня) дома по обе стороны улицы не отбрасывают тени — и по ним можно сверять часы.

Альтернативное

Раз уж время и его измерение — одна из неотъемлемых черт города, мы могли бы уделить этому аспекту чуть больше времени и внимания. Один из осуществившихся примеров — цветочные часы в Александровском парке, которые подарила Петербургу Швейцария. Учитывая разницу в климате и в менталитете горожан, очень хрупкий подарок.

Но ведь это только начало. Можно было бы ввести в городскую среду альтернативные виды часов и немного подняться над своим временем, взглянув на него из вечности.

…Центр циферблата находится на дне реки, в треугольнике, образованном Петропавловским собором, Александрийским столпом и Стрелкой Васильевского острова. Первый отсчитывает века с основания города. Второй — царей за окнами зимних и летних дворцов. Третья мельтешит, как и положено секундной стрелке или котировке акций на бирже, крутится сама вокруг себя. Полдень часы бьют на Петроградской стороне. Обед — стрелка указывает на Таврический дворец. Шесть ударов принимают на себя казармы Измайловского полка и рабочие за Обводным каналом. Девять уходят в море за гаванью Васильевского острова. Полночь гуляет на Островах.

Нагромождение зданий города — как сбившийся в кучу Стоунхендж. Нужно только выделить определенную группу архитектурных сооружений, либо построенных одним автором (Стоунхендж Растрелли, к примеру), либо связанных одной эпохой (Стоунхендж эпохи раннего классицизма), и по ходу светил относительно этих зданий рассчитывать свой петербургский календарь.

Все-таки сложно представить себе Петербург, живущий по солнечным часам. Солнца у нас маловато. А так Дворцовая площадь — практически готовый гномон, не хватает только подписей на вымощенном булыжником циферблате.

Легче жить по водным: воды достаточно. Ладожское озеро — огромная клепсидра, по руслу Невы из неё капля за каплей вытекает вода, которая затем, обогнув весь земной шар, подземными источниками возвращается в родное озеро…

В районе, который раньше назывался Пески (вокруг Суворовского проспекта и Рождественских, то есть до сих пор еще Советских улиц), хорошо бы построить огромные песочные часы, рассчитанные часов на 12, и каждый полдень и полночь торжественно их переворачивать. Отбивание склянок, к тому же, и морская традиция.

А на Стрелке можно было бы устроить огневые часы: огромные фитили Ростральных колонн горели бы день и ночь. В общем, при желании механическому измерению времени обычными часами и календарями можно найти замену.

Жуковский и компания

На диване. Рисунок Нади Дёмкиной. Тушь, бумага

Вася

Василий Андреевич лежал головой к Литейному проспекту, ногами к Лиговскому. К БКЗ. Произнося это сочетание букв, он попытался передернуть плечами от распиравшего его неудовольствия, но ему помешали подпирающие с двух сторон здания. Эта приземистая трехбуквенная конструкция все время маячила где-то впереди, на горизонте зрения. Даже когда он прикрывал утомленные глаза, чуткий слух улавливал доносящийся со стороны Лиговского топот и взвизги.

Ведь что ни вечер, в концертном зале во имя 50-летия святой Октябрьской революции, что на месте греческой церкви в честь товарища Дмитрия Солунского, пляшут и юморят, поют и пляшут. Тьфу! Перекреститься-то не на что. Прямо в левый висок уперся магазин старой технической книги — с утра головная боль.

Несмотря на ежеутреннее брюзжание, в сущности, жаловаться Василию Андреевичу было не на что. Местоположением своим он был весьма доволен, не считая вида на злополучный подарок последнего Романова городу-герою Ленинграду. Италия всегда была для Василия Андреевича «чудесным, лихорадочным сном», и смежив веки, было так приятно представлять себя где-то на грани здесь и там, тогда и сейчас, в Италии на Итальянской улице.

И хотя на бывшей Малой Итальянской улице итальянской слободки нет давным-давно, да и одноименного сада тоже, но память места не умирает: сыны Италии продолжают вести здесь дела. Торгуют кожей и мехами, обувью и модным платьем. Почему бы и нет? Только вот откуда в Италии меха и зачем их везти в Россию?! Впрочем, пусть творят, что хотят.

За последние сто лет, что он был сюда определен, Василий Андреевич столько всего повидал на своей улице, что уж к смене хозяев лавок и кабаков относился как к смене времен года. Были одни — придут другие, а потом вновь все повторится по кругу.

Сейчас вот, к примеру, стоит сезон суши-баров. Всякие там Ки-До, Сумо, Мидзуки — один за другим открылись, и все на одной стороне улицы. «Да ты теперь у нас, брат Жуковский, настоящий японец. Только правосторонний!» — подшучивали над ним соседи. А когда он, обидевшись, начинал перечислять иные питейные и закусочные заведения, находящиеся в его пределах, только пуще смеялись.

Антон

Меж тем заведений было немало. И лишь с Антоном Павловичем Жуковский встречался в суши-баре — поскольку в Эртелевом переулке просто не было ничего более достойного. Поэтому когда Василию Андреевичу хотелось пожаловаться на свои болячки, он приглашал Чехова, как единственного медика в округе, отобедать колобками из риса с сырой рыбой. Тот ничего не имел против рыбы, но медицинские разговоры осточертели ему еще при жизни.

На этот случай у Антона Павловича был особый трюк: сильный припадок кашля гарантированно обрывал любую нежелательную дискуссию. Так и боролись: Чехов кашлял, Жуковский отпаивал его то зеленым чаем, то сакэ и продолжал твердить про утренние мигрени и вечерние почечные колики. В конце концов, они расставались, обессиленные друг другом и рисовой водкой, до следующего раза.

А следующий раз непременно наставал — особого выбора собеседников у обоих не было. Чехову вообще, кроме Жуковского и Некрасова, не с кем было и словом перемолвиться. Правда, наискосок от него жил Короленко, но они могли разве что помахать друг другу рукой — не кричать же через улицу? Жуковский пересекался еще с Маяковским и Радищевым, а через Литейный раскланивался с Белинским.

Саша, Коля и Володя

Радищев стал соседом Жуковского одновременно с Чеховым — он появился на Преображенской улице в октябре 1923-го. Ему же отдали заодно и одноименную площадь с придатком Церковного переулка, в честь особых заслуг перед новой властью.

Много места получил и «неистовый Виссарион»: его именем назвали Симеоновскую улицу, мост и площадь. На Спасской улице поселили казненного Рылеева, а на Пантелеймоновской — Пестеля. Обоим повезло: хоть есть куда зайти свечку поставить. А дальше к Неве, на Воскресенском проспекте, с видом на ненавистную крепость, обосновался Чернышевский.

Уж если по порядку вспоминать, кто, когда и где оказался, то раньше прочих в этом районе поселился Николай Алексеевич. В 1918-м он занял Бассейную улицу (и было же большевикам в 18-м году дело до городской топонимики!). И почти сразу же устроился со всеми удобствами: в 1921-м в его доме сделали музей. Так что в его распоряжении та же квартира в доме Краевского, где Николай Алексеевич прожил последние двадцать лет жизни, да еще теперь ему не надобно платить за нее две тысячи рублей в год, как прежде.

Правда, во всех комнатах постоянно галдят посетители, в основном гимназисты, которых больше всего интересует пыльное чучело медведя в прихожей. С другой стороны, у него всегда толклось много народу, и можно еще поспорить, кто шумнее — журналисты «Отечественных записок» или школьники!

Кстати сказать, Василию Андреевичу тоже памятен этот дом на углу Литейного и Бассейной — в 30-е там жила Сандрочка Войейкова, и он частенько навещал свою Сандрочку, свою Светлану. Одна беда: Жуковский с Некрасовым, хоть и живут совсем рядом, параллельны друг другу, и романтические баллады о шильонских узниках никак не могут пересечься с поэмами о том, кому на Руси жить плохо.

