Необъективность

Игорь Георгиевич Чернавин

© Игорь Георгиевич Чернавин, 2019

ISBN 978-5-4485-9622-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

О книге

Сюжет этой книги — две линии пути «внутри себя» (2000—2019 и 1977—1985): Ч.1 предполагает через проживание текста читателем формирование у него альтернативного взгляда на повседневность и её реальность, а Ч.2 даёт возможность понять эмоциональную обоснованность предшествующего ухода в невовлечённость и асоциальность.

Об авторе

Игорь Чернавин, г. Санкт-Петербург. Родился в 1957 г. В 1975—1985 годах был глубоко погружён в литературу (особенно США). С 1982 г. геофизик и кастанедовец. Писать начал в 1976 г. после рассказа Ирвинга Шоу «Солнечные берега реки Леты» — решил, что и я так могу. Потом хотелось и за Камю «погоняться», и/или, как-то, прорвать этот холст…, наконец сделать, хотя бы, чтоб было похоже на правду и были признаки смысла.

Часть 1 Вход в параллельность (2000—2019)

1. Про мартышонка

«Вечер, поезд, огоньки, дальняя дорога…». Меня немножко штормило, я думал от чувств — как хорошо я справляюсь с вдруг навалившимся горем. Поезд стоял полминуты — только я влез, и поехал. Забросив сумку на полку, я ушёл в тамбур курить — было так горько, что я онемел, в оцепененьи смотрел, как разбивают всё внутри меня, крутятся мутные пятна. Тоска душила за горло, и, чтобы не умереть, оставалось вскрыть грудь, раздвинуть мышцы и ребра. Я понимал — экзальтация, и я стоял, глядя, как очень большой водопад — падает, падает в воду. Но легче не становилось. Вагон порою скакал, как лошадка, кидал меня на металл ржаво-красной стены, и приходилось, как в матросском танце, перебирать хаотично ногами. «Дай ка, братец, мне трески и водочки немного». Спать тебе нужно, лечь, скорчиться, спать — «водочку» не заслужили. И я пошёл через тёмный вонючий вагон к себе на верхнюю полку — не было сил брать постель, не было сил раздеваться. Влажную куртку под голову, и отрубился. Когда проснулся, был день, когда второй раз проснулся, то — ночь, сходил, скурил сигарету. Лицо обвисло и ныло, как и всё внутри, и — жить-начхать, всё всегда было бредом — только б обратно на полку. Днём меня вдруг растолкал проводник, а просыпаться я так не хотел — что-то большое плыло, надвигалось, и было ясно — там горя не будет. — Ты ещё жив? Встать-то можешь? — Да, да, наверное, встану, а что случилось? — Вот встань, посмотрим. — Я слез, всё плыло, даже глаза было трудно настроить, страшно мутило, и ноги дрожали. — Опа, а что-то не так, как будто я отравился. Лучше мне лёжа. — «Басан-басан-басана, басаната-басаната, лезут в поезд из окна бесенята, бесенята.» — Ну наконец-то допелся куплет, очень уж долго он пелся. Но ни кто не лез, а темнота, да, была, серая мягкая вата, хотя, конечно, живая. Потом на станции где-то был врач, а ночью — Харькiв, носилки к вагону, большая шумная площадь, тряска, приёмный покой, и — на стол, «…резать».

— Тебе ещё повезло, к нам профессор зашёл, к ученику, и он тебя оперировать будет. — Я обернулся, но женщина уже ушла, вскоре пришёл, весь шутливый, мужик и начал резать — не больно. Через час сделалось скучно, «А за соседним столом компания…» — кого-то резали сложно. Наркоз был местный, и на третий час он стал уже отходить, тупая боль ноем ныла, но я заметил одну медсестру, что в миниюбке, туда и сюда, без конца бегала мимо — а стол-то низкий. Видимо я прокололся, и врач заметил, как я верчу головой, он подозвал её — Постой-ка тут. — Так и зашили, почти без наркоза. Кругом всё белое, гладко-блестящее было, и много-много слепящего света. А отвезли на каталке — «Нет, я не понял…», темно… — Ты полежи, милый тут, там палата ещё не готова. — Из полумрака сказала старушка, и растворилась в нём за поворотом. Вскоре глаза понемногу привыкли — арочный очень большой коридор, из его сводчатых окон шёл ночной давящий свет, перемежаемый тенями листьев. Рядом, стояли каталки, только, похоже, пустые. Меня бил сильный озноб, ведь под одной простыней — холодно, неимоверно, да и наркоз отошёл до конца — адская боль во всём теле. Час ли прошёл, я не знаю, когда заметил — я здесь не один, а под стеной на полу, придвинув ноги к лицу, сидит в тени мартышонок. Маленький, в два кулака — сидит и смотрит. Детские глаза, большие, на чуть-чуть сморщенном сером лице глядят печально и мягко. Серая шкурка пушисто сливается с тенью, он не шевелится, просто всё видит. И я смотрю на него повернувшись, боюсь спугнуть, тоже замер. Чернота сверху, повсюду, нависла, хочет пройти между нами, если я вдруг отвлекусь, и она здесь пройдёт — то потеряю его, потом уже и не сыщешь. Время идёт очень долго. Озноб колотит всё тело и отдаётся, особенно, в швах, но и ему не хочу я позволить отвести мои глаза. Я начинаю уже понимать, что видят эти глаза — совсем не так и не то, что я знаю. Тело моё для него слишком бело и сухо, ему смотреть на него неприятно, а важно то, что во мне — как будто мягкая жидкость. И не просто важно — ради неё он приходит сюда, если он будет хорошим и чистым, то эта жидкость к нему перейдёт, перетечёт в эти добрые очень большие глаза — она сама себе знает, где лучше. И что-то перетекает. Я становлюсь суше, глуше. Только в какой-то момент я поплыл, то есть меня понесло над бледно-кремовым морем — вперёд и вправо.

Очнулся я уже в палате, когда меня выгружали с каталки — озноб бил совсем свирепо, боль в животе выжимала мне мозг. Я попросил, чтоб накрыли вторым одеялом. А мартышонок совсем не исчез — я научился уже ощущать, что он поблизости, даже не видя. И я ещё у него научился — осознавать эту мягкую жидкость в других и ценить только её, через неё быть единым со всеми, жить вместе с ними их жизнью. Ну и спасибо за это ему, но и меня подоил он неплохо — и через множество лет полнота чувств не до конца возвратилась — тупо всё и схематично. И лишь недавно я вспомнил его и глаза (они всем верят), и мы смотрели друг в друга, и ко мне что-то вернулось.

Когда проснулся, был день, всё болело, дрожь хоть прошла, но, всё равно, было зябко, сил ни на что не осталось. Когда с трудом повернулся на бок, то увидел — рядом лежит худой «синенький» парень — Ты с операции тоже? — Да, нас там резали вместе. Вот, мандарины мне мать принесла — бери, пожалуйста, сколько захочешь. — Приподнял голову — глянул, странный оранжевый цвет от шершавых шаров на его тумбочке рядом, как молотком, стукнул зренье. — Позже, спасибо. — Я вновь отключился. Снова открыл глаза уже под вечер — нянечка меня трясла. — На ка, вот выпей таблетки. — А где тот парень с соседней кровати? — Перевели его… — И она вдруг отвернулась. — Ешь, вот его мандарины остались. — Положив их на мою тумбочку рядом, не обернувшись, она вдруг ушла, а я опять провалился.

…Как-то, возможно назавтра, или в какие-то ещё лежачие дни я вдруг услышал смешной разговор — на койке парня теперь был мужчина — поверх меня он рассказывал дядьке. — …Идём мы раз по Клочковской, он и говорит — «Смотри, Валера Леонтьев! Ну а давай дадим ему…» — Ну мы и дали. Он где-то здесь потом тоже, возможно, лежал, может быть в этой палате.

…А как-то ночью проснулся от громкого голоса, кто-то ходил, говорил. — Ну вот же, вот — мой Камаз, под окном, я его двигатель знаю! Надо идти, он — за мною. — Глаза обвыклись с густой темнотой, и я почти различал, как кто-то мечется из угла в угол — пойдёт к окну, долго машет руками — лишь силуэт черноты на чуть сереющем фоне. — Что с ним? — Спросил я у дядьки, спать он не мог, очевидно. — Белочка после наркоза, бывает. — На койке не шелохнулись.

Время шло в трёх скоростях (как будто в разных пространствах): по меркам этой палаты всё тихо тянулось, по меркам жизни то было мгновенье… По меркам тех мягких глыб, что вращались в душе, как жернова, растирая сознанье и убивая все чувства — время стояло, и сколько жизней уйдёт, чтоб закончился этот процесс, и, вообще — ну а буду ли жить, было неясно тогда, как теперь — как будто вход в саму вечность, времени нет, есть паденье. Что я сейчас, а что в тамбуре — неразличимо. Дорога, впрямь, стала «дальней». Боль от тех брошенных ею нечаянных слов не поддаётся наркозу — я всё попробовал, не поддаётся. И что уж тот мартышонок — фигнюшка. Внутри, по-прежнему, корчит. Только душа научилась сжиматься, когда встречается с чем-то подобным, лишь с подозреньем на это — почти уходит контроль над собой — «ни чего мне здесь не нужно, только не это, не надо».

2. В калейдоскопе

(Про пржевальскость. Про речку Каргу. О представлении смыслов)

Про пржевальскость

Душа это, может быть, то, что увидел когда-то. Голубизна, почти ставшая синью, неразличимые вихри. Если прикрыть глаза, то скоро в них видишь жизнь — в них тоже есть своё дело. Днём облака здесь редки — те, что отстали, лишь еле ползут, чтоб уже ночью в траве стать росой или спуститься на камни. В очень большом — до границ с фиолетовым маревом, что поднимается до черноты, ультрамарине, пропитанном светом, им всё не важно. И пятитысячный ставший уже ледниками хребет они не видят. Там мне лет пять и плоскость мягкой воды Иссык-Куля. На само солнце смотреть здесь нельзя, но невозможно не чувствовать света. Всё было потусторонним. Возле арыков, создав воде тень, шли тополя, как шуршащие свечи. В более плотной тени от садов не было слышно ни звука, кроме другого шуршания. Улицы шли, уходили, в них по утрам даже было прохладно. Центр был наивней — на тротуарах жар просто давил — не те деревья, тень их лежала внизу островками, стены домов и асфальт, нагреваясь, лучились.

Там десять сорок утра и воскресение, лето. Спали, наверное, все, я шёл по коридору. Там, среди тел из чужих непонятных мне снов было действительно дурно. Мои «сандали» среди другой обуви так и стояли. Упершись лбом в металл дверной ручки, я вдруг почувствовал, что меня ждут, и даже стены вокруг это знали. Шкурки мгновений из прошлого стали теперь за чертой. Я потянул за собачку и вышел — чувства усилились, стало спокойней. Всё вокруг было одной тишиной, это она говорила. Я глядел сразу вокруг — чуть-чуть иначе, чем там на Урале — синий здесь жёстче. И я присел, и смотрел на их дом, и был одним ожиданьем, и я почувствовал, что здесь прохладно. Пространство, залитое белым потоком от солнца, было шагах в десяти, я просто вышел из тени. Всё небо сверху палило меня. Хоть тишина была также и здесь, но не такой приручённо-домашней. От тени дома до бесконечной песчаной горы — всё меня словно сжимало. Я огляделся — песок, голубизна, больше нет ничего, а, что звучало, шло сверху. Но подниматься пришлось очень долго, не один раз я вставал, видя, как пыльный песок под ногами меня увлекает назад, и я сползаю обратно. Были спокойствие, радость. Я даже не удивился, когда, замерев и упираясь руками в колени, вдруг, обернувшись, увидел — я уже выше домов, где-то на уровне острых вершин тополей — и между ними — зеленоватую стену воды и, к ней, дорогу и домики порта. С каждым усилием, только лишь ног, света кругом было больше. Я встретил ящерку — и она двигалась вверх, остановилась, почувствовав взгляд и, развернувшись, спустилась. Мы изучали друг друга. Солнце сжигало мне голову, спину, оно старалось меня уронить в раскалённый песок, но это было не важно. Я уже знал, что меня позвало, что тишина — отзвук неба. Я ощущал его токи — от его звона, летящего вверх от песка, до тихих светлых течений. Как меня ящерка, я вбирал всё, и становился гудящим. Что-то невидимой лёгкой рукой перемещало меня, делая всем этим небом. Глубина света слилась с глубиной темноты. Там было что-то живое, был как бы голос огромных. Он говорил, но не мне, объяснял, и где-то там мы совпали. Даже сам свет, отражённый песком, стал уже давним. Чуть-чуть не выйдя наверх на плато, я сел в песок. Всё ещё лишь начиналось — я стал совсем равнодушен, сразу мог видеть всё, что вокруг, глядя перед собою. Я был во всём, всё шептало. Всё — тень от света. Грани, углы иногда велики и, можно даже приблизиться к краю. Я там смотрю до сих пор, но мои мысли — фрагменты. Когда потом я сошёл, съехал вниз по песку, всё уже залило солнце, и было слышно вокруг: «С добрым утром». Мне стало здесь неуютно, голову слабо кружило — значит, побыть человеком.

Я — больше то, что увидел тогда. Из-за того я полюбил потом горы и цвета-звуки органа. Через то небо я вижу. Те ощущения были неясны, но в результате реальней, чем вещная данность. Там появилось какое-то качество, что потом всюду влияло по жизни. Можно построить конструкцию слов, чтобы назвать это свойство, но только проще сказать «пржевальскость».

Про речку Каргу

Да, я — вода, часть блестящей воды — как, если взглянуть с улицы на окна дома. Я был частью ручья — очень прозрачного, мелкого, перетекавшего возле травы по округлым камням — они коричневы сверху, но, если их взять и разбить, тогда стеклянно-блестящи. Я был ручьём и играл, обтекая округлые камни, возможно, я их не касался, но был очень близко от них — крутился, негромко шумел и плыл над ними, был лёгким. Даже не чувствуя их, я поднимал иногда со дна стайки песчинок, перебирал их, сгонял в облачка — и сам не знал, что же это такое. Кто-то глядел в меня сверху — я даже чувствовал смутные лица, блёклые, как голубоватое небо за ними — они были совсем не важны и оставались всего лишь тенями, которые очень легко забывались. Лица смотрели в меня, на меня, я и не спорил — играл и немного жалел их, я им показывал радость. Наверное, это родители, и рядом я, но только тело, а вокруг — покрытые дёрном, короткой травою, поляны, гладкие, перетекавшие в мягко взлетавшие склоны. Повсюду — над ними и между них — голубоватое детское небо. Потом, подальше, наверное, я был рекой, и содержал в себе всё — все теченья, застывшесть. А за холмами был город — разнообразие стен, углов, окон и солнечных бликов на стёклах — как будто все окна недавно промыли, а стены решили не чистить от пыли, целые реки асфальтовых улиц и тротуаров — в том жёлтом городе тоже жил свет — солнца и бледного неба, так же, как я, он был тоже весёлый. Кроме асфальта там были газоны с разлитым в них светом. Цвет стен был бледным, в согласии с сонностью неба. Углы домов переплетались. Это был город, где я становился ребёнком, и этим городом тоже. Надо мной иногда были птицы, но им было трудно подолгу кружить в бесконечно-задумчивом небе, и они иногда исчезали. Я был ручьём и, когда возвращался назад, мои детские ноги болели от дальней прогулки, однако внутри был прозрачен, перетекал через эту усталость. И всё же, ещё, я был светом и ветром над низкой травой, и, что важней всего — небом. Был и домами, и стенами, их светло-жёлтой окраской, но и, при этом, я к ним прикасался. Город был теми камнями на дне, воздух был мною, водой, а песчинками — люди. Лицо, загорев после долгой прогулки, само ощущало улыбку.

Не удается подолгу быть в прошлом. Опять брожу в коридорах сознания, что я ищу в самом деле. Ещё недавно я был опять на Урале, там само небо и воздух несут в себе что-то. И я был весь влит в реку, в лес — в их и мои перспективы. И даже умным там быть было мелко. Смыслы не образы, это заряд, и смысл не есть расшифровка.

О представлении смыслов

Видимо, из-за таких эпизодов я и стал мыслить иначе. То, что там было, не говорит ничего для всех обыденных целей и типов сознанья — оно от глаз до затылка прошло всю голову не задержавшись, ни что ему не мешало, и только в самом пределе дало почти абстрактное знанье, сформировало привычку.

…Однообразие это тропа водосвинки — завтра опять на работу, той же дорогой, в то же время, чтоб заработать убогие деньги. Разум здесь есть одинокое дело. Логика ходит по кругу. Что жив, что нет — жить-умирать можно только собой, но, когда включен в явленья, сам можешь разве что думать. И никогда уже лучше не будет — ну не считать же за лучшее отпуск — восстановиться б, и то слава богу. Рядом по улице — люди и люди — осознают, идут, смотрят. Вокруг слои, разноцветные пятна. Здесь сейчас воздух прохладен, но уже ближе к Москве он теплеет, и там сейчас бабье лето. На фоне красной кирпичной стены, вперемешку — дерево, всё в ярко-жёлтом, и мрачноватые клёны, сухие листья на них, как будто трупики парашютистов, кустики в беленьких шариках, кучи из скрюченных листьев, и листья в чёрных блестящих мешках — как жертвы в братских пакетах.

За этой красной стеной комбинат — на этажах слои душного воздуха, блеска и стука, лица усталых людей — две сотни впаянных днём в одно дело. Каждый из них по отдельности тоже пятно. И мне платили, чтоб так продолжалось. Где-то вдали есть пятно разных пятен Европы — там уже люди с погодой другие. Кругом одно, лишь меняются люди. Вокруг по Питеру — ход и толпленье, как будто празднично, но мрачновато. Но, если вслушаться в частные точки, то вроде бы ничего, звуки их даже бывают печальны. Снова слои, снова пятна. Каждый живёт в своём калейдоскопе

Я заточён в этом мире-картинке и включен в разные пятна, которые знаю. Знаю — чего не люблю, или чего бы хотелось. Но, стоит мне повернуться спиной, чуть забыть, как сразу всё покрывается дымкой. Иду по парку, сажусь покурить, на карусели напротив катаются дети — очень серьёзные, выше колена, а сверху музычка и жить-начхать — в вязком-простуженном воздухе гулко звучит что-то не очень по-детски. На белых брусках скамьи жёлтый лист, но только неинтересно читать линии его ладони.

Что-то не нравится мне их реальность, я помню-вижу извне — так поле зрения шире. Через оправу сегодня и этих кустов я смотрю перед собой в калейдоскоп-канал смыслов. Я прохожу ещё дальше — и разговаривать не с кем, можно оставить всего десять слов — этого хватит надолго. Я теперь просто носитель позиций — лишь опознания и отношенья. Необусловленность это и есть объективность.

Сущности ясен один язык смыслов, но, как слова, они часто мешают. Разум идёт по пути представлений: если теперь оглянуться — туман и улица, и силуэты от зданий, но со своими законами в каждом, где смыслы — входы, вот только выход из них в лабиринты. Смысл, он не просто значение, роль — всё это как-то восходит в весь странный мир априорного знанья.

3. Матрёшки

Ноги идут в переулок, где куст сирени усыпан цветами. В тёмно-зеркальном стекле — меня нет, только безликая личность меж очень длинных подтёков — полубезỏбразен, обезразличен. В каплях воды отражается лишь настоящее на настоящем. Как изменилось лицо за последние годы — стало совсем уже странным. Капли воды на стекле собираются в струи и бегут вниз — всё изменяют, пытаются смыть, только у них не выходит. Пустой парадняк — я стою так, скрестив ноги, и я курю, слушая шорох его, глядя на ставший уже сильным дождь. Высокая дверь квартиры невдалеке — вход в смутный мир, затаивший дыханье, где нищета и достоинство грязи. Как постовой возле их мавзолея, я вписан в раму проёма-коробки. Но мне не нравится цвет этой рамы — он половой, мрачно-ржавый, впрочем, и фон — удаляюще-серый, и даже место — ну что за портрет, если я справа и сбоку. Кто меня вставил, чтоб так рассмотреть — взвесь из дождя и нависшая туча. Поверх бардового мутного зданья и я смотрю на неё, но, что ей нужно — не вижу.

Я не спешу, но я занят — есть ещё то, что пульсирует в прошлом, на чём пора, но пока не сумел, наконец поставить точку, иначе мне никогда до конца не уйти и из небольшого кафе, из того утра и ноты, не перестать быть таким вот…

…Я поднимаю глаза от стола и смотрю на лицо, и я живу им. Нет бога, круче Ван-Гога — мне даже вновь начинает казаться — где-то я видел такую картину — такой портрет из мазков — ценность из истинной жизни, в этой его не бывает, только на дне в подсознании. И, лишь задумавшись, долго идя внутрь себя, можно найти его, всплыть, поднимая с собой те неизвестные в жизни потоки, выбросить через поверхность. Это лицо её из бирюзовых светящихся пятен, то отдаляется, то превращается в нечто иное, но только в чём-то всегда совпадает с реальным. Всё в ней безумно красиво, это ломает все чувства и прожигает действительность, душу. Невероятная и утончённая лепка лица не отпускает сознанье. Медные чуть удлинённые очень объёмные пряди точно очерченным контуром падают от гармоничного лба, от плавных век, слабых ямок висков…, а прихотливая бабочка-губы, словно придуманы кем-то. Глаза Алисы, которая здесь заблудилась, сама создав лабиринт-паутину. Всё на лице крайне чётко, всё остальное, в сравнении с ней, слишком грубо. Даже смысл жизни перед тем лицом исчезает. Всё, что вокруг — примитивный объём, но он становится вдруг бесконечным, и остаётся лишь видеть. Здесь, как бы за звуковым барьером — там, где слова не имеют значения, тишина всё же не полная: то стук кастрюль наверху, то где-то чьи-то шаги — по-настоящему тих только я, но как раз дело в обратном — я это крик среди ваты, а пустота меня вновь не пускает. Я ещё вижу, что было недавно.

…«Я» в самом центре матрёшки. Рядом, стоит тишина, в ней только блеск. Тихо, и всё теперь тихо. Всё до неё было лёгким, пустым, что-то теперь стало важным. Вся шелуха исчезает, через меня вдруг проходит пространство. Свет убирает остатки теней, и, что казалось реальным, уходит, да про него и не помнишь, нет даже и удивления. Ты, как и всё, словно стал из стекла, больше не стало отдельного, раз всё прозрачно. Сама материя здесь растворяется, когда приходит большое — всё снова стало идеей. Чуть-чуть звучит лишь структура. Кто кого более выдумал — не разобраться — может, и я середина всего, а, может, я накопление чувства, и это мир в меня смотрит. Я даже знаю, наверное, что-нибудь скоро убьёт во мне это. Но ничего не поделать с улыбкой — к этому я не привык, как не спешить и не делать. Было когда-то здесь облачко, как бы такой самолёт — давно распалось, цветам не нужно стоять слишком долго. Я — будто был только дымом, и меня ветром размыло до фона. Я лишь сижу на гранитной ограде ступеней, у входа в метро, и я смотрю на других, как на море покоя. На дальнем плане — энергия. Воздух — ладонь с тонкой кожей. Как на листе архитектора, ещё в эскизе, по сторонам от проспекта, ряды домов — в пересветлённую даль перспективы. Всё наверху слишком лёгкое, но только выше глаза не поднимешь — им даже так почти больно от света. Мелкий осколок стекла на асфальте или случайный кусочек фольги всё пробивают насквозь своим блеском. Электросварка апрельского солнца, как и её отражение в луже, они весь мир расплавляют, делают зренье излишним. Если ж смотреть всем собою, кажется, словно большая фигура тихо скользит где-то рядом, выбрала здесь себе место. Есть другой вид. За ней поток: две удаляющих плоскости сверху и снизу, а между ними река до предела. И снова свет, но после этой реки, он почему-то мне кажется тёмным. Самое важное — выбрать подарок, это рецепт настоящего счастья. Я, встав, иду в «переход». После зимы, только что, даже стены, помыли из шланга, и только блеск под ногами. Я — «Грейс в огне», вся голова — куст из света, кажется, есть и такая гравюра. Как живёт тело — чуть развевается на мне пальто, я теперь только танцующий мальчик, хочется просто пинать водосточные трубы. Я как бы падаю прямо вперёд через звонкость — от лоскута голубого в то, чем действительность, может, должна всё же быть — тоннель слепящего блеска. «I’m» есьм «апёстол» сияющей веры.

…Красота — код, открывающий дверь, и даже верхние двери на башне, куда уходят дух, разум; код оживляющий душу, и всё во мне лишь стремится наверх, и всё звенит в связи с нею. Настежь, внутри и снаружи. Я могу только смотреть, изменяясь. И она рядом, но в странном рисунке. Жизнь рассыпается, будто песочная горка. У всех своя иерархия чувства и в центре своя структура. Она безумна внутри своей цели-клише — благополучие-имидж, как бог, романтично, а мои ценности — мир-артефакт, ей это странно. Каждый рисует другого — своим отношеньем, и они вместе рисуют реальность. Я думал, что видел душу, а вышло — она только натурщица чувства. Мне даже чудится — её давно подменили — монстры играют роль фрейлин. Может быть это готический дух — рыжий, и острые ушки, и язычок — тоже длинный, он меня видит, не любит, но весел. Я ощущаю её «свет сознанья» и понимаю предельность структуры, но… леди — сон, и этот сон меня просто не видит. Только обломки вниманья. Чем Буратино, мне ближе был тот — там с ним в смирительной белой рубахе…, но даже плакать сейчас бесполезно — я и не умею. Всё и во мне теперь тихо, если смотреть с этой точки. И мне пора уходить, а она остаётся. Если я встану, то плоскость вокруг разбежится. Жизнь — та же фэнтэзи, нет этой грани.

Прошлое кончилось, что-то вмешалось, жизнь после многих смертей надоела. Не в первый раз получилось, когда мне было настолько светло, тогда я слишком поверил. Всё было только идеей.

4. От А* до Я

(*здесь «А» — абсурд)

1. Город. Кресло и декаданс. Бердяуш. 2. Залив и два Петергофа. Залив, двор и чашка, компьютер. Поезд и Сатка. 3. Сумерки. Она 4. Вечер. Иструть и фреска. Стёкла.

1. Город А я сижу за поганым ларьком у метро — тучи, рабочие тащат, кладут в землю трубы, пошел слабый дождь. Очень ритмично послышался бой барабана, будто отряд марширует — смотрю через плечо, но октябрят я не вижу. Болит колено, разбитое мной на работе. С крыши ларька льются струйки воды, падают в лужи, брызги летят мне на туфли. Ритм барабана красив, приближается — из-за угла выезжает тележка с грузом коробок — южный торгаш, что толкает ее, как будто жук-скарабей, наклонился. Это ее колесо так, хромая, стучало. Ларечник носит коробки — он верит в свои помидоры, я — только в пиво, не в женщин. Если в них нет пути воображенью, их нет в моем измереньи. Дождь полил сильнее, заполнил собой все пространство и покрыл лужи ковром пузырьков, направил потоки к чугунной решетчатой крышке-монете под ноги. И после суток работы я вдруг расслабился, смог отдыхать, и мне не нужно спешить, сколько бы дождь не продлился. Пиво закончилось, дождь приутих, встав, я поднял воротник на косухе, но каплет на сигарету. Вокруг спешили, мелькали куда-то идущие взгляды, даже готовность улыбки была бесполезной.

Прежде с колена стрелявший проспект, потянувшись, упал, теперь лежал мордой вниз, но все еще продолжая тянуться. Я иду, горблюсь, укрыв в кулаке сигарету. Скверно — здесь пиво намного дороже, и нет Баварии светлой. Мент в серой курточке, серых штанах, в очень смешной, серой, кепке. Дети, прошедшие мимо, верят во все, они — всё, а это так утомительно глупо. Разные ноги, шурша, а машины, рыча — движутся прямо по нервам — и тут нельзя задержаться. Пошлые здания рассеяны светом, в них смысла нет, даже в самих скелетах. Всюду от влажности легкая дымка — здесь даже мысли белёсы. Я все иду этим Невским, мимо совсем тарабарских домов — вне их вовнутрь — так все вокруг изогнулось. И, как мученье, гримаса прищура. Что-то купить — одна радость. После дождя сразу стало теплей, и чуть парит от гранита, от плит под ногами. Как сигарета, болтая ушами, около ног пронеслась очумелая такса. Чуть мутноватая перспектива пересекающих улиц не добавляет объема — там только то же, объединилось до точки. Тусклые ширмы-фасады за бельмами окон словно бы что-то скрывают. Все здесь находится в общей витрине, и здесь ни что не случится, пока стекло не отдаст напряженья.

На Черной речке сосиски — съешь две, что толку. Стоит маршрутка, как душно. Я сую деньги соседу, и, словно в цирке, пытаюсь снять куртку, и задеваю локтем тетку справа, та агрессивно рванулась. Десять секунд неподвижности, отдых глазам, кончились, нужно опять брать на них, что наползает. Я отвернулся к окну — «Бомж, словно в чем-то блеклый лев, стоит, держась за стену — когда две грязные руки на желтом ослабеют, дом сразу станет безразличен. Старуха в беже вышла из торговой точки, вдоль улицы ей видно три спины. Поодаль справа выступают из-за ряда зданий, качаются зеленые деревья.» Машина сдвинулась и развернулась, и обгоняет трамваи. Из ушей-наушников парня поодаль на всю машину разносится — «…быц, быц» — на удивление мерное, без «эврибади». Можно представить себе, как промассирован весь его мозг, что есть такой напрягаемый ритмом коллоид. Время от времени, но неожиданно громко, играют мобильники, интеллигентно идут разговоры. Урчит мотор. Это так мило, что мне полегчало. Всё — тишина с монолизной улыбкой. Тихо свербит одинокая мысль: зрительный ряд очень плотно заполнен, так же насыщен слой знаний, но это все не о важном. Ну хоть бы часть от чего-то, что было б слабо похоже на правду.

Кресло и декаданс Чмокнув, захлопнулась дверь на маршрутке. Твердый асфальт под ногами снова толкает в подошвы. Я попадаю в запутку квартала. На силикатных кирпичиках светлой стены, на сине-красной бумажке мордочка под Дональд Дакка — публике нравится, раз выбирают. Серые плоскости, и «прямой» угол — плоскости плачут, врастая друг в друга, переплетаются в ровных ячейках — им бы найти острый угол и полутон совпаденья.

Сын сейчас в школе, в квартире одна пустота. Возле окна, сидя в кресле, пью кофе, и лишь поверхности на пузырьках среди оставшейся гущи всё, даже стены напротив — всё превращают в цветное, в лазерно-алый, в зеленый. Моя знакомая капелька засохшей краски на стекле рядом — ей я могу заслонить одно из окон соседнего дома. Смотрю: на белый простенок, стремящийся вверх, на зев двери в коридор. Проснулась муха от спячки, воздух прошит ее гулом. Длинно мяуча, подходит ко мне белый кот и, сев, глядит — нужно теперь его гладить.

Она и раньше уже приходила, хоть и была еще бледной — давно я стал понимать ее, Серость. Она всегда наползала в окно на меня и говорила, но тихо. Она приходит ко многим, не все идут с нею дальше. Она меня изменяла.

Что ж так душа волком воет. Кажется, я уже сделал, что мог, что я, кому еще должен. Вокруг безликое поле эмоций. Я лишь цепляюсь за разум — реконструирую чувства.

Время идет, прежде я дорожил — и пусть идет, это чуждое время. Память — я не вхожу в нее, так как не выйти — комната черного списка — все, как и я, тоже приперты к стенам — я вижу их, галерею портретов, каждый оставил свой символ. Там, дальше, в темной реальности есть и другие, и их портреты поменьше.

Это мой дом, но только в доме раззор — что не сожрали, порушили крысы, вон они — ходят по жизни. Странность меняет обычные вещи. Все, что еще понимаю — муляж. Нет больше «похера в похеровницах». Я наклоняюсь, а стекла из серости лезут. Я смотрю сверху, как будто в карьер — в центре всего темнота, и в ней ни кто не особен. Хлопьями я опускаюсь в какую-то кашу, но и спуститься туда не могу — все стеклянисто не верит, хочется лечь и сжиматься.

Все же оно исчерпаемо, горе. Нерастворимая воздухом бледность. Вверху, в углах тени смотрят. Мир только стен. Если поймаешь пчелу коробком на цветах, то будет радио, так я закрыл часть себя, одновременно — гужу здесь и слушаю сверху. Простой сценарий реальности все заскребает, как наверху у соседей собака. Не вовлечен я, давно, я только пленка поверхности глаз, и та сухая до рези.

Лжи предлагают жить ими. Я отдал им всю способность любить, ее забрали, потом доброта — ее, отняв, превратили в валюту. Моя способность к созданью иллюзий иссякла, ее теперь не хватает и на простые зацепки. Меня почти не осталось. Все здесь навязчиво «есть», мне ж это просто не нужно. Кресты на всех направленьях. То, что любил, это вымысел в прошлом. Куда иду, я не знаю. Мир распадается в бред, но за спиной создает себя снова. Как бы расслабиться, упасть в себя, лишь там действительно тихо.

Со среды и до среды различение среды. Я распрямляюсь, и я отхожу, и декаданс тоже тихо отходит. Прыснул, вошел в тихий ритм холодильник, он распечатал мою пустоту, и я опять оказался снаружи. Даже не дни, а часы по погоде различны, за полчаса туча-плоскость вдруг сделалась дымкой. Передо мною окно, где изредка вдруг пролетит выше зданий ворона. А вчера там была чайка, она смотрела, где мусорный бак, и потом долго в нем рылась. И стена дома напротив, а там балконы и рамы, и между рам обращенный вовнутрь взгляд чьих-то окон. И вдали — снова дома, в них тоже есть сероватые окна. Странно косой полосой наползла синева, в ней нет ничуть теплой краски.

В голове только потоки — я собираю все в кучу, полуматерия чувства уходит. Все, что я вижу, мне хочет внушить изначально к нему прилагавшийся смысл, я же в него совершенно не верю. И вот, давно, чтоб вспомнить их описание мира, мне нужно даже напрячься.

Жизнь, как пространство, не одномерна — в каждом моменте есть несколько жизней. Память отдельного времени не занимает, и, если есть, постоянно. Ну а пошел я… в логике памяти, несколько мест меня тянут.

Бердяуш Я спрыгнул на еле видимый ночью асфальт. Бабень-проводница вверху, забывая меня, опустила подножку, хлопнула дверь, отлучила меня от вагонного света. А я не сразу сумел стать глядящим вокруг — был в духоте пустоты, но рассмотрел — рядом темень вагонной стены и под ногами платформу. Тишина здесь была чистой, в центре себя я всегда был таким же, я замер, чувствуя, как уходил вечный шум из головы в легкий воздух. Я снова здесь, она сзади меня — ночь, и, если бы развернуться, то не спеша найдешь звезды. Я не успел, поезд, дернув, пошел, и поползли полутемные окна. Шум его тяжести все нарастал, но, зацепившись, с последним вагоном уехал. Вместо прозрачности ночи передо мной была вновь глухота, только большая, другая — тусклого света от газовых ламп около зданья вокзала. Я так хотел глубины мелких звезд, но этот свет и вокзал это — вход в мой действительный мир, где я всегда, и где детство. И я иду, став спокойным, щурюсь, чтоб свет не мешал, чтоб не запнуться о рельсы. Чувства во мне совершенно проснулись — я долго не жил. По громкой связи бессвязно сказал что-то голос, вскоре от гор пришло эхо, часть сонной фразы — «…на восьмой уральский».

За полосами путей, лязгнули мощным железом вагоны и поползли в темноту — блеск стали рельс, привидения-шпалы, так же потом я поеду, став, как состав из мгновений. Но, пока тело пружинит. Я еще даже смотрю вправо-вверх — там оно, дно черноты, и мелочь звезд, и огромность пространства. Вот и перрон. Здесь, как посол сам себя, можно быть только серьезным. Здесь, за десятками рельс, до близких гор, спит лишь большая деревня. Но это Питер, он — сбоку, здесь — узел многих путей, и здесь — реальнейший воздух.

Тишина так велика, что слышно, как чуть гудит дроссель лампы. Свет ее выбелил и сделал зримым асфальт под ней и, рядом, стену. Здесь бледно-желто-зеленый объем, но, удивительно, лишь в полушаге с платформы — черная темь, само небо. Холод его прикоснулся к щекам и зазнобил мое тело. Медленно я подхожу к арочным и циклопическим окнам — их высота больше двух этажей, нижний карниз — мне едва по колено. Там во вселенной огромного зала, и тоже в странном «дневном» освещеньи есть — пара пальм, воробьи и пустые ларьки, и казаки на картине над дверью — каждый из них больше двух человек, дико хохочут и пишут султану. Людей немного, но много мест ожиданья. Есть и пустой постамент — вот «здесь был Ленин», желтый, покрашенный масляной краской, как будто бы в кожаном светлом костюме, и можно встать, сказав «батенька», вытянуть руку. Взгляд тихо бродит по этому миру, как буду я бродить через минуту — ячейки камер хранения, карта железной дороги, ни что тебе уже больше не нужно. С той стороны есть такие же окна, за ними тоже перрон, но только нет никого, впрочем, а есть ли кто здесь, ведь сам себя я не вижу Мы с ночью смотрим: я — много меньше окна, ночь — много больше, и начинаем теряться друг в друге: зал — и песчинка во тьме, и велик, ведь это зал ожиданья.

Я собираю мозаику чувств, где я стою в самом деле. Пол за окном — продолженье асфальта, причем они — отраженье друг друга, не в стекле-зеркале, а в том объеме — я есть и там. Мы просто смотрим, и нас разделило стекло — оно заполнено узким пространством — и мы не можем общаться. Мир у меня или там у него — я становлюсь еще третьим. И таких «эхо» вокруг бесконечность.

Я иду мимо глухого свеченья простенков — окна сменяют друг друга. Объемы чувств прошлых лет тихо находятся рядом. Я очень маленький и хочу спать, и я — большой, больше спать не хочу, то — я туда, то — оттуда. Только внизу, светло-серый асфальт, слил в один звук, и в каждом шаге его оживляет. Арка, огромная дверь и вверху циферблат, и не к чему идти дальше — ведь, как в себя, не войти, что-то во мне отзывается болью. Сколько там тех, кого помню — они меня не увидят. И я вхожу в тишину, в бесконечность, а кафель пола разносит шаги, и все спасительно скрыто ничем — настоящим. Это, как церковь — фойе расписаний, где лишь кассирша в углу, в светлой будке. А в самом зале, где я в странном ритме иду — и тишина чуть другая, висит в высоте, давит все, видит. Я вязну в кубе большого объема. Как ритуал, нужно все же дойти до конца. Я сажусь возле окна и, глядя в пол, ощущаю сквозь брюки, как холодна ладонь сиденья.

В ряду сидений напротив, слева, «женщина» — индустриальный пейзаж и образец матриарха. «Да, я сломалась, и вас всех сломаю». Шея, вертящая головы, это болезнь Паркинсона. Есть, изредка, «тюнинговые» сестры — эти еще как-то едут… Я бы поставил ей памятник, чтоб этажей на двенадцать. Справа, напротив, там — девушка — взгляд амбразур ее глаз, тошно, в ней видно жестокость.

Боже, как холодно, но нужно высидеть, иначе мне не «уехать». Даже не жду, я сижу «нога на ногу», так чуть теплее. Память здесь тоже, но больше не мучит — да, в том углу, где ларьки, дембель играл на гитаре. Я выхожу покурить, но к уфимским путям, здесь все же памяти меньше. Гудки и шум от железа не создают сплошной фон и тоже числятся в описи места. Ветер меня леденит, хочется прыгать, как скачет ворона, но у нее хоть сукно на спине, а я промерз — весь стеклянный. Не докурив иду внутрь, где, слава богу, нет ветра. Ночь здесь большая, но тихо уходит, двигая стрелку над дверью. Я позволяю себе быть, хоть сном, ноль — чувств и мыслей. Раньше за этим ждал дом, теперь знакомые зданья, но уже воздух другой, люди… — их дети, нет меня бывшего раньше.

Нет, все же слабые мысли идут — кто-то пролил на окно молоко, и оно стало светлее. Я так хотел пройти в темноте пешеходным мостом над путями, но ночь исчезла. Одно бедро слабо греет другое. А за окном уже вовсе светло — я не пойду, нет, иду, и смотрю, как дирижер поднял руки. Ночь, как возможность иллюзий, ушла. Вокруг светло, кто-то ходит. Стена вокзала желта, тоже страдает от жесткости света. Вот и огни над платформой, над улицей гаснут — есть теперь пепел, чтоб что-то посыпать, может быть, он — облака. Они еще тяжелы, только в разрывах, как взгляд высоты, голубизна растворяет проблемы. Не только я, облака на свету оживают — края у них розовеют, быстро теплеют оранжевой краской, они плывут, они белы — я его даже не вижу, но оно быстро восходит — светило, и все становится ярким, глядит — ну ХулиО «Кортасар»? А облака в золотящемся небе, теперь уже воспаленные красным — они уходят, вернутся под вечер, когда опять опустеет. Эта оранжевость солнца, свет по краям облаков так обожгли мне глаза, что, кроме этих пластин из свеченья, я ничего и не вижу.

Дальше сидеть уже легче, и я опять в себе ожил. День же идет непонятно куда и он ведет меня тоже. Сомнамбулически ходят какие-то люди — по залу и за окном по платформе, воздух стал легким и им позволяет. Я вновь смотрю на часы — и… можно ехать. Я его ждал и не ждал — «паровоз», вот он опять появился. Пыльно-зеленый разорванный ряд его тел вдруг закрыл горизонт. Он живет быстрым движеньем по лесу. Только вагон, многоглазо-квадратно смотрящий насквозь — он мог бы что-то понять, но его взгляд слишком темный. Смотрю поверх него вдаль, взгляд стал почти что тоннельным, так, правда, очень легко улыбаться — кожа лица сама сходит. Я, как и дома — так же расчерчено рамами тяну в лицо, будто дышу, это утро-прохладу. Это статичная область дороги, где Перевозчик очистил карман.

2. Залив и два Петергофа А я пойду на залив загорать, и пусть лицо станет красным. Глупый квартал-тишина весь залит бледным свеченьем и плотно сжат равнодушием солнца. Два-три ребенка на голой площадке. Я шел по песку узкой дорожки, когда налетел ветер и закружил пыль рядом так, что пришлось отвернуться. За все последние годы и даже мусор, летающий с ветром, стал выражать много новых эмоций. Глухой объем-лабиринт плоскомордых домов мне напрягает затылок. Передо мной скользит тень на асфальте. Я обвожу это взглядом: кусты, залив, как-бы-небо. Еще недавно здесь было множество вербных зверьков, они «отпали». Небо, земля очень ровны. Здесь у залива хотя бы есть ветер, правда, он бледно-синюшный. Только блеск темной рябящей воды, он здесь снимает усталость и несет к «финикам» вправо. Штрих-баржа у горизонта. Я замедляюсь, встаю закурить, тихо верчу зажигалку, клавиша вниз — кверху пламя.

Как и всегда, словно чтоб поздороваться, я дохожу до воды. Тишина и плеск волны, и слабый шорох, с которым они все бегут по песку, чтобы замедлиться, засомневаться, чтобы впитаться в песок или стать только прозрачной водой и искать пути обратно. Волны шли, шли, ветер рождал их. Завтра для них не бывает, ну а сегодня — совсем небольшие, просто спокойствие, пульс, переставая уже быть волной, они слегка поднимали, мололи песчинки, перемывали свой путь и уносили от берега пыль, ставшую мутью. Мир их не просто был вечен, это они сами создали время. Здесь в полосе метров двадцать от кромки залива, где мир песка, грелись на солнце широкие лужи не глубже трех сантиметров. К одной из них, через длинную узкую косу перетекали, могли добежать, став совсем легкими, волны. Дождь прошел недавно, и небо было пустой синевой. Солнце, казалось, в него было вставлено кем-то. Когда вода перетекала песчаную косу или вбегала по узким протокам — пересекалась с возвратною миниволной, два встречных ритма тогда создавали стоячие волны — на неглубокую воду, на темный песок под ней была словно брошена мелкая слабо дрожащая сеть из застывших изогнутых ромбов. И блеск слепящего солнца играл на этой живой замеревшей сети, рождая тысячи солнечных зайцев. Золото только застывший металл, цвет его слишком уж томный, а эта легкая слабо игравшая сеть светотеней на дне и в воде была намного светлее. Может быть, если бы там был человек и, сняв обувку, не закатав даже брюк, встал бы в такое мерцанье, то его тело, лицо, стали б лицом, телом бога. Но только воздух сам мог, наклонившись, смотреть в это дрожащее море переплетенных светящихся нитей.

Солнце, если взглянуть на него, плавилось там у себя и еще прямо в глазах на ресницах. Пришлось смотреть под ноги на рыжеватый песок, ждать, пока чернота в поле зрения растает. Но и так радиация ощущалась во всем — что-то насыщавшее воздух. Светлый песок желто-сер, но только свет от него отражается белый. Я не хочу двигать в нем свои ноги, но все же нужно дойти до холма — чтобы за ним не нашел меня ветер. Места там мало, все занято — и, пропади, лягу здесь — мне лень куда-то идти, да и, к тому же, мне грустно. «И он пошел в Петродворец, потом пешком в Торжок — он догадался наконец, зачем он взял мешок» — чтоб загорать, я достаю из пакета мешок, расстилаю, сажусь — нет даже сил, чтоб раздеться. А в Петергоф я, конечно, хочу, да хоть «на катере к…» — я же не небо, всегда это видеть.

И, все же, память живет, и она хочет найти во мне место. Я замечательно помню, что было. Через фильтрацию всего сознанья, кажется, что я не все тогда понял.

…На тренировках два раза в неделю, молча, вдвоем мы бежали свой кросс, и в основном в Нижний Парк — зимой, весной, под дождем или снегом, как, может быть, еще бегают звери — ровный размеренный ход — вот на краю поля зрения ели, это еще только парк НИИБи, вот появились машины — шоссе, справа уже магазинчик, скоро — слева вдали полусгнившее кладбище, где Сэм копался в могилах. Вот — эта дырка в заборе, Парк, мы бежим по дорожкам, нет никого, и весь Парк — только наш. Поодаль ящики, шедшие вверх у Большого Фонтана — в них были укрыты на зиму все золотые фигуры. Мой Монплезир, поворот, и, как пришли, мы уходим — где бы я ни был с тех пор, я всегда часть того Парка — бег и свист ветра. Если я памятью долго смотрю, все вокруг падает не в никуда — оно становится точками Нижнего Парка, но Парк при этом немного другой — он много глубже, деревья в нем всегда по-зимнему голы, и они выше, живее — они, в самом деле, все видят, по-своему все понимают. Я будто просто иду по огромным слегка рыжеватым аллеям, но раздражаю деревья. И они даже совсем не деревья, а что-то, что, поднимаясь наверх, может все время ветвиться. А я иду, и иду, но я всегда остаюсь, лишь облака безразличны, только для них этот Парк не предел, и ни кому, кроме них, нельзя выйти оттуда…

Я смотрю на холм, на полосу серой пыли над ним. Берег не тот, как и небо — место, где волны его намочили, сделали темным песок, он ими словно бы дышит. Вот, к Петергофу, Ракета, и виден хвост ее следа. Глаза находят вдали, как будто в сумерки, там все размыто — там Петергофская церковь.

Снова загадкой всплывает то солнце. Я был там, в Старом, недавно. По-настоящему теплый был день, то есть был вечер. Обхватив ладонью бутылку пива и навалившись локтями на черный заборчик платформы, я вспоминал все моменты, что здесь прошли, пока не понял — солнце над рельсами справа — как будто красный огонь светофора. Там было все — желтизна и чернота стен деревьев, блеск нитей рельс, будто воткнутых в лес, и было прошлое, и все надежды, смысл, что мне был отведен, но настоящим не станет, моя общага. И там большой «красный глаз» — нельзя Вперед Возвратиться. Но вот оттуда пришла электричка — своей зеленою жестью лобасто столкнула вокруг тишину, как длинный дом, заслонила «стекляху». И я вошел, даже сел, вспоминал красный свет, а электричка бежала, потом повернула, и я увидел вновь солнце, то есть его отраженье в створке передней двери, все изнутри осветившее красным. Это уже было слишком — нельзя назад, так как нельзя вперед. Причем «вперед» электрички, где «настоящее», дом, это будет назад, но по сравненью с «вперед» универа. Я среди красного, замкнут внутри рассеянных окон.

Странно меня поселил сюда мир — чтоб был напротив. Я раздеваюсь, ложусь, ветер дует, и, хотя солнце печет, бок застыл, да и песчинки бьют в кожу — я поднимаю повыше края от мешка, но все без толку. Солнце сквозь веки мне давит в глаза, и бледный жар упирается в тело. Небо, залив, песок, солнце — пусть заберут все под светом. Йес, от холма ушли мама и сын — очень «рублевое» место, перехожу — мягкий, почти удушающий жар. Но не один я все это заметил.

— Девки, здесь «б…» не дует, что «б…» я тебе говорила, ты «б…» не веришь. — Им же всего лет тринадцать, а такой мат — я приподнялся на локоть и получил в ответ. — «Здрасте». — В двух метрах рядом с моей головой они стелили огромную тряпку — нет, не уйду, ну не смогут они долго вот так материться. Они смогли — три фонтанчика дряни, «так что ж там ангелы поют такими злыми голосами». Может быть, браки творят в небесах, но только часто планируют где-то в аду, кто их родил, эти детища с-траха. Я поднимаюсь, ложусь в стороне, но даже там мне их слышно. Небо — скорей пусть поднимет и, как я есть, распластавшись, закружит — как бумеранг из палочек для мороженного: крест, переплетенье, полет — будто его и не делал.

Я уже просто устал от всего, эта «реальная» чушь надоела. Я удаляю лишь то, в чем для меня мало смысла, и сортирую сумятицу разных моделей, вновь выбиваю бред бредом. Вечно-то я ничего не закончу, да и зачем оно лезет. Метаистория и метафизика, и металирика — где-то слились, меж экзистенцией и эзотерой. Снова пошли фразы к тексту, кто пишет в стол, а я в стул, так как стола не имею.

Залив, двор и чашка, компьютер Синева меня не понимает — вот пожила б она здесь — стала бы черной, что с ней и будет. Но, то ли ветер убавился — день разогрелся, а то ли я пообвыкся — здесь, даже не за холмом, мне не холодно. Если лежишь на спине, тогда курить неудобно, и хотя жаль отвернуться от неба, перекатился, достал сигареты — здесь и песок тоже странный — сверху налет из коричневых крупных песчинок. Малая часть всех песчинок блестит, но и они жгут глаза, хоть и мелки. И, не понять, желтовато-зеленые зерна — я не слыхал про зеленую разность у кварца. Я осторожно сдвигаю песок пальцем с гальки — нет, мы ее вдавим вглубь — мне надоели гранитные феньки. Сверху песок совсем теплый, на палец внутрь, он холодный и мокрый — дождь был и здесь, я туда спрячу окурок. Я уже долго лежу вниз лицом, положив под глаза руку, все — темнота, это я, и я еще тишина. В тело снаружи стучатся песчинки — до слабых взрывов по нервам. Я замечаю, что слишком сжал зубы, и даже губы спеклись. И я сажусь — тот же день и отстраненный взгляд неба, ветер, как простыни, вмиг меня обнял.

Вновь в паре метров, на сей раз от ног, начали расстилать тряпку. Пара физически вполне красива — парень высок, очень мощен, но чем-то мне неприятен; ну а девица странна — красотой из японских мультов, и голос — нежен, гротескно растянут. Лица шевелятся в такт челюстям — зубы влепляются в жвачку. То, чего Коба не смог, это вырастить «новую общность», Боба с наследником сделали быстро. Бежево-йодистый плотный загар их от южного солнца, они, бессмысленно, данны. Но как пластичны девицы, чтобы при жизни стать Барби… Лучше лежать — только небо. Над анекдотом из вшивой газетки они смеются противно. Я стал клинически не любопытен. Мой портрет мира — мое отраженье.

