Советник на зиму

Роман

Сергей Яковлев

© Сергей Яковлев, 2019

ISBN 978-5-4490-2385-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Д-ру С.-Ф. Викланду,

послу по особым поручениям Его Величества Короля Норвегии,

секретарю Международной гуманитарной миссии в регионах с проблемной демократией

Дорогой друг! (Хочется надеяться, что я еще не лишился права называть Вас так.)

До Вас, вероятно, доходили слухи, будто я готовил переворот и покушался на жизнь некоего демократического лидера. Будто минувшей осенью спровоцировал бунт, в ходе которого погибли люди. Будто мне удалось соблазнить помощницу престарелого губернатора, втереться через нее в доверие к потерявшему разум старику, стать его злым духом и развалить в городе все, что к тому времени еще не было развалено, обчистить казну, ввергнуть население в нищету, голод и болезни. Будто, с одной стороны, армия бедняков нужна была мне для осуществления все той же цели — кровавого переворота и установления личной диктатуры, но, с другой стороны, я почему-то презирал и ненавидел эту самую бедноту и всячески ее изводил, сам при этом купаясь в роскоши. Будто в конце концов я решил избавиться и от своего благодетеля, намереваясь занять его место, и для этого начал сеять панику, организовывать нелепые поджоги и убийства…

Не хочу, да и не имею сейчас сил вдаваться в подробности. Вы достаточно меня знаете, чтобы понять, что все это — злонамеренная ложь.

Вам могли говорить также, что я растлевал детей и, в частности, сожительствовал с малолетней племянницей, которая, не выдержав надругательства, покончила с собой. (Увы, Даша действительно погибла, но совсем по другой причине, хотя на мне лежит страшная вина за ее судьбу.) Что, злоупотребляя должностным положением, я затаскивал в постель чуть не всех смазливых женщин, заставлял их исполнять мои гнусные прихоти, а потом еще рисовал в срамных и унизительных позах в своем альбомчике. Что я, скорей всего, не просто так покровительствовал скандально известному гомосексуалу. Что вообще вся моя деятельность, в том числе творческая, сводится к содомии, богохульству и сатанизму. Что я даже примкнул к какому-то тайному ордену и на этой почве сошелся с заезжей танцовщицей, женщиной сомнительного поведения, да еще шпионкой, да ведьмой! Вы хорошо знаете, о ком речь. Будто бы она меня завербовала — и при этом меня же обвиняют в ее жестоком убийстве.

Ставится мне в вину, конечно, и знакомство с Вами, в чем усматривают фрондерство, продажность, измену, опять-таки причастность к какому-то политическому заговору. Теперь я уже сам не могу понять, кто я в их глазах: жидомасон или агент мирового империализма, националист или левый экстремист? Все подстроено так, чтобы вконец заморочить обывателей, а меня лишить воли к сопротивлению. Вы, конечно, знаете, как важна для художника уверенность в себе и своих замыслах, сколько сил он расходует на поддержание такой уверенности и как легко ее опрокинуть малейшему внешнему толчку.

Полагаю, у Вас хватит здравого смысла, чтобы разобраться в подобной чепухе.

По поводу нашей общей знакомой могу сказать, что я не верю в ее смерть, и это, наверное, единственное, что сегодня спасает меня от безумия. Сила моего чувства к ней не могла не оградить ее от беды. Мне кажется, мы с ней еще соединимся.

Скоро меня будут судить. Ни в одном из преступлений, приписываемых мне клеветниками и молвой, я не виновен. Настоящие преступники — мои обвинители. И все-таки на моей совести много такого, что не позволит мне искать оправдания или молить о пощаде. Об этом я буду говорить на суде, хотя и не уверен, что кто-нибудь там меня поймет.