Рядом с Некрасовым, в 1921 году, на Басковой улице прописали Короленко, аккурат сразу после его кончины. Владимир Галактионович проживал в доме №9, там же находилась и редакция его журнала «Русское богатство». Бедный Короленко, оказавшись навеки привязанным к своей улице, не знал, куда себя приткнуть: там всегда было тихо и спокойно, никогда ничего не происходило — ни забастовок, ни арестов, ни скандалов, ни сбора подписей за или против чего-то — словом, тоска.

Поэтому обычно Короленко торчит либо на углу с Бассейной, бесконечными монологами заставляя Некрасова держаться от него подальше, либо на Преображенской площади (ее у Радищева недавно отобрали, вернув прежнее название), знаками агитируя Рылеева, Пестеля и Радищева создать хоть какое-нибудь тайное общество.

Кирочную улицу подарили Михаилу Евграфовичу в 1932-м. Теперь без него тяжеловато стало, Чернышевский оказался совсем в изоляции, в одиночестве. Все кружит вокруг своей станции метро, около ларьков тусуется, общества ищет — для него задушевные разговоры под пиво, говорит, как луч света в темном царстве. А около ларьков понятно, какая публика. Скоро последнее здоровье с ними потеряет.

Когда же, кричит по вечерам, придет настоящий день? Где устроить рандеву русскому человеку? Проснется ли, наконец, Вера Павловна?! Не начало ли перемены?

А Салтыков уж несколько лет обретается в Публичной библиотеке. Все выписывает на карточки, кто делает запросы на его сочинения. Неплохое, конечно, времяпрепровождение, но здесь, в писательской слободке, получше было. Все ж таки со своими. Но с такими перестановками не поспоришь, тут мы люди подневольные. Смена власти, дуновение политического ветра, и нас сносит по карте родного города с места на место, из центра на окраины, а кого и вовсе за пределы — во мрак забвения.

Владимир

Маяковский, тот появился в этом районе последним. Он вернулся на Надеждинскую улицу в 1936-м и явился знакомиться с Жуковским, одетый в полосатую желто-черную кофту. Прибавьте к этому оглушительный бас, мощный лоб, слишком коротко остриженные волосы — и поймете, почему Василий Андреевич в первый момент опешил. Слава богу, он сдержал свой порыв отчитать наглеца — тот был слишком накоротке с новой властью, а порядки тогда были крутые, вмиг бы лишили старика центральной прописки, а заодно выкинули из школьной программы.

Теперь же, когда поэты по-приятельски встречаются выпить по паре пива в баре клуба «Ливерпуль» (если место встречи выбирает Маяковский) или по чашке кофе в «Бальзаке» (если выбирает Жуковский), то любят, посмеиваясь, пересказывать друг другу ту встречу. Как Маяковский подошел, остановился на углу, и рыкнул во всю мощь своей глотки:

Фонари вот так же врезаны были

в середину улицы.

Дома похожи.

Вот так же,

из ниши,

Головы кобыльей

вылеп.

— Прохожий!

Это улица Жуковского?

И захохотал. И сразу, взахлеб, начал рассказывать Жуковскому, что стоял солнечный июль, когда он впервые встретил ее, Лилю, Лилечку. Брики тогда жили в доходном доме Брискорна, в верхнем этаже флигеля, квартира 42, в трех комнатах, соединенных узким рукавом коридора. В этой квартире он читал им свою поэму про тринадцатого апостола.

Поэму потом на деньги лилиного мужа издали в оранжевой мягкой обложке. Продажи были не очень, но все друзья зачитывались и от руки вписывали в свои экземпляры вымаранные цензурою строки.

Маяковский быстренько нашел комнату поближе к Лиле — в конце Надеждинской улицы. Квартира принадлежала какой-то стенографистке, фамилия выпала из головы — на доме сейчас мемориальная доска, но и там она не упомянута. Последний этаж, в комнате было два окна, остальное неважно. Важно было, как Надеждинской улицей он бегал к Брикам, стараясь не попадаться на глаза к военным патрулям (его все-таки призвали на службу).

Сам вид этой улицы, ее ровное течение, ритм дорожного движения, выражение витрин, физиономии домов, чередование оконных проемов и балконных выступов, питали его надежды, разгоняли сомнения или, напротив, сгущали страхи.

В этом месте Жуковский старался перебить его и перевести разговор на другую тему, иначе вечер был испорчен — Маяковский мрачнел, замыкался в себе и замолкал.

Василий Андреевич, называя Маяковского товарищем (он всегда старательно выговаривал это так и оставшееся новым для себя слово), рассказывал, что тоже жил на Надеждинской — тогда улица еще прозывалась Шестилавочною.

Зимой 1809 года Жуковский останавливался в Итальянской слободке, в доме Петра Ивановича Путятина, что стоял как раз на углу Шестилавочной и Малой Итальянской улиц. Братья Тургеневы, поселившие его у своего родственника, помогали ему хлопотать о месте в столице — но из этого ничего не вышло. Так что окончательно в Петербург он перебрался много позже.

Счеты

Появление Маяковского окончательно скрепило их тесный литераторский круг, стихийно сложившийся в бывшей итальянской слободке.

Если быть точным, на плане города они представляют собой, конечно, не круг, а сложный многоугольник с двумя выходящими за его пределы лучами: Чернышевским, устремленным на север, и Белинским, указывающим на запад (как критик, он считал себя обязанным держаться чуть в стороне — на самом же деле ему нравились девушки из Мухи). Пестель не в счет. Хотя он и написал «Русскую правду», литераторы не считали его за своего.

И только благодаря заступничеству Рылеева за старого товарища по партии, ему не был объявлен бойкот, когда он посмел примкнуть к их территории и тем самым посягнуть на писательские лавры.

Самым пожилым среди них был Александр Николаевич, он родился еще при Елизавете Петровне в 1749 году, а вот Владимир Владимирович — самым молодым, он почил в 1930 году, уже при Сталине.

Всего получается сто восемьдесят лет жизней, почти два века писательского труда, два века исчерканных черновиков, сломанных перьев, два века стояния за конторкой или сидения за столом, приткнувшись, закрывшись рукой, забывшись. Но их занимала не эта арифметика литературы, не писательские счета и счеты, не междоусобные дрязги и журнальные склоки.

Нет, все их посмертное существование в этом петербургском чистилище заключалось в нормальной, обыденной, повседневной жизни — том, чего они лишились после смерти, до чего им иногда не было дела при жизни и к чему теперь они отчаянно стремились. Фланируя по своим улицам из одного конца в другой. Разглядывая витрины магазинов. Присаживаясь за свободные столики в кафе.

Любимые места

Для каждого из них повседневность значила что-то свое. Некрасов любил заходить в магазин «Солдат удачи» оценить новые модели ружей и охотничьих ножей.

После такого ностальгического начала дня у него был лишь один выход: напиться, чтобы тоска не загрызла. Значит, либо заведение под говорящей вывеской «Пьяный солдат», либо — ресторан-бар «Самогонщики». Когда на следующее утро Некрасов выползал из своей квартиры, чтобы выпить эспрессо в «Идеальной чашке», Короленко и Чехов уже махали ему — мол, расскажи, как все прошло. Им было негде выпить.

Чехов вообще с ума сходил. В его переулке один за другим шли телефонный узел, паспортный стол и отделение милиции. Каково было такой нервической личности, как Антон Павлович, день за днем видеть и слышать то, что творилось во всех этих очередях?

После кофе Некрасову становилось еще поганее — в последнее время персонал кафе при постоянном наплыве публики считал возможным экономить на всем: на кофе, сахаре, молоке, приветливости. К тому же, официантки постоянно выбрасывали его автографы, которые он в качестве чаевых щедро оставлял на салфетках.