Отслюнит или нет мне сегодня деньгу Банкомать, как «заманало», жить вечно без денег — я начал так постигать даже бога, но только, правда, пока через Опу. Я нахожусь в Оп-позиции. Она безбрежна, она многолика, так как у каждого Опа своя, Опа абстрактна, и Опа конкретна — хоть где, без разницы, денег не будет, в ней очень много начальства, Опа сияюща и беспросветна.

Я надеваю футболку, но все же сижу, знаю, что все бесполезно. Не так плоха пустота, но то, что здесь — это нечто иное. Левей, за заливом вдали коробочки домов и кисея — серость дымки. Я поднимаюсь, встаю над песком, и забираюсь вновь в джинсы. Трясу мешок пустоты, и все песчинки по ветру искрятся.

И я опять во дворах — только что туфли почти увязали в песке, теперь стучат о шершавость асфальта. А что-то сверху диктует, как будто рупор на улице, где-то вверху, передающий усиленный стук метронома. Звук опускается, бьет, и полсекунды на выдох. Как будто темные тряпки, вдали пролетели две птицы. За пустырем, далеко, облака — странные — с серым «подбоем». Я возвращаюсь в межстенную затхлость. Нет никого, бело-серые стены. На них сумятица лоджий, балконов и окон, стальные двери подъездов. Снова подошва ложится на плоскость ступени. Дверной проем намекает, чтоб я наклонился. Я закрутился в спираль вместе с лестницей — этаж, балкон. Мусоропровод, бумага, очистки и дверь, другая.

Чашка на мраморном столике — круг костяного фарфора, свет белизны, полупрозрачность внутри усеченного конуса, маленький, сбоку, цветочек — не украшает, но все же не портит. Мрамор столешницы — светло-зеленый в бежево-белых разводах, тоже хорош, но слегка не додуман. Отполирован он и обработан по краю, но слишком сложно связать его стиль с логикой стола-предмета. Целого с чашечкой нет, как нет и целого с комнатой или со мной, и остается вникать в перетекание линий, что это — то ли пещера у берега моря, куда приблизилась лодка, или же женщина с дочкой идут по аллее, под наклоненными липами, и что их ждет. Но снова чашка — законченность, светлость — от нее, будто круги по воде, тает, теряет заряд совершенство. Мы все — рисунок момента, все слишком разные, каждый в своем — кто в своем теле, а кто — в напряженьи. Смысл у рисунка, наверное, есть — не заподозришь, что это.

У ног — ковер, тоже светлый, но он податлив, берет в себя почти все, как и я, только его ничего не волнует. Через узоры ковра перебрались — не утонули в его доброте, не заблудились в его закавыках. Светлый дуб ножек — стола, кресел, стула — по его лаку все будто стекает, а древесина за ним вне контактов. Ползешь, сопишь, не согласен. Перед циновкой я циник — цзинь — ничего не осталось — она взлетает наверх к потолку, а я наверх не взлетаю.

Я иду в комнату сына, он, как обычно, постель не заправил — куча из одеяла, как будто морда с надвинутым лбом, но только я отвернулся, клацнув, ожил монитор. Мои «обои» экрана — два лопуха среди круглых камней в ярком, сияющем бликами, жидком кристалле реки, на них монетой вращается желтый пацифик. Дом надо мной и повсюду — множество серых ячеек, он — генератор, антенна, и только рано с утра, когда еще в его трубах вода пока холодна — он не сжимает меня излученьем. Все здесь питается от пустоты, как отраженье деревьев водой — это корни. Смотрю на белый экран, он имитирует лист, на подсветленный им дым сигареты. И я пытаюсь суметь рассмотреть ощущенья.

Что-то во мне, и по-прежнему, хочет «домой», пусть попытается — хоть в мониторе.

Поезд и Сатка …Поезд сперва торопился так, что вихлял, объезжая пригорки. Достиг предела — нет звуков — слитые с легким туманом деревья, а то, что было, исчезло. Слившись с окном, я смотрел и становился всем лесом. Серые коры ольхи, коричневатые ветки рябины, и мрачноватые стволы черемух — мчались на фоне желтеющей ближней горы за рекой в штрихах березы и сосен. Я откинул голову на верх сиденья, чтобы она, как хотела, моталась. В вагоне просторно, хоть полутемно. Люди — куски тени в креслах — лишь где-то волосы выше сиденья. Но на Речной, как всегда, поезд встал, и я смотрю на стоящие рядом платформы — только «окатыши», они важней, их же больше. Как-то раз осенью я проходил здесь — по склонам насыпи часто лежали арбузы, то ли они как-то сами упали, может, их кто-нибудь скинул — были холодные, сказочно вкусно. Сейчас — лишь серое утро. Я все смотрю через плоскость окна — и поезд дрогнул. Белые сосны без хвои, их съела пыль, и повороты, и горки, Новый и Старый заводы, и их отвалы, вот — ближний путь, прямо к дому, но здесь теперь дома нету.

Вокзал, и все здесь выходят, мне надо б так же спешить на автобус, но меня просто выносит площадь. Сверху от пруда свистит серый ветер — все по-свинцовому серо, только вода здесь прозрачна, голубоватые «камешки» шлака на дне, и на веревках качаются лодки — все это дышит. Странно, но в поезде время застыло, и утро вдруг стало вечером, двинулось к ночи.

Я просто здесь «появился», горбясь, стою посреди перекрестка — три направления резко уходят под гору, ну а в четвертом — тупик, виден белый хребет, в сумерках он слегка розов. Спина асфальта внизу мягко выгнута, я — сын вот этого места, ведь здесь я вырос. Нет того города, больше не будет — он был совсем не домами… Только не вижу того, что вверху — там светофор на тросах посреди перекрестка — здесь он оранжево-желто моргает ночами. Я повожу головой — этот мир теперь пуст, нет никого, кто живет сейчас этим. В четыре и в пять этажей — чуть розовеют, желтеют дома. И только ночь — я ее ощущаю. Лет в десять, здесь в снах я летал — с крыши на угол другой самой дальней.

Нужно идти дальше к «дому», видимо маятник вздрогнул. Нет никого, и на улицах, нет во дворах, если б я шел в настоящем, мои шаги были б гулки. Я чуть спускаюсь под горку в проем меж домов. Тихо, дома обступили — двор, и я должен войти, я смотрю в окна, но они не те, весь мир пропал, подменили. Все обрывается, неинтересно. Окна подъезда все пыльны; и там за сонностью-дверью идут ступени наверх к ставшей чужою квартире, …а есть ступени и вниз в коллективный подвал, и чернота там иная, после нее ничего мне не страшно.

Улица, я, вдали горы. Ветви, как пальцы, над крышей. Зачем мне быть полушепотом тени, маяться здесь в перспективах, сейчас все умерше-сухо. Вот дом другой, здесь родители жили — окна глухи, слюдянисты. Бреду по городу, и город бред — сер от асфальта до неба.

Город-муляж, только в окнах не пусто, там — окна бабушки, …были. Как-то шел мимо и решил зайти, она, как прежде, на кухне сидит у окна, только оно глухо серо, мне стало стыдно, ведь не был три года — «Как ты?» — «Да все, хорошо, еду Наташа приносит» — Я улыбнулся ей и вдруг подумал — но ведь подруга ее эта «тетя Наташа» умерла очень давно — где она, где мы? Ее не стало, когда мне было двенадцать.

Ветер слегка шевелит вокруг листья и очень мягко касается кожи. И в этом городе-сне — есть покой, что нигде не бывает. Улица снова спускается, площадь — и стало больше простору, смерть, разлучи нас, чтоб не было улиц. Я — только серость.

3 Сумерки Я совершенно реальный, но пишу о пишущем — как все распутать? «Где я исчез» — в этом тоже. Большая часть поля зренья — дом через двор, вверх по стене, сероватые окна. Кое-где в окнах уже видны лампы, свет их, хотя отстранен, но он сильнее, чем день. Личинки мух — этот свет, круглые ржавые пятна на стеклах. День вновь потрачен на бунт на коленях. Вот он приходит, ты собран и ждешь, и — он уходит, оставив осадок. Яркие краски над серым стекли теперь вниз, вверху еще голубой, а ниже — слабый зеленый.

В тишине хлопают где-то дверями. Слабыми волнами гула полов-потолков звук этот падает сверху. За двумя стеклами я защищен от пространства, но только в нем мне как раз и надежней. Я опираюсь на руки и опускаю лоб ближе к стеклу, от него тянет прохладой. Снова смотрю на ветви ближней рябины, полурастаявшие в таком освещеньи. И день не день, ночи нет — нету ни свету, ни тени. Что-то надвечное есть в Петергофе, есть в Петропавловке, и во дворах, но, отказать, нету в этом. Я не объективен, конечно. Рука хочет снова почувствовать в себе «макаров»: рубчатость, вес на ладони; и тормозов, кстати, нету. И, значит, силы опять появились, и можно сесть за компьютер.

Включить мажорную музыку, как кот катается вдруг на спине, когда кого-то укусит. Есть безграничное, жанр «переделок», но даже это сейчас мало греет. Скин виндовс-медиа-плейера — совсем зеленая морда, в ее башке цветомузыка: цвета — лиловые, синие, красные — всполохом, все, что возможно, и чувства мечутся вслед за цветами. Воздух толкает мне музыку в уши, горблюсь, курю и пью Баварию снова; кто писал чаем, я — пивом. И я смотрю на ракету-бутылку, на длинный блик возле горла, чтобы проникнуть в него, приложил ее к глазу. Сквозь поцелуй, круглость губ, хоть даже мокрых, через коричневый светлый объем, где не мешает наклейка, смотрю — и глазу прохладно. Взгляд на поверхности-пленке — все в этом блюде танцует. Я отнимаю кружок ее горла от глаза и поднимаю бутылку, так я ныряю под блеск — все растянулось и смазалось по вдоль, множество правд — несовместность.

Вкрадчивость, тихость наполнили все. В сумерки и даже Серость исчезла. Я иду в кухню и нажимаю на клавишу лампы у кресла, но ее свет только режет. Я прижал пальцы к глазам — но в черноте выплыл странно светящийся глаз — бел, потом желт, наконец, голубеет. Иду к окну, получается странно — в нем моя тень от светильника справа вдруг отделяется влево. Тучи рассеялись, и в тихий двор заглянула прозрачность — нет диссонансов, и нет напряженья.

И меня снова уносит. Я легко вижу другой пустой двор (сжавшийся раньше до точки) и тополя выше крыши у окон, я даже вижу себя рядом с серым столбом, где только лишь замерцал еще белый фонарь, и его свет слишком тусклый.

Она Что теперь это за город…, и из проема углов смотрят окна, я не хочу ни с чем спорить и не замедляюсь. Странное было тогда состояние — меня как будто крутило, я не мог о ней больше не думать, и утонув в синих сумерках, быть хотя бы рядом с ее домом, и видеть свет ее окон — только это и было событием, жизнью. Вечер, он, словно и правда вода, был проводящей средой, соединял меня с нею. По нереально изломанной лестнице ее подъезда я шел наверх в желтом свечении ламп на площадках — и поднимался к той двери. Все это только мелькнуло, и я уже перед дверью.

Свет в коридоре, как сон, пожелтевший, но теперь я не боюсь, ведь это я его создал. Справа тот угол, где были ботинки, мой серый след от подошвы. Чуть приоткрыты стеклянные двери — темная комната, где пианино, тупик, и дверь открыта, тихо — она замерла, я даже вспомнил картину «Даная». С улицы свет фонаря — слева блестит лак на спинке кровати. Влево в углу — ее письменный стол, я сажусь возле, а в памяти тихо всплывает — я ревновал, когда было шестнадцать, но вот не знал, что ревную к себе же. Я сижу в куртке, она неуместна, но только призрак не может раздеться. Кем, интересно, она меня видит?

— Это свидание? — Голос ее вдруг пугающ. Она совсем не шевелится, и это лишнее здесь, а я смотрю и не знаю, что делать — хочу склониться, но я неподвижен, и нету смысла пытаться. Три тех любви за спиной, как тоже три моих смерти — с кем я, на самом-то деле? Я сам могу даже выбрать. Переплелось все — где я, на самом-то деле, и мета-женщина — одна за всех, что мне теперь с нею делать. Это еще невозможность — рука поднимается — пальцем рисует цветок у нее на груди — розу, как помню, неплохо. Я иду в кухню — все слабо искрит — я снова что-то ломаю. Табурет в кухне заманчив, по коридору за мною шаги, чем они ближе, тем тише. Я даже не обернулся. Подняв глаза, я смотрю — она, создав красоту, была ею — она домашняя, в тапках, в халате.

— Как ты жила без меня? — Голос звучит неожиданно глухо, что-то не то здесь с пространством. Слова — округлые камни. Что-то — реакция с моей судьбой, было, всегда, в связи с нею. Она, став мастером форм, стала заложницей и их иллюзий. Больше иных мне известных ключей от плоскостей-описаний, она меняла мой мир, и могла быть абсолютом. Весь комплекс чувств, задаваемых ею, не мог быть замкнут. Это она оживила когда-то мне душу, и много лет была мука. И только что-то легко поселилось во мне с ее лицом, и принимало молитвы.

— Ты что же, думаешь, что я — она? — Тут даже памяти нету. Но только это она предала, предает и сейчас, лжет, как обычно — я тронут. Манипулировать кем-то наверное можно, только важней знать ответы.

— Будешь пить чай? — Шаг-два к плите, она трещит зажигалкой, и светло-синий огонь над конфоркой сквозь «стекло-чайник» создал чудный свет, вместо глухой серой тени, и, когда вскоре пошли ото дна пузырьки, блики его заплясали по стенам. В чем-то обман, что тревожит меня — здесь нет ненужных деталей. Роль мне навязана ею. Иду к окну — чернота, а не серпик луны, а она близится, я обернулся — женщина — «как-бы-реальность», она проходит меня, как сквозь дверь, и, что-то взяв, возвращается к полке. Как будто хочет меня накормить, но здесь еды не бывает — делает что-то, не вижу. Сажусь на корточки спиной к окну. Я понимаю — зашел далеко, но мы на равных. Теперь я мир этой кухни. Через нее я опять принят в люди. Хочется выпрямить это. Здесь рядом с ней теперь прошлого нет, а мысль о будущем — глупость.

Может быть, что-то она пробудила во мне, все словно снова прекрасно, но — как занозу, принесшую яд, я вижу — я ей всегда только средство. Кроме души, мне платить сейчас нечем, будет «томление духа». И никого не спасти — ни ее, ни себя, можно одно — уходить, и каждый из нас уходит. Так быстро движешься в мысли-пружине.

Мы с ней похожи, но только в одном — оба болеем простудой. Я вижу бывшее, то, чего нет — где очень синее платье, тело ее танцевальное, мягкость движенья — они меня поражали. Она реальная одервенела, только не тело, конечно — внешние слои энергий. Если подать, как магнитное поле, любовь, то электричества просто не будет. Верить и знать она тоже не хочет, что можно, было б иначе. Сама любовь здесь несет отрицанье. Встал — ломовая тяжелая боль, я иду. Перешагнуть, тогда будет теплее. Вот окончания нервов слились, где-то мы так и застыли — где я и жду ее снова. Эта астральная жизнь превращается в свет, я становлюсь его частью. Она — рассеянный контур-свеченье, но, если что-то сбивается вдруг, вижу бордовое пламя.

Я замер возле поверхности — как разорвать, ведь так немного и нужно. Наше сознание это стекло, и она в нем — только смотрит. Нет никаких направлений, и извне в меня вновь прорастает инертность. Мы зря растратили шанс нашей веры друг в друга. Я не фанатик, и я не фанат, а человек фанатизма, как оказалось, она тоже рыцарь — образа совсем иного. Она сливается с иным мне миром. Нас создают ожиданья, тот, кем я был, в этой спящей квартире — то, что она захотела. Рот — я, иное, наверное, крик. Что могу я — на зрачке быть распятым. Трудно любить обезумевших женщин.

Я бы остался, смотреть, затихая, но ртуть катается, я не могу — было б возможно, мы вышли бы вместе. Мир-абсолют, я его делал, когда это мог — как кислотой фотопленку, разъело. Эта картина изломана, наклонена, вовсе не падает — так показали. И, везде полосы, и не понять — почему так побледнела она, и так молчит, распрямившись. Вдруг, незаметно, картина пошла патиной, нити же, шедшие, чтобы замкнуться, порвались. И, вновь пройдя через эту картинку, я оказался в совсем пустом внешнем.

4 Вечер Я у окна, почти ночь, и на стекле есть мое отраженье — незажжена сигарета во рту, глядит вниз-вправо. Я сам себе удивляюсь — это дневное сознанье уходит. Есть только круглое пятнышко, где от дыханья стекло запотело. Начался дождь, просто морось. Серая туча висит, барабанит. Мелкие капли стучат по карнизу, в асфальт и — где придется, хоть в лица. Если поддаться им, хочется тоже стучать, пусть даже в крыши тех джипов — чтобы сползать с них по стеклам. Ждет что-то сзади открытая дверь — я там не должен почти ничего, только сварить компот сыну и охладить его в ванной. Как же так тихо стемнело.

Сын не идет — и еще с полчаса, у него много занятий. По вентиляции слышно, «базарят» соседи. Столько от них энтропии. Он отсидел за свои два убийства, и он играет теперь на баяне — венские вальсы под утро, и скрипит стулом на кухне.

Видимо, только включили — красным горят паучки фонарей, от них оранжево по рекам улиц — в сумерках все, наконец, исчезает. Улица: вдоль стен людские фигуры, навстречу взгляду огни, полет фар, за ним, как сгустки, машины. Люди идут возле черной дороги, каждый проносит свой образ. Там как бы праздник, рокочут машины — если пойти, например, в магазин, и я впишусь — снова рассеюсь на поле эмоций. Как арлекины, упругие дамы, веселы жесткие парни. Там «очень милые люди». Все они вписаны в схемы, всех их несет бесконечная сила. Я исчерпал весь запас для авансов, и мне темно это видеть. Люди в ловушках их полументальных пространств жгут свои свечи-обиды. Возможно: есть и пространство их целей, здесь хотят лучшего все, здесь существует прощенье. Они зовут — от локтя им предплечье.

Я стал, наверное, слишком подвержен погоде — как и она, так и мыслю. Там под дождем сиротливо «гуляют собаку», может быть, другой сосед. Он крал вагонами и уходил от ментов на своем мерседесе, они стреляли ему по колесам и, наконец, посадили, но в «крестах» не было спальных мест, он уходил туда утром, к восьми, как все идут на работу.

Хочется жить снова снами. Замкнутость это, конечно, беда, а я попал на заброшенный остров, что-то меня увело, эта подробность — жить чисто. Кот сзади, как колокольчиком, вдруг зазвенел китикэтом по блюдцу — вроде тех мелких котов на работе — вместо деревьев там лазят по трубам. Это как если зайти все же в ад, но только он отдыхает, чертям, действительно, тошно. И апокалипсис ждать уже даже не нужно, а бледный конь — это серость, тих, загрустил — со мной вдвоем ему скучно.

Нужно уйти наконец от всего, туда, где всегда спокойно.

Иструть и фреска Я иду яркой дорогой от Айлино — здесь хорошо на окраине холма-плато — множество света и ветер. Скоро дорога пойдет чуть под гору, но пока справа из светлой долины ко мне идет дополнительный воздух — еще и в нем я иду и купаюсь. Хочется махать руками.

…Что-то такое же было и с сыном, когда он только ходить научился. Я, возвращаясь с работы, еще лишь шел, шаг от двери, чтоб положить ключ на полку — из-за угла коридора вдали вдруг раздавался частящий легонький топот, за поворотом он чуть замирал, бежал ко мне в голубых ползунках на косолапящих ножках. Я приседал, где стоял, улыбаясь, чуть протянув к нему руки, а он — летел с большим риском, ткань на подошвах скользит об линолеум, так же тянул ко мне руки, и он улыбался — рот, только темная щель до ушей, нет ни единого зуба, а глаза сияют. Я говорил — «Авава.» — А он в ответ кричал — «Капка». Так далеко, да и трудно, было бежать ему весь коридор, но в конце бега я мог его сцапать…

Голубизна и опаляюще-жаркое солнце, распадок гор впереди в направлении взгляда, и за ним — конус другой, уже дальней, вершины. И — сероватый, отбеленный солнцем забор, и трава, я часа два неподвижен. Пол на веранде так залит солнцем, нагрет, что босиком не наступишь. Темный капроновый вечный носок раскалился и нестерпимо жжет ногу. Пока еще боковой почти утренний свет уже заставил меня отклониться назад к стене в полосочку тени. Я сижу низко — на «волговском» старом сиденьи, поверх коленей смотрю в никуда — на уходящие в стороны, в даль все бесконечные горы, на три привычные крыши поодаль. Больше всего мне давно интересен забор или, точней, пятно справа — что-то, как слабый дымок, что колышется, тихо клубится на сером фоне штакетин. Каждый год месяц смотрю — и вставал, шел туда, но, разумеется, нет ничего, кроме покошенной мною крапивы. Это пятно все клубится — нужно пойти внутрь него, посидеть, и попытаться почувствовать, в чем же там дело, только в таком ярком солнце сидеть будет плохо — выбрать другой день, не жаркий, всегда забываю. А интересно ведь — что там такое… От почерневших во времени пихтовых бревен дома за всеми костями спины и под затылком — ни звука, в них нету чуждых вибраций. Муха сделала круг возле сигареты, ровно в пяти миллиметрах от пальцев. Как ни поднимешь «стропила», а слишком не будет — воздух, он все это обнял, а я с землей — мы молчим, нам ничего не поделать. Там за спиною, за домом долинка, где много раз с пугачевских времен уже был пруд — я видел то, как его прорывает — три дня ревели потоки из грязи, несли стволы, заполняли ущелье. Не позавидуешь этим «войскам Михельсона», когда их все так смывало. Плотина прорвана снова — там тихо на старых досках — вокруг, подковой, гора залесенная, моя защита.

Здесь нету денег — о них с трудом вспоминаешь лишь раз в неделю, когда продукты закончатся и нужно идти километров за пять в магазин, здесь нет совсем никакого обмена, здесь не присвоить чужое — что ты есть сам, только то и имеешь. Не так и много я был просто счастлив, но здесь все время. Крупных противников — только комар и крапива. Зренье рассеялось напрочь, но зато есть ощущение цельности в целом.

Слева плывет в вышине над гигантской сосной медленный взгляд-черта-коршун — тоже безвыходно в этом покое. Лишь один раз в эти годы он пролетел совсем рядом с верандой, гнался за птичкой с малиновой грудью — будто торпеда с короткою шеей и с силой крыльев у тела. Видел я: как поднимается СУ — дом, странно прущий по небу, но много больше, чем СУ, он стремится. А были годы на той сосне в самом центре деревни жила семья ястребов, и, если коршун сюда залетал — воздушный бой, они кружили, его изгоняя — голоса, их и его. Снова и снова, он кружит и кружит, и только он в состоянии вплывать в эту синь — чума курятникам под этим солнцем — он не дает синеве стать пустыней, и он один на все небо.

Два часа я сижу, курю и пью кофе за кофе, только встаю — заварить. Светлая голубизна все уже выжгла в глазах, теперь давно наполняет мне душу, но что-то там все еще шевелится. Слева влетает, порхает то выше, то вниз бабочка — чуть-чуть спускается, мечется в стороны и что-то ищет. И опускается мне на колено — может быть там грязь на джинсах, может — и пот в них впитался. Как и летала, сканируя, шарит по верху колена. Бабочка очень обычная — черное с красным, я здесь встречал и покруче, но я попал в ее поле. Хлоп — она крылья сложила наверх, а их изнанка белеса, но тогда видно все тело и лапки. Хлоп — крылья вниз, и я пытаюсь успеть, снова, вникнуть в рисунок. И она вновь что-то ищет. Я уже знаю — сейчас улетит, будет вновь рыскать по сладким потокам, ну не ловить же. …Было — хотя и не бабочки, но улетают. Только в ладони — сигнал, его некуда деть, предощущение крыльев. Образ и трогать ненужно, и, не поняв, я останусь «истоптан». Это Зов бабочки, «scream butterfly». Бабочка перелетела на палец, я подношу ее ближе к глазам, но и она тоже смотрит. Это, наверное, все же лицо — я гляжу в бусины, на узкий сдвинутый вниз «подбородок» — и в мире форм тоже есть свои души, негуманоидный разум.

Как было просто здесь с кошкой Чумой, лет семь, когда приезжали на отпуск, переходила к нам жить от недальней соседки — мне она нравилась своей поджаростью, очень большими глазами. Она была настоящим лесным зверем — два раза в день приносила мне свежую мышь, а отец видел, как она подползала по ветке к соловью. Шкурка ее была чистой и ровной, гладить ее было очень приятно, да и ей нравилось — она мурчала громче, чем трактор в ста метрах — одна беда, сидя на коленях, она выпускала огромные когти, и приходилось на джинсы класть ватник. Когда вдруг стала ходить еще кошка к ее миске у печки, Чумазая как-то лежала на стуле — она всего только глаз приоткрыла и нежно мявкнула — «Рыжая шкура» на полусогнутых еле вползла под низкий шкафчик, чтоб просидеть там до ночи. Потом, когда мы приехали снова, она пришла, но качалась, и взгляд был мутный, ела тогда она мало, ходила за мной, а через двадцать дней просто упала — я иногда отгонял наглых мух, потом ее схоронил в косогоре.

То, что действительно любишь, как эти сотки участка, дом и деревья — оно является центром. Вокруг веранды вязы раскинули ветви и листья, загородили обзор и, как ладонями, плотно меня облепили, здесь стало меньше пространства и ветра, но только я не решусь эти ветви подрезать. Когда вязы были совсем небольшими — в четыре, пять листьев, я подходил к ним несколько раз каждый день — с утра листья были почти что свежи, несли на своих геральдических лапах росу, к обеду они обвисали и становились бледнее. Но уже на второй год, хоть вязы и были еще небольшими, их листья твердо стремились наверх, и гнали вниз свежий воздух и силу. Теперь первый из них уже архипелаг мощных листьев, их сотни, и он помнит меня, узнает, но он занят — своим, и мне чуть-чуть одиноко. Вся синева и объем неподвижны, ветер, конечно, невидим, но море листьев его превращает в море своих шевелений.

Когда сюда приезжаешь раз в год, весь участок зарос — пикан, борщевик, крапива — выше двух метров, травой назвать это трудно — мир чужих, мрачный дурманящий запах, если войдешь туда, будут ожоги, и комары, и им подобная дрянь. Чтоб прокосить-прорубить этот мир мне нужно целых три дня — в поту, в усталости, сожранным всей насекомою тварью. Темно-зеленое море из листьев травы, их коллективное поле сознанья, и когда косишь, не можешь не видеть: как они «смотрят», как реагируют — наговор, их темный шепот — падают часто в лицо и, еще чаще, на руки. Но только они бессмертны — их резидентные корни повсюду, дней через двадцать их листья под край сапога, а семена легли в почву.

Я поднимаюсь, иду по веранде, а легкий ветер ласкает прохладой мне через футболку грудь, спину, плечи.

…Вновь сыну восемь, а я так древен. Мы сидим на склоне. Внизу квадратный участок огромных берез, кладбище меж бесконечными вышками сосен, он зарос сиренью, малиной. Вправо и ниже лежит монастырь — он весь особенно замер, и тем полутора-двум непонятным старухам и недоделанным мальчикам псевдомонахам, что там теперь после выезда двух отделений дурдома, уж и подавно не суметь нарушить там тишину или нечто большое. Слева и сзади, где круто в горку уходит дорога — подросль сосенок, я даже пробовал их отсадить себе к дому — не приживаются, почва — здесь глинка с крошкою сланцев, а тот крутой чернозем у меня не подходит. Вокруг полно земляники, и дозревает клубника — как винограду, но мы лентяи — сорвем по ягоде, если не нужно тянуться. Сильно левее и выше — плато, остатки келий-землянок еще от «старцев», там есть поляна из «монокультуры» древнего сорта большой земляники — ягоды длинней фаланги на пальце. Ягоды ярко горят жгуче-красным, но мне приятней — взяв в зубы пару сосновых иголок, чуть-чуть мочалить ее — от них такой странный привкус. Из-за жары весь пригорок, трава пожелтела, стала похожею на эти иглы — запах в траве, как и привкус — сосновый.

Свесив и сжав вместе задние «ноги», справа летит ко мне шмель, и он лобасто таранит собой шепот трав, по-деловому гудит у колена — «маленький», он и не знает, что голубой цвет застиранных джинсов не обещает нектара, а вон комар — абсолютное зло, он это дрянь с ного-носом. Странным был даже уже прошлый год, я понимаю, конечно, что годы различны, но только вдруг появились прозрачные мушки, в Сатке исчезли совсем тараканы — после строительства пятого банка. А на реке появились зеленые, как бирюза, как жук-бронзовка, стрекозки. Вроде бы зелень вокруг, как и прежде, но и она тоже, вроде, светлее. Справа и дальше внизу у края врощенной в травы, и совсем тихой такой деревеньки, блещет на солнце, под ветром, полиэтиленовый, как флаг — обрывок на крыше (там был парник), он режет глаз слюдянистым сияньем. Аэродромчик ромашки над ним — все качается, ждет, что возвратятся заблудшие души. А еще дальше, как точки — цветные зады земледельцев, штук пять, шевелятся, может, махаючи тяпкой — им нужно нынче «окучить» картошку.

Слева под дальнею блеклой и островерхой вершиной, чуть скользит вправо и вниз полоса близкой горы и выгибается кверху, но и на фоне ее есть тоже светлые горки — с них идет лес, как щетина, но устает перед длинной поляной. Ближе петляет в черемухах речка, в ряд — пять больших тополей. Они в плащах серой дымки, как на иконе монахи, и, словно эхо плащей позади — эти линии гор, а островерхая — нимбом, дымка над нею светится. Воздух пустынен, и голос кукушки, как мерный колокол — словно звучит отовсюду; свист мелких птиц, шорох ветра. Что она видит, кричащая птица?

Я слегка щурюсь от солнца и беру синюю крышку пивного фугаса, и одеваю на глаз — она, как клещ, присосалась, из-за пупырышек по ее краю — впереди все бельмовато-белесо, а по краям — ярко-ярко, здесь я сейчас — не понятно. Могу представить себе взгляд снаружи, я — как Монокль-Паниковский. Из-за плеча, тихо, птичка опять вопрошает — «пиво-варил», нет — покупал, а эта птичка — стукач на налоговый орган. Я, как слепой, ощущаю бутылку руками и, как другая «ехидна», свищу, отвечая — «варил-да-выпил». Ветер порою подносит бесцветные губы к горлышку темно-коричневой соски-фугаса с наполовину оставшимся пивом и туда дует, гудит, чем отбирает мою развлекуху.

Я смотрю в небо — оно велико, очень прозрачное, будто клубится. Мне непонятно — плывут ли куда облака, их мало — три, небольшие. От них не тень — антитень, легкая белая краска, кое-где бросили серость на горы. Я как-то видел здесь — облака, как гигантский знак «X» на светящемся разными красками фоне заката. Воздух не душен и легок, даже, когда ветерок несет жар, он — так же, свежесть. «Есмь», не есть «есть» — вот подменили ведь слово. Вдалеке лает собака, но этот лай так бессилен среди пустоты и замеревшей долины, и неба — как будто лает всего лягушонок.

Лес начинается чуть позади, а рядом склон почти пуст — только лишь несколько сосен, зато какие — невероятно большой высоты они вросли в бесконечность, не наполняют пространство — меняют, делают верх абсолютно реальным. Около Питера сосны иные — раз в десять ниже, как и то небо, их корне-ветви вцепляются в воздух. В самом лесу их, настолько высоких, не встретишь. Ближняя — трудно пытаться даже взглянуть вверх на крону — не осознать, свет мешает. Я краем глаза лишь чувствую только присутствие, ствол, как дорогу, верх — нежен, светел, в полупрозрачных тончайших чешуинах-пленках, все — в рыжеватом особенном цвете, и так насыщенно, что даже красится воздух. Сколько лет им, этим соснам, лет тишины, мне это трудно представить — если пытаюсь, тону, ухожу в странный мир, уже оттуда гляжу на пространство. Надо их как-нибудь все же измерить — через «подобные треугольники», как геометрия в школе. Вот существо это просто живет, но превышает дома городов — почва и свет — к лицу неба. Странно считать сосны за идеал, но, правда, были ж древляне — они, возможно, так и понимали. И вообще, здесь почти что, и не было власти, сволочам далековато. В этой стране только одни казаки были когда-то свободны.

Вперед и влево над всей долиной — хребет, за ним — по грудь, неглубокая речка. Вода в ней прозрачна, и там черемухи, ивы вплотную подходят к воде — и, если плыть на резиновой лодке, ты, словно в странном таком коридоре — вокруг красиво, все время. А в одном месте живут журавли — и над тобой, над огромными ивами они кружат. Еще левее, где конец хребта, Сатка впадает уже в больший Ай, и он потом, день на сплав, кружит меж скал и уходит направо. Что есть вода — это она несет тебя мимо полян — дай бог не въехать в валун на средине и обойти его в струях-усах, на шиверах не прорвать дно у лодки. Вдруг это все замирает — как ни мечи шест вглубь плеса, то подождешь еще, пока он вдруг до половины подпрыгнет над лодкой.

— Нужно идти. — Я повернул к сыну голову. — Хорошо бы сегодня пару калин посадить, пойдешь со мной?

— Нет, не обидишься? — Ему не хочется даже лицо напрягать разговором, его расплавленность феноменальна. И он опять будет с книжкой сидеть на веранде.

— Да нет, нормально. Давай зайдем к этой фреске, несколько лет не ходили, мне интересно, что там будет снизу, нужно попробовать счистить. — Я поднимаюсь, тяну его руку, и мы идем вниз по склону, по временам отбивая коленями, светлые стебли травинок. Три горизонтальных жердины забора — перелезать очень просто, но только что-то смущает — когда дурдом переехал, и возвратили сюда монастырь, эта земля стала более чуждой. Здесь травы больше, так как не ходят коровы, а возле трех обжитых побеленных бараков есть даже как бы дорожки из плит доломита, и выходить на них после травы хорошо. Около одной стены сотня штук кирпичей, их те «монашки» таскали «на пузе», дальше под легким навесом открытая дверь — как черный зев на стене, ослепляющей белым. Тишина здесь странновата. Ниже, где раньше у дуриков был огород — лес душно-знойной крапивы, нужно идти, раздвигая ее высоко поднятым локтем, чтоб не словить жгуче-зверских пощечин, причем не видно, куда наступаешь, а каждый шаг вниз под горку — словно такое паденье. Но и крапива кончается, где раньше много ходили, около темной стены мощных бревен — здесь, в узком светлом объеме как-то особенно слышно, например, гул насекомых. Где была дверь, тянет запах земли, и за порогом нет пола, здесь в прошлый раз хотя бы лошадь стояла, канатоходцами — по балкам-лагам мы переходим к другой половине барака. Через такой же бездверный проем чуть ли не сгорбившись, чтоб не шуметь, медленно, через фантомы, мы входим в дальнее из помещений, здесь был «буйняк» при дурдоме, а при монахах оно было трапезной. Так как пропорции окон и стен непривычны, кажется, что голова закружилась. Окна продольно забиты досками, но даже издали в щели видна огромность пространства — ночью здесь видно все звезды. В полосах света не сразу заметно, что внизу очень просторный подвал, через крапиву на входе и свет в нем зеленый — мощный фундамент из розовых плит над падением склона. Если теперь развернуться — по сторонам от отсутствия двери, где отслоились куски штукатурки, здесь сохранилась часть фресок — то, что украсть не сумели.

В первый момент видно плохо — как будто грязь, отслоенья, потом — как сквозь серый иней, и даже вздрогнешь, видно, что там кто-то есть — почти на метр он повыше меня, смотрит из-под капюшона. Позже доходит — картина. В ней мало что сохранилось, но до конца не проходит — он же стоит здесь три века. А если это и есть — тот самый «черный» монах в балахоне, я всегда вижу спиной — не поднимает лица, только и я не могу обернуться. Святой без подписи, он не икона — как камертон человека-пути в поиске сущности мира — в этом, возможно, была главная ценность из допетровской культуры. Это — путь духа. Эти глаза странной формы на старчески-детском лице, глаза того, кто всегда видел небо. Стена — большая, она — его мир, войдя в него с таким взглядом, он уже не возвратился. Вдруг, оказалось, что здесь часть меня, и несущественно, что нарисована кем-то. Действие фрески меня удивляет — темными красками, позой фигуры, надчеловеческим взглядом она уже раздвигает реальность. А все фигурки в изогнутых позах, на заднем плане строенья — они, напротив, уносят — периферией вниманья ты падаешь с ними. Когда ты, внешний, увидишь вот это, все изнутри быстро станет спокойным. А когда ты отвернешься, вдруг выясняется — что-то осталось, словно пустой силуэт. Весь прежний мир из твоих представлений при том становится смутным, как из-за трещин на стеклах, вдруг неизбежно ветвится. И уже все это: место — икона, но только больше, объемней, и, причем, с действием тем же. Ну а то первое — лик, изменившись, уже становится дальним. И ты внутри, и ты в ином сознаньи, чувствуешь, все понимаешь. Это, как дверь, безотказно…

«Старцы», отшельники любых религий, просто уйдя от поверхностной жизни, все находили в себе эту сущность, бывшую в прежнем сознаньи. Она несла уважение к сущности в каждом, как часть «закона внутри» — ты понимаешь «его» как себя и, как себе, «ему» видишь, желаешь. Все это не было иной культурой, это и было культурой — полупотерянной «русской идеей». Когда, с Петром, победило другое сознанье, то, постепенно, все было забыто.

Я представляю себе эти годы, что накопили тут копоть — столы и лавки, монахи и тишина из долины. В руку меня тяпнул злющий комар, и сильный зуд, нестерпимей крапивы, мне помешал смотреть дальше. Я от бессилия боли иду до окна, сквозь щель смотрю на долину. Там река мягкой змеей ползет по бывшему пруду — по лугу, где уже ивы.

— Как тебе этот монах, помнишь землянки, «деды» там сидели. Я говорил тебе, что у землянок я посидел раз на склоне, и только две мыслеформы от «древних монахов». Главная — метров с пятнадцать длинною березы очень стараются вымести небо, но они даже его не щекочут. И еще одна — толстый монах, подпоясанный, как тюк, веревкой, пыхтит на тропке к ним в гору и в котелке несет жрачку. Нет других мыслей из этого мира, ну или я не могу их представить. — Я, как последний турист, наклоняюсь и выбираю внизу у стены кусок слоев штукатурок размером с яйцо с коричневатым фрагментом одежды, что мне с ним делать — положить на полку. Возле окна я смотрю на него, где нет слоев синеватых побелок, краска атласно играет.

Что же хотели вложить в эту фреску, может быть это и есть та структура-прообраз. Можно попробовать стать им — взгляд такой есть, а, значит, это возможно, войти в такую реальность.

Мой, как у всех, идеал это отпуск, он через пару недель, близко, как вытянуть руку.

Стёкла Вздох-день закончился, я не кончаюсь. В чем он сухой неделимый остаток, есть ли, хоть что, в позитиве — есть только штрих — а «возвратиться домой» невозможно. День рефлексии, начавшийся с легкой досады, прошел меня своим маршем явлений. Но он почти и не помнится больше — образы прошли меня, и теперь я им не нужен. Это был бой с ними — с тенью. Это не я, а они утонули — мир им, в их прошлом. Для меня нету религий и нет философий, все они вера на чье-нибудь слово, и описания их рассыпаются в пальцах. Но у меня есть доверие самим своим ощущеньям. Что-то по центру объема сознания медленно строится в некий порядок. Я превращаюсь в спокойную точку.

В чем-то компьютер, как зеркало спектра сознанья — что соответствует части в тебе, то ты находишь и в нем: тексты и фильмы, «игрушки», но в их законах, конечно. Причем с законами, с выбором можно общаться, в них рефлексировать — как с внешним миром. …Из-за бездействия на мониторе слайдшоу — импрессионисты сменяют друг друга. И тоже ждут, что скажу я про сущность. Двигаю джойстик, ведь «Клинтон Билл не раз бил, и баба Клинтона била…», но мышь хвостом победила — рама и мелкозернистое белое поле, сзади которого спит чернота, видная лишь через буквы — части от большей реальности, что-то живущее в связях — то, с чем я был в переписке.

Что-то во мне идет внутрь, и еще что-то из центра. Серость настолько насытила все и сгустилась, что я стал тверже. Я лишь вниманье, безмыслен — я сам себе выбирал свой вид драки с реальным, и он не хуже любого, что могу выиграть — то, что не знаю. Может она в чем-то даже и есть, но только я и не знаю другой «развлекухи». Еще стою и, пусть все гребано, что-то сгребаю.

Варить компот — это «влом», и я уже не успею, ладно, хоть борщ давно сварен. Давно пора отключить шелестящий компьютер. Две-три извилины пустой квартиры, узенький бункер вокруг унитаза. Я прохожу мимо ванной, там еще тише, нет света — я захожу, смотрю в зеркало, и в темноте его таю, здесь уже нет ни шаблонов сознанья, и нет ответо-вопросов — все в своем, «в нетях». К чему сегодня я шел, можно увидеть лишь здесь, если еще погасить все остатки эмоций. Тело сознания, как муравей, усиком, щупает что-то. Я это зеркало с моей структурой. Темнота-зеркало больше, чем днем был компьютер, и глубже мира-осколка. Стен уже не остается, что-то живет в заменившей их вате. Дом звезд когда-то был нашим, в нас также часть их сознанья, но там иные законы и цели, а в наших странностях-гранях, есть те возможности, что нет у них, здесь другой принцип. «Бип» — «Юстас центру», нет связи — темные не отвечают, вокруг одна «дизизкрайба…». Как деревенский агент ЦРУ ни разу не бывший в Лэнгли. Что теперь зеркало — я и не знаю, зренье уже перестроилось — падает прямо вперед в смутность по центру. Хоть не глазами, и на расстояньи, я вижу темно-прозрачное поле, в нем нету образов, оно дает, если нужно, возможность. Боль неподвижности давит на плечи, мать моя тьма через дом глядит сверху. Но долго видя вокруг пустоту, приобретаешь и все ее свойства — хочется снова искать некий выход — чтоб снова двигаться дальше. Я вспоминаю — в руке сигарета, и я затянулся, а кафель отсветом всюду ответил. Без огонька было проще. Ярко-оранжевый свет-апельсинчик в зеркале жжет мое зрение, но снова блекнет под пеплом.

…Шумы и с улицы, и через стены исчезли. Снова окно передо мной, оно — как плоскость отсчета в оправе эмали. Фонарь, электрически-белый, медленно, стал разгораться внизу на стене, в чуть светло-желтый окрасил листву на рябине и, отстранив все повсюду, вдруг ограничил объем кисеей подсветленных им веток. Глазам не очень и видно все то, что вовне, и отражение слабо.

Все механизмы эмоций, как жизнь колоний из образов в нас — еще не есть человек. Чем больше этот клубок размотаешь, тем больше всякий абсурд отслоится. Что «я» снаружи — я лишь силуэт на светлом фоне окна, как для меня я-монах в капюшоне. Что «я» на самом-то деле — что-то созвучное лучшему, как для меня все в Иструти.

5. Их город

(Взгляд и иное. Про перспективу и ретроспективу.)

Взгляд и иное Я просто взгляд с угла крыши — должен смотреть вниз на двор. Я взгляд всегда чёрно-белый и подслеповатый из-за слегка сероватого снега, вечно идущего в моём пространстве. Я знаю, что у других этот снег не идёт, у них лишь вечная ясность. Я утонул в этом мире, в его проявленьи. Внизу блестит ещё чёрный асфальт. Я хоть не вижу, но знаю — что и вверху чернота в струях сухой снежной пыли, но мне не холодно, всё здесь — картинки. Мой угол зрения градусов тридцать, это меня утомляет, но нету смысла менять направление. Я ещё знанье того, что я вижу — память-сравненье и разум, но я почти равнодушен. Неинтересно быть только лишь взглядом, а интереснее думать, глядя ещё и в себя, чтоб до конца проживать элементы эмоций. Можно ещё смотреть в пятна, чьи спичко-ножки шагают, и уходить вместе с ними. Вот кто-то вышел из двери подъезда.

…Чёрный Ковбой, или проще — ЧК, вышел за двери салуна и посмотрел мрачным взглядом. Рука привычно пошла к револьверу, но остановилась — что он забыл — он не помнил. Сонный Носатый здесь размыл ЧК, но сзади хлопнула дверь — он даже съёжился, тогда ЧК возвратился. Нужно дотронуться пальцем до шляпы — ЧК пошёл вдоль газона. Агент был просто агентом — немного сгорбившись в сером плаще, он лишь скользил мимо дома — этот сканировал взглядом пространство. Он не знал зачем и не знал себя — и нет лица, и нет кожи, лишь силуэт в этом мире. Вдруг сверху слабо блеснуло, и он присмотрелся — там была камера для наблюденья. И часть из полупрозрачного зрения он в себя тоже здесь принял. Теперь он понял — зачем-то нужно себя донести, чтоб принимать в телефоне призраков многих чужих ситуаций.

Возле подъезда машина мигала огнями — то вопиёт, то бесовски мяучит, чтобы не дать здесь теням стать злобным действием мрака, видимо её вспугнули касаньем. Вот вдалеке силуэт, на лице полумаска из полусвета мобильника в бледном экране, скоро он весь станет лишь отражением. Он, наконец, огляделся — существованье навязчиво плотно, стала уже проступать и синюшность рассвета, сыро, и ноги замерзли. Гулкою аркой он прошёл под домом. Рядом толпа — остановка. Кругом одни усреднённые лица — светлые пятна с глазами. Странных мир создал существ, все — лишь движения в слое. Они пришли из своих небогатых квартир, из своих трудностей, чтоб ехать к новым. Может быть, каждый отдельно и есть человек, но вместе — племя чужое. Полуболезненно он улыбнулся, а, впрочем, здесь можно всё, так как всё поймут иначе. Рысью, суча восьминожками из ребордовых колёс, пришёл, скача и стуча, слишком красный трамвай, и все попёрли на зев освещённой двери, внутрь — в чьи-то спины, затылки. Сыплясь, снежинки ему щекотали нос, скулы. Полгода здесь полузимье или уж совсем зима, шесть часов в сутки — один полусвет, а потом стадии ночи. Небо набрякшее, как будто взгляд алкоголика сверху. Переходя через мост, он опять улыбнулся — холодно уточкам в страшной воде на Обводном канале, в прошлом году он им туда бросил шапку. От фонарей кисти рук его тени были как кончики крыльев сутулых пингвинов.

Радостно на голубых освещённых билбордах, они — весеннее утро во мраке. Бред социального мира. Все здесь как будто стремятся к комфорту, но выбирают свою полунищесть. Хотя действительных выборов здесь не бывает. Либерализм, то есть волчий закон, где «агнцы» сами волков выбирают. Если взглянуть на историю, то она список обманов. Если б когда-нибудь все они были нормальны, при любом строе здесь было б неплохо. Хочется только держаться подальше. Гладко-лобастыми тварями мчатся машины, а люди в них превратились в смотрящих. Все кругом чьи-то машины; в автомобиле сидит человек, в нём — его глупость, программы. Если так было задумано — сюрреалистом. Если стандарт их безумен, то трезвый взгляд здесь становится сюром.

Как всегда сбегаю, как падаю, по эскалатору вниз. Сто к одному из них справа, стоят — им ждать не трудно, да и они не особо стремятся к их целям. Или их взгляд оловянно не верит, или внутри него кружит, чтоб превратить в них самих же. Скользит и катится вниз эскалатор, и убегают назад, и в меня, отблески белых светильников на сероватом «люмине», на чёрном поручне-ленте. После последней ступени идут — потоки прямо-навстречу, каждый из них в своём праве — пройти сквозь них всегда сложно.

Перемежаясь со стонущим звоном, идут объявления — математическим матом через матюгальник. «Самостоятельно не обследуйте обнаруженные …длинномерные предметы». И, наконец, всё, размазавшись, стихло, я смог расслышать возникшее чувство. Там наверху нет дороги в естественном смысле, множество снова — ничто, и здесь нет тоже. Но всё же, кажется — тень «в шушуне» где-то ходит по рельсам, ищет хоть здесь отпечаток. И впереди два канала тоннелей — как бы глаза наизнанку, но почему ещё сзади…, где-то они разветвляются и упираются в стены, снова идут через вспышки сознаний. Станция, прямоугольность, влево и вверх — а ей так лучше, это давление форм — торжество идиота. Свет мутно-рыж. Пыль, смутность зрения создали мир удивительно честный. Мрамор колонн был красивым — кость бывших жизней любила, но превращается в сальность, и, как бы, в смысл отторжений.

Обыденность, она — как сон. Они смирились — не видят. Она — колонны и воздух, её пространство устроено так, чтоб было больно настолько, что сама боль притупится. Всё предыдущее — цепь из начал, без завершенья является всеми. Если всмотреться, то тусклость вцепляется в глаз всем её множеством точек. И остаётся скользить по поверхностям, не прикасаясь. Даже сюда просочилась идея объёма, но здесь она превратилась в болезнь. Здесь даже гулкость глухая. А вся способность объёма вбирать не имеет здесь смысла. Что получается, это так странно — те, кто живут, до конца удивились. И, окончательно, сюда добавили чуть веселящего газу. Передвижение здесь ничего не меняет, если идти — только «между». Всё занимается только своим бытиём и не решает реальных вопросов. Всё неустойчиво, тает, я — взгляд слепого на их совокупность. Их очень много. Так как всё множество их запредельно для лично-связного знания, всё растворила в себе анонимность. Имя, как код их истории и ожиданий, для настоящего здесь неизвестно. За анонимностью следом идёт безъязыкость. Всё здесь как будто конкретно, у всех вещей есть граница, они тебе улыбаются, рады — вдруг ты придашь им их смысл — они поглотят его тогда вместе с тобою. Но я во времени-тени. Главное — это пройти через пятна — есть ощущенье, что стоит пытаться, что можно выйти куда-то, как из метро, на поверхность явлений.

Но всюду лица чужих серых жизней с тихим страданьем собаки, поевшей картошки. За полосами испачканных мазутом рельс на очень длинной стене ближе к горлу тоннеля плакат-реклама — «Поликлиника с человеческим лицом — гинекология», фотография — загоревшие и белозубые задницы-лица. Я не могу, нашли место, ну сколько всё это можно. Словно вселенная, из черноты накатил «паровоз», вот кто-то вышел, орда ломанулась в вагоны, и меня вдруг закружило и зашвырнуло кому-то на ногу. Мир меня перемещает. Здесь духота, теплота чьих-то тел, и непонятно куда деть лицо, чтоб не задеть им покрашенных хною волос. На остановках волны давленья от двери меня загоняли всё глубже, но становились слабее. И даже кто-то читает: парень — паскудный журнальчик, женщина — женский роман, я посмотрел — наклонился. Вон там мужчина с газетой кроссвордов — ребусы мира в картинках, сам мир — изданье получше. Вагон качало, как в танце «дурной паровоз», уши закладывало и раскладывало, опять остановка. Совсем прижали к стеклу. Как у них выглядит место в душе для других…, а у меня оно выглядит этим вагоном.