После всего происшедшего Вы, конечно, вправе от меня отвернуться, но умоляю Вас не делать этого раньше, чем Вы узнаете правду. Иначе я поневоле буду думать, что прежде Вас привлекал не я, но мой мундир, а теперь испугало жалкое положение заключенного. Как бы Вы ни решили, знайте: несмотря на серьезные расхождения во взглядах, несмотря даже на то, что Вы относились ко мне порой весьма рассеянно, а ко всему, что мне дорого, с явным предубеждением, — я вас любил, люблю и буду любить. Не за то, что Вы иностранец, да еще с какой-то там миссией, но за Ваши простодушие, теплоту, добрый юмор. Именно поэтому мне всегда хотелось достучаться до Вашего европейского сердца и объяснить, что то, что происходит во мне, тоже человеке, пострашнее всех на свете войн и диктаторских режимов, нищеты и дискриминации, любых злодейств, предательства, лжи, насилия, — потому что открывает дорогу и тому, и другому, и третьему, и еще чему-то немыслимо худшему. Что-то творится со мной и вокруг меня такое, что в любой момент может вытолкнуть всех нас из привычного круга проблем в настоящий ад. Не терпим ли все мы, люди, одно и то же поражение?.. Истощив силы разума в борьбе с ублюдочными играми вокруг прошлого и будущего — за настоящее, которого нет.

Мысли в одиночестве приходят разные, на многое я теперь смотрю по-новому, так хотелось бы обсудить все это с Вами! Но боюсь, нам уже не суждено свидеться.

Прощайте, дорогой друг. Горячо обнимаю и остаюсь любящим Вас

В. Несговоров.

Башня. 26 апреля.

Часть первая

ЧЕЛОВЕК ОГНЯ

Что время или совсем не существует, или едва, будучи чем-то неясным, можно предполагать на основании следующего. Одна часть его была, и ее уже нет, другая — будет, и ее еще нет; из этих частей слагается и бесконечное время, и каждый раз выделяемый промежуток времени. А то, что слагается из несуществующего, не может, как кажется, быть причастным существованию.

Аристотель.

Глава первая.

Театр

В условленный час Маранта не спустилась к служебному входу.

Двое дожидались ее под лестницей. Путь наверх преграждал обшарпанный стол, за которым сидела на страже женщина неопределенного возраста в очках, с жидкими крашенными в медный цвет волосами, не скрывавшими голубоватой проплешины на макушке.

Какое-то время она была занята. Торопливо вбегали и пропадали за лестничным поворотом припозднившиеся актеры. Медноволосая укоризненно посверкивала на них толстыми линзами. Прибыла шумная ватага музыкантов с громоздкими инструментами в чехлах, попрепиралась о чем-то с вахтершей, нарочно сердя ее и посмеиваясь, и в конце концов тоже исчезла наверху. Но вот входная дверь стала стучать реже, а там и совсем затихла, и привратница смогла целиком отдаться изучению двух незнакомых ей посетителей.

Молодой человек лет тридцати, ростом повыше среднего, одетый бедно и не по погоде, с нервными, раскрасневшимися и слегка припухшими от мороза руками, недвижно стоял возле двери. Пришедшая с ним девочка-подросток в коротком клетчатом пальтишке с латунными бубенчиками поначалу застенчиво жалась в углу, но затем освоилась, начала сновать туда-сюда в тесном закутке прихожей, оглядывая разрисованные и исписанные местными острословами стены.

Пройдя очередной круг под самым носом у привратницы, девочка потянула молодого человека за рукав и взмолилась:

— Дядя Вадик!..

— Нельзя ли как-то известить Маранту, что ее здесь ждут? — обратился молодой человек к вахтерше. — Меня зовут Вадим Несговоров. Она знает.

— Маранта!.. — пробормотала вахтерша себе под нос. — Таких имен-то не бывает. Проходимцы.

— Вам следовало бы знать ведущую актрису театра, если уж вы здесь работаете! — наставительно заметил Несговоров, больше обидевшись за Маранту, чем за себя.