А с похмелья Некрасов предпочитал общество Маяковского всем другим. Обычно они сидели на скамейках у памятника Владимиру Владимировичу, который появился на углу их улиц в декабре 1976 года. Но поэт старался сесть так, чтобы не видеть себя — его обижало, что мощная, вырубленная из гранита голова памятника была стыдливо посажена на маленький, хилый столбик. Где все остальное? Камня не хватило, что ли?

Но стоны страдающего похмельем Некрасова скоро отвлекали Маяковского от этой болезненной темы, и вскоре они, отоварившись в ближайшем гастрономе, заливали головную боль кефиром из картонной упаковки и заедали свежим городским батоном.

Маяковский всему предпочитал хозяйственные и продовольственные магазины. Там, мол, понятно, чем народ живет, как дышит. Очереди и давка были ему не в тягость. Еще он любил читать афиши и рекламу. Понравится что-нибудь — сорвет со стены и тащит приятелям показать: смотри, тут про колбасный цех — это вечеринка работников мясного производства, рабочий класс танцует под народные песни.

И среди прочих благодаря этому увлечению Владимир Владимирович сумел прослыть специалистом по современным развлечениям, культмассовым сектором, так сказать.

Рылеев отвечал за связи с зарубежьем, как ближним, так и дальним. На его улице подряд были расположены аж три генеральных консульства — Литвы, Индии и Болгарии. И хотя завидующие писатели пеняли ему, что курица не птица, Болгария не заграница, Литва тоже как-то несерьезно звучит, но вот против Индии никаких аргументов не было.

И Рылеев все равно выходил главным по путешествиям, несмотря на то, что и у каждого на улице было по паре турфирм и даже вопреки тому, что никакие поездки за пределы своих владений никому из них не грозили. Рылеева же считали спесивым, да и беседовал он теперь только о поправках к таможенному кодексу и тонкостях дипломатических отношений.

Радищев, как и Короленко, маялся бездельем. Лишь парочка недавно открытых ресторанов давали ему возможность развлечься. Одни только названия заведений служили многодневной пищей для размышлений — если Щукарь наводил на след раннехристианского культа (ловец рыб как ловец человеков), то слово Молоховец явно отдавало языческим идолопоклонничеством.

Сплетни

Но главным занятием в их компании были… неделикатный человек сказал бы — сплетни. Но ведь можно назвать это по-другому: просто непрекращающееся циркулирование информации по замкнутой цепи лиц.

Поскольку все они жили максимум в двадцати минутах ходьбы друг от друга, но некоторые по объективным законам геометрии и городской застройки не могли встретиться, конструирование их облика, привычек, образа жизни со слов других становилось задачей для оттачивания ума.

Так, Рылеев узнавал новости о Чехове от Маяковского, а тот ему пересказывал информацию от Некрасова и от Жуковского. Рылеев, в свою очередь перепроверял ее у Радищева, который встречался с Жуковским в китайской ресторанчике «Харбин», и у Короленко, который иногда болтал с Некрасовым о завышенных ценах на плетеную мебель. Из всех этих разговоров вырастал облик Антона Павловича, литератора, перпендикулярного переводной романтичности Жуковского и фольклорной надрывности Некрасова и параллельному решительности Маяковского и беспощадности Радищева, и облик Эртелева переулка, в квартале от шумного Литейного умудряющемся оставаться фальшиво сонным.

Так и жили своим кругом. Изредка, из-за Невского доносились какие-то слухи о жизни Пушкина и Достоевского: они параллельно друг другу шли от проспекта вниз, к северу.

От остальных собратьев и вестей почти не было — слишком раскидала их жизнь по городу. Гоголя с Герценым недавно погнали с Морских, они оказались в пригороде. Жмутся друг к другу вокруг Александринского театра Островский, Крылов и Ломоносов. Грибоедову повезло: течет сквозь весь центр, от Мойки до Фонтанки, мосты, катера — романтика! Грязновато, правда, но это уж издержки профессии — где же вы видели чистые каналы?

Писарев примкнул к декабристам. Лев Толстой на Петроградской стороне склоняет в свою веру Тараса Шевченко. А Державину в прошлом году вернули особняк на Фонтанке.

Страх

Размеренности этой новой жизни, в которой даже постоянное трансформирование городских декораций ничего не меняло по сути, могло угрожать только одно: очередная прихоть власти.

От этих страшных слухов о новых переименованиях, которые время от времени с пугающей регулярностью возникали как бы ниоткуда, всех лихорадило. Чехову всю ночь приходилось консультировать то одного, то другого, сколько капель валерьянки необходимо принять на стакан воды. Исчезнуть с карты города, остаться только в темницах своих книг, на страницах ученых докладов, в обязательном для (не) прочтения школьном списке, в пыльном углу собственной квартиры-музея, куда, опять-таки, водят лишь покорных школьников — вот что страшно.

И никто не скажет — я живу на Жуковского.

И никто не вспомнит — а, так это кафе на углу Некрасова!

И никто лишний раз не произнесет твое имя…

Столица дождя

Ангел над городом. Рисунок Нади Дёмкиной. Тушь, бумага

Где бы и когда не встретились два петербуржца, разговор непременно зайдет о нем:

— Да, в этом году как-то чересчур.

— Вы правы, вот и вчера опять зарядил, а в прогнозе об этом ни слова не было.

— Какие прогнозы! Он от них совершенно не зависит: захотел — пошел, и ничего ты не сделаешь.

— А я как всегда без зонтика выскочил…

Дождь и ливень, гроза и морось, затяжной и ситничек, обложной и грибной, со снегом и с солнцем — вот что занимает умы петербуржцев девять месяцев в году, если не больше, и заставляет поволноваться не меньше, чем игра «Зенита».

Прогнозы с треском проваливаются, по улицам несутся реки, вокруг неожиданно разверзаются непроходимые лужи, зонты ломаются в самый неподходящий момент, водосточные трубы булькают и захлебываются, и только дети в разноцветных резиновых сапогах и дождевиках довольны.

Дождь как диагноз

А почему, спрашивается? Ведь всем давно понятно, что мы живем, увы, не в Рио-де-Жанейро, и ходить в белых штанах тут можно от силы неделю в году, а дожди — разной степени интенсивности и прохлады — это наш пожизненный диагноз.

Почему бы, по совету старого доброго Карнеги, не сделать из своих лимонов — лимонад?

В конце концов, дождь — не самый худший вариант, песчаная буря — вещь куда более неприятная (только представьте: песок хрустит на зубах, попадает в пищу, забирается везде — брр…).

Пусть дождь станет брендом Петербурга — наравне с белыми ночами, тем более что сезон дождей не так скоротечен.

Дождь модный

Во-первых, надо наладить массовое производство резиновых сапог и галош всех цветов, форм и размеров.

Кстати, резиновая обувь уже стала популярной — модницы привозят из-за границы сапожки в цветочек или цвета хаки, а галоши и вовсе заказывают по интернету за большие деньги, так просто их не достать.

К ним прибавьте зонты, плащи и дождевики, в том числе одноразовые.

Так, в Нью-Йорке как только начинается ливень, на каждом углу продают зонтики за один доллар: прошел дождь — и они без сожалений отправляются в урну.

Петербург смог бы задавать дождевую моду по всей стране: зонтики от-кутюр, плащ, совпадающий расцветкой с вашим платьем, резиновые сапожки на каблучке или на платформе. Кроме того, все это могло бы быть и сувенирами для туристов — если украсить вещи символикой города и видами Петербурга.

Соответственно, и рекламировать поездку в Питер можно было бы в романтическом духе: долгие прогулки под дождем, шум дождя по крыше, двое, обнявшись под зонтом или накрывшись плащом.

Вот уже несколько лет в центре города действует кафе, в котором у панорамного окна всегда идет искусственный дождь — и столики с видом на дождь никогда не пустуют.