Я — бормотанье в реальном у этой замкнутой двери вагона. Раньше я видел себя небольшим, не судил, и мир казался огромным, теперь, как минимум, мы с ним на равных. Как будто вспучилось чувство — невмоготу всё вот это. Я опускаю лицо в него, как будто в воду, стал как пятно внутри капли — низ её весь оплетён, чёрными стеблями, почти по пояс. Прежде внутри меня было пространство, теперь — нехитрый объёмчик, причём заполненный тусклою грязью. Вокруг меня — звон у края, а всё что дальше — картинки. Всё, что я вижу, неясно, как шевеленье за гранью, но жёстко знает свой принцип.

Когда они рассосались, можно пойти даже сесть, долго ища, где действительно можно — то сидит полная женщина с сумкой у бока, или такой вот абрек, вдоволь раскинувший ноги, или смотрящие с лёгким прищуром. Пусть даже тел стало меньше, но, всё равно, слишком много вокруг их очень плотных явлений, что постоянно приходится видеть. Я становлюсь сам таким, принимая.

Есть те, кто посовершенней — эти как яйца из камня. Они обычно бывают двух типов: первый — «культурный» и второй — не очень. И причём первый страшнее — у них внутри тот же бред, только чистый, и, потому побеждающий больше. Всех их вскормили резиновой соской. Директор школы сказал на прощанье, ему наверное так показалось, что я могу «зазнаваться» — «Ты только знай, лет через десять все будут такими» — лет через двадцать смотрю, без тонких частностей, стали …похожи — в части культурки, одежды; только «такими» не стали, им — даже простой вопрос «почему» это заумь, так же живут, как и жили. Как будто бы отступая назад, я от всего отстраняюсь.

Но так ещё некомфортней — вокруг остались их биоскульптуры. Они физически плотны, но не живут в настоящем. Все они чем-то похожи хоть на кого-то из виденных раньше. Вокруг совсем небольшой уникальности чувства на их лице вся их история личных событий с тем, что её сотворило. Как не сменить планы смерти, не изменить план их жизни. Едут в своё добровольное рабство, потом обратно — где дом, телевизор, и нагревать под собой своё место. Они не знают мать-тьму, они не верят и в свет. Армия сопротивленья-захвата — это они затвердели в ответ на кромешную подлость и сами стали такими. Было бы целое — было б стоглазо, остановиться бы им, оглянуться, но в глубине лица слепы. А если «быть» это так, как «они», то я тогда не вполне бытие, и, значит, кто-то из нас привиденье.

Я не могу с ними быть сопряжён — как каплю масла с водой, меня нельзя смешать, а удалять — сложновато. Все они едут куда-то и проживают своё, фоново осознавая реальность, а я же — фоново еду-живу, перпендикулярно к тому я врастаю куда-то. И я, вмерзая в них, вязну, и прорываюсь, чтоб, продвигаясь в таком измереньи, найти-построить иное.

Закрыл глаза и увидел — там белый клоун ломался на сцене, я даже понял, что начал дремать, и хорошо — пусть появится лёгкость. Рациональность, как будто моргание, вдруг и опять поменяла картинку — как на экране в придурошном жёлтом объёме двое напротив друг друга: Чей-то мобильник на станции вдруг заиграл, и глаза сами открылись. Теперь напротив меня была женщина с мордочкой от Нефертити. Вновь мигнул свет, здесь уже мне выходить, и на меня нажимают. Что-то во мне ещё тихо жило, я не подглядывал и не мешал, просто остался стоять на платформе, засунув руки в карманы. Но только лёгкая паника — я вдруг поплыл вместе с полом, так незаметно пошёл рядом поезд. Кто-то тянул его пыльные окна, чтобы заткнуть ими глотку тоннеля — за ними месиво слипшихся тел, полуспрессованых лиц — словно пощёчины, окна и свет, ускорялись.

Даже меня увлекало, но я устоял, как я сюда и пришёл, так уйду, и меня в этом не будет — найду другие отсчёты. Ну а они, всё такие, будут здесь ехать веками. Здесь ничего не даёт мне надежды, есть только та, что всегда за спиной, перед чем дурь отступает. Ну посчитал-посмотрел, за пределом сознанья-меня, даже в такой капле взгляда без смысла — «не потеряв своей логики, выйти из логик явлений».

Я простучался ногами по камню. Все на работу, толпа успешила, поверх последних, как выход, виден ползущий наверх эскалатор. Только и там, наверху, всё «подземно» — там опять будут дворы, углы крыш — всё внедрено в этот город-реальность. Ступень эскалатора слабо дрожит подо мной, а зев тоннеля сползает за спину. Так много лет в этом роде. Скоро широкий контакт сократится до одного-двух общений зараз, чтобы под вечер опять разрастись и уже к ночи исчезнуть. Почти абсурд, он у них и внутри — метро и мир с серым небом. Может само оно так захотело, или же кто-то придумал, но вот такая реальность — фуфло, не реальность; а если всё же реальность — чужая.

Про перспективу и ретроспективу В городе тихо. Прямоугольный сарай на колёсах — четыре чёрных и круглых баллона одновременно подпрыгнут на кочке. Нас обогнал большой джип — как будто сверху на нём пулемёт, и он почти побеждает. По тротуару шагают фигуры, все механически движут — телом, руками, ногами. Они снаружи глядят сквозь стекло, взгляд может быть оловянным, режущим, давящим — разным, но, всё равно, им плохо видно даже сидящих у окон.

Серые стены и серые стёкла тихо твердят — «всё едино». Не различается всё — безразлично. Чтобы подумать о том, что же именно думать, нужно сначала иметь установку. Взгляд, будто озеро, серый, и я такой же. И ухо слышит кругом белый шум, его совсем небольшие частицы и пустоту между ними. Нет поводов для удивлений, и, значит, нет для надежды. Здесь уже не закричишь — нету смысла. Душа пустая, как пропасть. Мой мир во мне развалился. И лишь одно помогает — непобедимая сила терпенья. Все будто копии от одного — все, как один, здесь чужие. Будто бесцветное мясо — гемоглобину, наверное, мало, причём вморожены, в то, что они надышали, и нет вокруг кислорода — бескислородные глюки. Невыносимая скука, хоть всё вполне фантастично.

Не люблю лица — чужие, своё, в каждом лице своя крепость — беда, обман или жёсткость. Каждый из них непреложен в его особом сознаньи. Пока на них не надавишь, они ни что не изменят. Все давно плотно живут этим миром, но до сих его будто не видят. Все отгорожены, и слава богу, ведь, если с ними сейчас пообщаться, как от ожога крапивой — будешь потом недоволен. Каждый король в его сказке. У них для себя не банален поток их чувств, но это просто иная банальность. Оптоволоконный у них тип сознания — при очень узконаправленном свете, при попаданьи в их линии жизни, видно вдруг полумультяшную яркость. Конец пучка, когда моменты их жизни — скопище шмелей-циклопов, все на тебя с одним глазом. Но, стоит чуть отстраниться, всё глухо — формы в дешёвых, как ватники, куртках.

Объединенье их странно. И объяснение «демоном» вполне подходит — как будто, вправду, невидимый «очень большой» здесь овладел почти каждым сознаньем. И его способ въедаться в мозги — быть органичным со средним. Хоть есть всегда варианты, но своя дурость роднее, так как здесь всё «очевидно». Лицо облеплено, горло забито множеством всех отражений от точек — каждая создана ими. Вместе они составляют картинки. Эти иллюзии даже казались мне жизнью. Мир их следов и следов рук — субследовое пространство.

Куда пропал этот день — непонятно, они порой исчезают годами. Красный, болезненно-красный свет цифр на узком лбу у трамвая и на обмене валюты, свет, убивающий зренье, но сохраняющий фотобумагу. Полупрозрачный идущий вниз холод от капель. Странное небо давлеет вверху, цвет его якобы чёрный. Всё не звучит, всё затёрто, всё в перевёрнутой чёрной реке облаков, переползающих стены проспекта. Это мой дом и бездомность. Во мне приятия к внешнему нет, и его нечего ждать, ведь впереди у меня лишь я сам, и нет взамен ничего — не умею.

…Есть, безусловно, и разные виды вниманья: в моменте дня — когда смотришь вокруг, и — когда вдруг попадаешь, как в копоть, в то, что в душе накопилась. В последний год, будто движусь по линии графика — то улетаю в какие-то ямы, выспавшись — приподнимаюсь, но общий уровень — к низу. Вокруг, как будто свисают вниз нити, но их, конечно, не схватишь. Весь мир из прошлого колом стоит в голове, в груди, в эмоциях, в чувствах. Нагроможденья событий все оказались не нужны.

Вокруг, я знаю, миры снов-сознаний. Неопределённость сходящей сюда темноты сама чего-то рождает — я смог легко допустить, что за плечами ко мне приближаются лица — с кем был знаком, все с выраженьем почти что хорошим. Я был когда-то притянут их светом. От них здесь всё и зависит — они все мне присудили молчать, ну а себе — быть незримыми глазом. Странно, ведь я всё отдал, и им идти за мной незачем больше. И спорить с ними нельзя — раньше и незачем было, ну а сейчас бесполезно — что не практично быть просто практичным, быть, например, непорядочным глупо. Я был не прав, когда что-то от них захотел, и, соответственно, они тогда от меня захотели. Нет маловажных деталей — все они потом стреляют. Всё это я видел раньше, всегда, только зачем-то не верил. Собственный взгляд мой распался, и я смотрю их глазами.

Лязгнула сзади решётка под аркой. Тут поворот, не люблю повороты. Вечная яма в асфальте.

У каждой роли есть маска. Ты в чём-то слаб, и тогда она, будто чулок мнёт твои черты лица в напряженьях, они уходят внутрь в душу. И им навстречу всплывает такое, что ты и знать-то не хочешь. И уже даже внутри для тебя не остаётся пространства. И говоришь то, что стыдно. А потом с этим приходится жить, очень стараться не помнить, и много раз снова вляпаться в это. Если уж чёрт угораздит родиться опять, я бы хотел это помнить…

Я был всегда убеждён — самое глупое, что может быть, это судить не себя в том, что с тобою случилось. Не то чтоб я поглупел, просто вижу сейчас — жалко, что верил в чужое. Ни кто об этом меня не просил, но я судил по лучшим их сторонам, не ожидая иного. Лохов здесь любят, и за фантазии нужно отдать натуральным. За всё хорошее я заплатил, но я не видел, чтоб кто-то платил за плохое. Думаешь, они на что-то никак не пойдут, так как не смогут жить с таким позором — нет, ведь живут, не страдают, но вот уже много лет мне видеть их неудобно, и дно — двойное, тройное… — им мир уже не учитель. Стоит их вспомнить, почти ото всех сразу становится тошно, от остальных — тоже гадко, но позже. Кто, кем, за что осуждён — или вот это их норма? Но безнадёжней другое — все теперь не интересны.

Полупустое пространство двора — стены здесь под цвет картона, несколько окон вверху жёлто-красны — видно свисание люстр, свет их въедается в щёки, а остальные все чёрны. Может быть там-то и есть потусторонние лица — от них волна раздраженья, и ноги вязнут в песке коридоров. Я не завидую тем, кто внутри — здесь воздух больше. Хочется даже услышать здесь низкий звук труб. Было бы правильно, если бы был под ногами провал, куда бы всё улётало, но нас таких пустота не приемлет. Пусть даже кто-то нацелит сюда большой палец, только измажет об чёрный асфальт, он ничего не придавит. Клён, словно поднял вверх руки, но сам не знает, зачем это сделал, и они там истончились. Тёмные хлопья летят позади, впереди пусто, мандражно.

Сколько раз вывернешь ты этот мир — столько получишь другую изнанку. Всё выгибается в нечто иное, только, отчасти, ты сам остаёшься.

6. К богу и наискосок

Весна, глухая стена жёлтоватого дома напротив. Дом — как бельмо на глазу, но в нём при этом живут. Комната — эти обойки её, два накривь-вкось косяка, ещё картина про стену в окне и два ствола от деревьев. Клочок от неба над крышей соседнего дома — как без конца оно светится серым. И не понять куда смотрит. В нём есть и перетекания, больше и меньше, по самой мягкости их понимаешь — всё и само расползётся.

Сон за пределом реального. Просто сказать — так не хочется жить, но организм-то пока существует, и есть сознание о прошлом, и недоумение — это сознание о настоящем. Есть часть сознанья о том, что должно было б быть не в этом сером объёме, но — ускользает всё время. Пространство вокруг свёрнулось, я как-то сам это сделал — я не включён ни во что дальше взмаха. ″Глобус″ сгорел, нет ролей для актёров. Я — есть, и был — что я-есть, и есть — что буду.

…По углам над перекрёстком, как над объёмной открыткой, как будто нависли тени. ″Курская улица по городу идёт, Курская улица на запад нас ведёт…″ — в страну По-пиву, в страну совсем небольшую, где в ряд четыре ларёчка. Там, правда, рядом всегда «марсианские хроники», что допились до хронической стадии бога войны, но я смогу их «не видеть». Банка холодная и день прохладный, хоть по-апрельски и светлый, стыло, но лень застегнуться. Плащ на мне, будто на вешалке, стыдно, но ничего не поделать. Книжный магазинчик — в окне обложка альбома с лицами очень серьёзных блондинок, а под ними крупными буквами ″Овощи″. Мизантропия хихичет, многое хочет добавить. Мысленно ей отвечаю — ″В них есть хорошее, что не находит дороги″. В другом окне неприятный плакат, на нём Эйнштейн показал свой язык — что-то я, правда, не понял, с чем-то хотел бы поспорить.

Я вышел из магазина продуктов и смотрю под ноги, разницу я замечаю не сразу — вместо потока машин по Лиговке мимо идёт Крестный ход. Странность дала зренью линзу. Вот первый ряд, человек на пятнадцать, поравнялся со мной — и все попы в позолоте до пяток, и все несут — будто флаги, хоругви. Но это ладно, я вдруг замечаю по верху, что лес совсем не редеет — молча, идёт их ударная сила — может рядов двадцать пять — с бородами. Каждые метров пятнадцать спиной к тротуару стоит по менту. Позолочённые чувствуют моё вниманье, и я встречаю их взгляды. Через совсем небольшой интервал от попов идут толпой христиане — тоже у многих иконы. И, вообще, само тело колонны, теперь прихожан, уже существенно мрачно, сами их взгляды недобры. Вот кто-то жутко хромает, вот даже катят коляски с блажными. Эти вокруг мало смотрят. Этот поток, так и есть, подлиннее — я вижу спину моста над Обводным, там всё вползает, колышется масса — идёт от блёклого неба. А золочёные ушли уже за квартал, я вспоминаю их лица — интеллигентные, вроде бы, люди. Куда они все пошли — ведь через пару кварталов заводы — там и гулять некайфово, а до Московского все ноги стопчут. Они идут за «эффектом плацебо». Но, наконец, их ряды поредели. Хоть кто-то верит не в деньги, Корыстный ход, он страшнее, чем Крестный.

Я ухожу во дворы, здесь спокойно — нету ни ветра, ни шума — солнце рассеяло всё-таки дымку, после зимы первый раз обогрело. И я вхожу, ухожу в это тёплое поле. Воробьи дико галдят надо мной, а вот — пытаются и размножаться. Гляжу на них, как котяра. Может быть, это назвал бы я богом — когда вокруг всё благое. Мысленно я провожу эти линии — от моей комнаты до этой точки, я шёл навстречу толпе, развернулся, но, всё же, важное мне направленье иное — наискось, к этому тоже.

На детской площадке в оправе кустов я присел на скамью — а где ещё посидеть, есть сквер для взрослых, но он вплотную к проспекту — там сплошной гул от машин, невозможно. Здесь могут «заментовать» меня с пивом, мамочки начнут кричать про куренье, но, если что, я согласен. Перед скамейкою лужа, можно сидеть только с краю. Напротив мама с ребёнком лет двух, но молодая — не страшно. Мальчик в голубеньком комбинезоне стоит, держа лопатку как саблю. Тихо, может смогу отойти от нагрузки. Мальчик пошёл возле края площадки — как-то смешно наклонившись всем телом, ноги почти не сгибая: top-top — «…топает малыш».

С треско-шипеньем открылась банка в ладони — я смотрю на руку, и я сочувствую ей — надо ж, вот так попахала, что заскорузла, не чувствует банку, болят суставы на пальцах. Но заказ сделал, неплохо. Даже в душе пустота, «непонятка» — как без станка и без камня. Перед ногами стеклянно блестели песчинки.

Что-то меня привлекло, и я вздрогнул. В метре напротив стоял тот ребёнок, причём смотрел «не по-детски». Круглые щечки на круглом лице, чуть заострявшемся книзу, круглые очень большие глаза — серая радужка, цвета титана, чёрный зрачок, тоже круглый. И ни малейших эмоций. Ну и давно ли он тут…, я не слышал. Шапочка, кругло, лицо окружила, и даже пальчики — как из кружочков. Одно вниманье. «Кто ты…» — Спросил я его про себя. Он не ответил и не шевельнулся. — «Дух у тебя, точно, есть, это видно…» Молчит и смотрит. Он даже не шевельнулся. «Вон уже мать-твоя к нам зашагала. Кстати, а ты во что веришь…» — Он повернулся, пошёл через лужу — и от меня, и от мамы. Всё же сложна топология в нашем пространстве.

7. Маша, Саша и колено

Маша смотрела в окно электрички. За окном мчалась назад густо-зелёная масса деревьев и разглядеть что-то там было сложно. Да и смотреть было не на что — она вполне представляла себе неухоженный лес с его корягами, его крапивой, кустами, а то и с хлюпаньем полуболот под ногами. А электричка шла почти бесшумно — чистенько, светленько, но скучновато. И Маша стала смотреть на своё отраженье на стекле рядом с собою — вполоборота лицо, полурастаявший след от него, также следящий за нею. И из-за этого снова всплыла и заслонила собой остальное её привычка держать себя под постоянным контролем, та, что и делала её собой, и дала всё в этой жизни.

Всё б ничего, кроме щёк, Маше казалось — они пухловаты, ей бы хотелось, чтоб были чуть впалы. Она почти и не видела грудь, и это было её постоянной досадой — была крупней, чем она бы хотела. Тысячелетия в прошлом это считали бы за идеал, ну а её почти злило — внутри себя она была другой, но приходилось мириться. Всё остальное, всё было нормально — лицо вполне себе правильной формы, также глаза, нос и губы; светлые волосы (хоть из-за щёк приходилось носить всегда косу), стройные ноги (для многих на зависть), бёдра и талия, рост выше среднего — не придерёшься. Она умела одеться. И с головой хорошо — красный диплом у одной был на курсе. Она сумела по жизни ни где не забраться в дерьмо — и на душе тоже было спокойно. Она взглянула на туфли, на рваные джинсы, чуть-чуть поправила блузку и перешла дальше — к самокопаньям. Холодноватая — да, ну а как по-другому — если ты будешь теплей, тогда тебе влезут в душу, и ты залезешь в чужое — а это, бр-р-р, неприятно. Глупости пахнут противно. Высокомерной она не была, доброжелательной — «через платочек». Ну такой мир, в его массе.

Но исключения всё-таки есть — на ум опять пришёл Саша, и Маша даже вздохнула (хоть вышло по-бабски). Они работали вместе: он — замдиректора, она — начальник отдела. Она запомнила первую встречу около этой стеклянной гигантской их башни. В то утро, хоть небольшой, был туман, и она шла от парковки. Издалека различила фигуру мужчины на абсолютно пустой площади рядом со входом. Всё было так нереально — все три огромных предмета: асфальт и полупрозрачная башня, и бледная сырость вокруг — всё это объединялось. И только он был конкретен — стройный, в отличном костюме, высокий. Он ждал её, чтоб провести за собой внутрь стекла, и чтоб принять на работу. И, как всегда, она не обманулась — и среди всех там внутри, в этом искусно очищенном и освежённом там воздухе, среди всех пальм и рядов всех столов, также стеклянных кубов кабинетов, никеля, белых рубашек и круглых голов — там только он выделялся. Джентльмен, что не отнять, всегда спокойный, достойный. Он стал ухаживать — вежливо, тонко. Он был хорош в ресторанах (женщины его всегда замечали) — за белою скатертью с тонким вином — ничего лишнего, лишь безупречность. Уже пора было что-то решать, но (Маша снова вздохнула) она его не любила. Впрочем, она не любила и раньше, и начала понимать, что любить это, видимо, глупость, эта болезнь пройдёт мимо. Но замуж уже пора, из принцесс пора идти в королевы.

Саша подъехал к вокзалу и пошёл ко входу. Было немного прохладно — ещё только восемь, но всё же солнце уже пригревало. Он шёл по граниту площадки, чувствовал крепость всех мышц — он хорошо поработал вчера в фитнес-зале, не перебрал, строго в меру. Полупустая реальность — машины и люди, дома, всё вокруг неинтересно — в них нет малейшей интриги. В праздники ехать опять на рыбалку, чтобы уважить начальство — как это всё надоело, да ещё пить вместе с ними. Он глянул на часы на башне — через минуты две-три Маша выйдет. Он понимал — уже скоро, Маша должна всё решить, не сомневался в ответе. Да и куда ей деваться, с подводной-то лодки. Толстый расхристанный чмошник бежал с рюкзаком не уступая дорогу, пришлось замедлиться, встать, пропуская его, и настроение стало похуже. Он даже глянул на небо, но не нашёл состраданья, а только бледные тучи. Впрочем, мужик тот напомнил отца — тот ещё был маргинал, хоть, слава богу, на свадьбе не будет. Досады стало поменьше. Подул, некстати, холодный такой, ветерок — пришлось поправить причёску. Как же идти в ателье, чтобы пошить костюм — чтоб одному, или с Машей? Он сам любил больше шерсть, а Маша может того не одобрить — по мелочам спорить с ней не хотелось. Он безучастно смотрел на ментов, но те, заметив, слегка стушевались и отошли, оглянувшись.

Из темноты незакрытой двери вышла летящяя Маша, остановилась — красуется, в нём поднялась, небольшая, но ревность. Он дал ей время увидеть его и, помахав, пошёл навстречу. За выходные она загорела на даче, отчего стала ещё красивее. Они дошли до машины.

— Нет, сядь на заднем сиденьи, на правой двери замок заедает, вечером съезжу на сервис. — Он нажал кнопку брелка и подошёл, чтоб открыть для неё слева заднюю дверцу, и чуть помедлил, любуясь, как, уже сев, она заносит в машину свои прекрасные ноги. А, сев за руль, обернувшись, сказал — Ну, заезжаем к тебе, чтоб ты переоделась, и потом сразу на службу. Как оно было на даче? — Она чего-то уже говорила, и зажурчал потихоньку мотор — стало спокойно, комфортно, машина плавно ускорилась, чтобы успеть под зелёный.

Смена была трудноватой — днём было много текущих работ, всю ночь аварии — я загонял две бригады, они были злы. В конце концов получилось всё даже красиво, но я поспал три-четыре часа, и теперь, выйдя на воздух, спокойно куря — ведь не покуришь в диспетчерской, даже в окно (наутро Мельников всласть отхамится) — пошёл вперёд по аллейке. Там, за дорогою, будет ларёк, можно взять баночку пива — кому сейчас уже утро, а для меня вполне вечер, и, как приеду домой, будут простыни — чудно! Лицо, как маска, висело на мне — мускулы в нём уже спали. А ноги шли — мимо длинных высоких домов и шелестящих деревьев. Придомовая дорожка свернула в обширный газон и впереди упиралась в дорогу — жалко, конечно, что нет перехода — перебегу, как обычно. Остановившись за самым поребриком, как зоркий сокол, я выжидал промежуток побольше в движеньи машин — хотя их было немного, но, чтоб идти, не бежать — такой не появлялся. Ну вот — сойдёт, но только справа идущий вдоль той стороны, вижу, включил поворотник налево ко мне, тогда и я оглянулся налево — там вдалеке тоже шёл с поворотником, тоже ко мне, и я, вздохнув, полубоком и полуспиной сделал полшага обратно, при этом глядя, как оба всё же проехали прямо. Раздался слабенький хруст, и я увидел под носом стекло, а сам лежу на капоте. Машина тихо наехала сзади и, точно сбоку — в колено. Мне стало очень неловко — ну и чего я разлёгся, и понемногу я начал сползать на асфальт, но только встать почему-то не смог — колено левой ноги вдруг ушло куда-то внутрь и направо. Пришлось опять завалиться. Открылась дверца водителя, вышел высокий мужик — остановился, глядел на меня, я перед ним извинился. — Простите, я сам виноват, сейчас немного вздохну, отойду. — И постарался дышать — получилось, снова попробовал встать — нога почти распрямилась, только я, стоя, качался. Он всё стоял, и я снова сказал. — Сейчас, сейчас отойду, вы уж меня извините. — Он пошёл к дверце, но только я всё стоял, нога не шла, не хотела. Я как-то дёргался, не понимая — и это стало уж слишком. Он снова вылез из дверцы.

— Вам как-то помочь?

— Нет, нет, спасибо, простите. — Но вот пойти почему-то не мог, даже стоять было трудно. И тут меня осенило — халява, а почему не схитрить, эти десять минут до метро можно же с ними проехать. — А вообще-то…, если чуть-чуть подвезти до метро, было бы здорово, если возможно. — И он, кивнув, почему-то опять сел за руль, но потянулся на правую дверцу, что-то подёргал на ней изнутри, потом толкнул, и та чуть-чуть приоткрылась. Я попытался идти до неё, но получилось забавно, нога слегка заболела. Но можно было держаться рукой, и я допрыгал, и влез на сиденье. Он наблюдал мои телодвиженья.

— А вообще вам куда?

— Далековато, на Лиговку.

— Мы довезём вас. Пробки и мы опоздаем на службу. — Странный какой-то, ведь я не прошу…, но, так как он сказал «мы», я наконец оглянулся — там в полумраке от дымчатых стёкол сидела женщина в строгом костюме, я поздоровался, она в ответ протянула немного «Бон Аквы».

— Воды хотите? — И я почувствовал, как пересохло во рту.

— Да, извините, спасибо. — Нога совсем не хотела сгибаться, пришлось ворочаться, чтобы устроиться боком. В машине пахло, как в морге — я ненавижу всё ёлочки-дезодоранты, что люди вешают в свои машины. Меня мгновенно почти укачало — здесь было жарко. Нога почти на глазах раздувалась и всё сильнее болела, но я сумел уловить атмосферу у них — он пару раз, обернувшись, ей что-то сказал, ехал не глядя вперёд, ждал, пока она ответит (и до меня вдруг дошло — так он меня не заметил) … — душны у них отношенья. В пробках, конечно, стояли — через полчаса всё же подъехали к дому.

— Здесь не припаркуешься. — Он ехал дальше вдоль ряда машин, до конца улицы в конец квартала. — Вот, только здесь. — Он резко остановился и, подавая визитку, сказал. — Если лекарства нужны будут, вы позвоните, и продиктуйте ваш номер — я позвоню вам, узнаю. Сказав «спасибо» и номер, я вылез, машина ушла — и только тут оценил расстоянье — так всё и вышло, цепляясь за стену, я ковылял полчаса. Мимо шли люди, спеша на работу — человек тридцать, возможно. Мне было стыдно под взглядами — видно ж, что я пьян тотально. Лишь в конце девушка мне предложила помочь, но чем поможет — хрупка, отказался. А вот за пиво пришлось попросить пару раз — через дорогу идти в магазин меня уже не хватило — один мужик мне принёс, согласился. Доковыляв до кровати, я рухнул. Через четыре часа, когда колено раздуло в три раза, и боль уже разъедала мозги, я позвонил — друг с женою приехал. Вызвали скорую и — в Джанелидзе.

Пара часов на каталке в фойе, и положили в кладовке на стол — два развесёлых таких пацана через колено иглой откачали в нём жидкость — тут я не смог, заорал. Сделали гипс мне от пятки до паха. И две недели в палате — врач заходил пару раз, и пару раз заходили друзья, не покурить, комары по палате. А за окном на большом пустыре по временам кто-то жарил шашлык — и на восьмой, к нам, этаж долетал его запах. Кто-то зашёл — расспросил, как всё было, потом был даже гибдэшный инспектор — я ему отдал визитку того Александра, пусть разбираются сами. Он позвонил, я лежал уже дома.

— Здравствуйте, я — Александр. — Медленно, я догадался, кто это.

— Здравствуйте. — Мы помолчали — пересечение разных пространств и в этот раз было тихим.

— А у меня на два года забрали права. — И мы опять помолчали, я извинений в себе, почему-то, найти не сумел, и даже сам удивился. Что он хотел, я не вник, как-то не смог заглубиться. Он отключился, а я стал дальше смотреть на окно — лет уже пять не смотрел телевизор.

8. Что, вообще, происходит

За двадцать пять лет нашего знакомства я в первый раз собрался к другу на дачу. Так как я здесь не хозяин, то на меня лень напала — жена выдрала с трети участка крапиву, я лишь помог отнести её в кучу. Просто сидел, словно видел впервые, наблюдая перемещенья других и красноту заходящего солнца. Но разжигать костёр в ямке и обложить её всю кирпичами я помогал, безусловно. До темноты шашлыки всё же были готовы. Потом был торт, была дыня — большая, и виноград под вино, и «всяко разно» с икрою. После уже закусили с куста черноплодкой, не применяя испачканных рыбою рук — сложно идти по темну к самой бочке с водой. Надо мной низко нависли ветки неплодоносящих слив, их заострённые листья. Выше, вокруг темнота — мы, как и эти деревья, склонились. Небо уходит наверх, как будто мы на дне башни. Отсветы пламени празднично бегают по его узкому лицу и по плечам в куртке хаки. Его — дети, мать, моя — жена, все ушли спать, а играть в шахматы — поздно, и в голове из-за винчика чуть мутновато. Комаров нет, просто счастье. Отсюда в часе езды Старая Ладога, мы там с женой были в мае. Ох, неохота мне завтра с идти на рыбалку — он обещал дать нам лодку, лучше бы в город обратно, в комнату, будто в ячейку, но обижать я его не могу, а объяснить не сумею.

— Что ты такой грустноватый? — Видеть уже не могу, как от неё он страдает — я одубел ото всяких нелепиц, а он меня провоцирует к жизни.

— Да, как всегда. Всё ж, почему ей никак не живётся?

— Я ж говорил много раз — у неё фляга свистит. Нельзя вообще открывать двери ада, ау неё раздражение вместо эмоций: от эгоизма и до людоедства.

— Мало, что дура, ещё сумасшедшая дура. — И в диссонансе к спокойствию ночи он начинает рассказывать и распаляться. Я, молча, слушаю снова, и понимаю — ему от неё не уйти, так как для этого нужно найти в себе силы, и перестать верить самообману. — И ещё тёща: и её с сестрой, их отца — всех искалечила до кретинизма, ну а сама — трансформатор из будки.

— Да, злобность, точно, заразная штука, и, когда кончится, то отходить будешь годы. Свойства людей изменяют реальность. Ты зря боишься расстаться. Я тоже так же болел, а может быть и похлеще. Минное поле в болоте. Помнишь, над дверью был крест нарисован. Потом я взял себя в руки. Только две точки опоры: разум и внутренний зритель. — Он тонкой палочкой вновь раскурил от костра сигарету. Взгляд его долго держался на пачке, смысл разговора сместился.

— Вот оборзели, ведь программируют — что убивает, и что импотенция будет. Что там за люди такие? Что, вообще, происходит? — Хотя уже спать пора, он положил на костёр два полена, и язычки заплясали, чтобы скорей дочерна обсосать древесину. Свет их отчаянно начал метаться — на его фас, совершенно худой, и, как на чёрные кучи, деревья, и на строеньице рядом. — Инопланетяне их гипнотизируют, что ли.

— Гипнотизирует их внешний мир. Их просчитать — что они ели, где спали…, всё это не интересно. Большая часть их собой быть не может, в них живут только законы.

— Ну, у тебя от всего одиночеством веет. — Логика его чуть сбилась, и то пора, времени уже, наверное, к двум.

— Нет, одиночество, это слишком легко, я про кошмар быть собою.

— А почему мы с тобой не такие?

— Мы ведь когда-то всерьёз отнеслись ко вниманью вовнутрь, уже немного привыкли. Ну что, пошли, что ли спать — завтра потащишь меня на рыбалку.

Огонь опять догорел, его закон прекратился, отсветов больше не стало, а только лишь розоватые, как воспалённые, точки между тенями углей. Я его теперь не видел. Весь нарисованный холст Буратино распался. Только ни что кругом не прекратилось. Всё было просто описано светом, он распадался в поверхностях — часть поглощалась, а часть отражалась, чтоб, перестроившись, явить «реальность». Ну а сознание видит иначе. Стали заметней прохлада и ветер. Всё превратилось лишь в мир силуэтов, в стадии тёмного, как поглощенья свечений — чёрные пятна, как факты.

День пролетел среди блёклого неба и солнца на блёклой Ладоге под ветром, бешено дующим прочь от её берегов. Когда одна из уключин совсем отвалилась у нас с женой, нашу лодку-резинку волнами стало нести в самый центр пустоты, пришлось понервничать и изгаляться, ведь не хотел же я этой рыбалки. Хоть конец августа, все на воде загорели. А дочка друга потом всё таскала с собой окунька — дохлого, будто он плюшевый мишка. Когда поехали в город, недоавтобус-маршрутка меня укачала, и, чтобы прийти в себя, пришлось пить пиво за углом метро — весь белый шум-тишина меня за это стыдили. Жена встала в очередь на распродаже. Мусор, слегка неприличный, на дне покатой канавки — пост после постмодернизма. «Что, вообще, происходит» — вот это. Причём у каждого оно своё, а мой «рудник» и не виден снаружи.

Но заиграла шарманка, мобильник — меня кто-то хочет, сын из французской его загранички — от субъективного хочет понять всю эту «нате вам» -данность, но «вой'с папули» ему не понятен. Вскрыл в телефоне вчерашнюю фотку — ставлю её «аватаркой» в мобильном — на чёрном фоне сидит Алексей, левой рукой обняв сына, и желтоватый огонь возле ног, как будто всплеск из переднего плана.

Всё перевернулось внезапно, через года два, я ему как-то сказал, что он давно уже «мышей не ловит», стал «старикашкою Пью», тогда как она (про его жену) вполне себе развивается, а раз в полгода она приезжала. Он сказал, что у него «есть своя правда», и заявил — у меня «ЧСВ» (ну чувство собственной важности, то есть), и я совсем ничего не достиг. Причём добавил эмоции, жёстко — и мне пришлось «поболеть». Потом ушёл навсегда, двадцать пять лет прошли даром. Он стал почти что последним из старой тусовки.

9. Юрский период сознанья

Глаза закрыты, так лучше. Для меня нет больше завтра — и завтра будет сегодня. Нет, я вполне хорошо отношусь к окружающей меня реальности, и, может быть, с пониманьем. Всё, что ни сделаю, здесь просто тает. Куда растратился мой личный импульс — видимо его совсем завалило тем, что, как хлопья, летит из окружившего мира — как карусель при метели. Оно меня не волнует, но заглушило — забило глаза, уши, рот — даже сказать что-то сложно. Есть много тех, кто в таком же, как я, положеньи, но также много и тех, кто всё вокруг превращает вот в это. Зрачкам под веками тесно, и я открыл бы глаза, но будет резать — свет, он нелепо активен — «а записался ли ты …, а вот они записались!» Я не хочу быть ни чем, что все они могут видеть, и не хочу так же видеть, что все они хотят мне «показать», и я глаза не открою. Что-то рождается из полутьмы, чуть проходящей в глаза через веки — всё в чёрно-розовых красках — чувствую или же так представляю. Глаза шевелятся под тонкой кожей.

Серные гейзеры, копоть и облака древней пыли, как на планете Помпея, вокруг крушатся статуи. И, хоть «я в танке» — мне по-фиг, но кислород в дефиците. Всё здесь уносится ветром, и в недоверии оно теряет свой смысл. Каждый в отдельности почти разумен — в пузыре собственной жизни, но, глядя со стороны — их затянул в себя бред. Кажется, очень несложно тупо оценивать — правда-неправда, в чём что-то правда, насколько, не потреблять откровенную дурь… Влезать в дела их не стоит. Общаться с ними всегда бесполезно, смысл их сознания мне недоступен — что они думают, не понимая. И мне почти их не жалко. Я развернулся, ползу прочь от них, но я опять почти там же. Вокруг «болота всех верящих» — щупальца, жала и пальцы. Зло это часть формы их бытия — оно сочится повсюду, Юрский период сознанья. Хотя, конечно не Юрский, и не период, конечно — всё безнадёжней, древнее. И я бы сжался, накрылся своим одеялом, но только подлость вспорола мне кишки. Выползти, пусть только внутри себя, туда, где чудится что-то другое. Я очень прост в своих мыслях, я здесь, похоже, пришелец — я не могу его вспомнить — мой мир, всегда ускользает от взгляда сознанья. Те, кто пытаются здесь тоже ползать, не догоняют теченья. Я так же — ткни меня пальцем, и я развалюсь, только одно издыханье.

Мир нижних уровней правды. Жидкая туша тут пляшет лезгинку и зазывает бровями. Из-за бугров торчат уши друзей, призраки их идеалов. Надо всем некто, расправивший крылья, под ним ничтожество для представленья. Тип эффективности стаи, конечно, менялся, но её суть оставалась. У них короткое зренье — от «я» к предложенной цели. Жадность здесь двигатель стаи. Мозги покрыты хватательной мышцей. Три основных их инстинкта, а остальное неразвито, сгнило. В непотопляемой лжи все бегут, но лишь шустрее взбивают болото, потом они матереют. Дрянь от них — как из брандспойта. Мертвенно светятся их небольшие пространства, на напряженье слетается мусор, здесь радиометр воет. Злость на их злобу мешает, но только выдохнуть её не просто. И стада стаи, их тьма — они по горла в болоте и не мычат, не умеют. Ты в стаде совсем не видим, оно тебя подпирает. Вокруг кишат паразиты сознанья — мир плохо видимых форм их же мыслей. Пусть скажут «это такая природа», но это значит — она много шире, если аспекты её можно выбрать — я, точно, выбрал иные.

Если находишься «в теме», то не любую картинку ты можешь подставить, как представленье чего-то. Разум пытается мне говорить, что так я сам создаю полусны, но, я-то знаю, что в них нет фантазий. Когда был раньше придуманный смысл, я был ещё подотчётен ему, теперь я верю лишь в то, что увидел. Сюр-и-реальность в квадрате принятой мной чёрной рамки. Телу тепло, я завидую телу, что ему так мало нужно — серая глина на сером. Но через веки уже начинает казаться, что вокруг стало светлее — мир, проявляясь, меняет сознанье. Я открываю глаза, фокус-покус — то, что казалось вполне очевидным, теперь не видно, нисколько — наполовину я в «мире».

10. Обществознание

(Лучше, как лучше. Про относительный разум. Эмпатия. Труд Иструть-forever.)

Лучше, как лучше

Первое воспоминание — я могу видеть квадраты бледного плотного света (сейчас сказал бы — их восемь) и между ними, тёмную на их сплошном светлом фоне, как бы большую решётку (сейчас я знаю, что раму окна). Подо мной твёрдое. Не шевельнуться. Всё это долго. Я никому здесь не нужен, и мне не нужен никто. Тихо. Спокойно. Всё чисто. Я могу ровно дышать и, так же ровно, всё вижу.

Может быть это второе — вокруг колонны, одни розоваты, сверху идёт жёлтый свет — я могу двигать руками — сверху свисают какие-то тени и иногда шевелятся. Выше идёт жизнь больших — они что-то решают, они бросают под стол для щенка кости от курицы, но это я — не щенок, они об этом не знают. Я научился уже всюду ползать и приобщился к их жизни.

А это было в яслях — мне очень скучно, и не пролезть через прутья ограды. Я устал грызть попугая за его толстый пластмассовый хвост, причём нисколько не вкусный. Рядом лежало пасхальное яйцо из дерева — мне оно было, как дыня сейчас — в рот ни за что не засунешь. Мне оно что-то напомнило, и я, отчётливо помню, подумал — «А, они знают и ЭТО!». И после этого теменем начал смотреть на других в комнате-зале, на их свеченье. Тихо, но уже не скучно.

Потом, уже через год, в тех же самых яслях — нас повели на прогулку, зима, и всех одевают в пальто или в шубы…, валенки, варежки, шапки с резинкой — всё это долго, а я уже давно одет, и мне мучительно жарко. Девочки, мальчики — мнутся у двери, когда её открывают — за нею свет ослепляет.

Тоже зима, во дворе возле дома меня поставили в снег по колено, из-за большого пальто я не могу по нормальному двигать рукою с лопаткой, да и копать уже не интересно. Вставив лопатку в снег ручкой, я начинаю вдруг ею крутить — и на снегу возникает воронка. Как оказалось, за мной наблюдали — он, как и я неуклюжий в одежде, был вставлен в снег рядом сбоку, и он смотрел с любопытством. Я дал ему покрутить снег лопаткой. Так, лет на десять, я получил друга Мишку.

Пять первых воспоминаний, два первых года.

…Лишь один случай запомнился как негативный — меня тогда в первый раз повели стричься. Когда меня усадили на кресло, я ей сказал, что не надо, она, сюсюкая, не обратила вниманья. Я много раз ей сказал, вырывался. Она не слушала, я для неё был болванкой. И сталью ножниц она начала резать все мои волосы-память, я понял, что ничего не поделать, но не простил — когда кошмар был окончен, вслух пожелал ей плохого. И умерла, в тот же вечер. Связано ли это было со мной, я не знаю. Мне её не было жалко, если она не могла слышать слова другого. (Хотя, конечно, позднее я дрался, и раз стал зверем — в ответ на подлость так разодрал парню щёку ногтями, что на всю жизнь он остался со шрамом, после того «завязал» с этим делом.)…

Потом четыре года в жизни моей детский сад — главное, что я запомнил из тех долгих лет, это единство со всеми. Кто-то, конечно, был в чём-то слабей, кто-то порой делал гадость — как за себя было стыдно, и как себе я старался помочь, и как себе они мне помогали. Шляпы-панамы и белые трусики, кто-то порой с животами навыкат, все, как гусята, за воспитателем шли на прогулку на речку, там, на поляне, поросшей маленьким жёлтым цветочком «маслёнком», как-то играли и жили, затем — обратно, обедать и на сончас расправлять раскладушки.

И во дворе, когда вернёшься домой, было примерно всё так же — старшие парни всегда уважались и были к младшим всегда справедливы, многому нас научили — я заразился от них страстью к камню, к горам и к лесу. А сколько счастья, когда они раздавали находки из дальних поездок — в моей коллекции было тогда больше ста минералов, и много редких.

…В городе был интересный чудак — был машинистом на поезде, девочку сбил на путях, и от чего потом стал сумасшедшим — огненно-рыжий ходил в своём пиджаке поверх майки и пугал детей — дёргался и приговаривал что-то. Часто в кустах акации мы находили тетради — он до аварии в ВУЗе учился — прописи из закорючек. Мне было пять, солнечным утром я шёл вдоль длинного жёлтого дома — думал, что здесь нашёл кошку и тащил домой — ох и большая (сейчас — как овца), поднял на третий этаж, она назавтра исчезла. Я всё смотрел — может кошка найдётся. Вдруг со скамейки за мной увязался тот Лёня — он шёл и шаркал ногами, только до бабушки так далеко — ещё четыре подъезда. Он от чего-то завёлся. «Шагай, ребёнок маленький» — вдруг прозвучало мне в спину. Я оглянулся, конечно — он весь ломался, качался, но шёл, в руке сжимая тетрадку. Ну я шагал, а убежать не давала мне гордость — вот я ещё дураков не боялся. Его заклинило, сзади, сливаясь, неслось — «Шагай, ребёнок маленький. Шагай, ребёнок маленький…», я и шагал. И шагаю…

Идеология была картонной, все это знали, и никому она жить не мешала, даже была и отчасти созвучной нашим естественным чувствам. Что было где-то в верхах, мы не знали, и нас оно не касалось. Ни кто не жил тогда бедно — машин хотя было мало, а чаще лишь мотоциклы с коляской, и телевизор ещё не у всех, но напряжений «дожить до получки» или купить, скажем, мебель, не было ни у кого, не говоря о бесплатных квартирах — лишь чувство вкуса определяло то, как ты одет, и что имеешь ты дома. Сначала мебель отец сделал сам, потом залезли почти на полгода в долги — купили финскую; ну а костюмы, пальто и плащи у родителей были такие, мне и сейчас-то завидно. В нашем (100 000) совсем небольшом городке отец там был архитектор, мать — врач, но по зарплатам не выше рабочих, смыслом у них было сделать «как лучше» (для всех), а иных смыслов и быть не могло — не было таких извилин в сознаньи. У меня был чемодан самых разных игрушек и стопка детских любимых мной книг (тех, что формат А4) высотой больше полметра, была коллекция в пятьсот значков; велосипед, правда, брали в прокате на лето, но лыжи были свои. Я ездил на лето к бабушке в сад и в Челябинск, был в Алма-Ате, в Пржевальске, в Москве и в Орлёнке, вот только в Крым меня летом не брали — дороговато, конечно. Кто-то потом начал врать, что жили все тогда плохо — откуда выползла дрянь — из недодуманной, брошенной на выживанье, деревни. «Голос Америки» — этот старался. Но злоба, подлость, или стремление жить ради денег — для меня всё ещё странны, это всё было — в кино про фашистов. В нашем дворе, как во многих других, и дети знали, что неразумно и против природы выбирать сторону зла, впрочем, никто и не дал бы такую возможность. Шкурников не было вовсе. Вечер, качели и звук в затихавшем дворе под посиневшем темнеющим небом.

Мы с пацанами играли в кораблики в снежных ручьях, мать подошла, показала нам на россыпь мелочи рядом — каждый набрал там почти по рублю, все фантастически стали богаты! Мой парафиновый аквалангист с вплавленным в живот свинцом мог дотянуться до самых глубин на дне подводного мира. Были колени разодраны вдрызг много раз, только от матери лишь подзатыльник — нечего быть неуклюжим — теперь, пусть я поскользнусь, натренирован не падать. Чика, отвалы-карьеры, было метанье ножа в дверь ТП, и я был лучшим по производству рогаток на всех, а для своих изобрёл и свинцовые пульки. И страх, живущий в подвале — в затхлости холода и в темноте, где трубы входят под землю — когда выходишь во двор из подъезда, главное не оглянуться. Тополь, посаженный мною тогда под окном (под руководством «сержанта» -татарина с верхней площадки), стал выше дома. Борька был старше меня на два года, ну и, конечно, сильней — мне приходилось слегка напрягаться, чтоб быть на равных. Там было лишь моё место и содержание жизни — чтобы знать код, надо в этом родиться.

Медитативным, я стал позже в школе — может быть, просто насытившись всей непосредственной жизнью, я перешёл на учёбу и книги. Горка для спуска на санках была под окном из посеревших под солнцем занозистых досок и мощных брёвен — весной с утра, ещё было прохладно, читал «Героев Эллады» и вполне верно подумал, что теперь время не мышц, а больше для пониманья. Литература и физика, шахматы, велосипед (раз даже двести км. по горам) … — я во дворе появлялся пореже.

Сволочи, правда, конечно, встречались — в пионерлагере и пара в школе, но, если просто держаться подальше от них, воспринимались тогда, как больные.

…Странное всё началось чуть попозже, мне уже было четырнадцать. Старшие, кто на четыре-пять лет — кто-то уехал, а кто-то жил взрослой жизнью. Остался Борька, что старше меня, и трое младше меня на два года — в шестидесятых никто не родился. Я в чём-то был почти лидер. И тут приехала во двор семья — два парня младших, один старше на год — смуглый — таких я раньше не видел, чересчур жёсткий. Я заболел по серьёзному ещё в конце января, и на два месяца попал в больницу. Когда меня в первый раз отпустили чуть подышать на крыльце, снег уже почти растаял, и вдруг пришли пацаны со двора — мне было даже неловко. Через неделю меня отпустили, только, пока я болел, мы переехали и обживали другую квартиру. Они пришли вроде в гости — мы поболтали, сидели в чужом незнакомом дворе, вскоре тот новенький смуглый и Борька странно так переглянулись — и начались нехорошие шутки, меня они очень мало задели, что завело их сильнее. Дело дошло до, казалось бы, слабых тычков, потом пошла уже злоба — я тогда просто ушёл, навсегда, и никого из них больше не видел. Просто забыл — нет, так нет, и не до этого стало.

Но вот недавно подумал — ну захотел моё место чужак, и пусть не ведали те, что помладше, а вот за Борьку обидно — видимо было в нём второе дно из-за его жизни дома. Теперь таких всплыло много — они не всё понимают, и я ухожу, как не уйти — я не знаю. Ну ведь не драться же было. Двора не стало. Город утратил свою сердцевину, и, когда позже не стало родителей, сделался пустым. Так начиналось, что весь мир и я пошли по разным дорогам…

Я-то остался там прежним. Сейчас, живя в мире их странных правил игры, я иногда размышляю — формула «жить, чтобы жить» неплоха, но к ней возможно ещё дополненье — «и как лучше для всех», этого мне не хватает.

Про относительный разум

Отец не хотел вступать в партию, что, при его исполкомовской должности, было непросто. Правда, он сам читал Ленина, дошёл уже до тридцатого тома. Он смастерил себе хитрый приёмник и слушал всякие там «голоса», и я попробовал — та же агитка. К отцу ходил один местный чудак, мы все его называли Арсентий (два высших образованья, но только был взрывником на карьере) — что-то в Москве у него не срослось из-за Венгерских событий. Он ходил в майке под грязный пиджак — сейчас так ходят на фэйшен показах, и был непьющий, но это и хуже — неадекватный по жизни. Когда они начинали с отцом обсуждать что-нибудь в политике, он заводился и терял разборчивость речи. Мне и хотелось понять и послушать, только сознанье на раз отключалось — глаза за толстыми стёклами его очков из полустухших вдруг делались злыми, он что-то видел в себе, говорил, давил эмоцией стены.

…Обществознание преподавал несколько странный мужчина, он говорил — хочет быть репортёром, только пока это сложно (?). Мы с Шестаковым играли в походные шахматы, он делал вид, что не видит — перевес в партиях был у меня. А тот чудак даже делал ладошку, как Ленин, он улыбался и был симпатичен. Разум других не присутствовал в классе, со всех сторон — относительный разум.

…Разум бывает и «частный», чтобы разумно кому-то. Потом «История КПСС» — для большинства та же скука, но, на беду, мне стало там интересно — преподаватель Сергеев был вовсе не плох, и я почувствовал — можно понять, как можно сделать, «как лучше». Нас было трое на тридцать таких, что подошли не формально. Для меня было отдушиной — как будто через бельмо возникли контуры жизни. Его глаза улыбались в ответ — он был немного уклончив. Кто-то сказал — «Он полковник ГБ» — пусть, чем же плохо. «Чем» я узнал в конце курса предмета. Меня, мальчишку в мои девятнадцать, предпенсионный профессор воспринял всерьёз. Когда пришёл на экзамен (а знал хорошо), я просто не был допущен — а он потом сказал группе, что «это наглость с моей стороны» — то, что я даже явился. И так пять раз — я уже знал всё почти наизусть, на пересдаче в апреле я поймал момент, когда Сергеев ушёл в туалет, запять минут всё и сдал постороннему дядьке. Когда потом мы встречались, Сергеев сам протягивал руку. Лучше б боялись молчавших — сама система гнобила своих же.

…Когда мне было двенадцать, мы пошли с отцом на Нургуш, вышли ещё в темноте, чтобы до ночи прийти на Зюраткуль. Реки из света по спящему городу от фонарей кончились, у пруда — темным-темно, но я-то знал — там домишки. Как же живут, в таком мраке? Теперь я знаю, что в доме ближнем ко мне спал тогда «Юрий Иваныч», было тогда ему лет двадцать пять — он был уже «белазистом» и зарабатывал — другим не снилось. Только энергии в нём было столько, что и того было мало. Он торговал чем сумеет — тканями или штанами, скупал иконы в деревнях. Когда потом началась «горбостройка», он вдруг купил швейный цех, потом ещё магазины. Я с ним тогда пообщался — глаза большой доброй умной собаки. Ну а отец был тогда за него, как-то его продвигал в исполкоме. Вскоре за ним потянулись, кто может. Вот только город расти перестал, и у людей стали меньше зарплаты. Хоть, правда, личных машин стало больше, только попутчиков брать перестали.