— Хрюкалы вонючие! Показывают пачку денег, а там резаная бумага. Спрашиваю: где деньги? А они в это время дубинкой по голове. Электрошоком. Хорьки! Хоть лопни, а подавай им бесплатные котлеты. Это из-за вас золотые рудники стали нерентабельными. Будь моя воля, пешком бы тебя на эти рудники, в кандалах!..

Несговоров догадался, что она сумасшедшая. Девочка оробела, обняла дядю за руку и уткнулась носом в жесткий ворс рукава.

— Кто вас приглашал? — раздался звонкий голос сверху.

На ступенях стоял худой юноша в ермолке, с густыми сальными кудрями до плеч. Он был до того тонок, что казался в нескольких местах надломленным.

— Поднимайтесь, — сказал юноша, пряча странную усмешку.

— А по тебе, клоун, давно колодки плачут! — рявкнула вахтерша, показав ему кулак.

На секунду юноша задумался, мусоля во рту курчавую прядку. Затем сбежал вниз.

— Придется в обход.

— Вас прислала Маранта? — оживился Несговоров. — Здравствуйте!..

Юноша с некоторым недоумением молча подал ему узкую влажную ладонь и вновь чему-то усмехнулся.

За дверями было уже темно, на обледенелую землю падал редкий снег. Несговоров с девочкой поспешили за юношей через двор, лавируя между мусорными контейнерами и кучами шлака.

— Извините, мы с Дашей не предвидели такие сложности… Вероятно, следовало просто купить в кассе билеты… — Несговоров машинально нащупал в кармане смятые рубли и подумал, что давно не бывал в театре и не представляет, сколько это может теперь стоить. — Мы бы так и сделали, но Маранта наказала ждать!..

Юноша нырнул в подвал. Понеслись по слабо освещенному коридору с отпотевшими ржавыми трубами вдоль стены. Проводник то и дело пропадал из вида за поворотами. Вдруг ударил в глаза яркий свет. Они оказались в низком помещении с кафельными стенами. Посередине пылала большая плита, возле нее крутились несколько женщин в замызганных белых халатах. Бородатый мужик в клеенчатом фартуке топором разрубал на кряже свиную тушу.

— А где волосатик? — растерянно спросила Даша, оглядываясь по сторонам.

Проводника нигде не было. У Несговорова упало сердце. Спрашивать о Маранте на кухне смысла не имело.

— Выходит, на артистов нельзя рассчитывать. Безответственная публика, — тихо пробормотал он.

— Не ты первый, — откликнулся издали мясник, с хрустом рассекая свиные ребра. — Не ты последний. — Похоже, он обладал феноменальным слухом.

— Гони их в шею! — крикнула мяснику одна из женщин, пробуя стащить с плиты кипящий котел.

Мясник степенно отпустил топор, поплевал на ладони и растер короткопалые волосатые руки.

— Кайтесь! — крикнул он.

— Что? — переспросил Несговоров.

— Кайся, грешная душа! Ибо хотя и велико терпение Господа Бога, Отца нашего небесного, но и его терпению приходит когда-то конец!

Глаза его полезли из орбит, как у бесноватого. Несговоров похолодел. Этого еще не хватало — вместо обещанного спектакля!

— Павлыч, да погоди ты! — повелительно крикнула от плиты самая толстая баба. — Лучше помоги Зине котел снять!

— Сейчас, сейчас! — Бородатый, разом придя в норму, суетливо затрусил к котлу, подвязывая на ходу фартук.

— Павлыч, что это ты там про свой конец говорил? — задорно спросила третья кухарка. — К кому это он приходит? Я вот жду-жду, а ко мне что-то не заявляется!

Раздался дружный хохот. Несговоров схватил Дашу за руку и нырнул с ней в какую-то дверь.

Они вышли на узкую лестницу. В полной темноте мигом одолели пять или шесть пролетов. Шум из кухни сюда не доносился. Погони не было. Выбрались на тесную площадку, сверху придавленную пологим откосом кровли. Несговоров ощупал во тьме стенку и наудачу толкнул что-то похожее на косую фанерную дверь, которая неожиданно легко подалась и отошла. Прямо перед ними засверкала, переливаясь мириадами радужных огней, огромная хрустальная люстра.