Дождь музейный

Главное, нужно будет создать музей Дождя. В отличие от какого-нибудь сухого метеорологического музея, это должно быть место, интересное всем.

Если вы хотите науки — вот вам все об образовании дождей, круговороте воды в природе, кислотных дождях, процессе появления облаков.

Можно увидеть устройство дождевальной машины и гиетографа, осадкомера и гигрометра, проследить эволюцию взглядов на природу дождя.

Если вам интересна история — проходите в зал фольклора. Дождь в разные времена и в разных культурах, ритуалы, вызывающие дождь и прекращающие его, русские и иностранные пословицы и поговорки, связанные с дождем, способы предсказания дождя и засухи, боги дождя у разных народов земли, дождь в Библии.

Аудио-зал: видеопроекции струй дождя, бегущих по стенам, и множество наушников — можно послушать, как звучит сезон дождей в Индии или долгожданный ливень в Египте, как стучат капли дождя по крышам Монмартра или по мостовым Мадрида, сравнить дождь в горах с дождем в открытом море. Стихи и песни, посвященные дождю, можно прослушать на языке оригинала. Цитаты из разных книг написаны на стенах, полу и потолке.

Дальше зал живописи — оригиналы и копии известных картин, на которых идет дождь.

За ним зал кино: на нескольких экранах идет нарезка сцен из мирового и русского кинематографа, в которых дождь является действующим лицом и даже играет определяющую роль (американский мюзикл «Поющие под дождем» и эротическая сцена под дождем в «9 с половиной недель», «Июльский дождь» Хуциева и «Завтрак у Тиффани», когда Одри Хепберн ловит кота под дождем).

Отдельный зал посвящен истории развития средств борьбы с дождем: эволюция зонтика и появление резиновых сапог-веллингтонов, первые прорезиненные плащи, развитие водосточных труб.

Социологический зал: изменение отношения человека к дождю — от обожествления до изучения, вся гамма эмоций, начиная страхом и заканчивая радостью.

Конечно, хорошо бы, чтобы в одном из залов всегда шел дождь — для практического опыта тех, кому не повезло с дождливой погодой.

Дождь продающий

И в конце, разумеется, магазин: талисманы с дождевой водой из Петербурга, косметика на дождевой воде, собранной в экологически чистых местах России, барометры и антикварные зонтики, альбомы с фотографиями дождливых видов города и т. д.

Словом, эту тему можно развивать до бесконечности, было бы желание.

Тогда, возможно, мы начнем радоваться дождливым денькам, зная, что в нашем городе есть чем заняться в плохую погоду — и что статус столицы дождей девять месяцев в году привлекает в Петербург гостей.

Пески Петербурга

Овсянниковский сад. Рисунок Нади Дёмкиной. Линер, бумага

Сегодня

Самый центр, но при этом тихо и провинциально, как будто находишься не в паре минут ходьбы от Невского проспекта, а в одном из райцентров Ленобласти.

Здесь мамаши выгуливают свои коляски прямо в домашних тапочках; пьяницы все местные, и каждая дворняга их знает в лицо; продавцы в отсутствие покупателей выходят посидеть на табуреточке около двери и полузгать семечки, как в деревне на завалинке; во дворах сушится белье, а бабушки со своей скудной пенсии подкармливает голубей.

Сюда не добралась ура-реставрация, и приятная европейскому глазу патина времени рассказывает желающим услышать куда больше, чем бодро проведенный евроремонт. Да и бельма стеклопакетов куда реже портят здешние фасады, пусть среди них нечасто встречаются особи, достойные упоминания в архитектурном отношении.

Полтора века назад

Пески. Рождественская часть.

В прошлом край мелких купцов, еще более мелких чиновников и опустившихся дворян. Дешевые трактиры, мелочные лавки, богадельни, казармы, постоялые дворы, комнаты внаем.

Известный историк города Владимир Михневич в своем путеводителе «Петербург весь на ладони» за 1874 год так пишет об этих местах:

«По песчаной местности носит название Пески. Главная улица Большая Слоновая. Простирается от Александро-Невской части до Большой Невы и отделяется от Литейной части Лиговским каналом и Таврической улицей (пространство без воды 989 969 кв. саж.; дворов 585, зданий 2822). Огромное большинство построек из дерева; населена людьми среднего достатка и бедняками разных сословий и званий: торговцами, чиновниками, ремесленниками, извозчиками, разночинцами и проч.».

Здесь за два века мало что изменилось: Рождественские переименовали в Советские, Большую Слоновую — в Суворовский, да уничтожили церкви Рождества Христова и Греческую.

Тут по-прежнему продолжают процветать мещане, хотя об этом классе населения давно уже перестали вспоминать. Магазины погружены в анабиоз, и приход покупателя воспринимается как второе пришествие.

Застоялый воздух в проходных дворах можно черпать ложкой: слоями чередуются запахи жареного лука, мочи, советской забойной хлорки и невывезенного мусора. Сюда не заглядывает транспорт. Хотя улицы давно замостили, от грязи это не помогло избавиться. Мало фонарей.

А ночью только луна льет свой разбавленный молоком свет на давно забытые хозяевами подснежники-жигули и на купола Грузинской церкви, на грузную громаду гостиницы «Москва» и на паутину трамвайных путей, ведущую к Трампарку №4, на барочную роскошь Смольного собора и на пустые чиновничьи кабинеты.

Остров

Пески занимают часть острова, который носит говорящее название Безымянный. Нева здесь делает прихотливый изгиб, и в этой-то песчаной излучине и расположился этот странный район, Бермудский прямоугольник Петербурга.

На его границах бурлит жизнь: на Невском бутики и проститутки, на Лиговском (под тонким асфальтом все течет зловонный Лиговский канал) постоянная пробка, в Смольном шуршат бумажками писцы и мается чья-то тень в немодной кепке, по отремонтированной Синопской набережной мчатся авто. Но внутри этой невидимой глазу зоны гаснут все звуки, все помыслы и всякая человеческая активность — их поглощают Пески. Тупик.

Тут некуда идти и незачем спешить. Густая сетка Советских улиц никуда не ведет, это лабиринт, вещь в себе. Такие лабиринты из живых изгородей устраивали вельможи в своих загородных садах — для увеселения почтенных гостей.

Массовая застройка района началась только в начале XX века, но никаких особо выдающихся зданий возведено так и не было. Вдоль Невы вереницей тянутся заводы, а раньше здесь были пристани, где бурлаки, крючники и грузчики разгружали товары, получали свои копейки и пропивали их в ближайшем кабаке.

Единственный выход из тупика Песков — Большеохтинский мост, открытый сравнительно поздно. Со своими башнями и стальными переплетами опор, мост придает фантастический оттенок местному пейзажу.

В туманные ночи кажется, что ты находишься где-то в рабочих районах Лондона. Фабрики (кожевенная, ткацкая, ликеро-водочный завод и хлебозавод) соседствовали с Казармами Лейб-гвардейского полка и Академией Главного Штаба — так что заряд классовой ненависти копился, как в лейденской банке.

Неудивительно, что революция вспыхнула именно тут.

Церкви

В центре Песков, там, где теперь безликий скверик на 6-й Советской, еще в 1781—88 годах по проекту П. Егорова была построена каменная церковь Рождества Христова. Деревянная церковь стояла здесь еще с 1720-х годов. Храм на 2 тысячи человек имел классический облик: высокий купол, две звонницы по бокам, ионический портик на главном фасаде. На освящении присутствовал цесаревич Павел.

Весь следующий век здание доделывалось и переделывалось, при этом оставаясь центром жизни района. При церкви действовало благотворительное общество: школа, приют, богадельня, бесплатная столовая — все, чем можно было помочь небогатым жителям этой части города.

В 1934 году церковь была взорвана, настоятель арестован и позже расстрелян.