…Тот год запомнился солнцем — его тогда было много. Глупый базарчик дурной перестройки просто дошёл до предела. Якобы, вдруг, неспособность всего государства по производству продуктов — всё стало вдруг по талонам. А в телевизоре — марш непонятных пламенных лиц-демократов (как, например, тот Арсентий), некий Верховный Совет — их выбирали, наверное, домохозяйки — пена наивности, дури, …да ещё несколько всплывших потом либералов — эти-то знали, чего затевают. Все там как будто решали вопрос во дворе, где сделать автостоянку. Гордой загадкой в начале казался лишь Ельцин, но я запомнил, в начале июня он что-то стал говорить на трибуне — я попытался примерить его выраженье лица и как-то сдулся.

…Вскоре приехали к нам на Урал, и мы сидели с отцом на ступеньках, на даче. Раньше я с ним «за политику» не говорил. Тут же, как про любопытный «прикол», сказал, что Ельцин — не тот, за кого принимают. Отец не согласился — «Он наш, уральский, он всё понимает». Мы с ним поспорили, но что-то нас отвлекло — «Договорим потом, позже». Но как-то всё не пришлось. А потом его не стало. И, вот что странно, мне до сих пор ещё хочется что-то ему доказать, как будто это имеет значенье.

Дальше, предчувствия не обманули — шулерство спойлерской политсистемы из псевдолидеров и псевдопартий… И ещё то, что досадно — разум, он разный для каждого типа сознанья и подчинён интересам.

Эмпатия

…Два друга с детского сада — может быть их затянул другой двор, но классу к третьему мы отдалились. И в школе я оказался слегка в стороне ото всех — в одном пространстве, но только не вместе. Я не был замкнут в своём, но и чужое меня не цепляло. Когда стал много читать, я поднимался по лестнице на марш повыше, чем верхний этаж, на широченный такой подоконник — гул школы весь оставался внизу, а вдалеке за окном видно гору. Гора менялась в течении года — то становилась зелёной, то белой. Лучше всего на ней было пятно, будто овал на Юпитере — там был сплошной монолес (может быть это берёзы), оно иначе желтело и выделялось на фоне покрывших всё сосен. Под подоконником была труба отопления, и было очень приятно сидеть в час пятнадцать минут — что хочешь — думай, не думай, можешь читать, и ты ни с кем не столкнёшься. Так почти все перемены. Был ещё двор, но только он, как семья, не относился ко внешнему миру.

…Может быть классе в девятом, в шахматной секции, когда туда пришёл Вовик, мы как-то быстро сошлись — вместе готовились для поступленья, ходили в горы, вместе поехали в Питер. Мне показалось, что я понимаю его, ценности наши похожи. Я бы назвал это словом эмпатия — перетеканьем сознанья. В Питере в нас пробудились различные цели.

…Я поселился в общагу в числе самых первых, год мы прожили с женой в двухместной комнате в блоке-квартире, ну а трёхместная рядом — свободна. А за окном было тоже большое пространство — чахлый лесок до Рамбова. У меня было две пары боксёрских перчаток — трое знакомых ко мне приходили, чтоб побоксировать после занятий. Один был перворазрядник, в нём что-то слишком бурлило. Другой давил в боксе массой. Я был вынослив. А Гришка имел мощнейшие руки. И с ним опять — я стал его понимать, как себя, не находя, где между нами граница сознаний. Потом общага заполнилась, образовались какие-то центры, я оказался, где Гришка.

…Центром я побыл уже не в общаге, а на три года попозже — в день по пятнадцать друзей через комнату — жить в филармонии возле Гостиного было непросто. Дамы — от полупацанок до зачарованных насквозь, полухудожники, полукиношник, физики — наши, их жёны и женихи, каждый второй — эзотерик или желающий стать им. Мы вылезали на крышу, где и загорали — кто просто с «кофем», а кто-то с сухим — трёп до полночи под чай и конфеты. Дождь иногда пошумит по скатам крыш за окном — кто-то лежит, кто сидит, кто-то доказывал что-то. Новая логика из Кастанеды, доброжелательный, хоть иронический разум — страна историй, идей и советов. Если пришёл — ты как мы. Думаю, что каждый раз, уходя, каждый унёс ощущение жизни в других и продолженье их жизни. Кто-то «сливал» это сразу — просто встряхнув головой, я это нёс, пока «в туман» не ушёл и последний. Через эмпатию можно идти счастливо и эффективно, но, только, скоро, и это тоже проходит (хотя песок перемолотых мыслей и чувств и разместился под ноги). Да ещё, «вот незадача» — годы, чтоб всё это переварить, годы — найти себя снова.

Труд

…В университете, где на стипендию было не выжить, уже четвёртого сентября на первом курсе я вышел сторожем на «ветродуй» в Нижнем Парке — ох, и холодные же были ночи — ветер с залива, вокруг кленовые уже желтевшие листья и горько-сладкий их запах, зато все статуи были мои — я обнимал мрамор женских фигур. Ухо тогда застудил капитально — гной из него тёк неделю. И понеслось — кочегар, дворник, сторож, в девять утра засыпать в посреди лекции с ручкой, не смыв ни копоть с лица, ни колотун во всём теле.

…А стенгазеты висели в фойе — как хорошо в стройотрядах — дожить до лета и там заработать, мне было «впадлу» проситься. В первых каникулах я поработал — и на турбазе инструктором, и воспитателем в лагере — двести рублей…, потом опять кочегарки на зиму. Я уже что-то слышал, что есть и «шабахи», но только в них по знакомству. Правда, меня пригласили — кроме меня было трое «сачков», мне не понравилась эта раскладка. Александрович (наш «освобождённый бугор»), когда я как-то попробовал спорить — «или я, на фиг, уеду», очень вальяжно мне спел под гитару — «Господа офицеры, я прошу вас учесть…» — я его что-то понял. Здорово было назавтра ехать на местном смешном паровозе, в тамбуре, сидя в открытой двери и свесив ноги — нет комаров, только запах тайги, стук колёс, ветер, да изредка поворчит проводница.

…Перед третьим летом мой почти забавный сокурсник стал агитировать «ехать самим» — он помогал деду выстроить дачу и был уверен — мы сами всё сможем, главное, чтоб я сумел найти место. Нам было по девятнадцать. Нас набралось тогда восемь, и я уехал вперёд — день на поиск. Но на вокзале в Тюмени «свистнули» весь мой рюкзак, и я приехал один в Нижневартовск с пятью рублями в кармане. Пыль дорог-улиц и краны вдали, а по дорогам — Белазы — отступать некуда, моя «команда» ведь уже едет на малые деньги от мам, ехать обратно не смогут. Я заходил в стройконторы-бараки — не брали, лишь в конце дня повезло — в девять утра вертолёт в Когалым, в восемь всем быть с паспортами. …Вертолёт рвал уши шумом, снизу тянулся песок с озерцами и изредка группы елей. Когда мы спрыгнули на бетон плит, ни кто не понял, где мы — жара под сорок и ветер. Дошли — вокзальчик, а рельс ещё нет, мимо «раз в час» проезжает машина, и я ушёл на разведку. После обеда вселились в барак, прораб Гридасов сходил, показал наше место в лесу, где нам уже завтра строить. Я спросил «Клавдия» — «Ну, говори, что будем делать сначала», а он ответил — «Не знаю». Я его не удушил, и мы пошли к недостроенным домикам, до темноты смотрели, соображали.

А утро выдалось звонким, прозрачным — вокруг синющее небо, а кое-где даже кедры. Мы нашли колышки с адресом, где нужно строить — участок елей и развели костерок сварить кофе. Ели качали вершинами где-то в большой вышине, на конец дня их не стало, и даже сучья срубили. Самым критическим стал второй день — с утра пришли на объект, тела ломит, кружатся головы от кислорода. Нужно лопатами копать под сваи. Девять утра, потом десять — и…, никто не может. А вот один наш «боец», под два метра, еврей, но мастер спорта по самбо вдруг заявил, что я завёз всех, и полный кирдык — и ни кто с ним не стал спорить. Тогда пришло вдохновенье — не понимая зачем, собрал последние деньги у всех, мы вместе с Гришкой пошли в магазин и взяли двадцать бутылок (0,7) «Медвежьей Крови» и полкило карамелек. Когда пришли на объект, я, молча, открыл бутылку и выпил до дна (раньше не пробовал больше стакана), встав на колени перед своей ямкой, во всю телесную радость вдруг стал копать, а через час, разогнувшись, увидел — и все вокруг тоже пашут — медленно выпил вторую (больше ни разу не пили). На третий день мы поставили сваи. Утром четвёртого дня получили аванс — каждому дали 120 (как кочегар получил бы за месяц).

И начался полный кайф — завезли брус на обвязку — пьянящий запах еловых опилок и на просвет золотистые щепки, быстро враставшие в землю у нас под ногами — топоры били, как в ритме. Брусья сцепляли их лапы, гвозди двухсотки входили по шляпку за три-четыре удара. Даже курить не хотелось, больше хотелось увидеть — как ляжет линия бруса. Вечером с Гришкой мы пошли на реку — высунув только носы из штормовок — божечки, сколько же по вечерам комаров — крупные, суперленивые, падали сверху. Из лесу вышла семья хантов-манси — метр пятьдесят мужичок в пиджаке, женщинка в светлом платочке, четверо тёмненьких деток — замерли, глядя на нас, их комары не кусали, и потом так же исчезли. Река катилась, всё больше темнея, меж небоскрёбами елей. А по утрам снова дикое солнце — офонаревшее в небе до звона. Рука любила топор, ладонь ласкала его — не молотком же бить гвозди — обухом, сразу. Пол черновой — половые щиты — всё было так «сексуально». В конце недели стоял первый щит — его подперли досками, я влез наверх на него, на высоту метра, может, четыре (и всё так плавно качалось) — ко мне, поставив, пригнали другой щит — на угол, сшил их, а солнце — будто сдурело. Над головой, деловито гудя, кружил огромный паут (светло-коричневый при зеленущих глазах — круглых, следящих, огромных) — то он присядет на белый брусок, то вокруг пишет круги, а топором не отбиться. Тихо. Внизу суетится народ — я говорю им — «Вы, типа, скорее.» — а сам в себе ухмыляюсь. Солнце — как пять в Ленинграде, ласково жжёт, слепит светом. Внизу объём высоты, наверху…, а из транзистора звучит мотивчик. Уже назавтра коробка стояла — дом, что новей не бывает, чисто и запах еловый.

При четырёх выходных мы уложились чуть меньше, чем в месяц, почти по тысяче каждому — год можно больше нигде не работать. Жизнь-труд-и-кайф — это было. Потом ещё три сезона — было по-разному, но, всё равно — ни кто из нас не работал «на дядь», на государство с утраченным смыслом.

Иструть-forever

…В первый раз я услышал про эту деревню лет в десять, когда мы полмесяца плыли с отцом по реке на резиновых лодках и остановились на днёвку в двух часах ходу — он пошёл купить там продукты. Потом мы проплыли мимо, но с реки деревню не видно. Когда мне было уже двадцать девять и надоело шататься с палаткой, я захотел купить дом, где поглуше — отец опять потянул в те края, уже пешком по рыбачьей тропе по склону горы Чулковой.

Было чудесное бабье лето — очень зелёные тёмные ели на фоне жёлтого тихого леса, нет комаров, духоты, запах — как будто от веников в бане. Поля грибов в замеревшем прозрачном лесу, но только мы их не брали — нужно пройти километров пятнадцать, и лишний груз помешает. А люди брали, конечно — мы с ним сидели-курили и наблюдали, с сочувствием, тётку — она уже собрала мешков пять и — перенесёт два из них метров сто, и возвратится назад за другими. Тонкие стволы-колонны берёз на совершенно невидимом фоне пространства, голубизна в высоте, и облетевшие листья повсюду. Вода в прозрачном ручье, перебегающем по руслу мелких камней рыжую глину дороги, мы с ним в застиранных старых штормовках — ни с чем не связаны, то есть свободны, что подтверждал и весь воздух.

Чуть блуканули — мы ломанулись вниз прямо по склону, а склонов, разных отрогов там много — среди колонных осин, дыша их запахом, горечью жёлтых уже опадающих листьев. Где-то с поляны мелькнула деревня, как будто спавшая в тихой долине. Чуть-чуть устали и вышли не там, на двести метров пришлось возвращаться. Ещё спускаясь с последней поляны, я как-то выделил дом — и самый дальний, и самый высокий, и показал — «Дом художника. Видишь?». Деревня встретила полном улётом смотрящих на небо домов и чёрной грязью её дорог-улиц — мы шли по тропке вдоль них, но, всё равно, влажно-скользко. И никого, и собаки не лают. Отцу понравился дом самый новый — не посеревший от времени, жёлтый, и мы зашли, и старушка его согласилась продать, но меня что-то тянуло в конец — что же за дом я увидел с горы, еле отца упросил пойти глянуть. Вокруг стояла сухая крапива, окна забиты, но и вблизи меня всё поразило — и дом, и место как будто подняты чьей-то ладонью — даже покой всей деревни и леса здесь показались мне вдруг напряженьем — было настолько комфортно, что я почувствовал даже поток — воздух стремился вверх в антициклоне и поднимал с собой также меня, только потом я узнал, что здесь всегда это чувство. Прямо за домом лежала долинка, где раньше был большой пруд, за ней параболой горка — дом находился почти в самом фокусе этой горы, словно бы зеркала или антенны. Отец меня торопил, но я не мог отойти и упросил его хоть обойти вокруг дома. После огромных ворот стоял дощатый заборчик. Но, по сравнению с любой архитектурой, этот угол забора в деревне для меня вдруг показался не хуже — я мог стоять, отдыхая, дышать и быть ни кем, и не думать. Пройдя крапиву, я встал перед ним и окончательно замер — не было в жизни моей никогда ни такой тишины, ни чистоты и прозрачности воздуха всюду, ни красных ягод калин за забором. А за участком копали картошку, я покричал, и мужик подошёл — «Да» — говорит — «Этот дом продаётся». Потом долины и горы, серо-свинцовая река меж скал — мы шли и шли, но грибов так и не брали, даже когда на огромной поляне присели поесть у бревна — вот уж действительно, «коси косой», на нём стояли опята. Голубоватое небо конца сентября, тепло — наверное, градусов двадцать.

Потом отец откололся от этой затеи — мать не хотела брать дачу-обузу, в мае я сам и купил этот дом, ставший моим домом души. Я много лет приезжаю на отпуск сюда, чаще, конечно, в июле…

Говорить нет для чего, не говорят ведь деревья. А если кто-то придёт, заговоришь — потом приходится почти болеть из-за ненужных эмоций, не попадающих в ритм, в настроенье. В дождь чаще смотришь на линию гор, вверх — в остальную погоду. И светло-рыжие линии сосен, перечеркнувшие зелень, чтобы сшить небо с одеждой деревьев или с горящей от света поляной. Изредка облачко из-за хребта — кажется, что там ледник на вершине. Если нет влажности, то в тени в тридцать не жарко.

…Тому назад тридцать лет. Звеняще тихо вокруг, хотя и было уже три заброшенных дома, но в остальных во всех жили — в основном жили старушки. Дом инвалидов работал тогда, как завод — был персонал, пациентов полсотни, год был уже девяностый, и магазин переехал на их территорию, в домик направо от входа. Как гуси-лебеди — за полчаса до открытия штук тридцать-сорок застиранный белых платков на головах у бабулек — кто на полене сидит, кто сидит на бревне, ждут, когда Люся откроет. Травка прощипана овцами — как будто коврик. Невдалеке инвалиды в сереньких выцветших робах — кому-то дать закурить, кто — просто так, для тусовки. Скажешь всем — «Здрасте», найдёшь за кем ты, и тоже ждёшь — солнце греет, и совсем времени нет, лишь где-то овца заблеет. Дом ещё чувствуешь — дела торопят, но сидишь-ждёшь, угорая. У всех вот этих старушек была другая реальность, и она тихо тебя поглощала. Потом с авоськами они пойдут по домам, позже придёт мягкий вечер, придёт мычащее стадо, и тишина постарается стихнуть ещё — день прогорел, как полвека. Светло, тепло и просторно — рай в окончательном виде.

Все они разные были. Одна старушка придёт с другой улицы, чтоб принести для ребёнка морковки, Зоища, пусть и жила через дом, не повернувшись пройдёт рядом мимо — хоть у неё была пасека, мёд, а даже сахар тогда по талонам, не продала и стакан для малого. Пьяные пчёлы её порой летали, как звери. В соседнем доме жила тоже бабушка — сын её на мотоцикле несколько раз приезжал, чтоб проведать её, а в полисаднике море цветов, и — грядка к грядке. Вскоре она отошла — на другой год там тётя Таня. Сын её где-то шустрил, поставляя лекарства, кажется плохо закончил. Каждые года два-три где-нибудь что-то менялось. Как паутина в траве — линии жизней, их связи — сегодня есть, что-то видно, завтра уже ничего, и дома исчезают, и только та же долина, и те же вверх растут сосны. Как будто вдруг прилетели какие-то птицы, поселились, пожили, только дома и остались — в траве по пояс, пустые.

Одним домам повезло чуть-чуть больше — если не вывезли и появился хозяин уже другого порядка. Кто поселились при мне и живут до сих, все похожи в одном — все очарованы этой долиной: мы приезжаем из Питера все тридцать лет, Игорь-сосед из Челябинска, Дима, Серёжа из Сатки. Не будь здесь этого Нечто, не будь красиво, этого б не было, точно. И из-за нас здесь пока что остались дома, жизнь продолжается, пусть и, как мы, стала немножечко странной, а на участке у каждого, хоть и не видно, как будто личная церковь. Ползёт дорога сюда и будет то, чего долго боялись — придут действительно дачники, в шлёпанцах будут ходить, и будут ездить машины — будет обыденно, почти как всюду. Потом когда-то, возможно, и их поток тоже стихнет, и тогда снова всплывут эта долина и сосны…

Здесь, разумеется, тоже не всё идеально. Вот интересно с самою землёй — из года в год её чистишь от стёкол, чтоб, если кто босиком, не поранил бы ногу, но стёкла, гвозди вылазят по новой (сколько же здесь насорили) — сама земля их толкает наружу.

…Примерно так же с людьми — только при мне Наполеонов здесь было штук шесть, шесть «дурачков деревенских». Сейчас седьмой на подходе — что же им, «бедным», неймётся. Первым был завхоз дурдома, он принимал на работу людей из деревни, он им выписывал дров и изредка давал трактор. Но филиал от дурдома закрыли, и тот завхоз, хоть и жил ещё долго, но скоро всеми забылся. Лет пять здесь главной была продавщица. Когда потом началась перестройка, карточки, в городе плохо, сюда приехали: она — бухгалтер, а он — технадзор, пригнали трактор с пожарной машиной, и по лесам на «Урале» убили дороги. Потом, четвёртый, «казак», этот — хохма, и горе — лошадь его потравила мне сад, его овечки сглодали кору на деревьях. Грамота Ельцина и фото в бурке, а на стене в ножнах сабля — он крал овец у башкир, те на конях приезжали к нему разбираться, но атаман скрылся в погреб. Потом был недоблатной — восстановил давно прорванный пруд, сделал его местом частной рыбалки, но до сих пор рыбаков что-то нету. Шестой скупил три участка, а на одном решил строить — выкопал супертраншею под баню «для стрельбы с лошади, стоя», на третий год — только крошечный сруб и куча гравия, что жрёт собака. Они приходят, уходят, только, как будто от стёкол в земле, от них в душе остаётся досада. Сама история чистится от паразитов. Теперь и я перестал принимать их всерьёз, слушаю, только не верю. Эта реальность к ним альтернативна — их, будто запах, сдувает, тянет в себя странный мир за болотом. Я не совсем уж другой, но мне всегда здесь комфортно…

Быть победительным в действии это сакрально, когда и все в это верят. Но есть и то, что сильнее — быть победительным без всяких действий. «Королей делает свита», нет свит и нет королей, для меня нет, и для других нет в деревне. А за болотом, конечно же, всё «по-иначе», там развиваются странные люди — кажется, всё в них понятно, только с трудом в это веришь.

Здесь кошаки, мышки, овцы и зайки, даже гадюки, сороки, все тебя учат порядку — не оставляй непомытой посуды и крошек ни на веранде, ни в кухне, не позволяй своим пьяным гостям бросать в траву кости рыбы и кур, и почини все заборы (а то не будет коры на деревьях). Потом и сам на тропе не оставишь окурок и подберёшь чей-то фантик.

И люди учат тебя — не пили дров на года — придёт под зиму сосед косоглазый, вычистит весь твой сарайчик (летом придёт с ясным глазом, одним, и с полведром свежей картошки — за сигареты, конечно), потом сгорит вместе с домом, не получивши прощенья — даже костей не нашли в пепелище, впрочем, не сильно искали. Другой (которому как-то котята первого перекопали морковку), как это было уже много раз, пообещает скосить весь бурьян — назавтра сам, попив кофе (пусть позвоночник твой сломан, в корсете), выйди-коси, не сосчитать помогавших. И, «Кинг-Конг жив», вдруг, неожиданно, третий сам постучит в угол дома огромным бревном — сам всё распилит, порубит (правда потом нужно слушать его и говорить с ним). Вот — три ближайших соседа. Здесь совершенно «отвязные» люди — они отвязаны ото всего: от телевизора, от магазинов. Кто без амбиций, не хуже всех тех, что живут там за болотом, просто их качества чётче развились. Зрелище — плача-смеёшься (но нет неясностей за поволокой в глазах), не всех и стоит впускать за калитку. Хотя и ярко, они проявляются редко — каждый по два раза за месяц. И я им тоже, наверное, странен.

Лучшее здесь изучать тишину — неба, горячего солнца и туч, или дождя за верандой (стеной), листьев, деревьев, травы, бабочек и землеройки, вскопавшей под ёлкой. Первое — небо, конечно, но оно — ширма, не больше, перед которой всё здесь и живёт. Не происходит ни что — происходит, тучи плывут, исчезают — нужны часы, дни, года, чтоб познакомиться с ними, но и тогда не предскажешь, что будет. Или соседский котяра — то он мяучит, чтоб только пустил, то — хвост трубой, убегает. После дождя его капли блестят почти до жженья глаза. Красные плоские гроздья калин — месторождение бус дикарей, на светлом фоне листвы, когда ещё не доспели — точно, что под цвет коралла. В городе я не квартира, конечно, но здесь я — всё, я есть забор и калина. А синеватые «цветики» возле окна гнутся — фиксируют ветер. Тихая сапа кружит над сосной, но изредка прокричит своё что-то.

Если нашёл соответствие себя вовне, то, в чём, действительно, правда, как этот древний бревенчатый дом из неподсоченной пихты, как эти сотки участка, или как эти деревья (все посадил сам когда-то) — они тебе помогают. Небо, деревья, трава не замечают людской ерунды, и когда ты вместе с небом — «демоны», потанцевав, сами собою уходят. Бывают годы, когда так «колбасит» — горем, всплывают обиды. Как на работу, выходишь сидеть на веранде — в душе погано, и три дня, и пять — «ну почему так же он…, так она» — на лице будто оскал напряжений. Сидишь и тупо глядишь на забор, пьёшь своё пиво и кофе — час, три, пока не устанешь, потом встаёшь что-то сделать. Но насыщаешься чем-то. На пятый день вдруг легко, и больше нету проблемы. Но уважение к этой работе всегда остаётся — перелопачено столько, в городе просто не сможешь. Это, как если приходишь сюда — или по лесной урёме, или тропой по болоту — дальше живёшь, как плывёшь, солнечно, совсем спокойно. В чём я отличен от местных, что не забочусь, как выжить — как над поверхностью пруда — ни от чего не завишу.

Я наблюдал здесь похожий эффект и с другими — гости из Питера, не до конца, к сожаленью — времени было у них маловато. Несколько лет было много гостей — на ночь укладывать негде. Два дня — нормальные люди, потом капризы и мелкая злобность. Все их эмоции сразу видны, как будто цветные пятна. Кто ты здесь совсем не важно — кто ж тебя, зайку, обидел. Они не верят, что нужно держаться, глядеть на забор, но уезжают всегда чуть светлее. Там далеко в паутине асфальта, много того, что не нужно. Здесь же, во внутреннем мире, если ты выделишь время — всё ещё можно отладить.

А в этот год повсюду в рост пошли сосны.

Полурассеяный взгляд на полнеба. Не надо делать ненужных движений, главное, его законы — всё в поле зренья. С большого склона горы (час подниматься наверх от подножья) стекает вниз густой смешанный лес — утром и вечером там поднимаются, бродят туманы, днём — бегут тени летящих вверху облаков, а в лесу — душно, трава по плечо и, часто, сучья лежащих деревьев. И до горы час ходьбы — полчаса полем-поляной и полчаса идти по-между кочек по почерневшей воде среди длинных берёз, что-то сметающих с неба. Наверху скалы, и зноя нет, и видно сёла вдали, в мареве малые пятна, и на реке все места, вечно звенящие светом.

…Я приезжаю сюда не в деревню — через лес, горы и воздух чувствуешь то, что ещё изначальней. Иструть-forever. Можно, конечно, сидеть в городах, всё будешь ты «мимо кассы» — мимо рыбалки сетями, мимо ночных, под шашлык, посиделок, мимо червивых маслят в духоту и мимо «мулек» в глазах от жары, когда припёр по горам рюкзак пива. Всё здесь уж слишком иное — совсем другие законы, сознанье. Да, вероятно, порядок внутри это главная вещь, но, если цель его, то, на что ты согласился, то — это сущность.

11. Корпоративы

(День металлурга. Немного бледного в сером.)

День металлурга Тело ещё не готово к движенью, но его что-то выносит за дверь. Вокруг стоит, оглушительно, ночь. Может быть, на глазах слёзы от ветра — блеск фонарей вдалеке слюдянист и расплавлен. Но мне не холодно — я в своём чёрном пальто тихо иду по платформе. Народ выходит из розоватого света вагонов и превращается в очень спешащие пятна, вот и почти никого, только два три — как и я, те, что чего-то не помнят. Я тороплюсь, догоняя толпу, но слишком поздно — она рассосалась. Я иду так же вперёд — между путями по гравию перехожу много рельс, чтобы попасть на перрончик. Здесь очень маленький старый вокзал — кто-то куда-то бежит — кто-то в буфет, кто на поезд.

Сейчас уже почти ночь, но ещё день металлурга. Пора, я должен успеть во дворец. В жёлтой коробке автобуса вдоль сероватых коробок домов, где так же душно, как здесь, меня провозит душой, как по пыльной стене — там мамы могут кричать на детей, а дети их ненавидеть, мужья не знают, зачем терпят жён, ну а они, стиснув зубы, строят ненужный порядок. Там могут даже любить и бывают добры, но, так как воздуха мало, им часто тошно. Когда они выключают свой свет и мельтешащий картинками свой телевизор — в майках, в ночнушках идут по квартире, на дне их глаз совсем пусто. Там в туалетах по фановым трубам ходят шумы. Даже в автобусе их густой дух выжимает мозги — я задыхаюсь, пытаюсь понять, почти скрутившись в спирали.

Наконец местное чудо — мост, в виде фиги из пальцев — ты по большому въезжаешь и едешь над блеском рельс, где раньше были вагоны, а указательный ведёт на площадь (на склоне чёрной горы) сзади которой отвалы и жуткий мегакарьер, где ничего уже не добывают (а раньше брали, везли гематит, а сидерит, полежавший на воздухе, был лимонно-жёлт и, доходя до коричневых красок, почти стеклянно блестел, удивляя) — теперь сверх'яма. Сразу за площадью уже дворец, меня мутит от круженья по мосту, ещё удар торможенья — и, зашипев, открываются двери — полусогнувшись, стою и смотрю на газон — очень стараюсь его не испортить. За зоной сумерек я в зоне тьмы, и свет в глаза уже больше не давит. За спиной круглая площадь, и я оклемался, воздух спускается сверху из глубины черноты, летит порывами снизу с долины — смотрю наверх, словно жду, но дожидаюсь лишь холода в теле. По краю площади мимо газонов иду к огромному зданью на верхней точке наклонного круга, а оно, всё розовея, как будто не приближается, делаясь лишь горделивей. Когда дошёл, как всегда, постоял перед его исполинским масштабом — передо мною в сплошном освещеньи метров на десять уходит наверх арка двора, по сторонам от неё барельефы из гипса, хоть и подсвечены прожекторами, но разобрать что-то трудно — кажется, что на одном повторенье парижской коммуны — женщина с флагом и со страшным ртом, у ног как будто сугробы. То же, что слева, отсюда не видно, но, словно мощный аккорд, почти слышно.

Я вхожу в эту огромную арку — под её сводами мои шаги вдруг превращаются в грохот, а ветер, дующий в спину, меня едва не роняет. Вширь открывается двор, и я внутри куба-коробки без крышки. Со всех сторон ряды окон — ряд настоящих, над ним ряд фальшивых, ряд настоящих, и снова. Сверху глядит чёрно-синяя ночь, но осторожно, склонившись. Очень большая квадратная площадь, ближе к углам впереди два газона, из них взлетает вверх свет, чтоб осветить две гигантских скульптуры по сторонам от огромной двери — тоже цемент, алебастр и побелка — мощная женщина с серпом в руке, солдат с винтовкой, и это всё можно лишь угадать — свет до их лиц не доходит. Но напрягает не их высота (хоть тоже ведь этажа на четыре), на той стене, где они, происходит что-то подобное жизни. Ветер, толкавший меня через площадь сюда, и здесь попавший в ловушку, крутится, гонит к стене у подножий скульптур пыль и поднимает её в своих вихрях. Фигуры пыли в лучах прожекторов бросают тени на стену, а тени движутся, входят в контакты и изредка налегают одна на другую, перебегают и тают. Я попытался получше увидеть их — сущности из завороченной пыли — что-то, чуть-чуть, будто души, но на зубах заскрипело. У ветра здесь была цель — выровнять своё давленье, у стен и света была своя цель — та, что вложил архитектор, цель была даже у пыли — опасть, и все они наложились здесь в кубе, в розовом свете, идущем с его бледных стен, и в моём взгляде-сознаньи. Не было собственных целей, наверное, лишь у теней, а было объединенье; но, чтобы это понять, тени должны были б знать, что происходит вовне и внутри этого двора-коробки.

Дверь для людей ростом метра в четыре — мне даже стыдно, что это лишь я, и до двух мётров не вырос. Тяну её за огромную ручку и напрягаю всю спину — тусклые стёкла презрительно смотрят, и я почти что зверею — нехотя дверь приоткрылась. Тамбур, фойе, вестибюль — я перед лестницей с красной дорожкой, она, как длинный язык, поднимается вверх между рядов, будто зубы, балясин и беломраморных скользких перил…, так же — как челюсти, вверху балконы. Ну ничего, я здесь раньше ходил. И ещё с верхних ступеней я снова вижу «то небо» на потолке в пустом зале — голубизна, самолётики в центре, а по краям — очень радостных, ярких, мордастых — вот сталевар с кочергою (будто она его посох), это — колхозница с большим пучком (видимо зрелой пшеницы) — ими покрыто там всё по кругу неба-плафона. Ещё почти не возникнув, они вознеслись, теперь сияют, смеются. Мои шаги по паркету огромного зала гулко разносятся между колонн, но никого не тревожат. Впереди чуть приоткрытая дверь, там второй зал (когда-то бывший моим кинозалом) — я про себя очень сильно молю, чтоб войти — ну а там те мои прежние годы, и красный бархат в стороны ползёт с экрана, и остаётся на креслах…

Я не опоздал — на сцену вышла солидная дама и объявила — «Теперь у нас представленье костюмов!» — Зал загудел от хлопков и шагов. Она продолжила — «Лучших ждут наши призы. Принимайте». Хлопая, она ушла в глубину, на её место из зала поднялись: Иван-Дурак и Алёнушка, Баба-Яга. Они играли какую-то сценку, я подошёл, присмотрелся — слов было не разобрать, но интонации их и движенья были отчётливы, явны. Я сразу понял кто Баба-Яга — она учила меня математике в школе — хрупкая добрая, а её сын, тот, что сейчас исполнял Дурака рядом с ней, я хорошо его знал — искренне подлый и злобный. А вот Алёнушка эта — она всё время молчала, но её взгляд был тяжёл — она нас всех сосчитала. Сами они или, давший им роли, всё подобрали по-своему точно — теперь, и правда, привычно это смещенье форм с содержаньем. Кругом сплошные подмены. Завода нет лет пятнадцать, а управленье осталось, где сталевары теперь варят деривативы. Граждан, свободных и равных, здесь не было сроду, а демократия всюду.

Они, обычно живущие днём, всегда почти обесцвечены светом, и почти полностью встроены в схемы — словно опилки железа в магнитное поле (даже гудят в нём, при соблюденьи своих направлений). Теперь отпущены ночью — что укрывалось внутри по непросвеченным днём закоулкам, теперь почти ожило, и они стали различны, выбрали лица, костюмы. Все они что-то хотят, даже верят в своё, я им завидую в чём-то — их жизнь острее и ярче. Все ожидают чего-то — что вот проснётся их самость и уведёт их туда, где вечера станут лучше, или же будет, что вспомнить — где их рыбалка, стряпня, там все хозяева жизни. Если общаться в отдельности с каждым, часто оно даёт радость, будто от вин в магазине, но результаты, как правило, те же — потом обычно похмелье. Склонности у всех различны, каждый считает их правдой, кажется, что их не много, но крайне трудно найти двух людей, чтоб они были совместны.

Это как море травы — нет двух стеблей, чтобы смотрели в одном направленьи. Разум-то — разум, как печень, полезная вещь, но вот стремление «кверху» — иное. Кажется, будто я знаю его — направление «вверх», только ни кто из них не согласится. Что есть «живое начало» — я представляю себе — будто кокон светящейся плазмы внутри их пространств — где-то он есть и гудит, где-то он тускл, еле виден, где-то размазан по жизни. То же, что кроме него — серый взгляд, шаркает, кашляет, дышит.

Все были вовлечены, или хотели вовлечься. Их демонстрация ролей, костюмов слилась в какую-то пьесу. На сцену выехал замок, вдоль углов башен свисали растенья. Рапунцель в чёрном своём балахоне тянула руки к младенцу… В маске, накрытой его чёрной чёлкой, где глаза пристально смотрят, как дыры, вместе с ней вышел сатрап — он по русалочьи подвигал бёдра, поднёс к губам свою флейту и закачался под ритм на носках, все поклонились, встелаясь в ступени, перенесли его в кресло, жестом, не сдвинув и локти, он раздавал им монетки. Но кто-то в тёмно-зелёном трико — сабля, звеня, вылетает из ножен, лезвие лучше отточено, чем в лазарете, вырезал ею кусок темноты. Сатрап в ответ шевельнул в руке тростью. Многие были с рогами — вот-вот согнутся… На серый камень вполз плоский ползун — переливается красным, бордовым, а всевозможные щупальца лезут… Здесь можно только лишь видеть — где-нибудь в мире без подлостей я был бы лишь пожирающим горы идей, а здесь смотрю в завитушки. Я неподвижен, как в страхе.

Вновь вышла тётка, как борец «с-умо'м». «А теперь бал-голограмма» — она взмахнула руками, свет изменился, включились проекторы, вокруг возник чудо-остров, как на рекламках батончиков — с пальмами, с пляжем и с подсинённой водою, запахло солью и морем, подул ласкающий ветер. Аплодисменты взорвали пространство, через них выросла музыка и шум волны — всё было явственно так, что я взглянул — что с паркетом. «Голая грамма» висела вокруг — будто «раздача слонов» вдруг сбылась, состоялась, вырвалась из всех наружу, а без неё, что осталось, было отходами, шлаком. Они — наследники тех на эскадре и в мире, кто не пошёл на мятеж вместе с Баунти — с тех пор в их кармах живёт мечта об острове-рае. Они, как дети на ёлке, очень стараются вжиться. Мой предок ушёл от Грозного, и я такой мечты не имею. И я иду — ухожу от их пляжа, где они скачут, танцуют, и прохожу стену крошечных брызг, где возникает картинка, и потом влажный, оплёванный ею, иду к стене, в полутьму — мне страшновато всё это. Я оказался один в своём четверть-пространстве — нельзя назад (где стена), нельзя вверх-вниз, только вправо, передо мною за «пальмами» — их карнавал, над ним сплетаются звуки. Я вне их мечт, ничего не хочу, полупридавлен их жизнью. Про «человека-за-сценой» я знаю, читал, но я теперь — человек-за-экраном.

Потом у них были Лондон, Париж и мир травы — правдоподобно настолько, что каждый раз раздавался восторженный выкрик. Вот реконструкция — всюду кипит Бородинская битва, летят ужасные кони, кровь, дым и ядра. Но больше прочего всех поразил мир подводный — вокруг акулы, цветастые рыбы. Я подустал наблюдать, сел на тумбу к цветам — сколько их корпоративов в год мне приходится видеть, и все они под копирку. Потом включили и звёзды — вокруг галактики плыли, а зал, наполненный шарканьем, шумом, был по объёму не меньше — странная опухоль в центре. Мне стало жалко инопланетных людей, всяческий высший к нам разум — ведь они все видят нас, видят подобное в других мирах и до сих пор не свихнулись.

Потом, конечно, был Колонный зал и двойники: Сталин, Ленин, Петр Первый, Екатерина и Путин — все танцевали и брали автографы, и бутерброды с икрою. Дамы, напившись шампанского, пели, а мужики после водки гудели. Началось шоу «Точь в точь» и шоу «Голос». Мне захотелось завыть самому, так велика была сила искусства — повсюду смысл, и всё великое рядом. Обрывки фраз из их песен перемешались во мне, как в других, и скоро все просветлятся… — кажется, я вот сейчас упаду и буду дрыгать ногами. Но они крепче меня (металлурги) — все голограммы погасли и начались танцы, всем было весело, каждый кружился.

«Теперь черёд группового портрета» — они смещаются, все, в область сцены — делают лица умнее, кашляют (чтобы не кашлять потом) и оправляют одежду. И постепенно сливаются в один сплошной организм — в общее тёмное тело, и только головы, и световое пятно — перемещаются где-то отдельно. Тело их тел замирает, и между ими и мной блестит пространство паркета. Изредка я ловлю взгляды: один — пустой с поволокой, другой — как будто бы с искрой, а третий — просто бездумный. Только одно меня чуть напрягает, что почти все здесь желают добра для других не всегда и только в собственном стиле. Но, что мне им объяснить, чтоб они стали иными? Я уже скоро уйду, зачем пытаться вносить в их реальность то, без чего они жили.

Они застыли напротив меня, ни кто из нас не торопится — ждём, когда же вдруг прозвучит нежный звон, что весь процесс представлений закончен. Всё — звук спустился на плечи. Я был здесь как мыслеформный художник (лет сто назад был бы просто фотограф над аппаратом с треногой) — всё, что представилось мне в этот вечер, всё теперь сзади меня на объёмном экране — всё повторяется, переливаясь. Как будто я просто шёл, размышляя под нос, и обогнал марш колонны, теперь стою, наблюдая. Моя работа, зачем приглашали, кончена, можно уйти — все мои образы уже отправлены в сервер. Кто-то себе распечатает это в картине (маслом и в стиле Рембрандта), кто-то себе отольёт барельефик из бронзы, кто-то (набрав регистр фильмов) скинет всё это на флэшку, я заберу с собой в виде рассказа — на 5-d принтере делай что хочешь, а я к жене в тусклый питерский свет, к своим лимонам и кошкам.

Немного бледного в сером

Сосны, высокие для здешних мест, слабо шевелятся в небе. От облаков вокруг серо. За спиной гул ресторана. Я бы уехал уже, но, говорят, что на трассе огромная пробка — два лесовоза столкнулись (причём, не в первый, ведь, раз — я проезжал как-то мимо такого — бревна, машины лежат на боку). Кажется, что позади меня синий клубок, сгусток готовых эмоции — стоит вернуться, войти в него, и начинаешь вдруг всех беззаветно любить, но, ведь и правда — хорошие люди. Как-то само вырывается — вдруг начинаю шутить, сам становлюсь усилителем поля. И только малость волос на макушке как-то щетинится и говорит, что ты потом пожалеешь. «У них опять первомай». Там у них музыка по перепонкам, как гром, а по столам скользит луч разноцветный. Через стёклянные стены кто-нибудь смотрит сюда из слюдянистой глухой черноты и, обязательно, выйдет ко мне, как столкновение двух динозавров — что-то рванётся к нему из меня, что-то его будет ко мне тянуться.

И было б «всё ничего», если б комком не стояло под горлом то, что давно получил от других, горечь, отчасти, его растворяет — я бы отдал им назад их хорошее, раз оно с такой нагрузкой. Когда к кому-то я был привлечён — был глуп, фатально. Внутри меня люди прошлого борются и даже после их видимой смерти, каждый стоит на своём, как будто триста спартанцев. Был путь «для них», и я на нём развивался, а путь «без них» очень странный. Поговорить бы, конечно, хотелось, но только все говорилки — пустое. Я это тип тишины посреди внешних законов.

Что здесь действительно универсально: первое — просто смотреть, а во вторых — включить память и разум. Весь фокус в фокусировке, а у меня её больше не стало, всё размывается в пятна. Иногда пятна абстрактных рисунков при наложеньи сливаются в общий закон, и в этом месте возможно пройти через пачку картинок. У всех специфика, и только я — это «нет», то есть отсутствие всех различений. Лишь состоялось, что было — знаки прошедшие через меня, что сумел выделить — это осталось. На всё смотрю как умерший, ведь много раз уже умер — и в прошлой карме, и карму назад. Но только все жизни-кармы — чужие, мои — это сны, все они были, вложились в тебя — их больше незачем помнить. Все ставки сделаны, и все проиграны очень давно, в тех прошлых жизнях.

Нужно вернуться вовнутрь, за стекло, но мне себя не заставить. Долго стоять и курить здесь нельзя — ну сигарету, не больше. «Что-то не так…» — это ноет во мне, и ни кому здесь не скажешь. Раньше, когда-то, я всё принимал, теперь я вижу всё со стороны — всё, как цветы на поляне. Всё в его малом упёрто. Синее облако в зале. Через стекло музыка пилит мне нервы. Там скоро будут давать шашлыки, я повернулся, пошёл, но не в зал, а, огибая его, в задний двор — где, может быть, будет тише.

Двор — блёклый, длинный, обнесён забором, слева в конце его — тоже дощатый сарай и рядом — старая лодка. Но здесь, действительно, нет шума зала. Ноги устали, и хочется где-то присесть, но на ступенях из кухни не чисто. Двор чуть спускается к озеру… — и там в конце, в стене забора — калитка. Гравий скрипит под ногой и ломает ступни через подошвы ботинок — кажется, что в спину выстрелят, и, в самом деле — рядом с калиткою, слева — мишень из бумаги вся в рваных ранах от пуль, и на заборе есть отщепы, дырки — значит, гостей забавляли стрельбою. Я открываю калитку — уже хорошо, вдалеке озеро, а по сухой пожелтевшей траве, волнами, катится ветер. Шаг на тропу — я вовне, и вожделенное — возле забора скамейка. Но — если сесть, за спиной будут дыры от пуль, вот только крови не видно — или же я буду первым у них, или стреляют в затылок. Сидеть почти расхотелось, но я присел — слишком всё надоело.

Тропа шла к озеру — метров пятьсот, а по бокам от неё, вероятно — болото. Если свернуть с неё к соснам, то через сорок минут можно выйти к посёлку, там должна быть электричка. Туфли, конечно, промокнут — угроблю, но, ещё хуже — испорчу костюм, светлые брюки потом все будут в грязных разводах. Я сделал пару шагов по хрустящей траве… — ну тут ещё интересней — ржавые, чёрные слои «колючки» в траве, вросшие в землю с войны — кто-то здесь оборонялся. Я так и вижу — лежу с пулемётом в траве, и гимнастёрка на пузе промокла — сейчас они подойдут по прямой, а, может быть, выйдут справа. И, тогда, кину гранату. Но, сзади, выстрел в меня, и, значит, нужно ползти — нужно прижаться к забору…. Я снова сел на скамью, навалился на доски, стал весь песчаной скульптурой. Все напряженья лица не мои и отвратительно чужды. Во мне обрывки от прошлого — бродят, они — как линии, они живые. Здесь уходить бесполезно. Мимо лица пролетают листы, и все — формат А4…

Я разбирал в воскресенье бумаги — три моих толстых бесформенных папки. И мне попались рисунки — ещё лет десять назад я хотел сделать мозаику из мраморов и рисовал к ней наброски. Месяц тогда просидел за столом, мы даже съездили с ним в то кафе, но этот кадр, что заказ обещал, больше и не появился, у них такое не редкость. Листов — штук десять, все пожелтевшие, словно вобравшие грязь этих лет — и в руку взять неприятно. Все карандашные линии почти слились — где с мутным фоном, где между собой — что-то увидеть теперь было сложно. Вот если б я сделал всё это в камне — мало того, что оно было бы в палево-мягких цветах мраморов, эти цвета б не тускнели.

Первым попался мне лист с головой — лицо, проросшее стеблями — через глаза, через уши и рот, и через темя, конечно. Лист — человек целиком — тело, проросшее всюду. Тоже, конечно, лишь в карандаше, но для себя я видел всё это в цвете — красном, зелёном, бордовом, как, я считаю, и есть в самом деле — через все центры оттенков сознанья и чувств с их назначеньем по жизни. Сердце и пах, и желудок… — у каждой области тела есть своё стремленье, что можно выразить цветом. Через всё — стебли и щупальца одновременно — полупрозрачные реки и страны, где, как бактерии, кто-то живёт, движется, дышит, смеётся. Или то змеи, а может быть пламя — как будто женские пальцы, они сиреневы, как аметист, и так же почти прозрачны (на них, как капли на кольцах — камни различного цвета). Когда ты смотришь на всё их глазами — они огромны, в размер человека, ну а ты сам — полутень. Они имеют свои сроки жизни. Всё это переплетается, тонет — одно в другом и в окружающем странном пространстве. Что-то вползает вовнутрь, а что-то рвётся наружу — хочет найти продолженье себя или пищу. Но оно делает всё для себя и никогда для другого. От человека осталось немного — только обрывки от малых пространств, куда те стебли не шли — вот пустота за скулой, вот — как пятно, что-то возле затылка. Где-то внутри в глубине островок, где горит слабая свечка, кто-то оттуда выходит — длинная тень легла на пол. Эти участки везде бесполезны, и потому оседает в них горе, сам человек их не любит. Может быть, что он при том на кресте, и с него смотрит на прочих таких же. Может быть бабочка возле ноги — среди травы и цветов ищет лишь ей нужный запах. На её крыльях узоры. По краям крыльев у бабочки — профили лиц — взгляды обоих, мужчины и женщины, почти пусты, так как внимание их ушло назад, чтобы там видеть друг друга. Но она скоро засохнет…

Чуть мрачновато по смыслу, но было б красиво, и оказалось не нужным. Потом зашёл в то кафе — маслом написан был заяц с морквой — так они видят их стену. Ну и дешевле, конечно.

Вокруг прозрачные разные лица, при этом все они — я. Они себе заполняют всё цветом и светом, но этот цвет — акварель на бумаге, а свет — пугающе-душный….

Чем глубже сон, тем больше кажется, что он — реальность. Прошло всего, может быть, полчаса — они, наверное, поев горячего, наконец, вышли на воздух. Сзади раздался пугающий гром — я втянул голову в плечи. Но, нет, они не стреляли… Ещё удар, и опять по мозгам — крик, улюлюканье, визги. Я уже понял, привстал, посмотрел — у них салют, фейерверки. Снова, удар об удар — снова грохот, им не живётся спокойно. На их масштабе всё ярко блестит, на моём — блёстки на сером. Я на какой-то границе. Область большой тишины много шире. Серость, как будто открытая дверь, но мало кто это знает. Вокруг сухая трава, и мой костюм ей под цвет, и только чёрной футболкой под ним я от травы отличаюсь. И цвет стены ресторана такой же, и, как зрачки, так же — окна. Над гривкой леса вдали серое совсем сгустилось — там, видно, чуть моросит, но, всё же, дождь уйдёт вправо. Блёклое жёлтое в сером.

Десятилетия — просто дыра, место падения в странность. Медленно, почти застыло. Себеподобно и однообразно. Множества чисто формальны — всё в них похоже. Да и они размываются, если вглядеться — они становятся частью иных и там теряют значенье. И так — пока всё сольётся, а это слитное — точка. Так вроде бы очевидно, но только это сознание требует чуть-чуть усилий, если без них — наползает чужое.

Как будто бы перед мембраной и после неё всё, и давленье, сравнялось. И можно вывернуть, кто я — я-пустота, это всюду. Всё, будто в формуле, в этом. «Есть» лишь «три нет». Нет «моих» мыслей, что есть — не мои, просто они идут мимо. Нету и слов, и, может быть, я говорить разучился, ведь говорить больше не о чем, не с кем. И нет желаний, совсем — всё теперь неинтересно. Меня ни что не цепляет. Всё в равной степени просто. Что это — уже маразм или ещё всё же взрослость? Но, правда, есть отношенья — так все явленья, людей я стал теперь видеть чётче, причём почти без иллюзий.

12. Река и кошка

Я не всё помню — как оказался сейчас на реке, или откуда я знаю, как это выглядит всё с вертолёта — сверху всё смотрится малость иначе — вода, к примеру, похожа на серый металл — блеск режет зренье. Памяти нет, она где-то внутри — слабо шуршит, что-то хочет, но ей никак не пройти через толщу меня, как не подняться песку на поверхность. Я почему-то не вижу на чём я плыву, да и, при том, не пытаюсь. Вода настолько прозрачна, что мне видно дно, хотя, я знаю, его не достанешь. Я иногда смотрю вниз, кажется, что я увижу на дне города, но вместо них только галька. Можно набрать в ладонь воду, но, всё равно, утекает. Это большая долина, кругом острова — плоские, в зарослях ив и черёмух. На середину я плыть не хочу — меня от берега и не уносит. Моё плавсредство порой развернёт, только назад я смотреть не люблю, и тогда гляжу на небо — на облака и на ветер, но только кожа его не ощущает. Не ощущает она и тепла от бледно жёлтого солнца. Потом опять развернёт меня вперёд лицом — но горизонт слишком близок. Потом возникли и скалы, как будто это дома, вдруг встали сбоку.

Всё таки тучи пришли и сюда — я наблюдал глухой фронт, наползавший с востока — он гасил небо. Я или двигаюсь, или застыл в тёмном тоннеле пространства. В зарослях по берегам стали теперь появляться и сосны. На галечной косе я вышел. Вода текла, ну а воздух стоял, и шорох камешков из-под сапог как будто бы зависал в нём. Я втащил лодку на берег и пошёл к деревьям — пришлось взобраться наверх, на обрывистый склон через высокие стебли крапивы. Здесь, на поляне, трава была низкой, и стало видно дорогу на холм под навес веток. Стоило только войти в этот странный проход, как стало тесно и душно — зелень меня обступила, накрыла. Хотя дорога-аллея была и красивой, но идти вверх не хотелось — там дальше будут поля и леса, будут другие дороги — ну а дрова можно набрать и здесь. Однако, стоило только войти в глубь, в кусты, оттуда выскочил крупный баран, весь грязно-серый и толстый, и, закричав, припустил вправо в лес — я проводил его взглядом. В каждом есть доля безумия, есть и во мне — я извернулся, поймал сам свой хвост, и он виляет моей головою — и я бы даже его отпустил, но не хочу, чтобы стало, как прежде. Костёр пришлось пару раз раздувать, только потом можно было сидеть и глядеть, как закипает вода, и шевелить в огне палкой.