На цыпочках, стараясь не задеть раскинутые повсюду лампы и провода, Несговоров с Дашей прошли вперед к ограждению. Отсюда были видны глубоко внизу партер и передняя часть сцены. По ней порхали под сладкую музыку женские фигурки в разноцветных воздушных нарядах, похожие на пестрых бабочек. Несговоров попытался угадать среди них Маранту, — но тут везде погас свет, и сцена погрузилась во тьму. Какое-то время лишь слышались возня рабочих, переставляющих декорации, да скрип механизмов. Затем ударили барабаны с литаврами. И вместо грациозных созданий в ярких шелках прожектор выхватил совсем иную картину.

Чумазые, одетые в серые лохмотья, они буйной толпой лезли куда-то вверх по канатной сетке, отпихивая друг друга локтями и ногами. Кто-то срывался и падал. Кто-то оставался лежать. Таких отбрасывали прочь с дороги либо затаптывали, снова и снова устремляясь ввысь…

Несговоров больше не искал Маранту, он знал, что в этой толпе ее быть не может.

И опять все погрузилось во мрак, а буйство ударных сменила заунывная мелодия флейты. Нарастающий алый свет открыл взору жуткое зрелище: гору поверженных недвижных тел.

Внизу в партере застучали сиденья. Часть публики начала подниматься и уходить.

Даша свесилась и вертела головой, пытаясь разглядеть на женщинах в зале платья и украшения. Приглушенные разговоры в ложах, вечерние наряды, долетавшие наверх ароматы духов — все это действовало на нее возбуждающе.

— Дядя Вадик, мы уже не увидим Маранту? — Она заглядывала блестящими глазами ему в лицо. — На кого она похожа? Расскажи, какая она!

— Она самая талантливая и самая красивая, — сказал Несговоров, грустный оттого, что ему остается лишь вспоминать. — Худенькая, почти как ты, но высокая, с пышными черными волосами, и вся… Не знаю, как описать. Ее можно узнать в каждой черточке, любом движении. Пожалуй, даже по складке платья. Во всем открываются ее грациозная природа и душа. Ее душа — в танце. Она танцует всегда, даже когда просто садится в трамвай. Именно там мы с ней познакомились. Танцуют руки, волосы, губы, глаза…

Занимавшаяся на сцене заря тем временем обратилась в день. Гора трупов исчезла. И артисты, оказывается, вышли на сцену под звуки победного марша еще не для прощания с публикой.

— Вот она, вот! — Несговоров судорожно стиснул маленькую руку Даши. — За негром в сомбреро, одетая в лиловый бархат, видишь? Это она!

Девушка в лиловом встала рядом с другими на колени в тесный полукруг. В центре появился хромой старик в облачении повстанца. Он тоже штурмовал небо и чудом остался жив. И теперь, умудренный опытом, он снова зовет на бой. Старый израненный воин ищет поддержки у народа. Высоко подняв над головой большое ружье, он предлагает его склонившимся перед ним людям, поочередно обращаясь к каждому. Но все один за другим отворачиваются, стыдливо пряча лицо… И вдруг — распрямилась одна худенькая спина, гордо взметнулась пышная копна волос, раскрылись, подобно цветку, тонкие белые ладони, принимая оружие. Это была она, Маранта!..

Неистово отбивая себе ладоши вместе со всем поднявшимся залом, Несговоров не мог сдержать слезы. Артисты много раз выбегали и скрывались за занавесом, но Маранты среди них почему-то не было. Несговоров хлопал и хлопал, все еще надеясь ее увидеть, и старательно отворачивался от Даши, обращая лицо к люстре с подвесками, блиставшими в дрожащих лучах.

— Ты ее любишь? — зачем-то спросила Даша. И сама решила: — Любишь.