Также уничтожили Греческую церковь — на ее месте теперь возвышается унылый бетонный кирпич БКЗ «Октябрьский», куда на юмористов и песенников слетаются те, кто не знает, как убить время.

Улицы

Главная магистраль района — Суворовский проспект — правительственная трасса. Раньше вместо черных государственных иномарок с мигалками тут неспешно вышагивали на помывку слоны из слонового двора (зверинца), который находился на месте гостиницы «Октябрьская».

В честь полководца проспект переименовали только в 1900 году, когда соединили его с Невским. Но в течение двадцати лет, после революции и до окончания войны, его называли Советским — как и пересекающие его десять Рождественских улиц.

Эти параллельные прямые улицы, носящие к тому же одинаковые имена (если не считать порядкового номера) — рудимент петровской планировки города. Такими же линиями покрыт Васильевский остров (15 линий плюс одна Косая) и бывшие казармы Московской части (нынешние 13 Красноармейских улиц).

Таким, прямоугольно-предсказуемым, должен был быть и весь город: плацы вместо площадей, ходить в ногу, здания строить по ранжиру, подъем и отбой по сигналу из крепости, все государство — как хорошо отлаженная машина с людьми вместо винтиков и шестеренок.

Но в дело вмешалась стихия. Нева поглотила Петра, а с другими, вроде Павла, мы и сами справились, и дальше жили как придется: если смотрит начальник — маршируем в ногу, а отвернулся — кто в лес, кто по дрова.

Так и отбились Пески от налаженного механизма Петербурга: вроде в самом центре, а тишина как в Купчино — спальный район. С геранями на окнах, с бабушкиными перинами, проветриваемыми раз в году, с дедушкиными проржавевшими гаражами, переделанными из бывших конюшен, с до сих пор проходными на все четыре стороны дворами…

Будущее

Правда, есть проект сделать из Песков New-Васюки: на месте тихо умирающего трамвайного парка в Дегтярном переулке построить офисный центр, где будут собраны все городские чиновники.

Мол, так не придется людям бегать из одного конца города в другой, сразу в одном месте все бумаги сдал — и обратно в положенный срок получил. Да и бумаги будут быстрее из одного ведомства в другое переходить.

Звучит прекрасно. А значит, это утопия. Документы точно так же будут застревать между этажами и кабинетами, как раньше — между районами и зданиями. Люди — сидеть в коридорах и бегать проверять, не пропустил ли свою очередь в другом корпусе. Чиновники — так же жаловаться на нехватку времени, ресурсов, средств, людей и законов.

Ведь от перемены мест сумма не меняется. И кафко-гоголевский чиновничий бред не рассеется, если всех бюрократов посадить в один комплекс.

Лучше бы трамваи возродили, честное слово. От трамваев пользы куда больше, пусть их и ненавидят сегодняшние автомобилисты. Но ведь не избавляются же от них все европейские города, там они мирно возят жителей по самому центру и по окраинам, не портят воздух выхлопами и даже соседствуют с автомобильным движением. Почему так не происходит у нас, еще недавно в самом трамвайном городе мира — спрашивать бесполезно.

Сейчас

…По утрам с хлебозавода доносится запах свежего хлеба, а с Лавры — звон колоколов. Не загазованной набережной и не вылизанным Суворовским, а заводской Новгородской или затрапезной Дегтярной выйдите к Смольному и задохнитесь от головокружительной радости Смольного собора.

Заберитесь наверх, на смотровую площадку (жалко, что колокольню Растрелли так и не успел построить). Возможно, этот район — последний оплот Петербурга прошлого века. Здесь негде построить гипермаркет (пока не выселили заводы, по крайней мере), богатые люди неохотно скупают недвижимость (хотя и построено несколько новых домов), а значит, не идет торговля кроме самой ничтожной — хлебом и прочей бакалеей.

Но скоро, с помощью чиновников или без них, ситуация изменится, потому что город и время не остановить. Хотя возможно, что и этот порыв поглотят Пески Петербурга.

Последнее наводнение

Улица Некрасова. Рисунок Нади Дёмкиной. Тушь, бумага

Я проснулась под привычный шелест дождя. Прислушалась: сегодня он был ласковым, тихим, умиротворяющим. Подумать только, еще три года назад я была равнодушна и глуха к этому языку, состоящему сплошь из сонорных и шипящих, но все изменилось в одночасье.

Не было никаких знамений. Молнии не били три раза в одно и то же место перед Смольным дворцом. Не пролетали голубки и не гадили на голову сильным мира сего. Не мирроточили статуи и портреты Петра I. Все было как обычно.

Просто разрушили еще одно здание в центре. Переселили еще один музей. Выставили на торги еще одно «пятно под застройку».

Стихия

И однажды ночью пошел дождь.

Вступив в город вкрадчиво, как лазутчик, он тихо просочился сквозь Купчино, а перевалив через Обводный, застучал по асфальту и по крышам все настойчивей: выходи! До центра добралась уже настоящая буря: ветер трещал и гнул деревья, рекламные щиты ласточками порхали над дорогами, провода смешались в один ком, и Нева подступала к ординару, чтобы снова помериться с ним силами.

Проснувшись, люди вынуждены были остаться в домах: в новостях объявили штормовое предупреждение. Городские службы как обычно не были готовы к такому повороту событий, беспорядочно метались с одного объекта на другой, то эвакуируя ценности из подвалов и первых этажей, то восстанавливая энергоснабжение, то вызволяя людей, застрявших в машинах. Чудо, что обошлось без жертв.

К вечеру было объявлено чрезвычайное положение. Вода поднялась на четыре метра, как при знаменитом наводнении 1824 года. По Васильевскому можно было передвигаться только вплавь, зона порта и Острова полностью скрылись под водой, граница затопления проходила по Литейному, Загородному и Московскому проспектам.

В Петербурге стояла тихая паника: все хотели бежать, но не знали, как — несмотря на приморское расположение нашего города, обычные жители не имеют личных плавсредств, а остальной транспорт вышел из строя. Сутки река и ливень творили, что хотели, играя с городом, как котенок с клубком ниток. Потом шторм утих.

Но дождь и не думал останавливаться. Да и уровень воды не опускался ниже занятой с бою четырехметровой отметки. Воду из центра города регулярно пытались откачивать — бесполезно.

Восстание

…Спустя месяц непрекращающихся ливней и дождей разной степени интенсивности, Петербург встал на дыбы: правительство, временно переселившееся на Пулковские высоты, оказалось буквально осажденным раздраженными жителями.

Они требовали остановить дождь, убрать воду из города, наконец, хотя бы пустить катера по маршрутам городского транспорта — одним словом, как-то наладить нормальную жизнь!

Над городом закружили вертолеты МЧС. Вначале тучи просто пытались расстреливать — в ответ разыгрывалась буря. Поняв, что нахрапом ничего не сделать, решили изучить непонятный феномен.

Ученые брали пробы воды, воздуха и облаков, взявших город в кольцо блокады. Измерялась интенсивность невских течений, уровень воды в Ладожском озере и Финском заливе, скорость ветра и вероятность смены циклонов и антициклонов.

Был созван мировой конгресс метеорологов, которые долго говорили о глобальном потеплении и изменении уровня мирового океана, но те разъехались, так и не сумев предложить не то что выхода из ситуации, но и внятного научного объяснения происходящего.

Все громче звучали голоса уфологов, парапсихологов и прочих поклонников летающих сервизов. Заговорили о новом Бермудском треугольнике, аномальной зоне, образовавшейся в результате сдвига тектонических плит, о том, какие неопознанные левитирующие, ползающие и плавающие объекты видели в городе перед случившимся.

Подспудно же все понимали: Петербург просто взял правление в свои руки. Любое живое существо обладает инстинктом самосохранения, и города не исключение. Когда тебя ставят перед выбором кошелек или жизнь, то выбора по сути нет. Иммунная система Петербурга начала действовать.