Вот прилетела прелестная птичка и села на баллон лодки, пришлось махнуть, чтоб она улетала, чтоб не смывать потом белых подтёков. Вода вскипела, я съел Доширак и обнаружил, что почти стемнело. Костёр лежал возле ног почти белый от пепла — сумерки, всё наползая, давили, и он почти уже сдался. Туман скользил по реке, поднимался наверх, но, не достигнув и метра, он таял.

Под чёрной тучей стемнело. Туча имела свою глубину из тёмно-серого с синим свечений. И, неожиданно, в ней заиграли зарницы. Вот внутри чёрного у горизонта всё вдруг окрасилось белым, потом сиренево-красным — где-то мучительно ярко, а где-то почти пастельно. Ни звука грома, одна тишина — как будто всё онемело. И снова — синяя вспышка, переходящая вдруг в анемично-лиловый. Будто эмоции — кажется, я их испытывал в жизни. Как будто звук, что-то тихо гудящее рядом, или же наоборот — как будто бы тишина где-то стала совсем уже плотной. Я сунул руку в рюкзак и, отщипнув кусок хлеба, бросил его метра на три. Тишина чуть изменилась, ну а «явленье народу» возникло минут через пять — кто-то, по-моему крыска, выйдя из ночи, приблизился к хлебу. Светлое пятнышко хлеба исчезло за слабым шорохом гальки. Пора плыть в озеро, дальше — там, если сделать ошибку, уже до берега не доплывёшь, и даже до дна — «дыхалки не хватит».

Ну и зачем я подумал… Я поднимаюсь и делаю три слабых шага, чтобы отдёрнуть к углам обе шторы. Мир облепил меня со всех сторон. Белая кошка сидит около двух подоконных лимонов, среди белёсости света, она не хочет, чтоб я её гладил сейчас и, очень слабо, кусает, только потом уже смотрит. Глаза алмазно наивны. И один глаз — голубой, с треугольным зрачком, другой — с растянутым вверх, бледно-жёлтый. (Просто «Анютины Глазки»; что ж то была за Анюта?) Что она видит при том — не понять, оптика совсем иная. И подлетает на форточку, чтоб погулять перед марлей в прохладе. А за окном возле дерева ходит ворона… Ну не люблю я собачек с их местечковым подходом. Все кошки — ангелы, точно. Она всегда уважает меня, и, значит, я уважаю ту кошку. Я отхожу от окна и сажусь в ставшее видимым кресло. Пока от кофе извилины не распрямились, что-то внутри копошится — о всём вчерашне-сегодняшнем-завтра. И кошка тоже пришла, как будто тряпка, легла на колено.

13. Гости

…Неинтересно, что можно увидеть вокруг — универсальные лица, такие, чтоб видели все, они скорей говорят о прошедшем — напластовалось, слилось, плюс его прежние мысли, желанья. Но, больше этого, лицо его — баннер-лозунг, его программа по жизни. Только и это не важно. Вот и выходит, что его лицо, это не правда о нём, а что-то так — лишь флюида. …Есть на поверхности ещё один горизонт, он появляется и исчезает — это намеренья-тайна, будто рычание скрытых зверей, если внимателен, видеть нетрудно. И, хоть они удивляют всегда, ничего важного в них тоже нет — ну опять жадность, ну злоба — за этим нет перспективы. … А вот другой горизонт чуть поглубже, и на поверхности лиц не выходит, видно его только внутренним воображеньем. Здесь, правда, нужно чтоб ты не сказал сам себе, что это просто фантазии-бред, а попытался понять и всмотреться. Что видно здесь — это уже совсем не зрачком, а всем тобой вместе с прошлым — переложение всех его черт, изменений лица по ситуациям или в ответ на слова — вот это, третье, живёт в настоящем. Но, только, это не есть человек. Я бы назвал это — демон. Именно он, будто формула, всё и решает, он есть какая-то, правда. Мы не привыкли так видеть, эта картинка уходит, как будто ни что, но, если сбросишь её — ошибёшься. И первый уровень вновь заполняет глаза — просто лицо человека. … Это всё ладно, но всё же — тоска, мне оно, точно, не нужно. Крутятся «демоны», варят котёл, но для меня это чуждо. Если б я знал, «что есть я», я бы сказал, как должно было б быть, а так — смотрю, будто пленник…

Здесь в основном появляются три странных птицы — они, конечно, не птицы, просто не знаю, как ещё назвать. Одна — коричневых, тёмно-лиловых тонов, цвет этот полупрозрачен — тёмное слабое полусвеченье, но то, что видится через него, вовсе не то, что за нею, а всё сознанье в ней. Смотришь в него, углубляешься, и выясняется, что всё внутри было светлым, просто насыщено цветом — тёмно-лиловый стал розовым — линии падают вниз, и, чем ты дальше, тем мчатся быстрее. Вдруг появляются полупоющие звуки — стон, нестихающий визг и гуденье — совсем не звук, настроенье. Ты погружаешься в это, и оно меняет тебя, думаешь так, как оно — без тени прежнего знанья, весь ты из прошлого сам себе чужд и отвратительно мелок. А пустота розоватых свечений вдруг разрастается в бездну, и самому уже хочется что-то кричать, рвать своим криком иного. Если слегка приподнимешься, вспомнишь себя — видишь огромные крылья, и, снова, это не крылья, а два живущих потока, что подбирают к себе всё вокруг и чуть колышутся, дышат. В них, как скелет, управляет всем ночь, переходящая в чёрное, в серость. Взгляд его цепок, но иногда отстранится — он тебя слышит в такие минуты, но он тебе не ответит. Он был когда-то спортсменом, в нём до сих видна сила — мне вспоминается смерч, что повалил вековые деревья на древней дороге, нам опрокинул ворота, ушёл по пруду на гору — так же и он, формула его не знает, что дальше. Сидишь и смотришь в лицо, отвечаешь, он говорит, и шевелятся губы, движутся его глаза, фразы его проникают в сознанье, и ты ему отвечаешь, кивая — а его птица висит, что-то ткёт, и вырастает покорность. Он и не знает про эту свою ипостась, а, если скажешь, то будет считать, что ты слегка обкурился, и птице станешь не так интересен — ей нужна свежая кровь, но кровь должна быть здоровой. По всем приличиям — час, слушаешь, видишь — птица слегка отдохнула, набралась воздуха через тебя и, вместе с ним, улетела.

Когда приходит другой с бородой, как у Маркса, если бы он не чесался ни разу, в разные стороны клочья, и будет умничать — вянешь, в ответ вставляешь насмешки — он не обидится, будет доказывать дальше смесь его истин-находок под христианской подливкой. Глаза его за бронестёклами толстых очков, очень растерянно, порой моргают. Тут твоя птица завоет — опустить голову между колен — то ли рыдать, а то ли, чтоб материться. А его птица значительно больше — чёрно-коричнева и шоколодна, как шляпы «белых» грибов, взмахи её много шире — так, что вбирают весь воздух, ты задыхаешься, стонешь. Светлое на глубине его шире — ты в него входишь, как в рай — всё внутри обетованно. Оно готово обнять это мир, мир, как паршивый котёнок, не хочет, но птица его прощает. Она всё машет и машет, а ты киваешь. Даль раскрывается невероятна, «а вдоль дороги» — они — «с косами» — идиотизмы. Как-то другие из наших гостей ночью гуляли по улице возле забора, он подошёл к ним, шурша в темноте по траве, и поздоровался — он был в плаще с капюшоном, с косой, тем стало дурно. Он, как и первый, чего-то принёс — лук и чеснок прямо с грядок — он нам не нужен, ну а не взять — неудобно. Жена даёт ему в миске еду — поверх очков, поднеся её к носу, он всё рассмотрит. Нельзя селёдку есть в пост — её салат забракован. А птица счастья летит, унося его вверх — и мир огромен. Причём, в свои пятьдесят, кажется, он не проработал ни года ни где постоянно — как такой полный, неясно. Вчера «вкусняшка» его уползла — он так хотел съесть медянку, что поселилась под бочкой — не дождалась конца поста. Так как сидение низко, есть только лицо, его колени и ступни. Он в офигенных его сапогах прошёл леса и болота — его огромные белые пальцы на светлом ковре, ногти на них расслоились.

Третий — с лицом Маяковского раньше, теперь сухой, чуть сутул, и как бы стал ниже ростом — он отдал жизнь только этим местам, лицо его от загара стало оранжево-тёмным, на нём седая щетина. Но за его пропечённым на солнце лицом кроются двое — рациональный мужик и просто добрый ребёнок. Если взглянуть в него глубже, мне нравится цвет, тоже коричневый, красный, но с золотистым оттенком. У него два слоя крыльев — одни совсем небольшие, как плащ, внутри которого цвет и свеченье, внешние — чёрные, полупрозрачны, и закрывают полнеба. За счёт совсем небольшого пространства внутри, кажется — он, будто мышь, сосредоточен на чем-то. Но, когда он распрямится, он видит дальше. Мы говорим с ним предельно конкретно, потом молчим, и всё спокойно.

Они не очень-то любят друг друга, и, если здесь собираются вместе, то кто-то сердится, спорят. Каждый живёт в своей сказке, не понимая, что, даже она, тоже включается в сборник его обыденной частью, и эта «книга всего бытия» — лишь расписанье для птиц, а не чудо.

Всё же они мне друзья, когда попросишь, помогут. Смотрю на них и не верю себе — как можно быть таким странным, но, также, вижу и их безусловность, логика в каждом железна — всё в них оправдано птицей, и комар носа не всунет. Мне остаётся не спорить, глядеть, лишь изредка вставить слово. Лишь мои серые крылья, всё накрывая собой, меня слегка примиряют: все они — пятна, такие цветы, главное им не поддаться. Я, как всегда, поднимаюсь, смотрю сквозь прозрачность — пусть, раз им нравится так, ведь у них нет той сосущей тоски, что выедает мне печень. От радиации солнца всё раскалено, и за веранду не выйти — мы сидим в тени. Голубизна, облака, чуть сероватые доски, яркие светло-зелёные травы — это у нас с ними вечность. Голова слабо кружится. Они ушли, никого, лишь птица мира летит и посылает от крыльев поток — чуть мутноватые полуполоски. А вот она не уйдёт — это ты часть её, и в ней совсем нету криков.

14. Чувство себя

…Был плащ, рука и лицо, всегда в столе папиросы… Когда жара, тридцать пять — весь день у озера, по полчаса — на бледно-жёлтом песке и в воде. Когда идёшь потом вверх переулком — ветви малины и вишни — перевалились через заборы, красные ягоды, много, но только есть их совсем неохота, да и свои на участке давно уж не ешь — для чего ж трогать чужие. А по ночам — за заборами, вверх — голоса рупоров — «Клава, поставь на уральский», и неразборчиво что-то, а вокруг — лёгкое эхо, и понемногу темнеет, лишь изредка прошумит на дороге машина — и комаров почти нет. Завтра вставать очень рано. Сумерки, холодно, но мы выходим — я ему уже по пояс. А он, ссутулившись в сером плаще, держит меня за ручонку жёсткой, почти деревянной, ладонью. По узкой улочке между заборов долго идём в тишине, потом спускаемся вниз по дощатым ступенькам. Листья, зелёные, движутся в ветре — и облака, значит, скоро раздует. Он невысокий худой, но большой для меня, как будто часть этих сумерек-тени — плащ развевается в ветре, дующем с озера снизу. Озеро — струйки тумана над ещё серой, ещё не водой, лодка с водою на дне на небольших серых волнах прибоя, мокро-железная очень тяжёлая цепь и замок — будем ловить «гоминдановцев», мелких таких окунишек. Скоро возникнет, хоть незаметно, но быстро встающее солнце. И, мне становится больно — …я возвращаюсь с рыбалки — большой, как будто облако в сером тумане-плаще, а этот плащ — то, что прожил. И оно сзади пристало. Сумерки внутри меня, почти, как те, что снаружи. Маленький справа, хоть хочет держаться за руку, не успевает, и бог с ним — пусть идёт сам, не девчонка. Но я, и правда, идти не хотел, шёл только, чтоб он меня уважал — а он шёл ради меня, чтобы в меня всё впиталось. И, его нет, будто не было вовсе. Кое-что, правда, осталось, во мне, не только гены и память — я мог бы даже не знать и не помнить о нём, его ошибки и его победы, что ему было дано и что нет, всё «заварило» мой тыл — и их следы я ещё проживаю.

Теперь и ветер там по желанью, и цвет вокруг будто плохо подобран. Как-то, когда потерялась любимая кошка, и две недели потом я искал по дворам, она приснилась мне возле деревьев под автомостом — там цвет листвы был таким же жестяным. Она сказала мне вдруг — «Тима умер», но её звали Масяня — странно так и несуразно. Лишь много позже я смог допустить, что она так попрощалась. И вдруг вот эта картинка стала мне пропуском или ключом — там был мир мёртвых. Как на кусочке мозаики — тихо, спокойно. И много таких кусочков повисло во мне, и для меня там отложено место. Но только, хоть я совсем не хочу жить здесь вечно, всё же немного надеюсь, что я найду другой выход — чтобы ни тот мир, ни этот…

Дел стало мало. Кончились реки эмоций, когда гудело сознанье, будто пошедший вразнос трансформатор. По камнерезным делам нет заказов, свои проекты уже не волнуют. Раньше — хотел красоты и сам умел её делать, жил и ещё одной жизнью — когда изделие шло к завершенью, я получал как бы вторую зарплату. Теперь уже равнодушия больше — да, хорошо бы, но не шевельнусь, всё таки дело не в этом. Три дня, когда не хожу на работу, мне совсем нечем заняться. Раз в пару дней я хожу в магазин, что-то беру в холодильнике, разогреваю, смотрю дурацкие фильмы. Слой прежних чувств маслянисто густой, я хочу всплыть из него, а он себя пополняет. Чтобы, хоть как-то, но двигаться, хожу по городу, и не хочу, а смотрю на эти здания — плоски и блёклы, а, если б были иными, то вообще б раздражали. Они с претензией на глупый шик были построены для прежде бывших людей, теперь убого нелепы — ныне живущие здесь неуместны. Воздух повис между зданий, как слабоумный раскинувший руки и уцепившийся в крыши. А получёрные лужицы-окна на плоскостях серо-жёлтых, подобных песчанику, стен — прямоугольники в прямоугольных пространствах (если их выполнить тоже песком, будут как бельма у статуй) полу-, почти, отражают в себе облака, как будто смотрят на них, ну и тебя сверху видят. В них меня нет, но я есть в облаках — они меня заполняют. Иногда есть и деревья — если они молодые, они отрешённы, а, если старые, то чуть печальны, и их большие лохматые листья над тротуаром слились в тёмно-зелёную массу. И так квартал за кварталом, есть перекрёстки, где ты подождёшь, пока в глаза тебе вдавит зелёный очередной светофор, есть без него — когда подходишь, тебя пропускают, встают, горбатясь, машины, и тогда малость неловко. Однообразно всё и бесполезно, разве что только асфальт — если б крапива, идти было б хуже. Только приятно, когда греет солнце.

Но есть, конечно, и люди — вижу их лица, фигуры, за ними виден их мир, и как они понимают себя — на меня мало похожих — только бомжи и подростки. От остальных, увлечённо-живущих, хочется даже глаза отвести, как закрыть уши от шума. Есть очень тонкие, но безусловные знаки — насколько кто адекватен, или он вписан в своё, падает вовнутрь воронки. Они живут «в своих сказках». Я вижу даже стремление в них — к их замечательным целям. Было, я в их декларации верил — всё было много объёмней. Но вот теперь большая часть из того, что они принимают, для меня попросту чуждо — мы с ними не согласимся.

Вокруг запаянный мир, причём и я в него сам запаялся. Я «в пузыре» — будто в ёлочном шаре-игрушке, так же, как каждый из них, но пузыри все различны. Если смотреть так, с полёта, как будто бусины, все раскатились. Все отраженье друг друга. Есть, может быть, те из них, кто рефлексирует лучше, и даже те, кто умней, только во мне теперь мало идей или чувств, и, если кто-нибудь ими меня заразит, я тогда почти болею. Я, как частица без массы. Мой мир — почти тишина — слушаю, что в её центре. И центр, чем дальше, всё ближе. Чтоб не мешали мне слышать, я ото всех отмахнулся. Я совершенно пустой — внутри нет связей, ни кто не живёт, тихо там всё, безразлично, оно как будто бы ждёт, что туда что-то проникнет не растворившись на всей пустоте, будет вполне настоящим. Только по стенам пространства иногда мечутся тени, как дым, клубятся. Всё разлагается ещё в простом полувзгляде, лишь пополняя ячейки того, что мне не нужно. То, что пока ещё есть: для окружающих — контур, внутри — неявный порядок. Хотя я к этому и не стремился, совсем не стало проблем — этот порядок их сам разрешает.

…Лет мне тогда было восемь. Вечер пришёл незаметно. Тот, с кем «играли», ушёл, я оказался один во дворе, но было так хорошо, что возвращаться домой не хотелось. Со мной такое случилось впервые, всегда до этого думал, что я что-то должен, переходил без пробелов между любых ситуаций. А тут вдруг понял, что, хоть немного, можно совсем не спешить, дома сердиться не будут, и я пошёл в другой двор на качели — днём там всегда было много детей. Доска-сиденье была очень толстой, широкой, столбы-опоры ритмично шатались, и сверху слабо скрипело. Сумерки быстро сгущались. Экран реальности сам растворился, и, оказалось, что весь объём сверху, хоть небо там стало чёрным. На тёмных стенах светились окна. Редко стучали шаги по двору, иногда хлопали двери — ни голосов, ни движений. Само дыхание вдруг опустилось в живот, и пришли силы. Стало прохладно, задел щёки ветер. «Всё для меня», это редкость.

Если оно не подменено чем-то, «чувство себя» происходит само по себе, я лишь ему доверяю. Первый взгляд, в долю мгновенья, и можно идти — хаос зелёного всюду — листья деревьев в объёме большой высоты, листья травы у колена — вокруг их жизнь и превращения света. Тень от жары не спасает. Потом приходит сознание — это зелёное ярче, теплей питерской мрачной природы. Верх, он же, якобы, небо — там на большой высоте метров в двадцать пятна зелёного почти слились в полуажурную крышу. Лишь небольшой шорох ветра. Тонкие длинные стволы берёз, будущих мачтовых сосен лишь изредка нарушают объём, его прозрачную жидкость — как кабеля, что свисают к земле внутри большого ангара — самостоятельность их несомненна, только откуда стоят они, неочевидно. Всё, как внутри меня, вечно — оводы жалят, как те сожаленья. Взгляд выделяет отдельные стебли внизу и заострённые листья. Тропой теперь редко ходят, нужно искать её долго — в памяти, в разуме, где-то в себе, но всё равно не уверен, а, когда хочешь присесть, нужно дальше идти, чтобы встретить бревно, только опять оно будет истлевшим. Как будто часть металлической пыли, я намагничен всем этим, и я из этого и возникаю…

Улица плотно упёрлась в другую, и нужно снова свернуть, но скоро сквер возле ТЮЗа — тёмные липы рядами и истуканы с боков от ступеней. Хоть, наконец-то, большое пространство — ни что не давит голову сбоку. Аллея-площадь — плиты на ней слишком малы, чтоб она стала площадкой для старта. Самое редкое здесь это иной к этой плоскости смысл, но и вверху его нету. Впереди на постаменте чёрно-зелёные складки полубесформенной странной фигуры — всё так нечленораздельно, а за ней улица, но с острым шпилем в конце сходящихся зданий. Заняты здесь все скамейки, я бы присел, но прохожу просто мимо — ото всех слишком конкретных. Я про себя говорю только с тем, что ещё как-то цепляет, что огибает всё это, то есть со всем этим миром, а это делают молча, без лишних деталей. Дальше в конце есть гранитная тумба, тоже такой постаментик.

Выхода нет с этой площади ТЮЗа. И так же было когда-то, внутри — как будто тоже пустынная площадь, и на краю её что-то торчит, стоит плита, покосившись — памятник той моей сказке, когда я жил с главным сердцем. Это, как жёлтый цветочек в нагрудном кармане, он даже мягко светится, потом Але — ты потянешь его и…, долго тянешь, лет семь — пока вылазит такое, чего страшней и не видел. И будешь видеть, иначе — вместо кармана дыра, стекловатый зрачок с жёлтою радужкой-гало, потом поймёшь, что это тоже не важно.

Скоро Фонтанка, потом налево за ней и Сенной рынок — там воздух мутно-подвальный — запахи фруктов, гниенья, там ГМО-помидоры и специальная раса торговцев с их удивительной речью, их я совсем понимать не хочу — слишком коричневы у них глаза и слишком черна щетина. Но есть и те, кто страшнее — чёрные-чёрные тени. Под пирамидами полок живут существа, мелкие, очень живые, администратор, их главный с распухшим лицом по ночам ходит по залу — пол вокруг сальный и плохо промыт, они скользят и смеются…

…Одной ногой я в другом типе внимания, во мне давно уж проснулась моя параллельность, свойство, когда, уходя внутрь себя, ты вдруг всё видишь снаружи. Мне неприятны эмоции, уже давно — это они настоящие бесы. Если уж их допускать — минимум, и не надолго. Если чужие эмоции не изменить, и не моё это дело, то уж свои я почти изничтожил. Без них мир почти исчез, видно как он примитивен. Всё просто контуры, с обозначеньем-подсказкой — они тебя провоцируют, ты проецируешь в них то, что было в тебе, и заполняешь эмоцией, цветом. И потом с этим уже говоришь, и от него что-то хочешь. А то пятно, что ты выделил — видит тебя и на тебя проецирует что-то, хочет теперь наполняться, тем, что ты вызвал. Пчело-цветы перекрёстно себя опыляют: ты как растение хочешь одно, а как пчела — сладкой пыли, такой дурдом на поляне. Я не проявлен в их играх и им бесполезен, ни где не частность, могу быть просто собой, каким и был до рожденья.

Я перепробовал все, почти все, горизонты: где правит сила, где правит любовь, где правит ненависть, где правит разум… — главное во мне всегда, сделав своё, задыхалось. И стало ясно, что нужно идти вне полей, и даже стало понятней, где, в каком мире я согласился бы жить, и ответ снова несложен — где можно найти таких же…

Сидеть на камне, конечно, прохладно, но, оказалось, так нужно — то, что годами бродило во мне, наконец тихо сложилось, необходимо теперь это в себя вместить, осознать, слишком оно было странным. Мимо всё шли, кто-то даже спешил, и только я — ни куда, ни откуда. Как-то, они замечают меня, думаю, что без симпатий — куда ни ткни, везде слабость. Я всё старался понять то равнодушие внутри себя, его созвучность с пространством вокруг, и обнаружил вдруг чуждый мне прежде ответ — «ни что, совсем, не имеет значенья». Я поворачивал слова в сознании, но они не исчезали. Я попытался к чему-либо их применить. Про эту площадь — конечно, кто б спорил. Я приложил их к одной из моих старых бед — вот смутно-чёрное поле, и вот, как капля в раствор, на него попадает нехитрая мысль, и сразу плоскость становится гладкой, а, где туман, по краям что-то слабо шипит, творожится. И очень странная лёгкость — нет больше старой проблемы. Я вспоминаю другие вопросы «по жизни» — каждый по-разному, они уходят. Тело становится легче. И, если раньше «что видел» входило в глаза и шло сквозь мозг на затылок…, теперь и сверху ещё пустота, и, словно дым, всё уходит наверх и назад, не оставляя во мне свою вязкость. Ориентиры внутри, правда, почти ушли, как будто рельс вдруг не стало. И тело вдруг отказалось сидеть наклонившись, и пришлось выпрямить спину…

Дожил, и даже голуби меня уже не боятся — на тумбу рядом взлетел деловой и косо смотрит на мою макушку, потом чуть-чуть отошёл и стал смотреть на пространство.

Часть 2 Об уходившем (1977—1985)

1. Мы и сосед дядя Коля

Это случилось зимой, когда я приехал домой на отгулы. Из-за расписания поездов всегда получалось так, что я приезжал к родителям в два часа ночи, и в этот раз тоже. Ответив на сонный вопрос через дверь, я наконец-то вновь дома. Мать, чуть щурясь от света, критически осмотрела меня и, похоже, осталась не очень довольна. Она сказала, чтоб я раздевался и, придерживая возле шеи халат, ушла на кухню, и вскоре там застучала посуда. Я заглянул к отцу, он тоже проснулся, но всё не мог встать, сидел на кровати, опустив полусонную голову. В ответ на моё появление он слегка засвистел — такой наш пароль. На кухне уже шумел чайник, и в слабом свете, идущем через окошко из ванной, было видно, как здесь уютно. И на дне ванны снова знакомая с детства картинка из трещинок, величиной с коробок — юноша с девушкой перед друг другом, я их опять заливаю прозрачной водою. Пока я мылся, мать разогрела картошку, и вот, сидя напротив, она недоверчиво смотрит на то, как я ем. А вот и входит отец.

— Ну, как дела? — И я пробую отвечать, чувствую, что не выходит — когда много событий, пересказать себя трудно. Недоев, я иду за рюкзаком и приношу его, грязный, на кухню — мать это едва не коробит, и, даже, когда я подаю ей духи, она берёт их осторожно. Отец же, напротив, увидев новые книги, уже по-настоящему оживает. Я доедаю, глядя на них — странно, но только здесь непониманье не режет. Отец, он всегда так, а мать — постепенно отходит от залетевшей со мной темноты, и критика в её взгляде приобретает конкретность.

— Нет, не женился, и хватит об этом. — Это уже спустя час. Отец давно спит, а я под пристрастным допросом на кухне. Но вот и она ищет взглядом часы — с утра ей на работу. Я иду получать простыни, и вот я один, вся квартира затихла. За дверью ворочается мать и не может уснуть, видимо разволновалась, но через десять минут и там тоже всё замирает. Темнота серой тучей плывёт перед глазами, а в ней — голубые и жёлтые тени. Я не люблю спать с занавешенной шторой и поднимаюсь, я знаю — теперь не услышат. Однако за шторой, подобно второй занавеске, как пятна, только что плывшие перед глазами, искристо-яркие снежные ветви — толстая наледь на стёклах, и я встаю босиком на подоконник, под ним батарея — он гладкий и тёплый. Вверху наледи нет, и видно весь город — спит под одеялами снега. Я снова ложусь, и мне хорошо воспринимать окружающий мир только так — звоном посуды в серванте от полуночного автомобиля. В глазах, в голове ещё стоит шум городов, свет и лица мгновений — всё там слишком серьёзно, а здесь — ничего нет, и даже мысли медленно отступают. Я поворочался специально, чтоб ощутить мягкую теплоту, и как-то вдруг засыпаю…

Меня не стали будить, но я не сплю, слушаю, как они ходят. Я мог бы встать, но не хочу — чтобы дать им возможность вот так, не шумя, проходить рядом с дверью. Я жду — вот, через ключ, без щелчка закрывается входная дверь, и я остаюсь во взвешенном состоянии между явью и сном — и ни то, ни другое не давит. К сожалению, это длится не так уж и долго. Подо мной, на втором этаже, включается музыка и, если уж не физически, морально я точно подпрыгнул. Ах чёрт, Андрей — я и забыл про него — «Ни на-ада пи-чаа-литца, вся жизнь впереди…» — его любимая песня. Я окончательно пробудился, лежу, слушаю, как он скачет и как подпевает ансамблю. Я даже мысленно вижу, как машут его очень длинные руки, и как большое лицо, в такт, качается над плечами. Сколько же лет-то ему — ведь давно уже взрослый. Я встаю и, одеваясь и заправляя постель, теперь уже морщусь — та же песня по третьему разу. А он неутомим — неистовствует и смеётся. Уйдя на кухню, где шуму чуть меньше, я варю себе кофе и вспоминаю, каким он был симпатичным ребёнком — розовощёкое лицо его всегда улыбалось. Конечно, ребята его возраста не принимали его в свои игры, и я запомнил, как он стоял возле хоккейной коробки. Тогда он был в толстом сером пальто и в меховой детской шапке с резинкой — он часто стоял у ограды, и только варежки на шнурках, порой, слабо качались и выражали его состояние. Вот он поставил другую пластинку. Через пол, будто бы через пальто, глухо доносится — «Все напоминает о тебе, а ты Нигде» — вот это мощно — он существует, но в самом Нигде. Я курю в форточку, и дым, такой ленивый в тепле, приближаясь к проёму, к морозу, летит туда, как паровоз, и за окном устремляется к снежному серому небу. Я выпускаю дым вверх, форточка — тоже.

Мне это не очень-то нравится, но никуда не уйти — внизу, под полом меняются старые песни. Я был ещё в школе, классе в девятом, когда сложился такой распорядок — его родители с вечера ставят Андрею укол, и он засыпает. Утром они, уходя на работу, видимо, будят его, и он часа три бушует, пока не утомится, или пока они, возвратясь на обед, не отпустят его на прогулку. Он в раннем детстве переболел менингитом. Я почти вижу, как теперь он выходит во двор — парень под два метра ростом… Он немного сутул, но робок и мил, глаза его часто моргают. У него сейчас конечно другое, но тоже серое пальтецо, и его, теперь огромные, руки, красные на ветру, далеко торчат за рукавами. «Не надо печалиться — вся жизнь впереди…» — да, вероятно. День начался как обычно — я понял это и объединился с покоем. Нужно заняться делами. Как и всегда, я убираю и мою посуду, а тем временем наполняется ванна. Помывшись, я удивляюсь своим волосам — я и забыл о таких пустяках, насколько они рассыпчаты, мягки. Всё вокруг очень знакомо, и словно бы улыбается мне. В дороге я порвал куртку, и надо шить. Я перехожу по квартире — достать то одно, то другое — вокруг так много воздуха и при передвижении через футболку он гладит мне тело. Я несколько раз пересёк все три комнаты и в полной мере им насладился. Нет, Андрей не сделал музыку тише, но я уже не обращаю вниманья — крики и пенье под полом стали теперь только фоном и собственной жизнью квартиры. Но вот для шитья всё готово, и я тоже включил магнитофон, такой теперь древний «Днипро» — мои старые плёнки, я так хорошо все их знаю, что тоже почти не воспринимаю, но всё же надеюсь — хотя бы чуть-чуть, они мне помогут стать прежним. Магнитофон не мешает мне шить, его звуки сливались со стуком машинки. Количество обрезанных лоскутов и смятых ниток в пепельнице незаметно росло, росло и количество пепла на столе, на разбросанных нитках. День приближался к обеду, когда я закончил. На записи шла одна из самых когда-то любимых мной песен, я попробовал вслушаться — всё отложив, закурил. Окно в этой комнате не так, как в других, не всё заросло серой коркой снега, и за ним был виден город. Вдали дымили трубы завода, белый шлейф шёл также и от трубы соседней котельной — рука Долгорукого, под которою был приведён убегающий вниз в дымку город. Снег, ровно белый, был всюду — и на земле, и на крышах, и потому, тоже белые, стены домов казались его преломленьем. небо не в силах угнаться за снегом по белизне, оставалось чуть серым, но более грустно-живым, в нём плыло гуденье завода. Ни что конкретное меня не занимало, я был во всём сразу — в зиме, здесь и там, в этих улицах, в небе, и всё это было во мне — определяло мои ощущенья. Я пытался услышать ту песню, снова войти в убежавшие чувства, но не мог уже в них поместиться — слушал, просто готовясь к движенью. Дверь комнаты была приоткрыта, чтобы кот, спавший сейчас на диване, если проснётся, не отвлекал меня скрёбом. Вот запись стихла, теперь даже не было музыки снизу, и в этот момент за входной дверью квартиры, на лестничной клетке, послышался шум — стук быстрых шагов, бормотанье, где-то хлопнула дверь — возможно, всё было не так, но очень похоже — сумбурно и странно. Я подумал о наших соседях — пенсионеры, а бегают — нечего делать. Однако, мой магнитофон им, возможно, мешает, и, несмотря на кота, я встал из-за стола, чтоб до конца закрыть дверь — на лестнице снова шумели. Я прибирал на столе, но и сквозь стену расслышал — в подъезде кто-то промчался — суетные, поссорились верно. Двенадцать, родители скоро придут на обед — я протёр стол и спрятал на место машинку. Потом ушёл на кухню, стал чистить картошку и, даже оттуда, через магнитофон, слышал, как кто-то шумит по подъезду. Да, теперь странно подумать об этом, но тогда я просто был чуть-чуть задумчив. Поставив картошку на газ и собрав на стол, я снова присел покурить — вслушался, как всё спокойно. Мысли вдруг потянулись к работе, но этого я им не дал, тогда они перешли, в целом, к внешнему миру, вспомнилось — нужно сходить за газетой.

На площадке, открыв дверь, я увидел, курили какие-то мужики — чем-то они были весьма недовольны. Соседняя дверь, рядом с нашей, была настежь открыта, и за ней, я заметил, на дверном проеме ближайшей комнаты, под током воздуха плавают занавески. Как будто в праздник, но слишком спокойно. Впрочем, каждый живёт в своём мире, и я, только раз оглянувшись, сбежал вниз по ступенькам. Вообще наша лестница очень тиха — может быть это грузчики, может шкаф привезли. Что-то слегка не вязалось, но я вытолкнул все размышленья — это не очень прилично. Когда я брал газеты, всё-таки мельком отметил — они столько бегали взад и вперёд, а их газеты не взяты. Но тут, за полукруглым оконцем подъезда проглянуло солнце и, осветив всё вокруг, убедило — конечно, и там тоже радость. когда я поднимался обратно, вновь, пришла мысль о соседях, дав в чём-то новое пониманье — они были по-своему забавны. Собственно, только он, дядя Коля, и был там забавен, но уже это давало им прелесть. Оба они, он с женой, — невысокого роста, плотненького телосложенья, он — улыбчив и добродушен, и было приятно порой его встретить. Жена его была сумрачной, то есть это теперь, когда они поссорились с матерью, а до того и она мне всегда улыбалась. Особенно раньше, когда она и в самом деле была в чём-то другой, её лицо казалось мне правильным и, может, даже красивым, но вот уже два года, оно сделалось слишком уж жёстким. Я не торопясь, поднимался, крутя перед собою газету. И, как раз в этот момент, когда я вошёл на площадку (мужики там всё также стояли) из проёма двери появилась она, и лицо это, будто удар, показалось мне страшным. Это потом я разобрался в увиденном — на прежней мягкой основе лежали черты слишком долгого напряженья и, кроме того, большей частью в глазах, глубочайшая отчуждённость. Это потом я всё до конца осознал, а тогда просто принял в себя, что успело войти, а от прочего отгородился. Я закрыл дверь, и она почти всё перекрыла, медленно проскользнули только лишь два ощущенья — что-то не так; бедный сосед дядя Коля — как жить с подобною «страстью». Картошка уже закипала, и я, бросив соль, на миг замутившую воду, присел к столу за газету. Спокойный полдень, я его полюбил ещё в школе, когда вот также сидел, ждал своих, оставив другие заботы. И они возвратились. Первым приходит отец, я гремлю чайником и не уверен, что кто-то вошёл, но нет — из прихожей доносится свист, и я отвечаю двумя свистками. Вот он, сняв пиджак, улыбаясь, заходит на кухню.

— Что получил?

— Ничего.

— Что сказали?

— Молчали.

— Школа глухонемых? — Отлично, это точно, как было когда-то изо дня в день, и на последний вопрос отвечать я не должен. Он уходит мыть руки, я режу хлеб, и, на этот раз явственно, хлопает дверь — пришла мать, я знаю — сейчас её лучше не трогать, пусть пять минут отойдёт от работы. Не знает этого только лишь кот — он с громким блеющим мявом бежит к ней по коридору, и его чёрный зад толчками качается и отбивает движенье. Кот наш, сиамец, обычно молчун, но мать он всегда так встречает. Не проходит и трёх минут, и опять открывается дверь — брат возвратился из школы, вот он что-то буркнул коту — не дом, а столпотворенье.

— Слушай, ты знаешь, что у соседей? — В двери появляется мать, на ходу подтягивая рукава шерстяного серого платья. Честно сказать, меня это мало заботит, и в другой момент я сказал бы — «А, что?» — безразлично, но сейчас, обернувшись, я вдруг замечаю во взгляде её воспалённость, и мой вопрос — «Нет, что случилось?» — звучит уже не равнодушно. В это время на кухню заходит отец, он готов сесть за стол, и он тоже всё слышит. Она обернулась к нему.

— Дядя Коля повесился.

«Как ревизор…» — таким был, наверное, эквивалент к повисшему вдруг среди кухни молчанью. Молчанье напоминает стекло, словно бы банка стоит на столе, на краю, и уже покачнулась, падает, и тишина, и перехваченное дыханье. Но банки-то нет, и, может быть потому, все мы не знаем, что делать, и тишина превращается в оцепененье. И тут начинается новый момент, один в четырёх проявлениях: я — вспоминаю смутные ощущенья от шума за дверью, когда утром я шил, и то, что увидел в подъезде. Кот с мяуканьем вбегает к нам между ног — компании его всегда привлекают. Отец, вздохнув, трясёт головой — освобождается от напряжения. Но лучше всех реагирует брат, он уже переоделся и, проходя коридор, услышал расхожее слово, он тоже заходит на кухню.

— Кто повесился? — преувеличенно ласково и, как всегда улыбаясь, спросил он в дверях, ещё не поняв, что всё это серьёзно. В классической драме он получил бы сейчас подзатыльник. Но мы все молчим — мы-то понимаем, что это не шутка. Что-то перевернулось. Отец отходит, садится за стол, на лице матери всё ещё ожиданье — как будто ещё что-то можно исправить. Ну а меня поражает другое — как реагирую я — что-то слишком спокойно. Брат — только смотрит. Так, перерывом в общении, входит понятие смерти. Да, если б не мать, то мы подавили бы это в себе, и ещё через час оно было бы в прошлом. Но она, встав спиной к холодильнику, вновь говорит, обращаясь ко мне.

— Ты был дома?

— Да.

— И ничего не заметил?

— Нет, ничего… — ну зачем ей развитие темы, вон, даже брат без команды уходит мыть руки. Первая моя мысль — она спросил про Тот момент, а я и для себя ещё не прочитал те шумы, что были утром в подъезде.

— А как ты узнала? — Она, кажется, не поняла, что я задал вопрос уже совершенно включённо. Это понял отец, он приподнял брови и глядит на меня с удивлением.

— Возле подъезда, когда шла с работы, там Женя и Галя. — Понятно, Женя и Галя — другие наши соседки, и теперь я вполне представляю себе, как они там стоят, ожидая знакомых. Я уже хочу рассказать то, что видел и слышал, но она вдруг садится за стол, и я лью молоко в её синюю чашку, а она уже вновь говорит — а я не хочу — хватит, довольно… Но она говорит теперь не для меня, она смотрит уже на отца.

— Какой ужас, ты знаешь, как это случилось… — Он, конечно, не знает и вновь поднимает глаза. Зачем ему это, но я молчу — он ждёт, и я не протестую. Кот по привычке взобрался на шкафчик под потолок и сел там, около самовара, как кукла, он даже не шевелится, глядит на нас сверху и ждёт, что его там окликнут. На кухню опять входит брат. Все ждут, что она заговорит, лицо её стало серьёзным. Брат, оглядев стол, достаёт из холодильника что-то своё, пауза всё же была так мала, и она вновь продолжает, и снова ко мне.

— Час назад ты был дома? — В ответ я киваю. — Он повесился в подвале, и она не могла его снять, он был ещё жив, а она бегала по подъезду — искала мужчину помочь, никого не нашла, она не знала, что ты приехал. — Бах, кажется, я виноват, я понимаю, в чём-то это есть так, ведь я что-то слышал.

— Но а что? — Это брат пожимает плечами. — Могла перерезать верёвку. — Остриё разговора уже не направлено на меня, сейчас его нет вообще, даже того, что похоже на мячик. Брат садится к столу, а она отвечает.

— Он не на верёвке, на проволоке, и, когда она хотела её открутить, он стал её пинать, и она испугалась. — Мрак! Как могло быть такое? Его можно было спасти? Вопросы кружатся во мне. Они не глядят на меня, я стою у плиты, и меня тихо берёт торможенье.

— Побежала на улицу — нет никого, и она — в соседний дом, там живёт Клава из ЖКО, ты её знаешь. — Это она обратилась к отцу, он ей спокойно кивает. — Прибежали, он ещё жив, очнулся и пнул теперь Клаву. — Господи, триллер какой-то!

— Потом они уже вместе бегали за мужиком в ЖКО, на другой конец квартала. Пока нашли и вернулись, он уже больше не дышит. Вызвали скорую, но когда она будет… — Бред, я даже чувствую облегченье, что всё, наконец, завершилось. Но тут же приходит тоска — это же невозможно, что б было такое. Я словно вижу его фигуру, он смотрит на нас, стоит к нам полубоком, всё более удаляясь. Мне душно, и я иду к окну — Серость наледи на стекле стала глубокой и манит. Но я обернулся.

— Как же могло это быть, сколько же всё продолжалось? — Вопрос, разумеется, глупый, но нужно за что-то цепляться.

— Не знаю, наверное, долго. — Глаза у неё потемнели. И я отступаю — что там было внутри, действительно, знать невозможно. Брат, упрямо берясь за еду, говорит, и хорошо, что говорит.

— Взяла бы кусачки или напильником бы перепилила. — Так начинается освобожденье, и мать, ухватившись за эту возможность, ему отвечает.

— Проволока была очень толстой, и он ведь не подпускал. — Я надеюсь уже, что разговор этим исчерпан, я тоже сажусь, но подаёт голос отец.

— А я-то думал — почему его нет на работе. Сменщик бегает, ищет. — Дело в том, что он, будучи пенсионером, всё же работал вахтёром и, видно, сегодня была его смена. Я ещё две минуты сижу, что-то беру на столе и опять режу хлеб, и жалею отца — значит, его это тоже коснулось. но надо есть, перерыв так не долог — я пододвигаю тарелку к нему, он опускает глаза и копает там вилкой. Я вижу — он даже не думает есть, но мать это уже обмануло — она тихо вздыхает и принимается за еду — хорошо, нужно жить дальше. Потом, торопясь, мы пьём чай. Отец включает приёмник, я открыл форточку — пусть и с улицы тоже доносится шум, чтобы рассеять то, что накопилось. Всё почти как обычно — светло, и отец читает газету, но брат молчалив, и, вообще, всё как-то слишком спокойно. Так проходит ещё десять минут, и изменить что-нибудь невозможно, но вот родители возле порога, вот за ними захлопнулась дверь, и слышны их шаги среди лестниц. Мы с братом остались вдвоём, он учит уроки, и я рад, что он занят. Я верю, что напряжение всё же пройдёт, ведь уже понемногу проходит….

В квартире опять я и кот, брат позвонил и ушёл, и в первый раз тишина этих комнат пугает. Я ещё даже не знаю, что тишина эта уже, в самом деле, другая. Делать что-либо я не хочу и просто хожу от одного окна до другого. Несколько раз я смотрю на термометр за окном, но что на нём — не запоминаю. Окно также в морозных узорах, однако, день во второй половине, и эти узоры теперь слишком серы, лишь иногда проблеснёт неимоверная плотная краска. До обеда всё развивалось снаружи, а теперь нужно справиться с тем, что внутри. Нет и трёх, отец возвратится к шести, и эти часы впереди напоминают мне омут. Комнаты кажутся мне чрезмерно большими. Я сажусь на диван и смотрю на золотистые стрелки настенных часов, на чёрный фон циферблата. И эти часы, хозяин времени здесь, медленно, но выручают меня — словно им всё равно и они могут вернуть мне минуты, забытые в прошлом. Вдруг, будто не было нескольких лет, я оказался в том времени, где всё ещё было логичным. Часы, как магнитофон, стоящий под ними — когда-то я, приезжая сюда, слушал те песни, чего больше не будет — тогда я тоже смотрел на циферблат. Тихо урчит холодильник на кухне, где-то спит кот, всё вокруг спит, ожидая хозяев, и дыхание этого сна вновь заливает всё зыбким покоем. Прошло полчаса, моё дыхание всё ещё сжато, но я уже оживаю. «Земля была безвидна, безвидна и пуста». — Это снова внизу у Андрея. — «Снег. Кружится, летает и тает…». — Из-за его ретро-песен, я вообще мало слышал. То, что было сегодня — теперь оно стало и прошлым. Я вновь иду ставить кофе, беру сигарету — пусть же и это будет как раньше — я хочу ухватиться, хочу и становлюсь собой прежним. Солнце вышло на эту сторону здания и почти растопило ледок на окне, я сижу за столом и курю — дым сигареты, делая незаметно почти весь свой путь, врывается в, также пока что невидимый, луч, освещается и наполняет его мутно-белым движеньем, клубится, и, в перетекающих струйках, я вижу далёкие ветви. И снова то странное чувство — всё изменилось, уже другой странный год — и я хочу обернуться, но не могу, время и память уходят, и у меня остаётся лишь тяжесть.

Луч вдруг исчез, и стало тише, темнее. Нужно что-нибудь делать, и, чтоб не думать потом об отъезде, я иду собирать свой рюкзак. Но сначала нужно выхлопать его на балконе и набрать в него зимнюю свежесть. Балконные двери примёрзли, под дверным полотном визжит снег, и вот я, в одной футболке, почти задохнувшись, стою на морозе. Действительно, стало смеркаться, город, как в размышление, погружается в дымку. Вдали, за пригорком завод, и оттуда доносится звук ссыпавшихся на руднике вагонеток. Плотно набитый автобус едет уже с освещённым салоном. Я вхожу в комнату и, даже закрыв за собой дверь, ещё ощущаю на теле, обжегший его сильный холод. Отложив то, что нужно стирать, я медленно собираю в рюкзак и пакую в нём вещи. В комнате стало уж слишком темно, и я включаю настольную лампу, и от того всё вокруг просыпается, глядит на меня, тихо шепчет о прошлом. Я сижу на диване и силюсь понять, что во мне изменилось. Я почти засыпаю, так меня и застают, они возвращаются с разницей в пять-семь минут — отец, мать и даже брат — пришёл от друзей, когда их родители тоже вернулись с работы. Сначала с отцом мы также просто сидим, отдыхая, а за окном очень быстро темнеет, нас становится больше, вот уже четверо, и пятый — кот на полу, мы сидим и молчим. Мать, войдя, зажгла люстру, теперь лишь эта комната освещена, вся остальная квартира темна и пустует. Я поднимаю глаза, и так, в тёмно-коричневой полировке серванта, напротив, в стеклах его, полускрывших посуду — в её отражении, я вижу всю эту сцену — четверо в ряд, а над нами глухое стекло, и по краям от него, подобные жёлтым колоннам две шторы.

Мы все молчим, или, вернее, я просто не слышу их будничных слов, зато отчётливо чувствую всё, что меня окружает. За эти годы у них многое поменялось — проблемы и сослуживцы, и они уже не посвящают меня — я для них почти гость, но я прислушался, и, хотя мне это кажется малым, не важным, мне просто приятно их слушать. Я был рассеян и не уловил тот момент, когда разговор перешёл на поступок соседа. Да, это висело над нами всё время, и, как оказалось, день открыл и другие детали. мать от тех же соседок узнала, что вчера дядя Коля снял с книжки свои сбережения, все, но немного — их было, всего только триста. Он одел свой лучший костюм и, прямо так — без пальто, ходил по городу, а к вечеру в гастрономе напротив купил себе водки. С женой он поссорился, они часто ругались в последнее время, но в тот день он не разговаривал с нею. Не обращая внимания на все её разговоры, он, молча всё выпив, уснул за столом. Утром — снова сходил в магазин и, опять выпив, ушёл, но не одел даже ботинки. Заметив это, она за ним побежала. В современных домах это не заведено, но у нас подвалы домов дощатыми перегородками разделены на клетушки — для всякого хлама, их называли двояко — сарайки и стайки — по аналогии с тем, что они заменяют. Так вот, она, спускаясь за ним по подъезду, услышала, как он открыл дверь в подвал, она — туда, в своей стайке он молча прикручивал петлю. Она не поверила и начала насмехаться. Он был полупьян, сталистая проволока не поддавалась, и он глубоко разодрал себе руку. Потом он встал на верстак и сунул голову в петлю. Тут уж она испугалась и начала уговаривать, дёргать за ноги, он молчаливо пинался. Поняв, что ей одной с ним не сладить, она побежала искать мужиков, однако, нашла только Клаву. Пришли, задели его, он очнулся и засмеялся…. Я по-прежнему видел, как мы отражаемся в полировке — нас и бордовый диван — островок среди тёмного моря, но это только для глаз, внутренне я был не здесь, далеко, и был даже уже не собой — пустотою. Все, молча, слушали мать, словно, как и она говорить, мы не могли это не слушать. Что-то за день изменилось, и, чем бы то ни было, с этим придётся мириться. Даже, если б я смог понять — что темно и беззвучно приплыло тогда, вряд ли что-либо смог бы исправить.

— Потом у него в кармане так и нашли эти смятые деньги, кроме того, что потратил на водку.

— Да, я его видел вчера — в костюме, весёлый. — Когда заговорил вдруг отец, я посмотрел на него, и снова начал смотреть на кота, и только тут понял, что уже минут пять, как ушёл от всего, перешёл в другой давний вечер. То было летом — кто-то оставил незапертой дверь, кот приоткрыл её лапой. Я был отправлен на поиски и угадал место верно. В полутьме, возле сереньких досок ограды наш кот, выгнув спину — и кверху и вбок, бочком подходил к белой кошке. Кошечка эта была просто прелесть — чистенькая и небольшая, её розоватые губки — на три луча, полупрозрачные ушки и, тоже розовый, носик, были так в тон к голубому атласному банту на шее. Она, видимо, перепугалась — на неё в полутьме двигалось это сиамское чудо. Да, по сравненью с классической кошкой, наш был действительно странен — будто бы обгоревший, длинные лапы и хвост крючком, да ещё и изогнулся. когда он приблизился на полуметр, до этого только шипевшая кошка, отступая, упёрлась в забор, переступила передними лапами, пока это ещё оставалось возможно, шерсть на ней стала дыбом, она жутко взвыла, и я даже не разглядел, как такое случилось, подпрыгнув, исчезла. Наш так и остался стоять, даже забыв разогнуться, глядя на то опустевшее место, и дал себя унести, был ко всему безучастен.

Я убежал в это воспоминание, нечто подобное было потом и со мною, но вот, стоило это понять, выплыл оттуда. Я и не знал, что, как в случае с этим котом, и мне придётся попробывать жизнь дяди Коли. Они молчат. Маленький город, я не могу долго терпеть этой его тишины, но и здесь в глубине всё серьёзно, здесь тоже есть волны. Потом чувство тьмы за стеной начало убывать. Пусть пока мрачно, отец пошутил.

— Вот так-то захватывать чужие сарайки. — А дело в том, что когда мы сюда переезжали, дядя Коля подменил свою стайку на нашу — она была больше. Спустя день и брат, он захотел что-то взять там, в подвале — вернувшись домой, произнёс.

— надо ж так стайки загадить. — А после и я, обратив вниманье на надпись и красную стрелку у двери подвала, войдя в квартиру, сказал.

— Да, не стоило писать у подвала «Убежище». — Но это было потом, а в этот вечер мы долго сидим, и я так же смотрю на отражение нас в полировке. Время идёт, и были мы — полуразмытые наши фигуры. Последним моим ощущением тогда было такое — здесь мы, я знаю, а там — отраженье, но что повсюду — точно, не то, что известно — наш мир и «мы» это ещё не вселенная, остров, как и сосед дядя Коля. Это была только первая и наименее странная смерть за короткое время — скоро родителей больше не будет. А может быть и в самом деле во всем виноват металлический шкафчик катодной защиты, перед этим поставленный возле подъезда, но, впрочем, что это меняет. Я снова стал ощущать, что пора уезжать, я не хочу, чтоб всё это кончалось, но ведь нельзя жить в картине.

Может быть только тогда я начинал понимать, что зло действительно есть, есть повсюду. Может быть просто подавлена совесть, может быть зверь — прагматизм единицы, бытовой корысти, скуки…, да вряд ли важны детали. Видимо мать и отец это тоже вполне понимали, но, как и я, не могли говорить — ведь человека уже не воротишь. Но то лицо, что я видел в двери, было действительно страшным.

…Мы сидим на диване, молчим, лишь эта комната освещена, вся остальная квартира темна и пустует. Темнота смотрит сюда через открытые двери, она прилипла снаружи к стеклу, расплющила нос об него, пытаясь взглянуть через наледь. Мы не движемся, и только кот на полу на желтоватом паласе, выспавшись за день, катается с боку на бок. За чёрным обсидианом блестящего ночного стекла наверху, смутно отражающим комнату, где-то есть голубоватые вспышки — искры от рудничных электровозов; будто рука, упирается в небо прожектор; тает пятно рыжеватого света — лампочка возле подъезда. Я смотрю в тёмную полировку и в её глубине, в отражении, вижу всю сцену — четверо в ряд, и над нами — окно, темнота, с блеском света от люстры, а по краям — словно звук, улетающий вверх, как две колонны, две шторы.

2. На странной планете

Вырубка была широкой — от тела горы и до перелесков равнины. Лес наверху был похож на забор тёмных елей. Тропа, пробежав перелесок, опять обходя поваленные деревья и их, будто руки, торчащие корни, медленно забирала всё выше, но и там было много лежащих в траве старых стволов, кругом — ямы и сучья — идти стало трудно. От жары не было сил смотреть вверх, а он всё равно чувствовал над собой бесконечное небо с ярким зрачком бледно-жёлтого солнца — голова ощущала почти твёрдое прикосновение света. Следующий перелесок уже давно был недалеко, но всё не приближался. Тропа вышла на ровный участок, и он смог перейти на автоматический шаг. Бежавшая рядом сухая трава, осыпавшая семенами штаны и ботинки, постепенно сменилась — возник нижний зелёный слой, и почти до плеча поднялись, споря своей высотою с простором, белёсые трубочки-стебли. Он всё же поднял лицо — если отсечь паутиной ресниц слишком яркое солнце, высота втягивала его бледно-прозрачным водоворотом. Когда они вновь вошли в лес, было самое душное время, и, хотя тело как бы смазалось потом, начала появляться усталость. Здесь, среди сосен, тоже всё было пропитано солнцем, но кое-где лежали и жидкие тени, глаз мог отдохнуть на мрачноватом спокойствии хвои. Сначала он лишь наслаждался, что солнце не жжёт больше шею, но вскоре почувствовал — воздух здесь просто расплавлен от зноя. И, наконец, их нашли оводы — то ниже, то вбок, серые и небольшие, они старались «присесть», и их прикосновенье к груди было на удивление мягким. Он отмахивался, но их ровный гул убеждал, что бесполезно. Однако больше всего он не хотел застёгивать рубаху.

По мере того, как они уходили от перевала, лес загнивал — всё меньше становились сосны и всё выше берёзы, осины с фисташково-пыльной корою. Теперь очень большие деревья качались повсюду, чуть просветлённые небом ветви сомкнулись вверху, в пустоте, создав ощущенье забытого дома. И только лишь изредка здесь внизу, по траве, пробегали светлые блики, кружились и исчезали, порой до белизны высветив землю. Тропа, обогнув очередное марево низких гниловатых осин, пошла вниз и налево и там упёрлась в кусты, он понял — здесь где-то ручей и ясно представил скруглённые камни на дне, среди прозрачной прохлады. Однако, земля там должна быть сырая — и, выбрав место на склоне, он сел напротив замершей рощи. Большая часть пути пройдена, можно не торопиться. Поджидая, пока подойдут остальные, он вытянул на тропу ноги. Притёршаяся к рюкзаку спина совсем разопрела, надо было ждать, пока ослабнет компресс тепла, не сносимого больше движеньем. Один за другим, из-за поворота, в нелепом движении ног, показался и весь их отряд. Вот они хотят сесть, вот уже все на земле — и не под листьями и не под солнцем, посреди очень просторного леса. Проступил слабый шорох ветвей. Ещё не нарушив их вписанности в тишину, первые движенья людей казались случайными и небольшими. Кто-то шумно зашевелился, он равнодушно взглянул на него, но тот уже замер, как все, глядя перед собой вниз по склону. Хотелось курить, но он медлил, ожидая, пока, хоть немного, отступит усталость.

Издалека вдруг послышался гул, словно бы сюда шёл поезд, и из-за рощицы вырвались кони — видимо очень далёкий отсюда совхоз имел здесь выгон. Размётанные гривы, скошенные большие глаза, низкие бочкообразные гнедые тела в мелькании ног со всё возрастающим шумом неслись мимо них и исчезали у речки. Деловито промчались лохматые псы, даже не глянув на них, мимо проехал подросток, и, когда всё уже стихло, с вытертой плетью в руке на неказистой лошадке из-за поворота появился пастух — в сапогах, в заношенном пиджаке и в серой старенькой кепке. В ответ на «здравствуйте», он им серьёзно кивнул, выполнив этим обряд, добавил ходу, и вскоре, уже издалека, раздались его неожиданно сильные крики. Опять стало тихо, и вновь слышны шорох ветра и свист птицы…

На другом хребте они решили значительно срезать и, не ходя к седловине, перевалить его в лоб и взойти на вершину. И после долгих часов без тропы, буреломом, лес вокруг начал редеть, а мрачноватых гигантов, теснивших — и их, и друг друга, сменили уже невысокие сосны, трава стала низкой и чахлой. Невдалеке показались первые бело-жёлтые глыбы кварцита, а вскоре рекой ослепительно-белых огромных камней, перед ними открылся курумник. Когда они поднялись на него, вершины высокогорных корявых сосенок вдруг оказались уже ниже них — как такая трава, со своим странным нижним пространством. Следя за тем, чтобы не упасть на скользком или качавшемся камне, они шли по ним, прыгали на другой, снова шли, забыв контролировать время и силы, и только шум в висках заставил его остановиться. Оказывается, они поднялись уже высоко — нижний конец этой белой широкой дороги уже слегка таял в белёсой дымке. Гора, даже отдельные камни величиной с добрый дом, на которых и люди казались соринкой, были, конечно, огромны, но ещё больше был весь открывавшийся вид — сизоватые горы, долина под ними, пятнышко озера слева внизу, туманы, как смутные джины почти что до неба, вразброд переплывавшие над шкурой леса; однако ещё много больше была синева, застывавшая в вечном падении. Воздух здесь словно бы чуть гудел, был как прямой провод к богу. Сзади устало поднажимали, порой кто-нибудь приближался к нему, и ему тоже пришлось идти на пределе — по временам ноги стали дрожать. Привалы он стал делать чаще. Однако само восхожденье было ещё впереди, и он, зная это, постепенно становился спокойнее и отстранённей. Пересыпанный глыбами лес по краям вдруг расступился, и — во всю ширь, невероятно крутой, уходящей на невозможную высоту белой стеной, встал сам хребет, накрытый дурманящим небом. Очень глубокая голубизна, словно бы в тихих невидимых вихрях, плыла в вышине, и ему было трудно — глаза в глаза, стоять перед нею. Даже спиной, он уже ощущал, воздуха всюду становится больше, и он теперь чище, туманней. Он уже вполне представлял — как выйдет наверх в сплошной ветер, как будет щуриться солнцу.

Теперь каждый шаг напоминал отжимание и занимал иногда по минуте. Он уже не мог позволить себе о чём-то заботиться, думать — остановиться и переждать стук в висках, и вдохнуть падавший на него сверху воздух, и всё снова. От объёма, лежащего сзади пространства, стоило лишь оглянуться, начинала плыть голова, возникал страх завалиться на спину. Потом и это прошло — остались лишь он, идущий вверх по огромным камням, отражающий, будто звенящий от радиации света, белый склон, и уже близкое небо. Иногда он подолгу, так, что начинал замерзать, отдыхая, сидел, как будто пытаясь что-то понять, и опять — он, склон и небо. Когда сил точно не осталось, как-то почти незаметно, случилось то, чего он позабыл уже ждать — он вдруг вышел наверх в сильный и ровный, по-настоящему верховой ветер. Облака, будто оккультные серые звери, быстро летели навстречу, словно бы им, наконец, дали выход из этой свободы и они вновь найдут нерв, чтоб жить дальше и, тая, делать, что должно по их законам. Перед ним ровно и плавно скругляясь, шёл пружинящий под ногой луг — кустарничек в палец длинной и желтоватая травка — вершина хребта, и, чтобы заглянуть на ту сторону гор, оставалось пройти метров триста. Можно не торопясь оглянуться на лежащую сзади него пустоту, найти точки ползущих по камню людей — он сделал это. Справа, в полукилометре по гребню, остроконечная, как пирамида, поднималась наивысшая точка. Если бы не уставшее тело, идти здесь было б легко — среди камня часто встречались лужки, как видно ветер занёс сюда почву. Без желания, понимая, что это последний рывок, автоматично, он снова стал подниматься, и опять — вверх, стена в небо.

Пройдя на большой камень, лежавший выше других, он присел на эту холодную плоскую глыбу. Подъёма чувств больше не стало. Когда он уже ушёл с этого камня и сел за ветер, подошли остальные, кто — где присел, будто странные птицы, и все молчали — им видимо тоже уже не хотелось смотреть на затопивший всё снизу простор и на холмики гор, уходящие в дымку, небо и всё остальное. Всё, кем они были здесь — теми, кто ходит. Из ветхих обломков бревна, оставшихся от тригапункта, между камней они развели костерок, здесь, на свету его огня почти не было видно, но от его слабого дыма стало немного спокойней. Вода из фляг была выпита ещё на подъёме, и пришлось искать и пить дождевую, скопившуюся кое-где в ложбинках на камне. От ветра их закрывал огромный куб камня — сидя под ним, они вповалку привалились друг к другу. Размытые облака тихо плыли над ними. Он полулежал на камнях, положив голову на колени — на ярко-голубое трико девицы, сидевшей рядом — она навалилась плечом на выступ камня и только на миг опустила глаза на него от неба, бегущего сверху. Погода тускнела, незаметно разросшись, низкие облака клубящейся пеленой медленно наплывали навстречу. Всё это сон, тот, в котором они утонули.

Он встал, и кутаясь в, такую тонкую здесь, штормовку, прыгая с камня на камень, пошёл к дальнему склону. Здесь, словно весь мир, чуть наклонившись, как в никуда, падал в другую долину на запад. Страна в стране. И эта вся география жизни. Здесь совсем нет ложных целей, но здесь ни в чём нет и смысла. Облака то ли где-то там зарождались, то ли шли издалека, и он подумал, что, может быть, они так же вот пролетали и над его тополями у окон, и над сероватым асфальтом. …Было мягко, приятно лежать на войлоке из кустиков и сухой чёрствой травы. Невзирая на всеобъемлющий ветер, подобралась лёгкая дрёма и из шелушащейся пустоты, почти проявились большие неясные лица.

Он сел, закурил, как и всегда, когда облака ещё не уплотнились, и когда в них летит ветер, возник островок неба и света, слепящим глазом ударило солнце. Живое пятно, задев на мгновенье его, так, что он вдруг заблудился, словно бы уронив, позабыло о нём, ушло дальше за камни. От нечего делать он стал спускаться вперёд и, выйдя на небольшую площадку, в метёлочках трав, низко лежащих по ветру, остановился. Ещё один, но уже узкий луч, быстро промчавшись по морю леса внизу, пробежал перед ним — знак непонятного мира. Но что-то было здесь за тишиной. Места, конечно, не люди, но и у них есть свои настроения, как те, что созданы этой горой и теперь в нём поселились.

3. Стекло машины

Мир это солнечность, тени, закономерность здесь строит картину, он жив лишь только формально. Он полудремал, зависнув между толчков и качаний, пробиравшегося по рытвинам грунтовой дороги «газона». Мотор замолчал, и его наклонило вперед — ноги плоской подошвой сапог привычно уперлись в дно отведенного им металлического кармана, голова качнулась так, что колючий подбородок уперся в шею. Рука автоматически поднялась и ухватилась за ручку-трубу. Он открыл глаза. Полусны, полумысли — лохмотья чуть серого газа медленно двигались в поле сознания, их шепот что-то навязывал, давил на мозг и на душу. Одновременно, глазами он видел стекло, следы высохших капель снаружи и мутный слой пыли, оводов — то ползущих, а то бьющихся здесь изнутри, и — нависшие ветви деревьев, и — бело-серое небо. Анвар открыл дверцу с другой стороны и, повернув к нему веснусчатую луну-лицо, произнес — «Приехали, так я и думал». Он только кивнул — поломка и вправду давно ожидалась. Чуть склонив голову набок, он видел — Анвар убирает чехол и щитки, сует руку в горячий движок. Это все много раз уже было: зимой, когда пробитая бульдозером колея была на метр глубже поверхности снежного поля, осенью — между желтых берез, и весной — среди чавкавшей грязи. Тело не нашло нужным вполне проснуться — все это было. Кружение между лесов, скважины, люди, поломки, оводы на посеревшем стекле — все то же самое, как полусны, только навязчивость здесь проявлялась иначе, но одинаково все было чуждым. Жизнь по их правилам была нелепой, работы — много, тяжелой; и дальше — то же. Стоило остановиться, как это, скажем, сейчас — ни там, ни здесь, делалось ясно, что всё — кисея, уровни в тихом болоте. Он смотрел перед собой на темно-защитную краску панели, и на дорогу, идущую между деревьев, и на траву, и на сны-лоскуты, слышал — как стукал железом Анвар, и как жужжит рядом овод, ощущал — как тихо движутся чувства-пиявки, как затекла на сидении спина, как жар идет от мотора. И все, как дым — исчезающее пусто. Анвар закрыл крышку мотора и бросил сверху чехол.

— До деревни здесь пять километров, надо идти за буксиром, конец дня, никого не найти. На, повысишь культуру. — достав из пакета, Анвар положил рядом с ним на моторе журнал, взял сигареты и куртку и, хлопнув дверью, пошел по дороге, исчез за кустами. Оставшись один, он открыл форточку и ладонью согнал в неё оводов, эти плоские серые пули чуть-чуть покружились, но все же ушли. Изнутри журнала тянуло тоской, он повернул его книзу обложкой. Машина встала не на солнцепеке и вот теперь остывала, уже легче стало дышать, мягкий воздух из леса смог, наконец, проникать внутрь кабины. Тихо; порой, как стада — одним вздохом, шуршали деревья, и иногда посвистит рядом птица, но в целом было спокойно. Он всё смотрел за стекло, где так недавно исчезла фигура Анвара, думал, как тот там бредет — тоже на дне океана.

Он приспустил и стекло, и в объем кабины влетел ветерок, как пряди листьев, свисающих веток березы. Он не взглянул на него, но с содроганием вспомнил приемник по центру панели. За окном шевелил листья ветер, они шуршали. По коже лица, по закрытым глазам пробегали какие-то тени… «Началось…» — мысль была ясной. По металлической крыше будки за кабиной стучали копыта — туда и обратно. Черт явно был небольшой и ходил осторожно, но скрыть этот звук он не мог — и каждый шаг был отчетлив. Он даже смог различать направление — шаги приближались, затем повернули, пошли в дальний угол — так можно только ходить размышляя. Порой шаги затихали, но вновь появлялись, и уже через пару минут он не вынес, шаги угнетали его — нажав ручку вниз, толкнул дверь. Распрямляясь, в полунаклоне и вполоборота, он вставал, держась за поручень возле стекла, и в это время смотрел через край — вверх на крышу. Она резко поджала колени, присела, прыжок, и расправила крылья, быстро дернула головой, чтобы смотреть на него всем правым глазом, взлетела — и в полуметре над ним — взвихренный воздух, шум крыльев. И лишь потом раздалось очень громкое — «Ккаарр», в медленных взмахах она поплыла, словно бы что-то тянуло ее за деревья. Тишина, он не садился, помедлил.

За полчаса облака стали гуще, и все чуть-чуть помутнело. Он завис, как в фотографии, был во всё вставлен, дышал сереющей мутью. Тело совсем уже стихло. Он сидел в тесной кабине, смотрел — и на дорогу, хотевшую в даль, и на окно без углов в тонкой черной резиновой раме, и на стекло в дымке серых пылинок, на темный поручень справа и, наконец, это понял, что и он тоже стекло — поверхность глаз, оболочка. Внутри него, как и в этой кабине, всё было совсем не важным, но и снаружи таким же. Он всего только смотрел и не спорил, был лишь вниманием-эхом.

А за окном до конца посерело, и на нем снаружи, точками, возникли капли. Вскоре по крыше уже шумел дождь и впереди заслонил перспективу дороги. Шум бил его по почти не проснувшимся нервам. «На улице дождик, вёдра па-ливает» — этот мотив вышел издалека, вытеснил всё — ощущение себя, и почти всё восприятие мира. Множество разных событий в нём объединились. А дождь смотрел на него, что-то в нем тихо брело по дороге. Дождь ослабел, облака стали менее плотны, сделались явными горы. Откинувшись на спинку сиденья, через полуприкрытые веки на занемевшем лице он смотрел на их границу на фоне серого неба. Вспомнился тот яркий сон, когда отшельником он умирал — контуры гор окончательно сделались желто-зеленым змеящимся светом, как будто с них сняли кожу, а склоны их — глубиной слабо измазанной грязно-зеленым. Анвара всё ещё нет — он присмотрелся к изгибам дороги, но, впрочем, так — ехать стоя, не хуже.

Он не ошибся, почувствовав их приближение — из-за поворота вдруг виден стал «ЗИЛ», он шёл, качаясь на кочках, с машинным гудением, полз, приближался, и распахнул справа дверцу. Оттуда вылез Анвар и начал брякать железным по «ГАЗу», «ЗИЛ», развернувшись, придвинулся задом. Анвар зацепил трос, забрался в кабину. «ЗИЛ» потащил, упираясь. Он был ненужною мыслью для «ГАЗа». Дощатый с белыми цифрами зад вновь тянул его в мир и заслонил перспективу — шоу опять продолжалось.

4. Велосипед или поезд

По берегу озера ползал туман, и домик базы, стоявший на невысоком пригорке, по временам то исчезал, а то очень ясно, с той или другой стороны, коричневою стеной возникал на его бледном фоне. Из-за этой дымки, полдня бродившей вокруг, было пасмурно и тревожно. Он много раз выходил на крыльцо, но и там не находил себе места — только смотрел, как перетекают и путаются над ширью залива рукава облаков, порою дотягиваются до воды, замазав штриховку дождя, рябившего её поверхность. Ветер порывами налетал с гор и окутывал тело, как кляп забивал ему горло, в доме было не лучше — вкрадчивые ходики на стене выстукивали однообразное время; как он, обалдевая от их равнодушного тика, под полом порой скреблись мыши. Напряжение, которое во дворе уносил с собой ветер, здесь ощущалось тем более сильно. Разум завёл его в глупость, и нужно выбраться, как из колодца. Даже безвыходность тоже имеет свой выход, но на другом горизонте.

Когда он наконец понял, что делать и, чертыхаясь, что тот застревает в двери, вывел велосипед на крыльцо, уже чуть стемнело. Подмешанная к серости предвечерняя полутьма сделала её чище. Он присел на деревянных ступенях завязывать кеды — велосипед, как убитый, лежал перед ним, резко выделяясь на размокшей траве — синевой своих трубок и блеском ободьев. Только жёлтые шары полузавявших высоких цветов у стены имели такую же яркость окраски. Пошёл слабый дождь. Домик базы, по мере того, как на подпрыгивающем велосипеде он спускался с холма, отодвигался всё дальше, теряясь на фоне леса, делался меньше, бледнее. Шрам раскисшей дороги шёл возле берега, вскоре входил в густой жёлтый лес, но близость воды ощущалась и там — по свежести воздуха и по неясному шуму.

Неотвратимая чистая осень, сентябрь. Ему навстречу ветер гнал крупный дождь, воздух будто бы загустел — был переполнен дождём, тихим шорохом капель — в траве, в облетевших и не в успевших ещё упасть листьях. Он вымок, но не замечал холода и одежды, липнущей к телу. Велосипед прыгал в руках, норовил повернуть, он то и дело вставал на педали, хоть и понял уже, что бесполезно — колёса крутились впустую, скользили. Кое-где на дороге были узкие островки невысокой травы, там он ещё продвигался, но стоило лишь колесу соскочить в колею, как он неминуемо падал. В таких случаях не помогала и злость, скользя по размоченной почве, не слезая с него, он вытягивал велосипед из канав, только лишь для того, чтоб проехать ещё метров двадцать. Мутные из-за грязи ручьи текли навстречу по колеям, давно насквозь вымокли кеды, стёртые подошвы их были измазаны глиной и не желали стоять на педалях. Снова и снова он рвал и тянул под собой это изобретенье. Он уже понял, что едет без всякого смысла. Весь лес, деревья, стоящие возле дороги, тоже знали об этом и, если и не могли отступить, то уж сделали всё, чтобы отгородиться ветвями и чёрными из-за влаги стволами. Что это было — ясени или клёны, он даже не знал, но их жёлтые листья были как лапы чудовищ. В основном лес уже облетел и эти павшие под дождём очень большие салфетки покрыли всю землю, невзирая на дождь, осветили её так далеко, как то ему было видно. Те листья, что не успели опасть, в свою очередь наполняли и воздух их рыжим свеченьем. Нереальность всей этой картины почти притупила его ощущенья. Несмотря на то, что он проехал уже полпути, новые повороты дороги, замутнённые серым дождём, всё ещё удивляли его — это словно тупик, а то — узкая щель и, за ней сквозь туман вроде даже видна перспектива. Дождь же всё падал ему на лицо, и капли, повисшие на ресницах, тоже меняли изображенье. Уже давно штаны, бок и руки были измазаны грязью, и вот опять занесло колесо, он упал, сел в траву и, наконец, замер — глядя на пузыри на ручьях и уходящую вдаль глубину.

А потом дождь перестал, прохватывая и вызвав дрожь, задул ветер. Когда казалось, что сумерки вовсе сгустились, тучи вдруг унесло, и нахлынул закат. Розово-апельсиновый свет выплыл откуда-то снизу и изменил освещенье — покрыл всё — внизу он был гуще, словно за тучами он отстоялся, осел, а у самой земли смешался с её сероватым дыханьем. До посёлка уже оставалось немного, когда озеро вышло из-за деревьев и развернулось огромною гладью. Всё вдруг изменилось, он захотел понять это, остановился. Чуть-чуть шумел ветер, шуршала трава возле ног, серость вокруг, как и он, наблюдала. Он положил велосипед и прошёл к небольшому холму, сел наверху. Он был один — в мире листьев, высокой травы, один с водою. То, от чего убегал, все ровно нагоняло — озеро было большим, его враз не объедешь. Вороны, галдевшие невдалеке у посёлка, тоже сорвались с тополей, стали летать и кружиться — сначала разрозненно, после — собравшись в огромную стаю. И это чёрное облако плыло к нему, голосило, металось. Над ним, над холмом они обезумели — казалось, весь мир кричал голосом тысяч ворон, предупреждая о чём-то, небо рябило от хлопанья крыльев. Вороны летали так долго, что даже разбили и сделали лёгким сам воздух.

…Время шло, поезда не было. Он уже два часа сидел здесь на куске рельса возле заборчика пристанционного сада. Когда он приехал сюда, было довольно светло, теперь же небо над горкой за железнодорожным путём стало почти ночным, синим. Эта синева не была ни густою, ни яркой, скорее подбелённой, блёклой, в ней ощущалась прохладная лёгкость. Лес на горе стал уже нелюдимым. Между путями и лесом на склоне стояли два дома, и за это время он смог проследить, как зажигаются, гаснут в нём окна: там была кухня, и в ней хорошо, а вон там светит призрачным телевизор. Стало совсем уж прохладно, а он ещё был в одной мокрой футболке — рука было тянулась достать что-то, чтобы одеться, но только тело её не пустило — оно плавало в этой прохладе и через неё в синеве. Вдали слева от поворота выползло на насыпь, на рельсы пятно слабого света, ещё пара мгновений, и прямо над ним в темноте вспыхнул, как глаз разъярённого бога, прожектор. Затем до сознанья дошёл слабый гул, потом это всё — облако света и ослепляющий блеск, гул и грохот начали приближаться, медленно, но все быстрее. Он не верил, что это его «паровоз», и остался сидеть, и был прав — очень большой сгусток тьмы, света, шума скоро приблизился, вырос; приобрела свою форму масса локомотива, и только, когда она поравнялась, прошла мимо него, он понял как быстро, стремительно движется поезд. Тепловоз только ударил его волной сжатого воздуха, грохотом, и ни на миг не застыв, прошёл мимо — это всё было настолько размеренно, плавно, что создавало иллюзию неторопливости хода. Он только секунду мог слышать, как ровно шумела машина, потом в грохоте, в лязганье, в ветре всё замелькало — вагон за вагоном, гигант за гигантом, чуждые тёмные длинные тени, и между ними лишь проблески окон того двухэтажного дома напротив — удары железа, шум ветра. Будущее — неподконтрольный огромный состав, не задержалось — чужое. Лишь синева не вполне отступила, часть её так и осталась поверх высоты очень чёрного бега. И он устал — от ветра трепавшего тело, от этих долго идущих вагонов, от лязга, от холода вдруг прохватившего плечи — тело тряслось бы от дрожи, если б он телу позволил. Он одел свитер, отгородился и, чтоб не мутило от этих мельканий, стал смотреть вправо, как уползает вдаль локомотив — так же неся перед собой букет мутного света. Потом мука кончилась, снова всё стихло, последний вагон, догоняя состав, занырнул в темноту, завис в ней и растаял.

Шум ещё был, но слабел, ветер стих, и стало слышно, что говорят где-то рядом — как кто-то ехал сюда на такси, и сколько отдал за это. И опять дом впереди — там, на одно окно меньше. И синева стала дымчато-тёмной, близкой к сплошной черноте горы, леса, к медленной жизни деревьев. Тишина дня завершилась, и началась тихость ночи. Велосипед сиротливо стоял у забора — его придётся оставить. Быть только разумом — велосипед, а если чувством — то поезд.

5. Тонкая дверь

В тот день он задержался на работе, но вот уже час не находил в себе сил что-либо делать. Взамен пришла непривычная ясность, и можно было себя с ней поздравить, но непонятно, зачем и кого: для тела всё — просто мученье, а эти образы в прошлом — их уже вовсе ни что не касалось. В чём-то тогда он действительно умер — «живучесть до безобразия» тоже имеет границу.

Уже лет пять он погружён был в непонимание и в ожиданье. Он сидел, опираясь локтями о стол, глядя на исцарапанное оргстекло, туда, где было его отраженье. Он снял очки, чтоб положить, не царапая стёкол, надел на коробок — как на тупой кончик носа. В комнате было накурено, сильно, голубоватый дым жил рядом с ним своей собственной жизнью. Время шло и уже стало казаться, что он не сможет поднять, ставшие очень тяжёлыми руки. Всё за пределами взгляда ему казалось размытым. Чётко он видел сейчас одну пепельницу, внутренность её в коросте присохшего пепла — плато и тени слагали поверхность долины, с краю блестел чёрный камень, и отражал в себе белый подклад абажура. Сбоку он видел окурок, всего только фильтр, на нём, как мостик, которым ходил наклоненный бычок, была горелая спичка. Странно — давно нет надежды, а ехать всё-таки надо. Он встал и выключил лампу.

На улице было прохладно, и воздух ночи был чистым. Сзади со звоном стекольным захлопнулись двери. Вдоль всего проспекта летел мелкий снег. Ветер сметал и носил его по сторонам, и собирал у поребрика в кучки. А снег всё сеялся, тихо скользил и собирался в упругие стебли. Прохожих не было, а если бы были, то он, склонившись под ветром, их не сумел бы увидеть. Тротуар слабо рассеивал свет фонарей и реклам, и иногда из-за них и от цвета ближайшего дома, приобретал их оттенки — голубоватый, зелёный. Сбоку наклонной стеной нависала витрина, в её аквариумной пустоте уже было безлюдно. Сам он совсем ничего не хотел, не понимал для чего его несёт в себе тело. Никого, только мимо, качаясь, проехал троллейбус — видимо все, кого не было здесь, сидели внутри, глядя в окно из их мимо-езды и из их бледного света. Ночь выпивала остатки тепла и поднимала их кверху.

Гигантски большой дом-корабль всё тянулся, тянулся, и лишь иногда его прорывали пустынные подворотни. Он свернул во двор — мутно-зелёные стены в открытых подъездах, и ряды света из окон. Лестница, как колена трубы, поднимались наверх, из освещённого цветом плохой позолоты подвала шла сырость и запах крысиного яда. Лифт, как объятья, в него можно даже войти, и привалиться плечом, наблюдать как, отрезая подъезд, закрываются двери. И можно даже не думать — ты движешься, вверх, а, значит, делаешь что-то. Как застрелился, лифт выщелкнул кнопкой, и он шагнул в переплетение стен — тишина, только внизу громыхнул мусоропровод. Он на позиции, снова.

Он пошёл в комнату греться. Как в вате, здесь было темно, город, подсветив небо, выделялся под ним чернотою дворов и бледным отсветом улиц. Расползшись к заводам, к озёрам, город мелел, сблизившись со всей глухой мешаниною неба. Возле пятиэтажек, кое-где поднимались облетевшие тополя с озябше-зелёной корой и отпиленными по плечи ветвями. Медленно, чтоб не тревожить ни что дребезжаньем железки, он отвёл в сторону тюль перед окном, занимавшим всю стену. Словно заметив его, налетел ветер. Снежная пыль запорошила окно, но очень скоро раскисла, и по стеклу поползли полужидкие капли. Там было холодно, здесь же плыла духота, а та упрямо-бессильная тюль пропитала его запахом пыли и устремлённостью книзу. Пусто и тихо, нет — загудел где-то лифт, и, будто насморк, капель на кухне из крана. Взгляд неба из-за окна и этот стук усыпляли. Но, будто их прорвало, вдруг залились разговорами трубы. Внизу ярким распахнутым светом вспыхнули фары такси, и их сдвоенный луч качнул, залил белым стену соседнего дома. Кажется, он даже слышал мотор и, оборвавший всё звук резко хлопнувшей дверцы. Он уже хотел отойти от окна, но, мазнув по зрачкам красными задними фонарями, машина ушла под арку. Вот, о таких вот минутах он всегда мечтал, то есть почти о таких, так как их нет и не будет — звука шагов и тишины перед нажатием кнопки. Он засвистел — «Тихо вокруг, ветер туман унёс…». Но этажом выше кто-то включил себе радио — пройдя бетон потолка, впитав его глухоту, звуки были пусты, неглубоки, но били по голове, согласно всей фортепьянной науке. Он отступил и, как в чужое, сел в кресло. Темнота, обманувшись на его неподвижность, тихо шурша, словно она такой свет, медленно ползла снаружи. Тот свет имел что-то мрачное в спектре, и он болел этим годы. Он утонул в этом чуждом пространстве, попал на тёмную сторону мира — это тогда всё вокруг изменилось.

Наутро так же стонал хмурый день, и из-за туч показалось, что начинает смеркаться, ветер давил и ломился на стёкла, снежинки сыпались мимо окна. Но позже ветер вдруг перестарался и растащил облака, он перестал собирать сумку, пошёл к окну посмотреть — по плечу и по голым рукам даже ударило слабым теплом. Разбитый чуть тёмными полосами от прохождения стёкол, свет, как плакат, развернулся лёг на пол и на все предметы так, что они стали блёклы. И он в ответ тоже почти улыбнулся.

…Раскачиваясь, поезд шёл под серым небом по белой зимней степи. Качаясь с ним вместе, откинувшись на голубую с рельефиком стенку, уже не первый час он сидел на боковом месте и провожал взглядом ползущую по кругу назад полосу горизонта. Медленный сумрачный день обосновался в вагоне. Встав, балансируя из-за качаний, стараясь среди толчков не задеть чьи-нибудь ноги, он пошёл в тамбур. Здесь как-то особенно громко гремело железо, и было холодно, но несмотря на чёрную грязь на полу и на царапины по красным стенам, было в чём-то чище, чем в переполненном душном вагоне. В мутном ледке на стекле он заметил оплывший прозрачный участок. Привалившись к стене плечом, он прочистил его и увлёкся, глядя на налетавшие и отступавшие вдаль стволы рощи. Степь, очевидно, кончалась, перелески, как покидаемая кем-то родня, беспомощно отставали, дав место новым. Косые опоры моста, как заржавевшие вечно бегущие ноги, взвихрив ветер, промчались навстречу, поезд перемахнул через сонную белую речку. За ней ползла к ним навстречу гора и, потеснив горизонт, заполняла полнеба. Поезд, вильнув всем грохочущим телом — мимо столбов с линией проводов — то подлетавших, а то проседавших до самых сугробов, вполз в тишину, в чересполосицу рельс переезда. Он, замедляясь, тянулся, пока, махнув вверх, не поднялась большая скала, своим плоским лицом отразившая звуки. Можно было легко проследить, как камни, упавшие сверху, черкнув на снегу, чернели в сугробах. Он перешёл к другой двери, где за речной долиной, уходило вдаль царство покрытых ельником горок. Там вдоль реки был насупленный сонный посёлок — на огородах у крыш, накрытых попонами снега, торчали кривые деревья, рядом стучал лесопильный заводик. Поезд вдруг дёрнул, пошёл, а он вернулся в вагон, влез к себе наверх, как неживое, тело его без конца шевелило по плоскости полки и несло куда-то, но могло быть только «мимо».

…Что-то позвало его, перемена в вагоне — он открыл глаза — всё пространство вокруг было мутным, и даже стены уже не везде различались. Поезд стоял, в вагоне возникли уже позабытые чистые звуки — скрип, кашель за стенкой. Было приятно — лежать и не напрягаться при каждом движеньи вагона. Рядом в тамбуре хлопнула дверь, и в проходе зажглись очень тусклые лампы. Где-то даже задвигались люди, и раздались голоса. Волна воздуха шла по проходу, делая все разговоры пустыми. Он спрыгнул вниз и, набросив на плечи куртку, тоже пошёл выяснять, в чём же дело. В тамбуре было особенно тихо, за открытою дверью дышал слабый ветер, совсем естественный, чистый. Ночь была чёрной, прозрачной. Невдалеке стоял столб с фонарём, едва-едва освещавшим участок платформы. Из темноты долетел лай, и опять стало тихо. Он сошёл на подтаявший снег и оказался среди шума леса. Стояла первая оттепель, воздух со слабым запахом талого снега вдыхался очень легко. Впереди воспалённо светил сонно-красный сигнал, и он пошёл, стремясь уйти от мутного света из окон состава. Пройдя за вагоны, он остановился, глядя на темноту — как она быстро смыкалась и обрезала блестящие рельсы. Вся нестандартность момента как будто что-то ему обещала — как будто он наконец смог сам себя обмануть, вышел к нормальному миру.

По ту сторону рельс, в свете прожекторов, за невысоким забором, гудел трансформатор, стояли столбы и белёная будка. С пологой горы сюда стекали пути проводов — как будто лапы, перекинутые одной мачтой на плечи другой и, как река, мощный ветер. Всё вокруг было завалено снегом, но уже мокрым; на фоне низкого, из-за туч, неба чернели ельником горы. Что-то, державшее мир в напряжении, словно ослабило хватку — ни что не сковывал холод, и было только чуть зябко. Он шёл через слабый туман, воздух и небо едва различимо искрились. Прошлого не было, можно поднять в удивлении лицо, и даже память не давит. Вокруг были капельки влаги, если взглянуть через них на фонарь, было видно, насколько их много. Туман не уменьшил, а сделал почти ощутимой прозрачность — еле реальные капли застыли на грани возникновения. Может быть, что через влагу, висевшую всюду, он ощущал теперь всё, к чему она прикасалась — как воздух, чувствовал вдали округлые склоны. От гор, казалось, шли волны. Как будто кто-то большой и прозрачный был совсем рядом, передавая ему ощущенья. Словно бы здесь, в мире капель вдруг прошёл маятник — он понял, что он почти подключился к чему-то и почти стал собой снова.

Но холод всё-таки щёки морозил. Он пошёл обратно до домика станции, перейдя рельсы, поднялся на неподатливо-твёрдый асфальт и остановился — вокруг в лес ускользал чуть блестящий нетронутый снег. Если вот это чистилище, то, что же дальше? Из открытой двери вагона невдалеке проводница сказала кому-то, что впереди у них «пробка». Над дверью станции горела совсем уж чахлая лампа, и он не сразу нашёл между клочьев вылазившей ваты холодно-блестящую ручку. Дверь заскрипела, с трудом поддалась и, когда он вошёл, всею силой пружины втолкнула его в коридорчик. Справа, оконтурив вторую дверь, сочился желтеющий свет, и он вошёл в маленький зал ожиданья — только два шага под скрип половиц, он уже в центре. В углу из стены выступала беленая печка, и никого, ничего, лишь слабый шум от сгорающих в печке поленьев. Он пошёл обратно и толкнул дверь, та, сказав квадратное «О», при том зевнув темнотою, открылась. Только теперь он заметил, что в коридорчике было окно, за ним стоял его поезд — столбик белёсого дыма над крышей вагона, свет, навсегда заблудившийся в тучах. Будто у каждой секунды своя протяжённость — криво, но время здесь встало. Ни что не было и не казалось прекрасным, только внутри его что-то взмолилось — боже, чтоб не было «завтра»…

На платформе послышались голоса, кто-то прошёл и раздался гудок, а немного спустя, сотрясая всю землю, пронесся встречный. И снова что-то ушло, и он пошёл в вагон, сел на свободное место к окну, привалился плечом — к стеклу, к холодному миру. Вагон спал, только лишь изредка через грохот колёс слышался храп или присвист. Поезд шёл через ночь, и он мог различать за окном только, тоже скакавшую сверху вниз, грань вершин леса. Редкий свет фонарей полустанков, врываясь в укачанный стуком вагон, неожиданно делал его совершенно прозрачным, пробегал по нему и высвечивал мертвенно-белым тела, что лежали на полках. Газовый свет переездов дорог, идущих из небольших городков, где его больше не ждут, был и уютным, и тихим. Высокая тень, ошарашено покосившись, качаясь по сторонам, прошла мимо него и превратилась вдали, в коробке света перед туалетом, в мужика в белой майке. Поезд стучал и стучал. Изредка за окном почти различались признаки ближних заснеженных гор. Поезд выкатил на прорубленную с краю горы неширокую полку. Котловина внизу кое-где заблестела огнями, и от этого ночь стала резче. Чаша неба, покрытая облаками, нависла над спящим пригородом. До самой дали бежали ряды мелких домов и, проредившая их пустота, слабо, но освещённых, белеющих улиц. Поезд всё замедлялся, и, вскоре, он уже мог рассмотреть лоскуты огородов и белые плоскости крыш, словно ладонями скрывшие спящие пары. Вскоре рядом с железной дорогой потянулась широкая улица и отделила посёлок рекой туманного света. Видимо там шумел ветер — круги света от фонарей на снегу беспрестанно качались. «Всё-таки, что же там было не так…» — он, как всегда засыпал с этой мыслью.

Самолёт отгудел моторами, и стало тихо. Турбины ещё свистели, но то был уже шум за стеною — здесь больше ничто не тряслось и не крушило отбойником уши. Когда опять попадаю сюда, хотя бы в мыслях, я снова я, становлюсь сам собой. Полутемно. Я не хотел шевелиться — успеть понять, кто я сам и что меня окружает, это казалось возможным. Однако, намертво спавшие вокруг меня пассажиры начали вдруг оживать, слабый свет, шедший из дырок, усеявших стены, стал неожиданно ярким, и над проходом включились плафоны. Со светом пришла неразбериха — люди, что были тенями, приобрели свою форму и брали с полки одежду, вставали, заполнив все хаосом рук и движений. Я наклонился в проход, чтоб узнать, когда, наконец, их отпустят, но из-за спин ничего не увидел и отвернулся к окну. За мутноватым стеклом была ночь, и было странно, что свет в основном находился внизу — отражённый от поля бетона. Уши пока не оправились, звуки казались совсем небольшими. Но, когда впереди открылся люк, я тут же услышал, почувствовал это всем телом. Как вздох, по толстой трубе самолёта пришло ощущенье открытого места. Что-то вошло в самолёт вместе с идущей за ним тишиной, шло по проходу, меняя фигуры. Вдруг я забыл обо всём, встал, но всё равно слишком рано — к выходу шли пока из носового салона. Всё вокруг ожило — цвета стали яснее и получили свой смысл и конкретность.

— До свиданья. Спасибо. Спасибо. — Очередь двигалась мимо стоящей возле двери стюардессы. Она, лощёная, как манекен, в синем костюме, кивала в ответ с слабою полуулыбкой. Ещё перед дверью люди шли медленно, но, выйдя на трап, спускались вниз по ступеням легко, и в тот же миг позабыв об оставшейся сзади машине. Я, приклонив голову, вышел и растворился в обнявшей меня темноте так, что светлая дверь самолёта, с кивающей в ней стюардессой, стала вдруг душной и странной. Темнота была мягкой и даже больше того — в ней был и ветер, и даже звуки. Я почти опьянел — в темноте были запахи, память — и сама пустота оказалась живой. Я тоже спустился на твёрдый бетон, он стал мне пухом. Я ещё знал, что позади меня тягостный климат — рядом ещё самолёт, но понимал, что всё то — мутный сон, я возвратился, и, что ни сделаю, будет единственно верным, я могу двигаться, как захочу, и нет причин напрягаться.

Можно и не замедляться — воздух смыл мысли, и они плавно скользят на втором плане. Ни одна цель не мешает, они уже не напирают. Меня здесь ждут, и всё должно измениться. Я иду в тёмной цепи пассажиров — поняв это, я отхожу от неё, чтобы ночная прозрачность не замутнялась во мне их дыханьем. И я спешу. Воздух вокруг меня спит, и я почти понимаю, что ему снится. Ноги, как будто во сне, раз-стук за разом, всё наступают на светлый бетон. Крутится мысль про «реальность иллюзий», я поднимаю глаза — она, упав из большой темноты, вдруг надо мной, очень близко — вся из стекла, будто витрина на два этажа, стена аэропорта. Она заполнила пыльным свеченьем подступы к ней, но «дневной» свет её, бывший внутри напряжённым, здесь очень быстро сникал и становился туманом перед прозрачной большой чернотой. За стеклом в бледной воде ожиданья медленно двигались, недоумённо стояли, совсем слепыми от света глазами смотрели наружу те, кому лишь предстояло лететь, жесты их были нелепы — все они были не здесь и чего-то хотели. Швы между плитами всё отступали назад, я обогнал большинство из сошедших. Толпа самолётов, слабо белевшая за темнотою, была уже далеко и не давила мне в спину — скоро, теперь — не сбавив скорость, я вхожу в плоскость ограды и в тень — калитка открыта…

— С какого вы рейса? — Из Ленинграда. — Отвечаю я куче людей, а сам ищу — где она, только вокруг плохо видные лица. — С какого ви рэйса? — На этот раз я замечаю, кто это спросил — это такой очень грустный грузин, впрочем, грустны все грузины. — Из Ленинграда. — Как на бегу, пропуская всё через себя, я гляжу в разные стороны сразу — лица, и много, и все в темноте — и я уже устаю, теперь плечом, я пробиваюсь сквозь массу. Я выпадаю из ряда последних. Вижу и не узнаю. Понял, что это она — чуть поодаль, узнал и рост, и сложение, но я не вижу лица, да и одета она необычно — она в ковбойке и в джинсах. И без причины тревога. Я подхожу и молчу. Но и она просто ждёт, стоит молча. Делаю шаг и смотрю на лицо. Все фонари расположены сзади за ней — я могу видеть овал, тени черт, и всё вокруг замирает. Две силы видят друг друга.

— Здравствуй. — Сказал я, и голос чуть сбился, только я не поправляюсь, знаю, что это не важно. Но, вот она продолжает молчать, и я не знаю о чём, я только жду, отдаю ей ответственность, и мне спокойно.

— Здравствуй. Как долетел? — Это слова, что сказал бы и я, но они сказаны твёрже. Я уже лучше вижу ее в полутьме — взгляд её пристален.

— Хорошо. Ты прости — рейс на час задержали. Я очень рад тебя видеть, нет правда. — Я беру мягкие руки и в тот момент понимаю, что именно эти слова, так же, в начале знакомства сказала она, сказала очень серьёзно. Темно, но кажется, что она покачала в ответ головой. Всё идёт кувырком, но я не беспокоюсь. Она ждала меня много лет, долго о ней думал я, и только этой зимой мы снова встретились. Я ставлю сумку на землю и всё-таки обнимаю её, зто как будто короткая пропасть — сразу уходят все чувства. Вокруг нас была теплая тихая ночь, последняя перед июлем. Чуть мутноватая из-за летнего сна, чернота неба, замерев где-то вдали, тоже, как мы, жила истинной жизнью. Взгляд её, обращённый сюда, был невнимательным — он был, возможно, в полях, где она что-то растила. Тут же, у слабых огней, возник странный порядок, как равновесие жизни с покоем. Были и мелкие звёзды на покрывающей всё темноте, но в этот час они сонны. Я отпустил её и улыбнулся.

— Пойдём, где-нибудь посидим, автобус не намечается, но я, когда прилетаю, люблю здесь бродить, а то стоим на проходе. — Люди шли мимо, и говорили, шуршали ногами. Как эта ночь, состоянье моё было тихим. Взял её руку, мы просто пошли — и это было лишь тем, что умещалось в привычные рамки. Возле стеклянной стены багажного павильона я остановился, вспомнив о рюкзаке, всмотрелся в табло номеров, разгружаемых рейсов. — Наш ещё будет не скоро. — Стоя поодаль, но за пределами света, она кивнула. Я долго ждал этой минуты, чтобы меня так встречали — и всё здесь было моим, всё было мною. — Давай пойдём мимо гостиницы, там был диванчик.

— Пойдём. — Она протянула мне руку. Перед нами стояли такси, несколько неосвещённых машин в углу маленькой площади, за ними на очень высоком бетонном столбе голубоватым сияньем горел одинокий фонарь — сам для себя, и от него не было ничуть светлее. Он только смог изменить цвет такси — их полуплоские спины приобрели здесь холодно-зелёный оттенок. Когда мы шли мимо них, я вдруг увидел, что на одной из машин горит яркий зелёный глазок — свет, расходящийся кольцами, пробитый иглами тонких лучей, резал глаз, красил зелёнкой дыхание ночи. Он меня почти ослепил. — Как у тебя там дела, ты надолго?

— Нет, завтра в ночь самолёт, три дня, как я обещал, не получается, но я потом привезу кучу денег. — Она смолчала, я вспомнил — когда узнал, что меняются сроки, боль во мне вынула что-то — несколько дней было грустно. Я обернулся на площадь — в центре её небольшого квадрата чуть возвышалась округлая клумба, в свете от фонарей, она показалась мне чёрной спиною кого-то влезшего в землю. Асфальт, расползшись повсюду, был равнодушно-спокоен. Мы ушли от пространства больного свеченьем, свет стёк с нас, как и все мелкие звуки — хлопки дверей и урчанье моторов. Справа от нас на свои пять этажей темнела гостиница аэропорта — ближний край её был ещё глуше, туманней, чем небо, дальний — почти растворился. Перед зданием росли тополя, темнота заплелась и запуталась в них, превратив все их пыльные ветви в скопище тихих движений. И только небо — слабыми звёздами, фоном, их ещё чуть проявляло. Слегка свернув, мы попали в аллейку, здесь оказалось, и ещё спокойней. Наклонив голову, она шла рядом. Я прилетал много раз и такою вот ночью, но тогда всё было фоном. Сейчас — мы вместе, и это всё изменило. Пространство знало об этом. За тополями лежала дорога, серый асфальт, уплывающий в город, и, до горизонта, шло поле, а надо всем — стекло ночи. И где-то там я почувствовал центр притяжения — что-то обычное, ставшее важным — может быть, это трава, или червяк где-то вылез из рыхлых комочков и перед этой огромною ночью начал клубиться, как воздух, стал ему в чём-то подобен. Там была пыль, мягким слоем покрывшая землю, всё было в странном свечении. Было и нечто, создавшее землю… Рядом темнели акации, дальше — газон, и до полнеба — деревья дороги. Мы вышли к краю аллеи — вдаль уходило огромное поле. Тут, с краю мира, стоял деревянный диван — я прикоснулся к его еле видимым рейкам.

— Роса, и сесть не удастся. — Она опять промолчала. Я попытался всмотреться в неё, но вместо этого вдруг ощутил всё, что видит она — то же, но чётче. Я даже сел на диван, на его круглый край. Она, как часть этой ночи, стояла вполоборота ко мне, и я не видел лица — за ней был света аэропорта. — Садись, я пока не промок, ты тоже ведь в джинсах. Не представляешь, как здесь хорошо, что это значит — быть дома.

— А там что — плохо?

— Там я живу другой жизнью, и там мне трудно. Подожди, а когда ты освободилась?

— Три дня назад.

— Ты из-за меня не уехала? — В ответ она лишь пожала плечами. Да, она снова ждала, а наше время вдруг сжалась — и мне опять стало больно. Я встал и взял её руки. Она отклонилась, тряхнув головой. Минута шла, я ощущал тёплый воздух, её, но что-то странное было за нею, в мире, который она представляла. С нею и я становился другим — всё находило какое-то место.

— Я тебя долго ждала. Пойдём, а то рюкзак твой пропустим. — Но он уже стал моим, этот мир, чуть иной, возникавший при ней, и уходить не хотелось. Мы теперь центр тишины, и мы идём по аллейке обратно. А такси так и стояли, так же горел ядовито-зелёный искрящийся глаз — в салоне было темно, но я почувствовал, что там не пусто. Не осознавая зачем, я вдруг шагнул прямо к этой машине и, наклонившись, всмотрелся. Массивный, тёмный, что был за рулём, шевельнулся.

— Вы свободны? — В ответ он включил чайный свет и поднял фишку на дверце. — Иди, посиди, я сейчас.

— Мне стало весело — на самом деле, зачем нам экспресс. Она вышла из темноты, я открыл дверцу, чуть-чуть прикоснулся к её руке и побежал — на удивление легко, кроссовки пружинили — в полупрыжке, полубоком, вписался между машин закрывавших дорогу.

…Машина рвалась через ночь и разбивала собой лёгкий воздух. Видеть этого столкновения мы не могли из-за высоких передних сидений, но оно ощущалось во всём: в толчках и ударах дороги, в обрывках воздушных потоков, вбивавшихся поверх немного опущенных стёкол. Тени и силуэты деревьев падали и отступали. Могло догнать нас лишь что-то другое — что-то, что двигалось рядом. Мы были вместе, сидели, откинувшись на упругую спинку. Ночь, принимавшая нас возле аэропорта, была за пыльным стеклом, но мы уже больше были не с нею — всё, кроме нас, было просто неважным. Как в свой оставленный дом, мы ехали с ней в этот город, где были ночи зимой, где воздух живой, не жесткий. Она глядела между сидений вперед, где, еле видная между двух тёмных рядов тополей, уходила всё время под ночь серая лента дороги. Я снова взял её руку.