Бегство

Первым делом из города перевели все правительственные учреждения (что позволило некоторым заговорить о политической версии появления «Невского треугольника» — мол, слишком уж много стал брать на себя Петербург, вот москвичи и подсуетились!).

Потом потянулись крупные предприятия. Начавшаяся безработица послужила причиной оттока части населения. Резко упали цены на недвижимость. Ранее считавшиеся самыми престижными центральные районы, особенно с видом на воду, сразу опустели.

Ведь если на окраинах города почти ничего не напоминало о метеорологической катастрофе, кроме скверного дождливого климата и глубоких луж, то центр Петербурга внезапно стал тем, о чем мечтал Петр — северной Венецией. Или Амстердамом. Кому что больше нравится.

Но бизнесмены сворачивали свои фирмы, туристы отменяли заказы на путевки, депутаты снимали с себя полномочия, музеи требовали перевести свои фонды куда-нибудь в более предсказуемые и управляемые места — большинство людей бежали.

Возрождение

А город не умер. Тихо вздохнув, он расправил плечи улиц, стряхнул с себя ненужную мишуру дешевой рекламы, почувствовал вкус свежего, без бензиновых выхлопов воздуха, смыл с себя чужие амбиции и стал тем, кем был изначально: приморским вольным городом.

Для оставшихся жителей самым ходовым товаром стали зонты, дождевики, плащи, калоши и резиновые сапоги, а первоочередным занятием — курсы гребли или получение прав на управление катером и моторной лодкой.

Петербург наконец наполнился лодками, джонками, гондолами, яхтами, катерами, плоскодонками, паромами, плотами, баржами, пароходами, парусниками, катамаранами, водными велосипедами и мотоциклами.

Заново пришлось организовывать дорожное движение — то есть речное. Вводить какие-то правила, штрафы, гаишников переучивать. Престижным и прибыльным занятием стала рыбная ловля.

Поскольку большую часть заводов и предприятий в черте города остановили, вода постепенно очистилась, и реки наполнились рыбой. На прокорм жителям вполне хватало, а самые резвые успевали еще и заготавливать, и экспортировать.

Климат стал мягче — исчезли суровые морозы, ранее случавшиеся в этих местах, но и летней жары теперь почти не бывало. Вода никогда не замерзала, хотя когда пару раз за зиму температура опускалась почти до нуля, и на несколько часов дождь становился чем-то похожим на снег.

Колебания показаний термометра от +8 до +17 скорее демонстрировали капризный нрав местной погоды, чем разницу между сезонами — просто зимой чаще разыгрывались бури, а весной и летом моросили тихие, грибные дожди, в каплях которых так радостно дробились солнечные радуги.

Осенью и зимой небо было совсем низким, тучи рваными, морщинистыми, утепленными серой клочкастой ватой. Весной небо куполом приподнималось над Петербургом, и по его вогнутым бокам весело скатывались пухлощекие облака, которым подмигивало солнце.

В городе стало тихо. Не считать же шумом ровный рокот дождя, крики чаек, плеск воды о деревянные пирсы и сердитые гудки пароходов?

Количество жителей уменьшилось в несколько раз — в первый год сбежали практически все, и в городе царствовала только вода, но через некоторое время люди стали возвращаться.

Постепенно здания и скульптуры покрылись слоем плесени, она расцветила фасады и балконы, портики и колонны, наличники и львиные маски. Патина времени, которую так стремились уничтожить скоропостижными евроремонтами, вернула Петербургу его романтику.

Когда стало понятно, что ничего аномального — кроме непрестанного дождя — в городе не происходит, сюда снова стали приезжать туристы. Их катали на лодках, кормили свежей рыбой, а самые смелые отправлялись на подводные экскурсии по Летнему саду и Петропавловской крепости.

Среди молодых петербуржцев стала популярна татуировка в виде рыбьей чешуи, наиболее продвинутые делали себе даже перепонки между пальцами.

Мое путешествие

Я не уезжала из города. Я здесь родилась и не видела причин, по которым мне нужно было сломя голову куда-то бросаться. В конце концов, климат тут всегда был дурной.

Помню тот период, когда Петербург остался почти пустым. Думаю, таким его и задумал Петр — гигантские молчаливые декорации, на первом плане — вода.

Целыми неделями я дрейфовала вдоль улиц, останавливаясь на ночлег то в одном доме, то в другом.

Квартиры встречали меня сквозняками и брошенными вещами. Я ничего не брала сверх необходимого: искала только продукты, да что-нибудь почитать. Но часто натыкалась на мародеров — для них у меня был припасен пистолет. Увидев дуло, направленное на них, те предпочитали убраться, ведь весь город был в их распоряжении.

Теперь такого беспредела уже нет. Все ценное разграбили, да и людей стало намного больше — пустых домов почти не осталось, кто-нибудь да обживает каждый.

После всех своих странствий я осела на Мойке. Всегда мечтала жить с видом на реку — и хотя сейчас почти все дома имеют такую привилегию, я предпочитаю классику.

Подрабатываю продажей жареной рыбы. На моем катерке есть барбекю. На рассвете я приплываю в порт и покупаю свежей рыбы, а потом целый день плаваю куда глаза глядят и предлагаю перекусить.

Я крашу волосы в зеленый цвет, меня прозвали Ундиной. Ундина я и есть.

Когда просыпаюсь, первым делом слушаю, что говорит мне дождь: он рассказывает, каким будет день, куда пойти и кого мне суждено встретить.

Я надеваю желтые веллингтоны и оранжевый дождевик — так меня узнают издалека, в любой туман.

Сегодня появится первая корюшка — я это чувствую по легкому огуречному запаху, разлитому в воздухе раннего утра.

Значит, началась весна.

Северная Венеция

Аничков мост. Рисунок Нади Дёмкиной. Тушь, бумага

— Добро пожаловать на борт нашего экскурсионного катера. Меня зовут Марианна Павловна, я ваш гид. У нас работает кафе, есть теплые пледы для тех, кто замерзнет на ветру, на нижней палубе расположен туалет.

За полтора часа мы с вами совершим экскурсию по главной артерии Петербурга — Невскому проспекту. Он берет свое начало у Дворцовой площади и Адмиралтейства и несет свои воды через весь центр города, единственный изгиб его русла приходится на площадь Восстания, оттуда он, уже присмирев, течет прямо до Александро-Невской лавры.

Таким образом Невский фактически напрямую соединяет две части Невы, которая дает крутую излучину, прежде чем впасть в Финский залив (отсюда, как вы догадываетесь, и его название).

В Невский, конечно, впадает множество более мелких рек и речушек: Фонтанка, Мойка, Садовая, Лиговский, канал Грибоедова, Большая и Малая Морские и т. д. Но из всех них Невский — пусть и не самая протяженная, но самая широкая и глубокая река с капризным и непредсказуемым характером.

Полные воды

Чего только не натерпелись от нее петербуржцы: и внезапных осенних наводнений, и весенних половодий, и резких летних обмелений — и тем не менее невозможно представить себе город без серой чешуи подернутого рябью Невского.

Недаром так много писателей и поэтов посвятили свои строки красоте его вод. Например, вот что писал Гоголь, скучавший по плеску волн Невского даже в Риме, на берегах Тибра:

«Чуден Невский при тихой погоде, когда когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои. Ни зашелохнет; ни прогремит. Глядишь, и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина, и чудится, будто весь вылит он из стекла, и будто голубая зеркальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет и вьется по зеленому миру».

Конечно, сейчас уже не осталось вокруг Невского ни лесов, ни гор — разве что если лесами мы будем считать городские скверы, а горами — дома, но это не умаляет его красоты.

Итак, проспект берет свое начало у Невы: со штапелей Адмиралтейства корабли петровского флота должны были сразу же отправляться в плавание по бурным волнам житейского моря.