— Мы теперь вместе. — Машина навылет прошла куб голубоватого света — четыре фонаря у переезда создали здесь замерший замкнутый мир — рельсы ткнулись в колёса, свет, на мгновение, залил машину. Я понимал фантастичность того, в чём мы были, но — как лицо невидимки, взгляд, уходящий в ничто, голубоватая кожа. Не местный воздух, с рывком моих нервов, возник, остался со мною. Её рука была восково-гибка. Машина стеклом всё гнала темноту и, как знакомым, кивала деревьям. Тоннель дороги меж двух рядов тополей будто совсем не менялся, мы словно где-то зависли. — Помнишь, зимой, было очень красиво. — Она не отозвалась, она смотрела в стекло, на дорогу. Средневековый наклон головы — сон и в сознании, и в теле. Впереди было слабое зарево, свет фонарей всего спящего города, полурассеяный дымкой. Дорога вскоре чуть-чуть повернула, и показались огни. Тополя слева вдруг оборвались, открылась слабо блестящая чёрная гладь — озеро. Воздух, влетающий через окно, сделался резче, прохладней. Огромный чёрный объём угрожал. Набежал первый горящий фонарь — справа шла тёмная кипень садов, иногда глаз ловил там глухоту тихо спящих домов за полосою забора. Цепь фонарей уже не прерывалась — их свет накатывал, всё заливал серебристым. Теперь она всё держала мне руку — я верил сразу во всё, что хотелось. В себя я верил всегда, но теперь, более, верил во всё остальное.

Наконец, мы вошли в город, здесь, среди сна, наша скорость машины стала особенно явной. Город затягивал нас, и встали рядом дома — серые, зеленоватые стены и отрицающе-тёмные окна, и тополя, перекрёстки. Сквер слева, рядом с открытым окном, прошелестел вдруг прохладой. Город, я сильно любил его в детстве, и вот теперь сам уже стал его частью — этой машиной летящей по ночи, тем, что здесь всем управляет. Но наконец светофор — он отметил нас красным огнём и омыл жёлтым. Из окна пахло жасмином, сквер, будто ветви на даче, входил в окно и обустраивал свой невесомый порядок. Рядом, где был магазин, странным — малиновым, синим светили витрины. Машина пошла теперь медленней, и хорошо — я прикасался, как будто рукой, к этим знакомым мне зданьям. Где-то здесь жили родные, вплоть до таких, что являлись легендой — и я могу быть таким же. Зданья, как книги на полке — я ощущал шумы листьев у окон. Только урчанье мотора, город живой, и я с нею. Ещё один поворот и проспект — будто река розоватого света и как молочные реки в предутренней дымке. Машина сходу влетела под мост, и даже ночь здесь на миг стала глуше. Мелькали зданья покрытые ночью — здесь я часы в первый раз покупал, а здесь — спортивный, это мой книжный и авиакассы, а вот и центр — его мощно-вельможные здания. Водитель включил приёмник — «Вот и всё, что было, ты, как хочешь, это назови» — звук слишком громкий, но он уменьшает.

— Господи. — Тихо шепнула она. — Даже это. — А я не понял о чём — мне даже нравится нота бравады. Я наклонился к ней.

— Что ты? Теперь уже всё хорошо. — Она застыла, но мы уже снова летим — площадь и памятник, и тишина. Гулко и тихо, огромно-уютно, и мы — рывок в этой ночи. В последний раз здесь мать увидела деда — в колонне, среди политзеков, идущих в каменоломни, и здесь же потом перед сияющим блеском гранитных трибун проходили парады. Пролетая по площади, машина, казалось, теснее прижалась к асфальту — спящий покой, ограниченный бледным сияньем луны на граните и голубым строем елей, был нам заботливо кем-то оставлен. Как сквозь полгорода, через ночной запах роз — мы пролетели сквозь площадь. Свет от шкалы на приёмнике всё изменил — я стал сильнее. — Знаешь, люблю этот центр, здесь есть такое, что только моё, и мы с тобой тут походим. — Машина круто свернула. Кинотеатр — его при мне открывали. Улица сделалась мягче, уютней — клёны укрыли от зданий дорогу, и, часто, свет фонарей шёл сюда через листву, на просвет, и заливал всё здесь бледно-зелёным. Тихо…. А вот и та улица, где мы ходили. Та перспектива, мелькнув узнаваемым тихим объёмом, меня слегка обожгла — в чём-то нас тех уже нет — и те моменты не с нами. Незачем спрашивать — «Помнишь…». Машина сбавила ход — переулок, так быстро можно проехать. Совсем уж медленно, словно бы чтоб не шуметь, она подъехала к зданью. Я открыл дверь, оказался в прохладе — вся тишина наклонилась сюда, вместе с деревьями что-то шептала. Я подал руку, и мы снова вместе, рядом урчала мотором машина. — Сколько? — Водитель ответил и, наконец, открывает багажник — и вот рюкзак на земле, а такси пятится к ночи. В воздухе был ещё шум и мелькание двери, но это тает. Из-за деревьев доносится слабый свист птицы — очень спокойно, как в центре всего, а остальное — охрана. Пыльно белеет асфальт, шелестят листья склонившихся клёнов, и блеск луны в окнах.

— Как хорошо, и мне не нужно сидеть ждать на камне.

— Пойдём, рюкзак не забудь. — Я поднимаю его на плечо, и до меня вдруг доходит.

— Слушай, а как нас вахтёрша пропустит?

— Пойдём. — Я понял — пропустит. Мне чуть-чуть жаль расставаться с луной и с серым сумраком клёнов, но она — смысл в этом мире. Ряд окон нас провожает, как строгий ночной патруль, а нам навстречу бежит ветерок и наполняет всё жизнью. И три ступеньки, и дверь, и слабый свет из фойе, и это чудо — вахтёрша кивает, и мы идём мимо вверх около тёмных дверей коридоров.

— Что, здесь сейчас не живут? — Она в ответ пожимает плечами.

— Я здесь, и кто-то ещё есть, возможно. — Мы входим в тёмный пустой коридор, ночь же, игравшая лицами — там во дворе взгляд её был чуть туманен, здесь стала строго черна и обступает нас мраком. Шаги скользящи, слабы, всё растворяется в мраке. Ночь давит наши глаза, так как важнее другое — что в себе можешь слышать. И я стараюсь потише идти — это как часть ритуала.

— Не уходи, я потеряю тебя. — Лицо её ко мне вполоборота, а через окна фойе снова светится ночь, она опять стала лунной. Шорох шагов, тишина — это дверь, она её открывает, а нам навстречу летят и поднимаются выше стола — занавески. Просто окно не закрыто — ночь так же здесь, и говорит — слабым гулом заводов. Дверь не закрыта, я и коридор, только смотрим вовнутрь — как она мягко идёт, огибает предметы. Но загорелась настольная лампа, и её свет изменил весь объём — а он всё так же летящий с цветами на шторах. Ночь летит через окно, смотрит, висит по углам, и даже спит на подушках кроватей, только теперь она гость, а мы здесь дома.

— Закрывай и ставь рюкзак, проходи, я чай поставлю. — И я закрыл, я поставил рюкзак, и я прошёл, и стою у стола, но вот не чай, а она меня тянет. Я попытался обнять, и она смотрит в глаза, мягкость рук, неуклюжих толчков, и очень много случайных движений.

— Я тебя очень люблю. — В ответ она наклоняет лицо.

— Я тебя тоже. — И снова стол, нереальный полёт крупных синих цветов на занавесках от ночи.

— Чай закипит, посиди. Торт за три дня стал похуже. — Я сел — я тот во дворе, и я стою в коридоре.

— Сядь, я так долго не видел тебя, я же хочу быть с тобой, а не с тортом.

— Зря, я ведь его для тебя покупала. — Она собирает на стол — наконец дом — этот свет, и она здесь, мы живём этим объёмом. Он невелик, и я в деталях всё вижу — губы и гибкую шею, и цвет волос — в ярких бело-оранжевых вспышках. Верю всему здесь и становлюсь чем-то очень доверчивым, мягким. Но, засмеявшись, она разрушает молчанье.

— Мы ещё руки не мыли с дороги.

— Не то что руки, я всё бы помыл. Сейчас, возьму полотенце. — Я присел на корточки и смотрю снизу.

— Ты приходи, умывальник в конце коридора. — Она ушла, бесконечно — «я — дома».

Ночь, полчетвёртого — мы на окне, снизу лежит пустота, за ней, шумя, убегают вершины деревьев. Уже слегка рассвело, иногда ветер прохладой проходит по телу.

— Как ты ждала? Это ж целых пять лет.

— Ну а что мне оставалось?

— Мне нужно было бы раньше…. Вон, смотри — кошка идёт, ей хорошо — она делает дело, я так хочу. — Тёмная кошка прошла по асфальту — как будто чёрточка тени.

— Ну вот и делай. — Отвечает она, я понял — а ведь, и вправду, я к целям совсем не иду, а кувыркаюсь в пространстве.

— Ох надо, буду. — Пытаюсь я не солгать. Подоконник велик — мы на нём с ногами, в раме окна и уходящей в даль ночи. Но рядом комната, и нам не зябко. Медленно ночь отступает, так, что уже различимы и лица. Стали уже проступать очертанья предметов, небо всё больше светлело. Вступая в права неотъемлемых спутников дня, звуки уже становились другими. Ночь уходила, вход в завтра. Чуть-чуть качнись… — всё же пятый этаж. Мы потеряли связь с миром.

…Воздух вокруг, облака, а я смотрел, как машина неслась по шоссе между полей и холмов под сухой шёпот травы. Брезент на грузе вверху отвязался и громко хлопал по ветру. …Просто я спал под открытым окном, в лицо дул утренний ветер. Открыл глаза — было очень светло, воздух был солнечным и золотистым. Тело всё так же спало… Потолок сверху смотрел на меня, а я смотрел на него, узнавая. Я встал, увидел всё: голубизну, и как вода, полуспящее лето. Я попал в полосу света от солнца.

— Ты давно встала?

— Не очень.

— А что не будишь меня?

— А сам просыпайся. — Может быть сон меня так изменил — всё стало лишь горизонтом. Так можно видеть картину и… — ты живёшь теперь дальше в картине. За ней был воздух, и было всё растворившее солнце, как на экране. Фон и немногое, кроме неё, словно всё больше светились. В мире её лица был необычный объём — небо шло в место для всех бесконечных. Весь затенённый рисунок лица её, впаянный в свет, в туман волос — на подоконнике, она смотрела — это собой всё меняло. Невозмутимые светлые серо-прозрачные стёкла были подвержены ветру. Небо плыло в меня от горизонта. Там шкура леса вдали серебрилась — от влаги, за ночь насытившей воздух. Я шёл на свет и на пятна цветов — на её платьи. Пришлось опять наступить на кровать, чтобы сесть как раньше, в рассвете. Ветер был чем-то подобен воде, и тишине, и свеченью. Отсюда, как будто с обрыва, вниз шла глубина, воздух, кружащий сознанье, блики на листьях — игра оттенков. И я вдыхал часть себя, ту, что я долго не помнил. Комната сзади и отсвет раздёрнутых штор — всё было тенью. Причём иные места все смотрели сюда, на окно, я был и в них — прямо до марева не отошедшего утра. Праздность, спокойно.

— Ух, хорошо.

— Да, я люблю это место. — Она до ступней подтянула подол сарафана. — Завтракать будешь? Я чайник согрела.

— Да, сигарету и кофе. Можно я здесь покурю, ведь окно открыто?

— Можно, но лучше тебе не курить, а надо больше гулять. — Я наливал себе кофе, когда услышал её предложенье, и, садясь с чашкой в руке на подоконник обратно, даже слегка засмеялся.

— Ну, ты из меня вовсе спортсмена сделаешь. — Она прищурилась, ответ был странным.

— Да, это надо, а потом будет возможно другое. — Я так и не понял, что она хотела сказать, и, чтоб закрыть непонятную тему, ответил.

— Давай решим, что сейчас будем делать — здорово было б поехать купаться, но до самолёта боюсь не успеть. Может быть просто побродим, с мороженным, по всем нашим местам — с тобой мне всё будет кайфом.

— Я насчёт кайфа не знаю, но сходим. — Напоённый воздухом и обожённый нешуточным солнцем, я спрыгнул в тень и прохладу.

— Пойдём, так много, где нужно побыть. — Я уже рылся в своём рюкзаке, всё выбирая, чего бы одеть, а она плавно шла вниз — с её кровати, с окна-пьедестала.

— Чёрт, совсем джинсы испачкал, Люк, постирай, если выберешь время, может сама их поносишь.

— Ну хорошо, положи там, в углу. — Я очень быстро оделся.

— Пошли, копуша! — Она от зеркала чуть улыбнулась. Комната слушала нас, но её дело остаться — кровати, стол и окно, другой мир — это всё будет нас помнить. Утренний город был чист. Меня наполнила радость. Светлый асфальт отзывался ногам — тень листьев, тени домов, совсем безлюдные улицы летнего утра. Мы там исчезли.

…А потом дней пятьдесят я «рвал зубами» людей и работу, было, наверное, трудно. После был Крым, номер в кэмпинге — я уходил встречать каждый автобус — они пылили с горы по грунтовой дороге раз в два часа, и народ, схлынув из них, уходил, а я один оставался на солнце — снова смотрел на дорогу. Потом была очень длинная ночь, аэропорт, чудом, но я взял билет, пусть не туда — пусть одна, пусть хоть три пересадки. Аэропорты, сентябрь, моя куртка не грела, и пятна красных огней среди лётного поля. Когда я шёл к ней по городу, был очень грязен, устал, но я знал — только войти — всё вернётся. Город был мил — с его нежной прохладой, падавшей мягкой листвой, горчащим запахом клёнов. И дверь была заперта. Дверь была тонкой, почти что бумага — можно прорезать её перочиным ножом, но без нее я не мог её больше открыть, а там мой мир, комната, ставшая миром.

На улице был ясный день — голубизна, свет сентябрьского неба, но я-то знал, что за дверью царит полумрак синевы от тех цветов занавесок. Мысли ушли, и остался вопрос — почему? За дверью был не растаявший мрак летней ночи, голубоватое небо, плоскости настежь распахнутых стёкол, свет и она — тень в свечении солнца. Те свет, тепло и объём, там, на окне, уходили. Туда пришла тишина. Город исчез, стал пустым смутным шумом.

Дойдя до пыльного сквера, я сел под кленом в тени на диванчик. Деревья, укрыв меня тонкою бледностью крон, полиэтиленовых листьев-ладоней, не заглушали машин, голоса и шаги. Сквер небольшой, как прозрачная банка — по сторонам расходились аллеи, посередине — площадка. В центре её был фонтан, обнесенный кольцом, как будто лобное место — и если б он не крошился бы так недостойно, можно бы было принять в виде старых развалин. Сквер чуть спускался, и вдалеке под голубым звонким небом виден был город. И я был здесь по ошибке. Я понимал, что сейчас я уйду — по этой улице вниз, в направлении к мосту, и даже чувствовал, что я пытаюсь увидеть себя уже там — среди троллейбусов, автомобилей.

…Было по-разному за эти несколько лет — было, что мы говорили. Я приезжал, словно чтоб специально сделать себе снова больно. Но в этот раз удалось — и он стал, правда, последним, я не искал её больше. …Я сидел на трёх ступенях, смотрел на газон, на сухую траву, лишь с кое-где не дотаявшим снегом. Газон окружал невысокий штакетник, а взгляд, потратив все силы, пока поднимался над ним, не мог, не хотел пойти дальше. Уже давно я опустил руки так, что они, образовав треугольник, легли на колени. Рукава на запястьях задрались, и руки в этих местах замерзали, кроме того, снизу шёл холод ступеней, но я не двигался — лучше не будет. И всё во мне было сразу. И появилась она, вышла из-за угла — она прошла уже мимо кустов, принесла шум голосов во дворе и ряд домов за площадкой. Как будто ветром, повеяло светом. Я был во всём для неё, не для неё — меня не было больше. Теперь через плечо я смотрел на неё, чувствуя вдруг себя слабым. Она узнала меня, её рука задержалась на взмахе, хоть подбородок упёрся в плечо, я не шевелился. Казалось, за миг до того воздух ещё шевелил очень большие промытые окна. Она пошла по прямой. Что-то подняло меня. Только пока я вставал, она уже оказалась у двери и протянула к ней руку. Я видел только расслабленность кисти. Странно, что я вообще там хоть что-то увидел, ведь я смотрел ей в лицо. но из-за наклона и его не видел. Я ощущал, как у её очень гибкой руки, всё ещё что-то творится. Голова её вдруг замерла, она остановилась. Волосы и их пространство упали. Возле меня в тени этих волос была лишь белая маска — бледно-серебряный лоб и навсегда удивлённые брови. Мне, очевидно, уже полагалось уйти, но я стоял. Дверь громко хлопнула, и стало тихо, я стоял, щурясь от сонного неба — как опереться рукой о штакетник? Газон скользил назад мимо. И что-то начало падать. Так вот всё просто, доской по лицу — мир, такой цельный, распался, только куски и осколки. Истинный я, замеревшиий в том утре, без интереса смотрел на всё бывшее позже.

…Отстояв в едва продвигавшейся очереди выходящих, он сошёл на перрон. Воздух был серым, морозным, словно вчера вовсе не было потепленья, ноги уже не продавливали утоптанный снег, шли словно по льду. Замёрз он почти моментально. Проводницы, стоя у двери вагона, громко смеялись над чем-то. Большие часы на шестигранном бетонном столбе показывали два часа дня. Изгибаясь под тяжестью сумок, сливаясь в одну непрерывную массу, пассажиры шли к лестнице моста. И скоро он вышел на привокзальную площадь. Здесь, как расчёска для серого неба, застыли, не двигались лишь тополя — люди, машины стремились уехать. Он пошёл знакомой из детства ближайшей из улиц. Местами тротуар был посыпан печным рыжим шлаком, но в остальном, кроме домов и заборов, всё давило в глаза белизною. Кое-где вверх поднимались столбы блёкло-белого дыма, но, в отличие от волнующего запаха угольного дымка, оставленного им позади у вагонов, вот этот дым вызывал безмятежность. В небольших занавешенных низких окошках, в пыльной вате меж стёкол спали ушедшие годы. Потом людей стало больше, дома — всё выше, пока не пошли зданья сталинских лет. Улица стала сбегать вниз к реке, и впереди показался простор пустоты и бесконечность рядов новостроек.

Из-за поворота вдруг вышел трамвай, много людей схлынуло из него, но его тут же забила толпа с остановки. Он оглянулся — остался лишь он, и только тут спохватился. Сверху над ним в два ряда возвышались тела, встав на ступеньку, он начал давить на пальто, на чью-то чёрную спину — дверь, погудев, еле-еле закрылась. Трамвай уже подходил к остановке, слева за поручнем кто-то едва развернулся, и из-за чьей-то подмышки возникло лицо — вот, вероятно, какими бывают герои. С его стороны движения не наблюдалось. Трамвай остановился, дверь стала дёргаться в слабой попытке открыться, те, что хотели сейчас выходить, завозмущались на девушку слева, створка за ней преломилась, кто-то сошёл, кто-то выпал. В левую половину двери уже начали вновь набиваться, и только тут перед ним вдруг задвигались люди. Он поднял взгляд — очень большие глаза, ясный лоб, чёткий нос…, и лишь потом начал думать — девушка, как ей протиснуться мимо него, и как дать двери открыться — за две секунды. Но — слева дверь-то ещё не закрыта. — Вам туда. — Он показал на пока что открытую створку и улыбнулся, почти виновато. — Улыбаетесь? — Чётко спросила она. — Вы что, из садистов? — Как и лицо, звуки голоса были чеканны, его улыбка, как корка, мешала. В левом проходе народ переполнил пространство. Створка закрылась, трамвай побежал — снова стуча и качаясь. Так — не за что, а как больно. Теперь он смог разглядеть — всем своим видом она напоминала о комнатках в тесных квартирах.

На остановке он вышел под снежное небо. За углом шла центральная улица — в четыре ряда проносились машины и троллейбусы били рогами по небу. На широком большом тротуаре свободно текли друг сквозь друга два вечно спешащих потока прохожих. Телу здесь было не нужно сознанье — оно само знало все переулки. Поворот, ноги его отработали сами, не дожидаясь зелёного на светофоре, перейдя улицу, он подошёл к сероватому зданью.

…Он не заметил, как вдруг очутился внутри — здесь, будто вечно задымленный тамбур, за ним просторы фойе. Запахи ждали, обняли его, дверь всё ещё закрывалась. Сверху, с других этажей доносился сюда слабый звук, но всё же главное здесь было гулким. Никого, он шагнул влево, вздох, скрючив ручки, возникла вахтёрша, как раньше. Он не удивился — шаг, лёгкий скрип половиц, и она тянет морщины в улыбке. Теперь здесь нет больше вахты. Наверху, одиноко свешиваясь со стены, подобно прозрачному носу, подслеповато светила несильная лампа — её только-только хватало на растопыренные лучи, и было трудно понять, а почему коридор освещённый. Под нею дверь, за ней лестница — вниз сходит свет от окна, и ускоряясь, он пошёл навстречу. Ноги легко отбивают ступени. Перед последним, её, этажом он снова видит её на площадке. Но слепо-светлая лестница была пустой, и он шагнул в полумрак коридора. Там впереди была дверь к «тому» свету, за ней то лето. Где коридор расширялся в фойе, и где широкие окна, снова наплыв темноты, как против яркого света. Коридор всё растекался, шёл в даль, голова слабо кружилось.

И вот опять он был с ней, что в самом деле уже невозможно. Всё это было внутри, где оно долго копилось — бархатно-чёрное платье, мрак материала скрывал и вытягивал всё, но он всё видел. Волосы пеной сбегали и шли ото лба. Лицо застыло. И очень длинная шея. Может накрасить ей губы? Она смотрела чуть мимо. То равнодушие её — стена. А коридор становился сложнее, и его начал уже обжигать блеск зёрен наледи на больших стёклах — очень похожие на утюжки, они крутили ему головами. Ближе — тугой промежуток из звона. Он и представить не мог, что вот такой он эффект «тонкой двери».

Только сейчас он и понял — это и была она в самом деле, так непохожая на неё ту. А тот проклятый вопрос «почему» сразу распался на десять, причём, не менее душных. Легче не стало, нисколько. Тихая боль уже давно съела внутри всё пространство, там было мёртвое что-то — сама способность к созданию веры. За окном снежные крыши — он задохнулся вдруг серостью между домов. Вниз он сбежал неожиданно быстро.

…Краски, сам воздух вдруг стали бледней. В воздухе всюду летели снежинки. Над зданьями, словно бы грязь на руках, была полоска сереющей дымки. В окнах уже кое-где горел свет. Город давил всею массой здесь кем-то прожитой жизни. Заметив церковь, он остановился — был привлечён необычностью зимней картинки. На аккуратно прочищенном тротуарчике тонко искрясь, лежала белая кисея, по ней протоптана тропка, хранящая след мелко шагающих валенок. Возле крашеных голубой краской ворот чуть светила окошечком белая будка — он точно знал, что там сидит старичок и читает газету. Он никогда не был здесь, и, если уж занесло, то пошёл глянуть. Два старика, встретившись возле ворот, кланялись, чинно кивали друг другу. Было пугающе чисто — в углу высокой ограды сидели на ящиках три мужика. А само белое зданье только с одним зарешёченным узким окном было могучим, тяжёлым — верх его таял, оставив лишь тень под наплывающим небом. Вверх стены падали, но где-то там, подхватив купола, за них схватившись, застыли. В большой кубической комнате, в душном тепле и тихом шорохе ног, было всего только несколько женщин — в серой дешёвой одежде, они бродили повсюду. Он понял, что слышит их голоса, тихие, чтоб не будить — там наверху кто-то замер. В углу — киоск. При электрическом свете в углах и у стен, как заскорузлые пальцы от мумий, горели тонкие свечи. Влево вел очень просторный, без окон — глухой, коридор, там было чуть потемнее. А на салатно-зелёной стене — чуждые здесь батареи. Все здесь скрывалось в каком-то движеньи. Дальше был зал, и всё пространство, темнея, взлетало — почти до купола башни. Неслось повсюду шептанье. Главным здесь были иконы. Он проследил одну вверх — богоматерь, вывернув голову, она смотрела, а неестественно гибкие руки в тени, в гипсово-странной одежде, в голубизне слишком мёртвого неба, с солнцем вдали за спиной — всё это было знакомо недобро.

Туча, что была весь день наверху, легла на землю искрящимся снегом, он наступал на него, шёл к трамваю. Тот, выйдя из-за угла, ударил его белым светом расплавленных фар, и, весь возвышенный, двинулся мимо. Ночь, склонив голову, тихо смотрела. Дом слева вдруг оборвался — там темнота опустилась почти к пустырю и попыталась прижаться к нему, но не смогла из-за снега. Прежде здесь было болото, лесок, а теперь — кучи, покрытые снегом. Тропка в снегу привела на асфальт, а он — к бетонным каркасам двух зданий. Проёмы окон казались в них больше обычных. Сам скелет дома его угнетал, он вышел к прожекторам, в пыль мутноватого света. Слева за присвистом ветра, кажется в тёмном безглазом окне — кашель, как будто отставшее эхо. Нет, вероятно навстречу ему шёл старик — кашель был сильный, с привизгом, перемещался быстрее, чем мог бы, только идущего он не увидел. Кашель был рядом — порой исчезал, но когда вновь появлялся, то отдавался в пустых окнах сзади. Он уже начал всерьёз удивляться, но вдруг отвлёкся — увидев собаку, она бежала к нему, как и кашель. Он ожидал, что она отбежит в рыхлый снег, но сам сошёл с тропки. Она пробежала совсем возле ног, и лишь тогда он всё понял — это была небольшая дворняга, и голова её низко свисала — раньше на ней был коричневый мех, теперь — клочки и раздутая кожа. Как новый штрих в карнавале. Она прошла мимо, скрылась — кашель, как чувства, но без человека.

Опять навстречу фигуры людей — когда они приближались, то, как смущаясь, скорей уходили. Возле вокзала, как малое солнце, горел белым ртутный фонарь и освещал небольшие домишки, почти размытые ночью. В вокзале зал наполнял гул шагов, до самолёта ещё два часа, и, взяв билет, он долго брёл меж диванов. Он даже кажется стал различать здесь других, что, как и он эти несколько лет, тоже не очень-то живы — по их каким-то причинам.

…Автобус, сделав один поворот, вышел уже напрямую. Город слабел, уходя во вчера, вот прекратились заборы. Прошлое снова распалось, чтоб чем-то серым осесть на кустах. Вот — шлемы гор и ложбины, залитые белым — кое-где их оживляли берёзы. Сам лес бежал вдалеке по вершинам и лишь потом изредка стал спускаться к дороге. Ноги ему, из-за корочки льда на полу, не удавалось поставить потвёрже. Обзор был лишь впереди, и оттого весь автобус казался трубою, что пропускает вниз землю. Тени фигур на сиденьях, как и сам он, вдруг показались ему усыплёнными тяжким бензиновым духом — как выжить в ящике скачущем к аэропорту… Только свет фар на дороге — рытвина под твёрдым снегом.

6. Жук и муравейник

Приближалась гроза, впереди начала опускаться к земле, клубилась суровая туча. Однако здесь, где он шёл, было ещё светло. Казалось, что, даже больше, чем раньше, лес был наполнен светом — слишком яркое освещенье торопило и подгоняло его — остановиться было бы неуютно. Чириканье птиц уже стихло, и эта, не вяжущаяся с видимой безмятежностью, непривычная тишина давила на душу. Уже немного парило, и, плюс к тому, из-за похожей на бег, словно бы заведённой, ходьбы грудь была влажной — рубаха прилипла, как пластырь. Он давно уже шёл безо всякой тропы, но не сомневался в выбранном направлении. Овраги, подъёмы и спуски, поросшие лесом, с разных сторон, появлялись, сменяя друг друга, и вдруг, в какой-то момент он остановился — свериться внутри себя. И оно поднялось, но на это ушло секунд пять — достаточно для того, чтобы сойти теперь с ритма. И вот, потеряв эту скорость, мотив, заставлявший выбрасывать ноги и наклоняться под низкою веткой, он окончательно встал, глядя по сторонам, увидел, куда-то пришёл, не в просто скользящее мимо, но в очень конкретное место. Было тихо. Место как место — сосны, черёмухи, липы, трава по колено, вправо пологий уклон, впереди была заросль крапивы, надо её обойти. Прежде чем двинуться дальше, он присмотрелся вперёд — где будет лучше пробраться. И, после этого, понял, что слышит, неожиданное и неуместное в общем молчании леса, нарастающее и снова стихающее гуденье. Оно было странным, настолько, что, даже забыв, зачем он здесь, он ещё раз огляделся. Но, то ли по слабости зрения, то ли из-за нетерпения ничего не нашёл и шагнул было вправо. Слева, растопырив сучья, лежала сухая берёза. И тут у сосны, прямо перед собой, он увидел ярко освещённую, ничем не задержанным светом, высокую рыжую кучу. Куча, сама по себе — муравейник, он уже двинулся дальше, сделав поправку в движении, чтоб муравьи не попали в ботинки, как понял, что же его привлекало. Над муравейником, видимо зацепившись на паутинке, качался, кружился, поворачивался по сторонам кусочек листа, отражая и преломляя солнечный свет в своей зелени. Но…, странным было не это — а муравейник-то был под сосною…

Чтоб убедиться, что этот обглоданный ломтик листа, и в самом деле висит на паутинке и посмотреть, куда нить прилепилась (до веток было не близко), он сделал шаг, пригляделся. И… ощутил даже некий обман, пустоту — места, какое он видел, не было и не бывало, не было и паутинок. Но то, что он разглядел было весьма ювелирно, красиво. Там был не лист — над муравейником, тихо жужжа, на миг замолкая и вновь принимаясь гудеть, раскинув яркие крылья, словно он плавал, летал крупный жук. С размахом крыльев, как он увидел его, жук был со спичечный коробок, но, всё равно, словно влип в паутину — сантиметрах в десяти над муравейником, летел, боком — то влево, то вправо. Если ему приходилось когда-то так близко в течение минуты смотреть на жука, то не на лету. Жук был красивым, головка, броня на плечах и раскинутые надкрылья — цвета прозрачной волны — голубовато-зелёный, как промытое, влажное бутылочное стекло на просвет, и даже ярче, потому что не впитывал света. И, лишь немного спустя, он стал угадывать смысл — жук-то не мог улететь, вот уж не ясно с чего, но он, спускаясь всё ниже, дрейфовал над неким местом. Он был заинтересован, но забеспокоился — что, если это продлится достаточно долго, он не досмотрит, что дальше.

Муравьи, словно бы не замечая жука, будто и не гудел он над ними, суетились и бегали по непонятным делам, кто куда, а то порой и скрывались в свои переходы. И тут он понял — концовка близка — жук, приспустившись на три сантиметра, не смог подняться обратно, завис уже здесь — а ведь ещё полминуты назад, когда он видел в нём лист, тот был значительно выше. Налетел ветер — да, скоро гроза, у муравейника в такт закачались травины. Лес впереди потемнел, туча была уже близко, может быть в этом разгадка? И, краем глаза он вдруг уловил, и обернулся, проследить движение — медленно, нехотя жук вдруг упал, а, может быть, атакуя, сел на муравейник чуть ниже вершины. Сел и застыл, почему-то не сложив, оставив откинутым правое крылышко и ослепительно-яркий надкрылок. Он не задался вопросом, не думал — что дальше, как этот жук, по-дурацки стоял и наблюдал то, что видел. Хватит уже, посидел, но жук не шевелился — хотел куда-то прийти и пришёл, уже точно. Вот какой-то весьма деловой муравей, бежавший издалека, неожиданно повернул и, прямо с ходу, заскочил на жука, пошарил усиком по голове и быстро нырнул под надкрылок. А вот и другой, этот грелся на солнце у входа, тоже пошёл, и тоже свернул, также влез на жука…, может быть они тупы, но не бездельники — их уже много. Он посмотрел — наклонился. И вот чёрно-серое полупрозрачное крылышко зашевелилось, оторвалось — а, надо думать, держалось оно вполне прочно… — и, покачиваясь, движется на блестящей, словно две капельки, чёрной спине, и, долго не входит, но вот и исчезло в устьице входа. Он уже не сомневался, что жук больше не двинется, а потом, сам ощутил, что по щиколотке, уже выше носка, занято бегает кто-то. И, слишком быстро, не отдав даже дани прощального взгляда, он вновь пошёл — той дорогой, что намечал себе раньше. Что это было — гипноз, испарения их кислоты… — он уже шёл очень быстро. Всё, к сожалению, здесь совершенно не так, как в той романтике братьев Стругацких — наоборот, вверх ногами. А впереди постепенно светлело, он вышел на край ярко-зелёного поля — туча за ним была как город.

7. Попутчик

У горизонта садилось в лес солнце, небо, провожая его, перебирало цвета — красный, улыбчиво-жёлтый, зелёноватый, как будто морская вода, и, наконец, наверху — глухо-синий. А странных форм облака понизу были измазаны тенью. После дождя вся дорога раскисла, и подниматься теперь по ней в гору было уже клоунадой — ноги скользили или разъезжались, вес и размер их всё время менялись — а глина, то налипала бесформенным лаптем, то сама вдруг отпадала. Он почти вышел наверх, на уровне его груди, уже раскинулось поле, и стало видно и кромку леса, и желтоватое небо над нею. Полоска дороги и столбы вдоль края её делали в поле огромный вираж и проходили меж двух бледных рощиц. Этот простор после часа ходьбы через строй елей, вызвал в нём радость, хотя бы тем, что здесь было светлее, да и дорога, возможно, обсохла. Однако ельник ещё не отстал, лишь начинал расходиться воронкой. Больше всего не хотелось смотреть вниз-назад на залесённые горы и на спадающий книзу тоннельчик дороги. Но сзади уже гудело сильнее — там поднималась «попутка», первая за день, и он терпел до конца, полуобернулся, когда она была близко.

Хотя идти оставалось лишь пять километров, он проголосовал — слишком долго ждал, сумка казалась уже безобразно тяжёлой. Выросший рядом «Урал» был бесконечно огромным. Заляпанный грязью, блёкло-тёмно-зелёного цвета, с колёсами почти емупо плечо, с наращенными бортами, он встал, будто бы небоскрёб, который знал, куда надо идти, и был на это способен. После того, как он поднял руку, он разглядел, что в кабине и так уже трое, однако эта громада замедлилась, и, свесив за окно локоть в грязной цветастой рубахе, парень ему что-то крикнул и всё смотрел — ждал, когда он влезет в кузов. Пока карабкался по колесу, он проклинал надоевшую сумку. Машина дёрнулась и вдруг пошла по-настоящему быстро. Его качало во всю, и он всё так же стоял там у борта, полусогнувшись, не зная, как сделать два шага. Пол весь был устлан навозом, там, куда он метил, возле переднего борта лежал большой ржавый трос, наконец, он поймал ритм и оказался за крышей кабины — ветер струёй набивается в рот, залепляет лицо, на него падает, мчится, под тёмную морду машины, вся эта очень большая долина. Они — машина и он, вместе таранили уже темнеющий воздух. То, что сжималось годами, теперь распрямлялось. Закат горел уже жуткой малиновой краской, краски же сверху поблёкли, но оттого стали даже приятней. И нужно всё взять на грудь, из разноцветного сделать прозрачность. Как головокружение, сверху плыла подзеленёная синь — только машина и он прыгали над ещё светлой дорогой. Он как будто пел что-то молча, но мог бы и во всё горло, благо в кабине не слышат — гудел мотор, шумел ветер, а наступавшая ночь уносила все звуки. Цвета вокруг быстро гасли — ночь шла с востока, от чёрного леса. Всё это то, что потом даёт силы.

Лес пошёл под гору вправо, и там, внизу, была тоже долина, но почти скрытая в тёмном. Он понял, что там посёлок — хоть из-за сумерек уже не видный, не превратившийся в россыпь огней — только местами, как через туман, внизу светлели какие-то точки. Дорога падала в ночь, и даже двигатель стих — они погружались, как будто подводная лодка.

Вскоре обрывки заборов и стен, выступая под фары, тихо глядели, что едет. Улица — только сараи и срубы, и в полисадничках свет занавесок. Он спрыгнул под черноту к подслеповато мигающим звёздам и прошёл ряд притаившихся серых акаций к лаю собак, наедине с очень бледной луной, полуукрытой сверкающей дымкой. Гостиничка была бараком, по окна вросшим вниз в землю. Калитка, нечеловечески скрипнув, впустила его в темноту заросшего чертополохом двора, где от него отскочил большой чёрный козёл и убежал, скрылся в заросль черёмух, и вскоре там затряслось, видимо он обдирал снизу листья. Он низко нагнулся, входя за тяжёлую дверь, и подал женщине паспорт — пока она оформляла его, смотрел на лампу вверху, которая, если вертеть головой, то шевелила лучами, или вдоль ног прямо на пол. Из краника бака, стоявшего на табуретке, кипячёная вода капала в серую тряпку. Администратор вписала его и провела к двери по коридору.

— Вот, у окна занимайте. У нас тут лампочка перегорела. — И он шагнул в темноту — и окна были малы, и ещё в них упирались, смотрели вовнутрь чёрные ветви черёмух.

— Нет, света нету. — Голос шёл справа. Ни что не шевельнулось, и он шагнул на серый свет от окна, но тут наткнулся на стол, и пока его ощупывал и обходил, смог разглядеть свою койку. Едва он сел, где-то вверху уползли облака, лунные блики, смешавшись с тенями ветвей, упали на пол, легли на колено, как шевелящийся пластырь, свет облепил ему полтела. С другой стороны, где эти блики обрезал край крыши, часть от него отсекли, она растаяла в тени. Он разглядел теперь стол и блестящий графин со стаканом, и сбоку спинку кровати. — Сегодня обещали заморозки, а у них даже вторые рамы ещё не вставлены. Там в углу дрова, я уже растопил. Подкинь ещё, когда будешь ложиться. — И только тут до него в самом деле дошло, что в углу был бледный отсвет, значит легко, только дверцу открыть, можно подставить теплу, излученью всё тело и выгнать стылость. Он шагнул в угол и приоткрыл дверцу — там, и действительно, всё задушил серый пепел, только местами светили горячие угли. Подложив мелких поленьев, он сидел, грелся и ждал, пока по ним поползут языки с жёлто-синей каймою. Вскоре в печи загудело. Он уходил в игры рыжего света на струях очень горячего угарного газа, быстро скользящих поверх, возможно и почерневших, поленьев, но раскалённых настолько, что и они теперь тоже светились. Куски от мумий деревьев сгорали. Газ шёл наверх, остывать в атмосфере, где из него опадут несгоревшие в огне частицы. Искры летели и вверх, и оседали вниз в зольник.

— Да, это есть, непонятное что-то в огне. Я вот тут вспомнил, лет пять мне было. В парадном скрипучая лестница, перила — широкие, шаткие, краска уже пообтёрлась, столбик перил отполирован руками. Окна высокие были. У нас в кухне печка была — чугунная вроде большого стола, четыре конфорки и кольца. На ней клеёнка лежала — на сгибах протёрлась. Готовили на электроплитке, конечно — она сверху стояла, а на стене, рядом с ней — облако высохших брызг — это сейчас кафель в кухнях. Вот, а в тот день, как сейчас, тоже не было света, и видно что-то пекли, да на дровах-то и лучше. Поели, и совсем стемнело. Ходики на стене чикают. А печь почти прогорела, и я пошёл дров добавить. Открыл дверцу, присел, угли светлые были, и по ним — будто волна пробегает. А кухня вся осветилась. Репродукция, помню, цветная была, что-то из Древнего Рима — она — пятно на стене, а от людей наверх тени уходят. Вокруг всё стало большим, но, как мираж, ненадёжным — в свете огня видно как-то объёмней. — Он взглянул на потолок, огонь, действительно, создал иное вниманье — там орангутангом навис чёрный контур посреди пляшущих пятен. Он уже устал сидеть на корточках. Закрыв её, он подпёр дверцу совком, и темнота вновь заняла помещенье, только чуть-чуть светилась узкая щелка над дверцей, да снизу из поддувала отблески падали на пол. При слабом свете луны он очень долго рассматривал время. Он лёг и, вместе со всем, как будто бы поплыл под гору. Попутчик-тень помолчал, но погремел коробком — из-за стола его не было видно, и громко чиркнула спичка. один молчал, другой не наблюдался. Он закурил и снова заговорил.

— И я себя жёг когда-то. Мы с женой расстались. А ведь всё было серьёзно. Письма я жёг. Печь — как и здесь, цилиндр чёрный. Май, не топили уже. Пачкой они ни за что горели. Сомну и брошу. Так по два шара зараз я и жёг, строчки в них переплелись, и из них с искрами хвост вытекает. Одно корёжиться станет, я от него поджигаю другое. И фотография одна была — мы с ней вдвоём на скамейке, оба с ней в светлом. Лица не в фокусе, оба смеёмся. Сжёг фотографию, но не сжёг память. Прошлое — тень, безусловно, но что поделать с тем, что за спиной — как ещё сжечь этот пепел?

— Вставайте, через полчаса уже кассу откроют. Простыни мне принесите в дежурку. — Чтобы, наверное, было светлее, не закрыв дверь, она зашаркала по коридору. Сев, он боролся с собой, и лишь теперь разглядел ту другую кровать — на ней уже было пусто. Этот сосед, бывший в номере ночью, был как сознанье потерянных жизней — нёс все фантомные боли. Но, правда, как до конца прожить память…

За окном чуть посветлело. Большая печь в углу небольшой комнатушки подпирала собой потолок. На кроватях цвели рисунком матрацы, комната стала пустой, одинокой. В предутренней тишине еле слышно шумели у окон уже облетавшие клёны. Он поднимался на холм над тёмной спящей деревней — он её и не увидит вне ночи. Маленький аэропорт наверху был почти что запределен. Где-то вдали, распахнувшись во всю уходящую ночь, замерли в инее сухие поля, и потухали последние звёзды. Над узкой и еще слабой оранжевой полосой небо было сиреневым, а выше — пепельно-синим. Всё стало, пусть ещё серым, но чётким.

8. Комната

Это было в начале, давно, когда мне больше года пришлось прожить в одном городе, в общежитии. Воспоминание о том времени и о комнате, где я жил, до сих пор, со мной — в виде смутной загадки. Собственно, это не воспоминание — помнить можно, то, что определённо, а это — всё, связанное с тем ощущением, вообще не бывает понятным. Обычное общежитие, обычная комната — почему же она по сей день беспокоит…. Да, правда, тот год был не лучшим — в то время, подобно взрыву, распалось важнейшее в жизни, кроме этого за тот период я три раза сменил как род, так и место работы, по разным причинам лежал в двух больницах. Возможно, что этот список звучит, как анекдот, но ничего из него не было несерьёзным. События шли, как воздушные волны, и я перестал удивляться. Меня рвали планы, конфликты с людьми, отчаяние, просто усталость. И эта комната — всё это время она была рядом, и вот те события просто поблёкли, а её шорох всё давит. В эту комнату я добирался в полночь усталым, или, наоборот — проводил подряд целые дни, и, между ними, опять-таки ночи. Ночи те были особая штука — в непрочном, но неподатливом сне, или совсем без него — в похожем на сон возбуждении. Упавшая на стену тень, лампа для чтения на спинке кровати, гул в голове и вкус несчитанных сигарет, тишина, вздохи спящего рядом, усталость, обманчиво-плотные окна. Часто я засыпал уже в кисловатом рассвете. В те два периода, когда я нигде не работал, днём в комнате было сумрачно — тогда в этом городе не было солнца — ни голубизны, и ни мчащихся облаков, только низкая блёклая серость. Общежитие было на самой окраине, в новом квартале, и из окна, кроме того заменителя неба, было видно желтоватое поле. Стены в комнате были окрашены бледно-зелёным, но окно принимало лишь этот холодный пейзаж, и цвет стен задыхался, тоже сделался серым. Комната была длинной, и в дальнем конце её, около двери, жили в сумраке странные тени. Вдоль стен стояли две наши кровати, между ними — широкий проход, у окна — симметрично, две тумбы, у двери — обшарпанный шкаф и протекающий рукомойник. За неимением тапок мы с соседом ходили в ботинках, и пол был затоптан. В особо сильные холода, когда с поля дул ветер, приходилось ходить даже в куртке, но, всё равно, стыли нос, уши, руки.

Соседом моим был якут, с маленькими глазами на широком землистом лице, ему было лет сорок пять, работал он в обществе слепых, где-то на сборке. У него были очень толстые очки со сложными линзами. Я как-то раз взял их в руки — кроме голубоватых стекол, они были засалены, жирны, как и его черные волосы. Утром, возле семи, он вставал, бренча синим подойником, умывался и, если он не спешил, то курил, изредка кашлял и одевался. Он заправлял постель и уходил, не зажигая в комнате света, но я всегда просыпался от звуков, укрытый утренней полутьмой, наблюдал, ожидая, когда он уйдёт, и, меряя время по его шевеленьям. Когда ж, наконец, после топота ног и, опять сотрясания пола, на мгновение он открывал дверь, на пол, возле меня, как плакат, падал свет, вошедший мимо него из коридора. Затем хлопала дверь, и я вновь уходил в полусон, в нежелание делать и думать. День в городе выматывал душу и силы, в комнате — нервы, и, так или иначе, опять близился вечер. Если я был в кино, на работе, в гостях — всё это когда-то кончалось, и вот я снова на улице под дождём: лица, свет окон и фонарей, и — эта комната, мне приходилось в неё возвращаться. Было темно или только темнело…, чаще он приходил раньше меня, но иногда бывал первым и я — у себя на кровати читал, писал сумасшедшие письма, пытался уснуть… — он входил, вешал своё пальто в шкаф, топал к кровати и ставил под нею ботинки. Сколько я помню его, одет он был однообразно — одни и те серые брюки, один и тот серый пуловер…, он сидел на кровати, курил и моргал, глядя перед собою.

У него были две вещи, не принадлежавшие гардеробу: новая модная лампа на тумбочке возле кровати и, там же приёмник «спидола». И вот — действие развивается дальше — около половины восьмого он раздевался, вешал одежду на спинку кровати и, не взирая на то, что под потолком в жёлтом газетном кульке горел рыжий свет, включал свою лампу. Она не светила ему, она светила мне прямо в лицо (не как он, я лежал головой от окна), и это не предумышленно — ведь у него была лампа. Он ложился, в половине восьмого, одевал вновь очки, снятые при раздевании, и расправлял у подбородка края одеяла. Приёмник был рядом, он включал и его и, прикрыв под очками глаза, лежал, может быть даже смотрел в потолок — я не знаю. Изредка он сопел или кашлял, но понять спит он или нет, слушает ли, что поёт, говорит или играет транзистор — не представлялось возможным. Мы давно с ним не говорили, эти попытки изжили себя. Приёмник всегда был настроен лишь на «Маяк» — каждые полчаса информационные сообщения, всегда один уровень громкости, тембра, и ничего, только это, и голова в жутких очках, торчащая над одеялом — ни слов, ничего, только это, глухое окно и серо-мутно-зелёные стены. Он никогда ничего не читал и не делал, иногда подносил к глазу часы и, по пять-десять минут, держал их — смотрел или слушал. И так было все вечера, кроме того, что делал я, здесь уже больше ни что не случалось. Ну и конец — около десяти он, сняв очки, выключал — и приёмник, и лампу, а по ночам порой слабо храпел, и в этих звуках мне слышались трески эфира. Впрочем, нет, это тоже не всё — были субботы и воскресенья, когда он днями был дома — также лежал, да, включив свой приёмник и подтянув к голове одеяло, с тем лишь отличием от вечеров, что, вместо слабого света из-под газеты вверху и его лампы из кинодопросов, свет шёл из окна — мутный серо-молочный. Ну и главная эксцентричность, которой он отмечал выходной…, столовая была в этом же здании, под нами — два раза в день он вставал, тщательно заправлял всё — и покрывало, и, надев пуловер, причесавшись, перед тем как уйти, минут на пять вставал у окна и, чем бы я ни занимался, тусклым голосом сообщал — идёт снег…, ветер…, сыро…. Не всегда в выходной я был там среди дня, и в тех случаях, как и сейчас, меня интересовало — сообщает ли он, страж погоды, свои наблюдения тогда, когда в комнате пусто? С тех пор прошло много лет; когда я впервые вошёл в эту комнату, он жил там, живёт, может быть, и теперь. Что там есть, в этом — боюсь, я уже понимаю.

9. Трубочник уехал

Поле было желтым и пыльным. В поле работали люди, и их рубахи на спинах были мокры. Хотя местность здесь была ровной и плоской, железнодорожная колея делала плавный вираж, и паровозик, тащивший всего три платформы, замедлил ход. Вот он уже поравнялся с людьми и, теперь быстрее, стал удаляться.

— Трубочник, трубочник… — Это закричал, может быть, ты, крик был истошным и неожиданно громким — кричавший, видимо, не ожидал того, что увидел, и потому переврал это слово. После крика и те, кто до сих пор еще не обернулись, распрямились и тоже, кто из-под руки, а кто просто так, смотрели в том направлении. Человек десять, надеясь догнать, уже бежали за паровозом, но некоторые падали и отставали, другие, устав, замедлялись, вставали и тоже смотрели, как он уходит. Только трое догнали состав — один испугался близкоидущих вагонов и сел на траву, а двое, один за другим, все же сумели взобраться. Третьей, последней в составе, была платформа с откинутыми боковыми бортами, и, когда люди догоняли ее, она очень медленно росла и приближалась — проявлялась — лязганьем, шумом и ржавым цветом железа. Росла и приближалась при этом также фигура того, кто сидел на платформе спиною к переднему борту, и кого один из двоих назвал «трубочник». Тяжело дыша и выжав из ног всё, что, возможно, они поравнялись с платформой, порой на пути попадались тяжёлые валуны, и надо было их перепрыгивать, чтобы не запнуться. Первым прыгнул высокий — опёрся локтями о пыльный дощатый настил, отчаянно пытаясь перенести вперёд тяжесть тела, отжался и медленно вылез. Второй после прыжка отдыхал, прежде чем тоже взобраться, прижавшись грудью к платформе, застыл, и первый втащил его вверх за рубаху. Наклонившись, чтоб не упасть от толчка и лучше противиться встречному ветру, они прошли по платформе вперёд, где на охапке соломы сидел тот, кого они догоняли. Устав от бега, от риска и от напряжения, они без сил опустились возле него, возле левой руки на солому. Тот был немолод, широкое лицо его не было гладким, чёрные длинные волосы немытыми прядями обвевали и, порой, закрывали лицо, но он и тогда не шевелился — он знал, что ветер, как поднял их, так и опустит. На нём была старая, бывшая некогда чёрной, шинель с двумя рядами металлических пуговиц, и ещё — у него была лишь одна рука, левая, второй не было по плечо, и конец рукава был упрятан в кармане. Когда эти двое добрались к нему, он всё также смотрел на уходящие серые рельсы и, видимо, думал о чём-то, когда же они повалились на доски, он оглядел их и, подняв руку, перекинул её через головы их, ещё не пришедших в себя, и, притянув, на мгновенье прижал к себе, к сукну шинели. Они отдышались и тоже смотрели на рельсы, все знали, что сейчас этим двоим надо спрыгнуть, но никто не подумал о том, что бежать за составом было, наверное, глупо. Прежнего звука не стало. Поезд вновь повернул, и труба, лежащая на соломе, блеснула солнцем, осветив запылённые и покрасневшие лица. Всё было пыльно, но ярко — и тот вираж, при этом я был сразу всеми.

10. О вчерашнем сегодня

Приехал я вчера в полночь, под слабыми звёздами в дремлющей черноте шёл в направлении к дому и как-то совсем неожиданно оказался вне напряжённого мира — только тишина, только воздух и слабый шорох от шелестящих под ветром деревьев в пустых тёмных улочках. Воздух был мягким прохладным. Дома, заборы, тени деревьев, чуть-чуть проступали из темноты, когда я к ним приближался, и отражали звуки шагов. Улицы и повороты вели меня к дому, как и во все мои годы, но мне даже немного не верилось, что он ещё существует. Было совершенно темно, однако внутренний компас работал во мне, безошибочно я знал всё, что меня окружало. Порой дурманяще пахло цветами, плечо и лицо трогали листья.

Вот тихо щёлкнул железом засов, я перешагнул поставленную боком доску — порог калитки, и она серым большим привидением плавно закрылась за мною. Во дворе было пусто, память узнала силуэты двух яблонь у самой веранды, глаза же отметили туманно-серую темноту двух клумб цветов, шевелящихся между собою.

Бабушка, встретив меня, ушла спать, а я минут пятнадцать, для того, чтоб поверить в то, что я снова здесь, в маленькой кухне пью слабый чай и гляжу на неожиданный здесь новый пластмассовый абажур и на странные яркие шторы. Временами, словно бы обсуждая что-то с собой, вззуживал электросчётчик, всё остальное молчало — то ли и вправду уснув, то ли внимая его монологам.

Ночной свет в окне надо мной через полуприкрытые ставни, мягкий скрипучий диван, слишком тонкая ветхая простыня — я уснул только под утро….

Я проснулся давно, но не хочу двигаться, только лежу — то опять уходя в полусон, то оживляясь какой-то неясною мыслью. Вокруг, где-то, день, здесь же полутемно, тишина, через ставни сюда кое-где проникают лучи, но не яркие — из-за желтовато-зелёной просвеченной листвы, стоящих у дома деревьев.

Теперь я здесь редко бываю, проездом, хотя в детстве жил месяцами. Жизнь тут почти не видна, ничто не меняется несколько десятилетий, но это та жизнь, в которой я и появился. Помню, совсем пацаном, я впервые писал сочиненье, оно вышло несколько странным, но осталось во мне, как слова этой жизни и этого дома….

Лето, раннее утро, во дворе никого, только острая посленочная прохлада. Было б совсем светло тем редким утренним светом, если б не бледная дымка. В доме тихо, ставни наполовину прикрыты, и в комнатах мягкий и тёплый покой, воздух там, как вода где-то в летнем лесу — тихий, спокойный, прозрачный. Возможно, так из-за стен, неровно замазанных чьей-то живою рукой — они изменяют сам воздух, смешивают тишину с освещеньем.

Маленький мальчик медленно долго тянул на себя створку калитки — она была для него очень тяжёлой. С улицы, бывшей в сущности просто грунтовой дорогой между кустами сирени, и от тротуара была видна часть двора — сначала только лишь невысокий зелёный сарай, далее — клумбочка белых цветов, и, наконец, листва яблонь. Мальчик вышел на эту сторону створки, начал её закрывать — ручка была чересчур высоко для него, и он мог тянуть больше вниз, чем наружу. Но вот створка встала на место, ещё не решаясь её отпустить, он окинул всю её взглядом, разжал руку и едва не упал, ноги всё ещё видно старались тащить эту тяжесть. Он глянул на дом, на зелёные стены, на полуприкрытые белые ставни, и на молочную белую тюль между ними. В ногах и руках всё ещё оставалась усталость, и он просто ждал, пока она отойдёт, глядя на всё очень спокойно, без любопытства, хотя, пожалуй, что для него всё это — встать раньше всех и куда-то пойти одному — было уже приключеньем.

Солнце висело над крышею ближнего дома, всё было ярко освещено, и только внизу, возле ног там, где падала тень, было полутемно и прохладно. Слепяще-белый солнечный свет упирался в него, грел лицо и открытые руки….

Что-то подобное я писал в детстве, и сейчас, может быть, что я снова уснул, может быть, вспомнил. Наконец я окончательно открываю глаза, вижу — на противоположной стене, от той, у которой я сплю, ковёр, а на него нависает картина, сейчас они полускрыты в этой меняющей цвет полутьме, и под ними — кровать, на которой белеет подушка. Я совершенно проснулся, однако покой не оставил меня, я лежу, не хочу будить дом и это утро. Где-то вверху за головой старые настенные часы тихо живут, отмеряют ритм крови. Напротив них у меня за ногами — трюмо отражает кому-то в другой тихий мир эту комнату перед собою. Зеркало это давно пожелтело и кое-где облупилось, словно взяло и запомнило всё, что ему пришлось видеть, покрылось темною плёнкой, но сейчас, в темноте, кажется, что оно снова стало прозрачным. За окном слабые звуки машин и листвы, но сюда они входят притихнув. Рядом кухня и, если открыть эту дверь, то она заскрипит, как уже тысячи раз перед этим, если выйти туда, ослепит яркий свет, и видны будут клумбы цветов под окошком. Бабушка там, я уже не имитирую сон, только лишь без движенья лежу, слушая через закрытую дверь её шаги, стук посуды, вздох очень тяжёлой входной открываемой двери.

Одевшись, заправив постель, я, словно бы ещё что-то забыв, стою перед трюмо, глядя на то, что на нём, на накрахмаленной белой салфетке — вещи знакомые с детства, только теперь они словно не так материальны и слишком хрупко-серьёзны. Пудреница из розоватого мягкого камня — я её помню — прожилки и желтоватая глубина, а внутри — странный запах от пудры — кому сейчас это нужно, и ведь, наверное, там даже ватка лежит — с ямками от чьих-то пальцев. Ножницы, нитки — обычный хлам, я поднял лицо, гляжу в тёмное зеркало перед собой, поверх этих предметов — возможно, теперь я и есть тот чужой, который, как мне раньше, в детстве, казалось, это когда-то увидит. Я отхожу — фанерный шкаф в полутёмном углу у окна, стол с живым пятном света на нём, у двери — телевизор. Она видимо давно услышала то, что я встал, через дверь с кухни донёсся бабушкин голос.

— Иди есть, всё готово. — Дверь приоткрылась, впустив бледный свет. — Иди. — Она глядит на меня. — Я достала варенье. — Я повернулся, смотрю — она в узком проёме двери, спокойная, как и всегда, и, как всегда — на плече полотенце. Вот её уже нет, только видны через дверь свет, стол и чашки.

— Да, да иду. — Говорю я, зная, что это неправда. Я стою среди комнаты и ощущаю себя тоже очень спокойно, смотрю, но чего-то не вижу. Бабушка, хоть и не очень стара, что-то делает рядом на кухне, но мне даже не совестно, что я погружён сейчас в праздность. Мой пиджак в полосе света, брошенный на спинку кресла, выглядит здесь посторонним, и вот за него мне в самом деле неловко. Я уже осмотрел всё, словно в надежде хоть краем зренья увидеть что-нибудь, тень того, что забыл или то, что не знаю…

Она положила в тарелку последний блин, и, убрав сковородку в пустую духовку, присела. Я был чуть-чуть недоволен — опять наверху лежит самый горячий. Но, так же автоматически, я потянулся за ним, ещё золотисто-подсушенным сверху, и, сложив, окунул в малиновое варенье, стоящее передо мной в маленькой вазе-розетке.

— Сейчас чай закипит. Будешь чай? — Спросила она, прислушиваясь к чайнику, засвистевшему на керогазе. Я взял следующий блин, на этот раз маслянистый с обеих сторон, и, складывая его, понял — довольно, пусть будет последним. В чае не было необходимости, но я знал, что у неё должно быть варенье из вишни, и, с полным ртом, смог только буркнуть — «Угу» —чайник уже затихал, и из носика шёл первый пар — тем более, ждать не придётся.

Ожидая, пока чай заварится, я откинулся на белую дощатую стену — табурет подо мной был высоким и шатким. Я смотрел на неё и не мог не улыбнуться — я знал её сколько себя, тогда, ещё в моём детстве, её волосы, как два чёрных блестящих крыла, собирались в большую косу, она была бодрой и сильной — такой я её знал, и теперь мне казалось, что передо мной маскарад — не собранные в пучок седые короткие пряди, всего один зуб, и выражение лица — как у замученной животины. Нет, меня ей не провести — она подняла четверых старших в семье, и ещё нас — троих внуков. Весь этот мощный бревенчатый дом, до сих пор для меня ещё очень большой, землю вокруг — всё это она несла на себе много лет и ещё год назад, оставалась такой же неутомимой. Я просто не верил и лишь улыбался теперь, видя её исполнение старухи.

Очень долго, по-моему несколько лет, она ждала своей очереди в зубной кабинет на протезирование и вот дождалась — недавно ей вырвали все, остался всего один зуб, который при разговоре забавно блестел и выделялся, совсем как пустота во рту пацана, когда он вынул оттуда свой первый молочный. Она смешно шепелявила и страдала — воспоминание о боли было достаточно свежим.

Чайник уже замолчал, и стало так тихо, что стук часов в большой комнате проник сюда —это была тишина того чая, что намокал и, крася воду, ложился на дно в круглой маленькой темноте белого чайничка передо мною. Она тоже ждала, пока заварится чай и, немного сутулясь, сидела напротив у края стола — руки её, опущенные между колен, как в гамаке, лежали на переднике из сероватого материала. Глядя на полусогнутые бледные кисти, я вспомнил про деда — под конец жизни пальцы его не разгибались, и, если он показывал — «там», то было неясно, куда он показал — его палец был под прямым углом согнут.

Я был старшим среди её внуков, когда-то единственным, первым, и потому у нас были особые отношения. Во-первых, я чувствовал своё полное право во всём, а во-вторых — мы были на равных по сторонам от главенства взрослых.

Так и есть, она не стала и спрашивать, пошла «в сенки» за вишней. Слыша, как она, позвякивая баночками, ищет в буфете варенье, я разлил в чашки чай. Здесь, в одной тонкой рубашке, я ощущал себя точно, как в детстве — ни что не отделяло меня, я снова стал безусловно доверчив. Вслед за скрипом двери, держа перед собой баночку с вишней, она возвратилась на кухню….

Я и не ожидал, что когда-нибудь вспомню об этом. Мне было лет пять. Я возвратился к обеду, стоял во дворе под ярким солнцем на серых камнях, а она — выше меня, на крыльце, похоже она там стирала — на табурете был тазик с водой.

— Слушай, у тебя очень грязная шея, иди-ка сюда, я помою.

— Неа, не хочу, я в воскресенье мылся.

— В воскресенье, сегодня суббота, скажи ещё в прошлом году. На шее пыль лежит слоем. — Каким ещё слоем — я повёл головой — шея была совершенно нормальной. Я понял, шеею не обойдётся, будет мытьё головы, а этого мне уж никак не хотелось.

— Вот же грязнуля, ты посмотри на свою шею — черней паровозной трубы. — В её голосе было много насмешки. Разумеется, я не мог осмотреть свою шею, и вынужден был верить ей — может быть сверху виднее. Но меня уже поразила чудовищность утверждения.

— Чего-о ты.

— Как голенище, ты сапоги когда-нибудь видел? — воображение нарисовало мне этот сапог, свежесмазанный кремом и, что ещё хуже, трубу — она и вправду была очень грязной, что меня и доконало.

— Сама ты, как голенище! — Мой ответ прозвучал слишком глупо, и она засмеялась.

— Ну и как хочешь, ходи таким грязным. — Ещё три минуты назад, как и положено, мир был прекрасным, и, вдруг, проблема — шея моя теперь стала трубою. Весь день тогда я не разговаривал с нею, а на следующий, как я считал, я уехал — меня увезли, у родителей кончился отпуск. Оскорбление так и осталось несмытым. Целый год я считал, что порвал с нею, и это давало мне горькую гордость. Когда, год спустя, я снова приехал сюда, всё было просто забытым. Теперь же, когда она, переступая порог, появилась на кухне и улыбнулась тому, что видит меня, мне стало жалко тех дней, того солнца.

Мы сели пить чай. Я начал рассказывать ей о себе и о наших, а она изредка лишь кивала в ответ и, ещё реже, спрашивала — мы оба знали, что, и без того, я ей всё расскажу — это было почти законом. Я не был здесь год, зашёл, попав в город проездом, и теперь должен был наверстать — вобрать в себя всё и оставить себя так, чтобы снова хватило на годы. Вместе с ней меня слушали и все прошедшие дни, открыв рот, слушала печь, и, лёжа на пузе вверху, слушал меня полумрак на полатях, через дверь комнаты я отражался в трюмо, замутившемся, будто глаза у старухи. Всё было здесь рядом: щекастый облезлый будильник с жёлтой картонною мордой размеренно чикал в комнате на столе, счётчик изредка цыкал над дверью, и ряд тёмных пальто на стене — как рыбы или уставшие птицы, уцепившись ртом за крючки и уставившись в потолок, они тихо висели в пространстве воспоминаний о зимах.

Дом был на окраине города, стоял здесь сто лет, отсюда разъехалось много людей, и этот дом отдал в мир то, что дали все мы — все наши нервы и силы. Но теперь мир наступал, разросшись волнами кварталов, сметая такие, как этот, дома, пришёл сюда город — гигантский многоэтажник, подобно скале, уже через улицу, гордо вознёсся над домом. Туалет-скворечник стоял во дворе после сарая и яблонь, и раньше был очень укромным, но вот теперь я стеснялся и выйти туда — этот дом наблюдал за мной сотнями окон. Даже двор, небольшой огород, по сравненью с тем домом, стали и вправду «с почтовую марку». Уже много лет, когда я приезжаю сюда, я задаю ей вопрос — ну когда же снесут. Ну а сейчас, после того как за год в двух шагах появилась вот эта махина, ощущение скорого сноса, стало совсем очевидным. И, естественно, что когда я рассказал о себе, моим первым вопросом был этот — когда же.

— Сказали ещё года три. Скорей бы уж, я теперь устаю с огородом. Дальний край у сарая в этом году совсем не копала. — Она поставила чашку на стол, а мне захотелось еще, но сидеть в одиночестве было бы грустно и, наливая себе, я спросил у неё.

— Больше не будешь?

— Нет, а ты пей. Может смородины принести, у меня протёртая есть, не варёная.

— Нет, я смородину не понимаю. Сто лет не ел вишни. — Я понял — она не собирается уходить, и мне стало спокойней.

— Устаю я теперь — похожу десять минут в огороде и отдыхаю. — Она пожала плечами. — Мне ведь семьдесят семь. Скорее бы дали квартиру — топить не надо, и вода горячая будет. Я недавно купила машину угля, второго числа, Николай помог разгрузить. Сама не рада — уже два раза с тех пор приходил занимать. Горе. Я дам, Люба приходит, ругает. — Я знал, сосед крепко пил, это случалось достаточно редко, но концерт он устраивал яркий. Я допил свою чашку, и она поднялась, собирая посуду.

— А как у тебя с Галей, больше не ссоритесь? — Спросил я у неё. Не дойдя до умывальника, она обернулась. Галя — моя тётка, её младшая дочь, давно приглашает её переехать к себе, неподалёку.

— У Гали всё хорошо. — Она снова присела. — Но ты ведь понимаешь — зачем я буду мешать — у них своя жизнь. Да и лучше я одна. С тех пор, как умер дед, шуму не стало, так я иногда просыпаюсь и слушаю — даже не верю. Я снова заметил, насколько забавно она шепелявит и, чуть улыбаясь, мотнул головой. Она же, не поняв этого жеста, с большею убеждённостью начала говорить. — Ты ведь помнишь, как он болел, как стал тяжёлый. — эта тема неожиданно сильно задела меня — я знал, что у нас, после смерти его, было принято считать деда тираном.

— Знаешь, а я в последнее время часто его вспоминаю…. — Чтоб не смотреть на неё, я начал вертеть между пальцев солонку, к тому же мысль была новой и для меня, и я должен был себя сосредоточить. — Понимаешь, я иногда замечаю, что становлюсь в чём-то похож на него, и мне это кажется в общем хорошим. — Мне было неловко — я совсем не был уверен, что она это поймёт, но всё-таки поднял глаза. И, в самом деле, она не отреагировала на эти слова, только смотрела перед собой, не вглядываясь, а просто так, вновь опустив кисти рук на передник. — Когда он болел — там конечно, но ведь он был для меня только хорошим…. — Я ясно видел перед собой, как мы с ним ходили рыбачить, его худощавую, почти мальчишескую фигуру, его сероватую кепку — он был для меня живее других, но я не знал, как это ей объяснить, и снова поднял глаза в надежде, что она и без того понимает. Она пропустила и эти слова, и не хотела их слышать — перед ней было то, что она ему так и не простила. Пожалуй, я даже не знал, что же это, но стало зябко — ответом мне была серость, повисшая в маленькой кухне, я понял, что это совсем не случайно, но я не хочу даже думать, что это. — Но вот ты говоришь, что к Гале не хочешь, но они же весь день на работе — тебе будет тихо. — Она чуть-чуть встрепенулась, припоминая о чём-то, а я удивился — насколько же эта, не предыдущая, тема вновь оживила её, она сделалась прежней. Как правило, мне удаётся угадывать, что же сейчас скажут люди, но в этот момент мне её полуулыбка была непонятна.

— У меня Анна недавно была, тётка Анна. — Она посмотрела на меня, ожидая, что я кивну — да, мол я знаю, а я только лишь очень смутно представил, но всё же кивнул — моё незнание бы было стыдным. Она удовлетворилась и продолжала. — У неё две дочери здесь, имеют квартиры, ну и уговорили её продать домик. У неё совсем небольшой домик был — за две тыщи продали. С год назад. Она долго сидела здесь у меня — жалуется. Они дом-то продали, а деньги между собой поделили. Договорились, что она будет по месяцу — то у одной, то у другой. А у них, у обеих — мужья и по двое детей, у Вали один уже школу закончил. Пришла ко мне грустная — «Дора» — говорит — «Как у тебя хорошо». — Мы тоже с ней чай пили. «А я — говорит — как в аду, Дора, совсем как в аду. Может уже умерла, я не знаю». А что там у неё — у тех по две комнаты, своей у неё нигде нету. «У Вали — она говорит — Придёт муж с работы — ему телевизор смотреть, Валя приходит — на кухне готовит. Придут дети, у них парень и девочка — включают магнитофон, кругом шум. А то ещё гости — пляшут, смеются — ну чисты черти. А я — говорит — присяду где-нибудь в уголок — будто и нету меня…». А к другим отвезут — там не лучше — те, на деньги от её домика, второй телевизор купили. «И не кому-то я не нужна, даже себе» — Говорит. — «Ну чисто дух — даже спать перестала».

Рассказывая, бабушка сочувственно покачивала головой, история была забавной, я усмехнулся и не мог понять, почему у неё нет ни тени улыбки.

— Вот и я думаю, что лучше здесь, всё же свой дом. Чем Анна стала…. — Украдкою я посмотрел на часы — через двадцать минут нужно выйти, и, встав, вытащил сигареты. Приоткрыл дверь, чтобы дым уходил на крыльцо, и закурил, сев на табурет у порога.

— А как у тебя со здоровьем? — Я должен был это спросить, дать ей выговориться об этом. Она стала рассказывать так, будто в главном я знаю её беды, и была права — по прошлым годам я действительно знал и теперь быстро понял — в целом ей стало получше. Под конец я рассеянней слушал её — чувство, что мне остались минуты быть здесь, заставляло меня очень остро воспринимать всё, что было вокруг — и листопад за крыльцом, и тонкий скелет телебашни, видный мне в приотворённую дверь. Я сидел, сгорбившись и, может быть потому, вспомнил про старичка, что обычно сидел на скамеечке, возле ворот его дома — в прошлом году, я поздоровался с ним, а он, не узнав, смотрел через очки и даже не улыбнулся.

— Бабушка, а как Коротковы? Старик меня не узнаёт, пьёт что ли?

— А ты здоровался с ним?

— Ну конечно.

— Хорошо, молодец. Знаешь, ведь как мало нам, старикам, нужно. У них Клава умерла, он уже два года один…. — Дым сигареты неохотно входил в светлый и радостный воздух, в этот день бабьего лета. При столкновении с дымом воздух вокруг, проявлявшийся им, казался мне мягким и вязким. Я вспоминал тётю Клаву — когда я был малышом, если меня здесь накажут, я бежал к ней — и там я тоже считался своим, меня понимали, шутили.

— Вот это да. Она ведь, кажется, не болела?

— Болела. Сейчас он не пьёт, а сначала пил крепко. Пропил всё в доме, швейную машину отдал за пять рублей у магазина.

— Сильно переживал?

— Наверное. — Она помолчала. — Она последний год парализованная лежала. И говорить не могла, только смотрит, бывало. А с ней надо сидеть — то воды ей подать, то пелёнку сменить — каково старику, он и запил. Я принесу ей поесть что-нибудь, а он тоже голодный — поест и попросит — «Дора, ты посиди, не могу это видеть, пойду пива выпью».

— Слушай, у них же много детей, что же и посидеть некому было?

— Много, но ведь все поразъехались, в городе только Шура осталась. Она приходила, сидела, уколы ей делала, но ведь ей и на работу надо, и семья у неё. Через день приходила, она же и с медсестрой договорилась, но ведь то вечером.

— Чёрт, ну и дела, а в больницу-то, почему же не положили?

— Не взяли в больницу — мест, говорят, нету. Старик уж просил, когда ему невмоготу это стало. Ты знаешь, он даже лечить её пробовал, сам где-то вычитал…. — Я с удивлением обернулся. Из двери тянуло прохладой, и я озяб, но не закрывал — меня тянул к себе воздух. — Знаешь, как, оказывается, паралич лечат — напугать нужно сильно, стресс называется, он где-то в журнале нашёл. Взял он топор и встал над нею — у неё слёзы. «Ну всё» — говорит — «Клава, не могу больше так, прости меня — или ты сейчас встанешь, или я зарублю». И сам тоже плачет. Поднял топор — думает, что сейчас она вылечится, а она не встала, а под себя сделала…. — Она улыбнулась, может быть, ожидая, что я опять засмеюсь, помолчала и поднялась, начала убирать со стола и, вдруг, обернувшись ко мне, добавила.

— Смех с нами, со стариками. — Я только и смог, что тоже качнуть головой — да уж, действительно смех, только какой-то могучий. Потянулась пауза, длинная, но тоже словно живая.

— Тут, когда построили дом, стала вода прибывать, полный погреб и подпол. Через день выбираю, вчерась двадцать вёдер достала — ничего не помогает. — Она перешла к другой теме. Грунтовые воды, поднявшись, залили все погреба и подвалы, и это стало бедствием улицы — начали гнить уже старые балки. На мой вопрос она только махнула рукой. — А что городские-то службы, мы — «частный сектор», и всё должны сами. Николай раз ходил — собрали со всех по тридцатке, мальчишка какой-то приехал, в колодец полазил — всё так и осталось. — Я и не знал, что на это ответить и опять молчал, глядя, как там, за дверью ветер колышет чуть-чуть порыжевшие листья.

Выпрямившись, без напряжения, стоя возле меня, она о чем-то думала, а я вспомнил такое, что, очень сильно сдержавшись, не смог не улыбнуться. Как-то лет пять назад мне она рассказала, как «к Федьке» ходила. Пришла она в облисполком — двери большие стеклянные сами открылись, ее напугали. Пол — полированный камень, идет — чуть не падает — скользко. милиционер с кобурой выскочил к ней из-за стойки — «Ты куда, бабка». А она — в старом пуховом платочке, пальтишко — древнее тоже, чувствует, в этом — не пустят, но говорит — «Да я к Федьке…». Милиционер и ответить не может — почти задохнулся. — «К какому еще, на фиг, Федьке…, иди бабушка, ты заблудилась». «Нет» — она отвечает — «Он должен быть где-то здесь…». — и называет фамилию зам. председателя. Милиционер сразу стал очень вежлив — и проводил до дверей кабинета. А «Федька» — ее племянник. А что пальто и платок на ней были стары — так ведь зато они мягки и теплы. Не раз ей пытались дарить что-нибудь посовременней, новое, но не удобно ей в них — как быть в приталенном светлом пальто, скажем, на огороде? Полежат вещи годик в шкафу, она их обратно кому-то из нас и подарит.

Наш разговор был, как сон — ни какой связи, обрывки. Я докурил, поёжился и прикрыл дверь — всё же обманчиво бабье лето. Она вытерла со стола, и в кухне теперь был порядок, лишь стук часов был единственным, что нарушало прозрачность. Я смотрю и думаю. Только одно я не вполне принимал в ней когда-то — у неё все были правы. Я приезжаю и жалуюсь, скажем, на мать — она кивает, меня понимая; мать идёт к ней тоже с жалобой в том же вопросе уже на меня — она и с нею согласна. Что это было — такой конформизм или её толерантность — мне теперь как-то неважно. А, может быть, это есть отрешённость, или слиянье с миром…. Опёршись спиной о косяк, я молчал — мне уже нужно было идти, а я не мог сказать ей об этом. Я не мог представить, как жил и как буду жить вне этого старого дома.

— Бабушка, мне пора, через двадцать минут мой автобус. — Она меня поняла, кивнула и быстро вытерла руки.

— Да, да, давай собирайся тогда, я тоже, старая — только бы поговорить. Сейчас я достану огурчики и помидоры, ты любишь. — Она наклонилась к столу и начала доставать из него трёхлитровые банки, и с каждой, я ощутил, глаза мои открывались всё шире.

— Перестань, перестань, говорю. — У меня сумка — видишь, сюда и пол-литра не влезет. — Она осмотрела её.

— А я тебе сетку дам. — В руке её, как по волшебству оказалась авоська, для товарности она даже встряхнула её и разгладила ладонью.

— Бабушка, всё у них есть, а мне — не таскать же с собою! — мне было жалко её, но везти банки я уж никак не хотел, и, лучше, пусть ей остаётся. Она задумалась, вышла и через минуту вернулась с вишнёвым вареньем.

— У меня, видишь, баночка — крышка завёртывается, я ещё обвяжу. В руках у неё вдруг возник полиэтиленовый пакет и кусочек верёвки.

— Нет, нет, не надо. — Мне было грустно, я знал, что вряд ли заеду сюда на обратном пути, но сказал. — Я, может быть, заскочу, когда поеду обратно. — Она печально сказала.

— Ну хорошо, если меня дома не будет, ты знаешь, где ключ. Банка здесь будет, в столе. — Я уже одел пиджак и вставил ноги в ботинки.

— Ну всё, хорошо бабушка, я побежал. Счастливо. Только ты не болей. — Она в ответ лишь кивала. — Я взял сумку и вышел, но во дворе, от ворот, обернулся — она шла за мною. Я звякнул щеколдой, с улицы залетел шум тополей и лёгкий ветер. Я шёл по земляному тротуарчику, чуть рыжеватому из-за золы от печей, мимо блёкло-зелёных досок обшивки на доме и мимо белых, открытых, почти облупившихся ставень, а она сзади, возле ворот смотрела мне вслед — я ещё раз оглянулся. Возле ворот Коротковых скамеечка была пуста, и я представил себе, как там сейчас в этом доме старик, и нет даже вещей, ведь он всё продал.

От поворота я вновь обернулся — её уже не было видно. Я снова ушёл, вновь он уже только где-то, наш дом, …улица давнего, улица детства. Мысли мои перебивала ходьба и воспоминанья — эта дорога, как дом — я её тоже любил, и она тоже была чуть-чуть мною. Его не видно, но прошлое живо. Через пятнадцать минут я уехал.

…С тех пор прошло много лет — умерли многие, и в чём-то лучшие в те времена. Когда она уходила, ей было девяносто пять, помнила всю свою юность, помнила своих детей, внуков (меня в том числе) забывала — пока не напомнишь. Умерла в марте, когда было минус пятнадцать. Так как полжизни она разводила цветы, их на могиле её было много, кто и принёс — я не знаю, только они десять дней оставались живыми, и непонятно — должно так быть «или…».

11. Почти как автобус

Трамвай в два вагона, всё шёл и шёл, громыхал и подрагивал на стыках рельс, изламывался на поворотах. Он вообще-то спешил, но вот уже десять минут, лишь сидел и смотрел за окно, где, тоже качаясь, проплывали зелёные листья и ветви татарских клёнов. Вот чугунная ограда горсада уже позади, сейчас предпоследняя остановка. Он всё сидел в той же позе и ждал, когда трамвай вновь поедет…, пауза вдруг затянулась, вот и мотор замолчал, однако и тут ему не хотелось выходить из безразличья, он лишь внимательней начал смотреть за окно, за эту невозмутимую плоскость.

Там тоже ничто не шевелилось, если не считать двух-трёх пешеходов и бледные тени на светло-сером асфальте. Было забавно, сидеть среди улицы так на удобном сиденьи. Дальше за тротуаром и небольшой площадью был кинотеатр, но и там тоже было спокойно — у входа, кто-где, только несколько человек, да сама для себя выгорает на солнце афиша. Он задумался — как уже стар кинотеатр, эти тридцать лет с его постройки внесли в его облик какую-то тайну, как, может быть, и в него самого, причём даже лимонного цвета окраска стен вполне с ним сейчас совпадала. Что-то, волна беспокойства, прошла по вагону, и он к ней поднял лицо — да, так и есть, впереди зашипели, захлопнулись двери. Опять взвыл мотор, и, неожиданно резко, трамвай снова пошёл, выходя на привычную твердь вечной спешки. Кинотеатр, как растопыривший руки, боком, потёк, отступил, вот уже магазин с толпой за стеклянной стеною — здания, с детства воспринимаемые им, как часть вокзала. Он было поднялся, но, на мгновение позже, мужик, что был впереди и две женщины, обгоняя его, быстро двинулись к двери. Трамвай сходу, не замедляясь, вышел на круг, но он успел ухватиться и вот, вися на руках, пару секунд наблюдал, как они мечутся, чтоб удержаться.

Все двери разом открылись. Он снова замешкался, не зная, к какой ему лучше идти, а выйдя — совсем потерялся — весь объём площади падал теперь на него, голубоватое небо словно бы и растворило всё тело. Сошедшие были уже далеко, и трамвай тоже ушёл, а он нашёл взглядом часы на фасаде вокзала — ещё семь минут, он успеет. День был тёплым. На ходу снимая пиджак и поднимая его на плечо, чувствуя, как дышит грудь, он быстро шёл через площадь. Недальний свист поездов, шорох колёс такси, припавших грудью к асфальту, стон троллейбуса, набиравшего ход, голоса и шаги — вызвали в нём снова чувство свободы.

Масса людей на крыльце возле двери густела, глаза уже не успевали отмечать головы, плечи. Под гул включившегося наверху громкоговорителя, нажимая плечом, он протиснулся через толпу, дышащую, шаркающую и глядящую во все стороны сразу. Дверь, вероятно уже позабывшая за день, что значит закрыться, словно бы задыхалась, глотая. В вокзале, в сравнении с площадью, было полутемно. Нужно успеть — он взглянул на часы. Лезущая сама на себя людская стена возле касс на миг испугала его, но он не остановился. «Разрешите. Уже отправляется» — (дай же пройти, чёрт тебя побери) — он уже сам был готов уступить себе место, когда вдруг кто-то не понял и не шелохнулся — в нём уже выросла ярость — вот рука с деньгами вошла в окошечко кассы. — «До Сатки. Один билет…». «Да нет же давно ничего….» — очередь медленно зашелестела, но уже — «Тася, есть что-то до Сатки?» — донеслось через стекло.

Он собирался взглянуть на часы, но — «Кому нужен билет до Катав-Ивановска?» — голос из-за плеча прозвучал очень робко. Очередь ещё не поняла, да и он сам-то не понял — одна рука его так и осталась в окошечке кассы, левая — шла на тот голос. Очередь вновь начала оживать, и он почувствовал это, но вот — мужчина в мятом коричневом костюме стал отступал, удивлённый, но уже и опускал влажный от пота билет в его руку. Ещё секунда — да, очень приятно, выпасть из тесной толпы — ну до чего же там жарко — успели? И вот теперь, ещё держа в одной руке неожиданно мягкий билет, другой — давая такие же мятые деньги, он глядел вверх, на часы, на цифры, горевшие ярко-зелёным — как сбой дыхания, там ничего не менялось. Находясь на неосмысленной грани движенья, он понял — всё уместилось в минуту.

На крыльцо, на ступени вокзала, он вышел так, словно снова забыл, что собирается ехать. Здесь вновь глаза резал свет, чуть серебристый от дымки. Лицо и плечи пригрело солнце. Воздух вокруг колебался от жара. Налетел ветерок, но принёс и, как ладонь, покрутил перед ним пыль. Серый бетонный куб зданья напротив, стена серых окон, казалось, слегка закачалась, как если б она была занавеской, и опять — площадь. Фигурки людей, туда-сюда, двигались, а он стоял возле верхней ступени.

За целый день на ногах они сильно устали, до отправленья автобуса десять минут, и он подумал, что можно даже присесть, если конечно, найдётся какое-то место. Оглядываясь, он словно бы не разглядел — не поверил себе — есть, вдалеке, хотя ведь это и лучше. И там была даже тень — он подошёл, сел на край бетонной ограды у сквера. Спокойно и тихо — так же проводят рукой по лицу — он замер, весь наклонившись вперёд, чувствуя, как безразличие вновь поднимается в нем, и тают тени эмоций. Он становился собой, и на лице не осталось уже выражений. И снова поднял глаза, и увидел. В первый момент — та же площадь, те люди, взгляд его был равнодушен, но уже что-то возникло — так машинист, пока не осознав, видит тоннель или что-то на рельсах.

Выстрел — сползаешь по стенке. Сначала она показалась ему статуэткой из тех, что крепят на нос корабля. Даже не верилось — надо же, всё же бывает. Люди на миг закрывали её, но он всё видел так, словно там, в центре ступеней, она была лишь одна, была реальней всего остального. Вот, запрокинув голову с короткой мальчишеской стрижкой каштановых мягких волос, она смотрит на площадь, вперёд, как раньше он, вот, повернувшись, глядит на автобус. Он, опершись о колени, сидел в стороне и, вот — тоннель, всё вокруг отступает. Он видел лишь полупрофиль, вбирал — всё то, что нужно для жизни. Потом она отвернулась, а он, теперь, стал фиксировать — чёрная курточка, белая юбка, и напряжённый рисунок бедра, и грудь под светлым же свитерком, и профиль, врезанный в небо. И это всё — один взгляд на вокзале, потом линейка мгновений продвинулась дальше. Это мгновенье почти не продлилось — теперь ему самому, пусть отчасти, всегда быть в этой минуте. Она шагнула, и всё — пустота, только круженье воздушных движений. Неподалёку зазвякала птичка, потом со звоном включился дюралевый рупор — автобус номер….

Автобус, длинный и красный, был полон, гудел, подрагивал перед дорогой. В проходе, застыв в разных позах, как гибель Помпеи, стояли и двигались те, кто ещё не расселся: один тянул свой портфель на багажную сетку, другой — перепуская кого-то, сел удивлённому третьему в руки, кто-то развернулся на проход, глядя на эту картину. Хоть он не спешил, вошёл сюда слишком рано, надо стоять в полумраке, как под насупленным лбом — глядя на сумки и лица. Машина была накалена солнцем, и, несмотря на открытые окна, лицо и шею оклеила духота. Вот, уже можно идти — запинаясь о сумки, и в два ряда поднимаются лица. Он, наконец, повалился в сиденье. Но по проходу шёл кто-то ещё, и он, как все, повернулся, и, как удар — шла она, касаясь рукой спинок кресел.

— Все? — Возвышаясь над ней и вертя головой, вдруг пластилинно-округло, по пояс возник шофёр, да, уже некуда больше. «Нет, нет, не я» — зашушукались кресла. Шофёр как будто всосался обратно. Глаза смотрели в упор, он уже мог бы, подняв только руку… И прозвучал голосок — «Ма-ам, а мы е-дем».

Город был слишком знаком — улицы, люди, деревья — в каждой детали того, что он видел, было по нескольку воспоминаний. Он ревновал город к жителям, хотя и жить здесь не смог бы — через неделю залез бы на стену. Город же всё убегал — а помнить было мучительно больно — и он откинулся к спинке сиденья — лучше уж желтый полёт занавесок.

Когда он снова решился смотреть, автобус, с шумом и ветром, мчался в районе окраин — мелькнула и оборвалась стена забора завода. Пошли участки садов, автобус ещё набрал скорость, в шуме его появились упрямые нотки. Земля начала отступать — вдаль, вниз, машина взбиралась на мост над железной дорогой. Он ощущал её рядом, теперь не выдержал и оглянулся. Она смотрела в окно на блестящие рельсы….

Была лишь дорожная полоса, что подступала к машине, рвалась рамою лобового стекла, затягивалась под колёса. Вот кончились и поля, чаще начали возникать акварельно-зелёные рощи. Мимо него, под окном, мелькали спинами крыш, проносились навстречу и обрывались легковые машины. Лес вокруг посерьёзнел, стволы сосен тянулись вверх к тёмной хвое, наполнявшей всё здесь древним запахом и тишиной бесконечно-дворцовых покоев. Глаза её были закрыты, на коленях, качая страницами вслед за толчками асфальта, лежала открытая книга. Время сейчас не имело значенья. Всё в заоконном пространстве размазалось в стену. До конца опустив спинку сиденья, расслабившись и положив руки на подлокотники, он полулежал, словно опущенный в тёмную воду. Возможно, и он засыпал, впереди что-то качалось.

Кто-то тронул его за плечо, он поднял лицо. Туман сна отступил, вот он, как мяч, выпавший на дорогу, уменьшается и исчезает, и оставляет лишь слабость. Автобус, словно в отчаянии, шёл и шёл вверх между двух стен тёмных елей. Он обернулся, но лица были опущены вниз, и он нашёл только её глаза. Что это за бестелесные руки? Женщина сзади, на длинном сидении вдруг пошевелилась и, подняв взгляд, торопливо махнула рукой — «Откройте люк, с девочкой плохо». Раньше он сразу же сделал бы это — «Но как она? Самый ветер достанется ей…» — он всё смотрел, без ответа, лицо её оставалось спокойным. Он оттолкнулся руками и встал над проходом — автобус сильно мотало, он, словно и не был с ним связан, на миг завис над дорогой. Но вот рука смогла оттолкнуть крышку люка, воздух ворвался в автобус. Она, плотней завернувшись в куртку, смотрела в окно, и он мог видеть только лишь волосы — как они, несмотря на их чёткий, как медь, рыжеватый отлив, были мягки. Автобус теперь уже рвался под гору, странно, машинно, рыча среди леса. Хаотические удары бьющего по колёсам асфальта пошли в резонанс, стало качать неприятно ритмично. Навстречу прошла колонна грузовиков, и каждый прошумел коротко, глухо. Он думал — что ничего не изменишь, и делать чушь бесполезно, что расчертило его изнутри, и почему немота не пускает…

Вдоль дороги, под насыпью разлеглось тёмно-серое озеро, и ветер, влетающий сверху, стал просто холодным. Солнце теперь находилось значительно ниже, стало не жарким и освещало внутри весь автобус, всё было пробито светом. С другой стороны от дороги и озера, как пыльно-рыжий подшёрсток, тянулось пшеничное поле. На миг усилился гул — навылет прошли мост над ручьём, что полз, извивался по полю, он не успел разглядеть — только тень, да попытка понять, что же это. Справа всё более в даль открывалась долина — сизые от расстояния контуры гор отдалялись и уступали пространство для неба. Во всём застывший порядок, но он почувствовал, что-то проходит, тихо скользит за кустами обратно к вокзалу. Лес, как запнулся, упал, и снова было поднялся, но всё же стал западать — только ниже и ниже. По желтизне предвечернего света в долине плыли большие фигуры из тени. Автобус качнуло, как самолёт, попавший в воздушную яму.

— Остановите у поворота. — Водитель кивнул и вновь, обратившись к дороге, повёл машину по краю. Спиной он чувствовал взгляд, а сам смотрел на асфальт, убегавший под них, на перспективу долины, и на дымы за холмами. — Здесь. — Словно теряя, что нёс, он всё-таки оглянулся — на любопытство сидящих. Это могло ему лишь показаться, что он увидел глаза — была такая секунда. Дверь уже мягко открылась. И, ощущение земли под ногами. Продолговатая банка-автобус, полуприкрытые шторками окна и полусонные лица. Он отошёл и поставил сумку в траву. Автобус видимый, близкий, большой, приглушённо-вишнёвый, двинулся и заурчал, за ним и над ним было лёгкое бледное небо. Он думал о чём-то своём и вдруг вскинул лицо, понимая уже, то, что теперь не успеет. Грудь продолжала вбирать этот воздух — мимо него всё быстрей проползала серо-стеклянная, красно-большая машина. Непроходимые стёкла в реальном — в них отражались далёкие горы, лезть через стёкла — нелепо, а, если в них и бывают проходы, то ты идти в них не можешь. Остатки времени всё вытекали. Кажется, он в самом деле увидел — она была за окном в той же позе — автобус унёс её взгляд туда, где он, когда спрыгнул, ещё не смог улыбнуться.

Заклубился и тоже исчез выхлоп над колесом. И только задняя стенка, с вовсе уж серым стеклом, всё уменьшается, тает — тень коридора дороги и шевеление листьев, завечеревшее небо. В две стороны текла речка просёлка — он сбежал с насыпи и, загребая ногами траву, пошёл к нему на жёлто-красное солнце. Он шёл, она уезжала, а притяжение не пропадало. Он был один и был тоже в пути и, может быть потому, чувствовал, что и он сам, и вся жизнь — тоже почти как автобус.

Кругом лежали холмы. На их округлых жёлто-зелёных неправильных склонах кое-где, редко, тянулись вверх сосны, под ними — чёрточки тени. Теперь и он уже сам далеко — полуразмытая тенью фигура.

12. Гостиница

Осень была ещё слабой, стоял сентябрь, на две недели погода застыла. Днём, когда не было туч, солнце ещё согревало. Было спокойствие бабьего лета, редкие дни замеревшего света. И даже пыль очень ярка. Лес был прозрачен и тих. Его охватила, несла радость от вида бездонного неба, мягкий покой облетавших деревьев, сухих листьев, каменных косогоров и паутины тонких берёзовых веток. Идти было очень приятно, легко, прохладный воздух, казалось, наполнил всё тело. Издалека, с железнодорожной станции, искажаясь меж гор, сюда доносились гудки и их эхо, и что-то вторящий голос.

Гостиница эта стояла в небольшом редком сосновом лесу у края города. Невысокое, в три этажа, здание даже не поднималось над деревьями и только виднелось вдали между ними. Трамвай, укатив вниз к реке, переполз мост. Он был один — вокруг лишь дорога и лес, воздух и, в вышине, голубевшее небо с полуразмытыми в нём облаками. Он оказался как будто во сне. По сторонам от заасфальтированной дорожки возле него была очень красивая осень — серый асфальт был обсажен кустами татарских клёнов, их бледно-жёлтые полупрозрачные листья влились в недвижимый воздух. Изредка клёны совсем исчезали, и открывался огромный обзор. Всё растворяла в себе пустота так, что он ощущал, как, крутясь, падает где-то вдали и на миг застывает в падении сухая сосновая иголка. В эти минуты среди сосен и их теней справа и впереди было видно гостиницу, он шёл, но, как небо, она всё не приближалась. Он вспомнил, что хочет курить, но то ли лень, то ли боязнь замутить этот воздух остановили его, и он сорвал первый попавшийся лист, откусил кончик длинной желтеющей ножки, и горьковатый привкус чуть-чуть обволок, одурманил сознание. Дальше за соснами, перед рекой, шёл большой луг и в лёгкой дымке за ним — строй многоэтажек. Прошлое так истончилось — оно теперь просто впаяно в воздух. После семнадцати лет он не жил на Урале, лишь приезжал по работе и в гости, но то, насколько он был раньше с ними, было отдельною жизнью, и он уже не вернётся — не зачем, не к кому, больно, лишь красота, что вокруг, но и она его уже не держит.

С другой стороны, от дорожки за клёнами разбрелись небольшие кусты, они и трава там, как паутинкой, были подёрнуты жёлтым отблеском солнца. Опять и опять внимание притягивал воздух, кружил голову и опьянял, более, чем летнем утром — грань той страны по ту сторону сна, перед последним дыханием лета. Дорожка, упираясь в уже нешуточный лес, забирала к гостинице вправо, и он решил срезать, сошёл на тропу, ведущую к уже недалёкому зданию. Подходя к гостинице, он замедлил шаг, поднял голову, глядя на серые тихие окна и красный кирпич между ними, сплошные балконы по стенам. Он обогнул угол, увидел две-три легковые машины у входа, две прочных зелёных скамейки возле усыпанных сосновыми иглами теннисных кортов.

И в вестибюле опять никого — за стойкой горела настольная лампа, да в углу сменял образы телевизор. Он оглянулся и, сняв с плеча, положил сумку на кресло. Напротив конторки во всю стену холла шли фотографии — река и скалы, и сосны. Вошла администраторша, он даже вздрогнул. Он давно привык к таким ритуалам — через минуту она посмотрела уже на него, а ему было почти безразлично — если нет мест, он уедет. Через стеклянную крышу было видно отдалённое небо, под ней росли в бочках пальмы. Двери номеров выходили на галереи, залитые бледным неоновым светом. Он вошёл в комнату, ноги гудели. Стены, сплотившись, хранили здесь мир-отстраненность. Не для того, чтобы лечь, а чтоб полнее обжиться, он стал расправлять постель, с наслаждением вбирая её свежий запах — белый прямоугольник простыни — он чуть тяжёл, ты раскрываешь его, раз, другой, и он, как будто бы рвётся, сразу становится легче, огромней, гладишь его — он шершавый.

Он вышел под свет на балкон в тихий шум сосен, опёрся локтями о стальной уголок края ограды. Здесь было лучше всего за последние годы. Находясь на одном уровне с ним, кроны сосен заметно сужали обзор, почти везде заслоняя собой горы и горизонт, но, не говоря о пространстве вверху, большой объём был и снизу, ниже растрёпанных лап тёмных сосен. Ему хотелось склониться, из-под ветвей рассмотреть совсем близкую реку, за ней белеющий город, только он знал, что не выйдет. А глядеть внутрь — там понятно. Все эпизоды из прошлого — он находил в них оттенки себя, теперь они — как листва в этой яме внизу, куда её сдуло ветром.

Всё в его истории, будто на ноты, ложилось на ряды картинок — тех, что он сам и увидел. Нужно сложить все детали. Он уходил, «парадокс близнецов» — не он один, через него всё ушло в неизменность. Эта его непонятная «цель изнутри» — он сам один должен что-то. Нет никакой ностальгии, напротив — памяти было действительно много, и он застыл в этой массе, но, если взять даже пусть небольшую цепочку событий — всё это было в одном направленьи.

Он стал смотреть вниз на землю. Там была жёлтая травка, полуприкрытая сетью сосновых иголок. Оттуда вверх поднималось тепло и запах хвои, и где-то там, жили слабые звуки, как в лесу всякая мелочь. Видимо, невдалеке, на лугу паслись лошади, и лёгкий отзвук их ботал, порой забредал и сюда, пролетал, что-то ища меж деревьев. На миг он даже представил себе, как эти лошади поднимают к нему головы — море спокойствия без любопытства. От города шёл слабый гул, и при желании в нём можно было найти и шум машин, и металлический стук на заводах. Кроме того, стоило только начать, и, совсем близко, он начал слышать гудение насекомых, шорох ветвей, и, даже то, как, перетекая, вибрирует воздух. Он, не стремясь быть собой, был всюду. Где «он», где «я» — «он» это внешнее в нём, «я» это то, что в себе принимаешь.

День был и ясный, и тихий — в лубочно-иконной голубизне замерли облака, сосны, застыв, слушали все настроения неба. Он принёс стул, закурил — пусть всё останется там, за балконной оградой. На руку сел рыжеватый комар, и несмотря на его утонченность, вёл он себя очень тупо — бил носом в кожу, переступал и бил снова. Он подул, и тот взлетел, потом звеня, со страдающим стоном начал летать где-то рядом, забылся, уплыл дальше к соснам. Эмоции чуть придавили, и он откинулся на спинку стула. Мир стал чужим — завершился. Эта гостиница с ним позабыла реальность, всё стало чистым, первичным. В себе он видел любую травинку внизу, всех, кого знал — не отделял, понимал их. В городе он будет странным.

13. Негромкие крики с помойки

Чтобы чуть срезать, я шёл по дворам — тихо меж стен, уходящих наверх, глядящих сразу десятками плоских, по вертикали растянутых окон. Я не спешу, так как нет нигде цели, не с чем и незачем спорить. Нет никого — только буднее утро, все, кто работает, они сейчас на работе, а иждивенцы ещё не проснулись, как будто тихая радость. Я всё иду через арки — одну и другую, жёлтые стены и тёмные окна, как я на них, глядят почти что без чувства. Вот в предпоследнем дворе пара кошек, это спокойные кошки: одна сидит, умываясь, рядом другая — лежит, как две колбаски, поджав под грудь лапки — возле больших серых мусорных баков. В следующем же, как в коробке, вокруг только стены да куча ломаной мебели, досок — всё символически пусто, но на какой-то момент показалось, что здесь их множество, кошек, все они воют, дерутся. Что-то не так — это блажь, ведь их есть две, там, в соседнем дворе, и они вовсе не скачут. И даже стало тревожно, в этот момент, словно только прорезался слух, я это понял — мяучит котёнок. Я встал, повёл головой — звук был хоть резким, но редким и слабым, и раздавался как будто повсюду. Даже пришло подозренье — а не на этот ли звук я и шёл, но это странно, зачем бы. Без предположений иду мимо баков и оказался теперь перед брошенным шкафом около двери подъезда и, только лишь повернувшись к нему, понял — да, звук отсюда. Звук был серьёзным — истошным, но и при том равнодушным, видно котёнок куда-то забрался, но на шкафу было пусто. Ну неужели он влез в этот ящик, нет, он прижат стулом, да и из ящика крик будет глуше — что-то опять не сходилось. Я лишь стоял перед шкафом, не зная, крик был то тише, то чаще, и, когда пауза делалась слишком большой, я успевал даже думать — хочет орать, пусть орёт, но крик опять повторялся такой спокойно-бездушный. Не может быть, чтобы здесь — на старом стуле лежал разный мусор: тряпки и куски газеты. Один клочок был чуть больше, и свёрнут — видимо, это остатки от рыбы, может быть, чайная ложка. И вся загадка уже прояснилась, но не хотелось такого решенья — я хотел думать про ящик, крик был спокойным и нудным. Мысль не помещалась — там, в той газете, котёнок — явно, недавно родился. Я было к ней потянулся, только она показалась вдруг страшной — взять — нет, не нужен, ещё слепой, вероятно. Я лишь прислушался к крику — да, крик знакомый — ещё кто-то дохнет. Всё это было нормально, и вдруг не стало протеста, в крике его вовсе не было сразу. И вновь идя по двору, я снова вспомнил тех кошек — их благостность стала понятней. Душа…, негромкие крики с помойки. После такой анфилады дворов и их приниженных арок, я закурил и помедлил, даже слегка распрямляясь — это последняя арка, и там за нею проспект — из-под округлого зева входит поток почти белого света.

Content

Необъективность
Игорь Георгиевич Чернавин

Часть 1 Вход в параллельность (2000—2019)

1. Про мартышонка

2. В калейдоскопе

3. Матрёшки

4. От А* до Я

5. Их город

6. К богу и наискосок

7. Маша, Саша и колено

8. Что, вообще, происходит

9. Юрский период сознанья

10. Обществознание

11. Корпоративы

12. Река и кошка

13. Гости

14. Чувство себя

Часть 2 Об уходившем (1977—1985)

1. Мы и сосед дядя Коля

2. На странной планете

3. Стекло машины

4. Велосипед или поезд

5. Тонкая дверь

6. Жук и муравейник

7. Попутчик

8. Комната

9. Трубочник уехал

10. О вчерашнем сегодня

11. Почти как автобус

12. Гостиница

13. Негромкие крики с помойки