Представьте себе эту картину: маленькие, одно- и двухэтажные домишки XVIII века, редкими островками сияют дворцы вельмож, а между ними медленно и величественно проплывают громады кораблей…

Проспект был проложен словно специально для того, чтобы северный ветер беспрепятственно продувал его из конца в конец, и разгоняясь до сверхзвуковой скорости, наполнял собой паруса кораблей.

Тогда флотилии шли по Невскому одна за другой, развевались штандарты, пушки палили в воздух, в новую морскую столицу везли товары, строительные материалы и людей.

Конечно, сейчас мы такого не увидим, движение большегрузных судов по Невскому запрещено после окончания войны. В последний раз корабли водоизмещением более 2000 тонн проходили по проспекту на первом параде, посвященном победе в Великой Отечественной войне.

Гранитные берега

Двести лет назад, берега Невского еще не были обложены гранитом. Эта титаническая работа по облицовке всех набережных была выполнена в основном сфинксами и грифонами, доставленными из Египта в подарок императрице Екатерине II.

Именно поэтому в центре города вы можете видеть так много памятных изображений этих ныне занесенных в Красную книгу животных. Эти мощные звери волоком тащили гранитные глыбы с Карельского перешейка к рекам, откуда их затем наяды и русалки сплавляли в центр города.

Львы, скульптуры которых также установлены практически на каждом спуске к реке, использовались в основном для устрашения крепостных строителей. Ведь те при любом удобном случае бежали в окрестные болота, надеясь что выжить там легче, чем на стройке. Это были жестокие времена, и памятником ему служат эти серо-розовые гранитные ложа рек, вымощенные гибелью тысяч людей и животных.

Роскошные здания

С середины XVIII века Невский, как главная магистраль новой столицы, стал приобретать роскошный облик. Именно тогда на его берегах были построены самые красивые дворцы: Строгановский, Аничков, дворец Белосельских-Белозерских.

К сожалению, до наших дней не сохранился первый Зимний дворец (он находился в самом начале Невского, на месте домов 1—15). Одна за другой строились и церкви: к католическому храму Святой Екатерины и Армянской церкви в XIX веке добавились Казанский собор и лютеранская церковь святого Петра. Как раз сейчас мы с вами проплываем мимо Казанского собора. Его широко распахнутая колоннада была спроектирована архитектором Воронихиным специально с учетом того, чтобы у входа в собор могла пришвартоваться целая флотилия дворцовых лодок и яликов.

Существует специальная экскурсия на исторических копиях лодок, принятых при дворе разных императоров, от Петра I с его тягой ко всему голландскому до Николая II с его вкусом а-ля рюс.

Роскошные, украшенные килограммами золота и диамантов плоты Екатерины Великой, по-военному строгие павловские гондолы, многоэтажные и расписные лодочки, выстроенные специально для развлечения императорских отпрысков, корабли для долгих путешествий со всеми удобствами (включая тронный зал), или же обычные плоскодонки-перевозчики, используемые каждодневно обычными жителями — если вас интересует история развития лодок и кораблей, вы можете посетить музей корабельного искусства в Гавани.

Навесные и разводные мосты

Кстати, обратите внимание, что сразу после пересечения с каналом Грибоедова мы проплываем под первым навесным мостом города.

К сожалению, это реконструкция, подлинный мост был разрушен во время блокады фугасным снарядом. Он был построен между домами двух придворных в начале XIX столетия. В доме Энгельгардта довольно часто устраивались знаменитые на всю столицу балы и вечера, и его соседу напротив так надоело обходить весь квартал, чтобы попасть к нему, или снаряжать лодку для переправы, что он выстроил ажурный чугунный мостик, соединивший дома на уровне третьего этажа — так, чтобы это не мешало проходу кораблей.

К тому же инженерами было предусмотрено, что средняя часть моста могла подниматься, чтобы пропустить еще более высокие мачты или чтобы перекрыть сообщение между домами. Это мгновенно стало модным поветрием, и тут же весь Невский покрылся чугунным узорным кружевом мостов. Конечно, они не были предназначены для всеобщего пользования, а строились скорее для развлечения богатых людей. Правда, иногда по праздникам бывало так, что мосты открывались для обычной публики — за копеечку можно было почувствовать себя аристократом и поплевать на проплывающие внизу корабли.

Позже, к началу XX столетия, большинство из них было демонтировано, так как все-таки они мешали нормальному движению судов по городу. Сейчас некоторые восстановлены. Обычными так же были понтонные мосты, которые наводились на время, например, в утренние и в вечерние часы рядом с рынком или около крупного присутственного заведения.

Специальные команды обученных мастеровых могли за считанные минуты собрать и разобрать мост. Однако это искусство не дошло до наших времен, и мы можем судить об их возможностях только по отзывам современников и по сохранившимся рисункам, гравюрам и фотографиям.

Зимняя история

Отдельно нужно рассказать о зимнем Петербурге. Во времена, когда мир еще не знал термина глобальное потепление, зимы были долгими и суровыми.

Начиналось все с осенних затяжных дождей, с северных ветров, несущих наводнения, и обычно к концу октября Невский уже затягивало первым хрупким ледком.

День, когда это происходило впервые, был праздником ледостава. Летние перевозчики и паромщики считали своим долгом хорошенько напиться в честь окончания сезона перевозок, перед тем как приступать к уборке судов на зиму и их починке. Ну а к ноябрю лед уже становился прочным.

Проверкой льда на прочность занимались специальные команды ледовиков. Они составлялись, как правило, из подростков или из мужчин хрупкого и некрупного телосложения. Командами по три-пять человек они спускались на лед и специальным багром обстукивали лед, просверливали его, вычисляя толщину ледового покрова. Однако опытный ледовик мог на глаз определить, встал ли уже Невский — как они утверждали, по цвету и блеску льда.

После того как лед достигал необходимой крепости, происходила разметка ледовой магистрали. Одну полосу выделяли для общественного транспорта. По ним неслись финские сани — вейки, как их называли в Питере. Одна полоса для экстренной конькобежной связи — лучшие конькобежцы доставляли почту во дворец и в министерства. И последняя полоса для движения грузов на санях и подводах.

Так что пересекать Невский зимой становилось едва ли легче, чем летом. Ведь специальных переправ для жителей не было, считалось, что можно просто перебежать Невский по льду. И многие становились жертвами тяжело нагруженных саней или остро наточенных коньков (среди конькобежцев считалось даже удалью небрежно заметить, что переехал какого-нибудь простолюдина).

После Рождества проходила главная конькобежная гонка зимы — маршрут был проложен по кругу Невский-Нева-Невский. Участвовать могли все любители (профессиональные конькобежцы не имели права соревноваться с ними), подстегивал их весьма солидный денежный приз, вручаемый самой императрицей, и немалый почет на всю зиму.

Эта гонка также была довольно кровожадной — в первоначальной давке погибало немало людей, и нужно было обладать не только спортивным мастерством, но и стратегическим мышлением и обыкновенной удачливостью, чтобы тебя не затоптали в первые же минуты. Гонку эту запретили уже в середине XIX века.

Проруби и разговоры

Зимой, конечно, устраивались проруби. Одна из главных на Невском была на углу с Садовой улицей. Этот оживленный перекресток всегда был, да и остается средоточием торговой жизни города.

Здесь находится Гостиный двор, Пассаж, а дальше по Садовой Апраксин двор и Сенной рынок — весь спектр торговли от элитной до простонародной и все слои населения собирались и собираются тут.

Таким образом, местная прорубь была источником не столько воды, сколько городских новостей и сплетен. Именно отсюда они расходились по всему Петербургу быстрее, чем газеты и радио успевали их подхватить.

Кумы и кумушки, купцы, дворяне, священнослужители и попрошайки, маменьки с дочерьми на выданье и бравые офицеры не прочь были угоститься кружечкой воды за полкопейки, чтобы узнать, кто вчера разорился, у кого была дуэль, где сладили свадебку и кто заключил крупную сделку. Да что там купцы! Министры не брезговали остановить свои сани, откинуть медвежью доху и глянуть своим глазом на то, что в народе творится. Ну и журналисты тут всегда крутились поблизости, куда без них.

Как вы знаете, среди дворян в течение XVIII и XIX веков считалось недостойным передвигаться в Петербурге посуху. То есть улицы были отданы простолюдинам, а все реки и каналы считались аристократическими. Конечно, за пределами столицы и вельможам, и даже императору с семьей приходилось пересаживаться в кареты и повозки, осваивать поезда и автомобили, но истинно дворянским, изысканным способом передвижения считалось только движение по воде.

И нигде кроме как в Петербурге нельзя было достигнуть практически любой точки города не выходя на сушу. Конечно, в советское время такое разделение было устранено, были пущены общественные паромы, введены дотации на покупку частных лодок, популяризировали лодочный спорт как доступный каждому гражданину (отсюда, кстати, знаменитые скульптуры «девушек с веслом» — мол, советская девушка ничем не хуже дворянки).

Вот и сейчас мы с вами плывем самым изысканным и аристократическим маршрутом столицы, куда еще сто лет назад нас вряд ли пустили бы.

Рыба и русалки

А что же с рыбной ловлей? Конечно, двести лет назад все реки тут кишели рыбой. В воспоминаниях придворных петровских времен рассказывалось, как местные финские русалки сами запрыгивали в лодки, такое любопытство их разбирало. Но вскоре, когда русалок стали ловить как для эротических забав, так и просто для эксплуатации в речных работах, популяция этих рыб резко сократилась.

И уже к началу XIX века русалки и наяды остались только в преданиях (можно вспомнить Пушкина, который упоминает русалок лишь в своих сказках). Именно с русалок петербургские скульпторы лепили кариатид — не зря так часто они изображаются только с верхней половиной тела, нижняя целомудренно спрятана, чтобы не пугать жителей чешуей и хвостом.

Конечно, им в пару существовали и мужские особи — русалы — их вы можете видеть в образе атлантов (обратите внимание справа, на фасаде дворца Белосельских-Белозерских вы можете увидеть особенно яркие их изображения — уже утомленные тяжелой поденной работой на строительстве набережных, бородатые мощные русалы поддерживают колонны здания).

Но вы также можете вспомнить самых известных атлантов Петербурга — тех, что держат балкон Нового Эрмитажа. Они изображены в образе людей, у них есть ноги и нет никакого рыбьего хвоста. В чем же тут дело?

Дело в том, что именно тогда в середине XIX столетия все выжившие русалы и русалки ушли из здешних вод и по Балтийскому морю поднялись до Германии, где попросили политического убежища. Император был так разгневан их предательством, что раз и навсегда запретил изображать их и упоминать об их существовании.

С тех пор и в течение всего XX века о русалках и русалах говорилось как о мифических существах, чтобы скрыть факт их варварского истребления и эмиграции.

Сегодня, когда завеса тайны над многими фактами истории приоткрывается, мы можем сказать только, что русалочье племя выжило. Их видели во время экспедиций на Южный полюс. Но они отказываются общаться с людьми…

Паровозное восстание

Мы с вами приближаемся к поворотной точке Невского — площади Восстания. Главное здание площади — это Московский вокзал. Именно железная дорога стала причиной того самого легендарного Восстания, в честь которого названа площадь. Если бы не это восстание, возможно, история нашей страны потекла бы по иному руслу — причем в прямом смысле этого слова.

В начале XIX века император Александр I задумался о том, как соединить две столицы России постоянным сообщением. Конечно, существовали почтовые тракты, ездили курьеры, были постоялые дворы и сменные лошади, но этого было уже недостаточно. Именно тогда он заинтересовался нововведением англичан — паровозом и железной дорогой. Они уже начали активно развиваться по всей Европе.

При дворе тут же образовались две партии — одни были за новинку, другие против нее. Противники ратовали за продолжение дела Петра I — развитие водных путей, которые должны были соединить между собой всю Россию. Их идея заключалась в том, что можно использовать естественные артерии страны — реки, озера, моря — и лишь соединить их между собой сетью каналов. Так и летом и зимой можно будет легко и быстро путешествовать по все стране.

По плану партии «водников» Москву и Петербург нужно было соединить каналом. «Водники» доказывали, что строительство железных дорог потребует очень много сил и вложений, что придется осваивать смежные производства, строить заводы, добывать больше и больше железа, словом, включиться в бесконечную гонку. Тогда как развивать водное передвижение намного легче и безболезненнее.

Но против «водников» неожиданно выступил сам народ. Узнав, что для железной дороги требуется всего лишь положить рельсы, тогда как что такое рыть каналы, все помнили на собственной шкуре, крепостные губерний между Москвой и Петербургом взбунтовались не на шутку. Бунт, конечно, подавили, но идею канала между городами пришлось похоронить.

Оказалось, что прокладывать железную дорогу тоже непросто, но тут уж бунтовать сил не было — за что боролись, на то и напоролись. Так победили сторонники сухопутного развития России. А площадь перед первым в стране железнодорожным вокзалом стала площадью Восстания.

Лавра и ее лавры

Здесь Невский делает свой знаменитый излом. Подзорная труба проспекта должна быть направлена к лавре — но ее не видно, ведь посередине хребет Невского переломлен. Церковь остается вне поля зрения всевидящего ока царя.

Таким образом хитроумные монахи, которым было поручено прокладывать свою часть канала, избежали тотального надзора, притворившись, что они ошиблись в расчетах.

Невский здесь уже и тише, дворцов на его берегах уже нет, потому что застраивался он в основном уже в конце XIX века. Здесь преобладает рядовая застройка того времени — доходные дома, не отличающиеся архитектурными достоинствами.

Районы вокруг этой части Невского проспекта были отданы на откуп обслуживающей аристократию бедноте. Тут селились мелкие чиновники, прислуга, кухарки, кучера, рабочие.

Главная достопримечательность этих мест — это сама лавра. Окутанная звонами, спрятанная за погостами, выросшая на пересечении четырех рек, под клобуком трезиниевского купола лавра вела свою жизнь и плела свою политику. Это был церковный центр города — звание, которое пытались оспорить и Петропавловский собор как место захоронения императорской фамилии, и Исаакиевский собор как самый роскошный храм столицы, и Казанский собор как символ победы в войне с Наполеоном — но никому не удалось.

Лавра продолжала оставаться вторым полюсом магнита, противоположным Зимнему дворцу. А между ними нес свои воды Невский, соединяя их и разделяя.

Наша экскурсия закончилась, вы можете приобрести открытки и сувениры на нижней палубе, заказ индивидуальных водных экскурсий у капитана.

До свидания, с вами была потомственная русалка Марианна Павловна.

Content

Времена го(ро)да
Петербургские истории
Надежда Дёмкина

Времена го (ро) да

Зима

Весна

Лето

Осень

Crazy Piter

Коллекция типов

Городская галерея

Стратегия выживания

Ленинградское время

Неостановимое

Неуправляемое

Вечно длящееся

Наручное и жилетное

Электрическое

Альтернативное

Жуковский и компания

Вася

Антон

Саша, Коля и Володя

Владимир

Счеты

Любимые места

Сплетни

Страх

Столица дождя

Дождь как диагноз

Дождь модный

Дождь музейный

Дождь продающий

Пески Петербурга

Сегодня

Полтора века назад

Остров

Церкви

Улицы

Будущее

Сейчас

Последнее наводнение

Стихия

Восстание

Бегство

Возрождение

Мое путешествие

Северная Венеция

Полные воды

Гранитные берега

Роскошные здания

Навесные и разводные мосты

Зимняя история

Проруби и разговоры

Рыба и русалки

Паровозное восстание

Лавра и ее лавры