Чтобы не возвращаться старым путем, Даша придумала перелезть через барьер в пустую соседнюю ложу, откуда был нормальный выход, и скоро они влились в ручеек последних покидающих верхние ярусы зрителей. Встретиться и поговорить с Марантой Несговоров уже не надеялся. Наверное, она сразу уехала из театра: что-нибудь неотложное. Но его переполняло уже то, что он увидел ее наконец на сцене, во всем запредельном блеске ее таланта. У него не проходил озноб восторга от финальной сцены с ослепительным всплеском ее рук.

Когда в фойе Даша ткнула его в бок остреньким кулачком и сделала круглые глаза, он расценил это как приглашение одеться. И покорно принялся вертеться в тесноте, никак не попадая в рукав и невольно открывая всем на обозрение дырявую подкладку. Досадовал на Дашу: не дотерпела, пока вышли бы на улицу и там оделись на свободе, все-то ей надо как другие, вместе с толпой, особенно если это толпа чванливая, пышущая нахальством и немыслимо дорогими парфюмами, от которых болит голова; прямо комильфо какое-то растет… Так он злился, колотясь в собственной дерюжке как в тенетах, — и вдруг обомлел.

В двух шагах спиной к нему стояла Маранта с большим букетом роз. Она успела переодеться, была теперь в черном свитере и широкой длинной клетчатой юбке. Ее обступали поклонники, которых она, по-видимому, хорошо знала. Прежде других бросалась в глаза низкорослая матрона в распахнутой норковой шубе, с крючковатым носом, глазами навыкате и багровыми налитыми щечками. Она вела себя самоуверенно, всех перебивала и оживленно жестикулировала. По правую руку от нее стояла моложавая дама средних лет (вначале Несговорову показалось — совсем молодая) с изумительно ухоженным сияющим лицом. Та поминутно прикасалась к Маранте, снимала с нее воображаемые пылинки, оглаживала, как будто это она ее вылепила и вот теперь наводит последний лоск. По левую руку — с благосклонной улыбкой прислушивался к разговору пожилой щеголь с чуть раскосыми жесткими глазами и широкими скулами, в смокинге, припудренный и напомаженный. За ним выделялся еще прифрантившийся бледный юнец с нелепо выпирающей на худосочной груди крахмальной манишкой… Впрочем, невозможно перечислить всех тех, кто беседовал с Марантой или просто стоял рядом, глядя восторженно или искательно. В образовавшуюся воронку втягивались все новые и новые лица, потому что многие в фойе ее узнавали и желали выразить свое восхищение.

Оказывается, дурманивший Несговорова аромат был ее ароматом. Оказывается, это ее друзья бросали неосторожные взгляды на его рваное пальто!

Даша, конечно, смотрела на Маранту во все глаза и с нетерпением ждала, что последует дальше. Что до Несговорова, ему больше всего хотелось незаметно исчезнуть. Хватило бы на сегодня впечатлений. Но он знал, что никогда не простит себе этого малодушия. И Даша ему не простит.

В порыве веселого отчаяния он растолкал толпу, наседавшую на Маранту сзади, и прикоснулся к ее локтю.

— Значит, вы все-таки попали на спектакль!

Маранта глядела на Несговорова с неподдельной радостью. Возможно, ее утомили дежурные комплименты всей этой лощеной команды. Так по крайней мере хотелось думать Несговорову. Матрона в шубе посторонилась на полступни и устремила на него снизу выразительно-недоуменный взгляд.

— Вам передали записку? — озабоченно пытала Маранта.

— Разумеется! — соврал счастливый Несговоров. — Мы угнездились на самом верху, под куполом. Оттуда прекрасно видно. При входе, правда, возникла небольшая заминка… — Он подумал, что Маранта все равно что-то узнает от юноши в ермолке.

— Это вахтерша! — с нажимом произнесла Маранта, омрачившись. — Ее надо объезжать на козе.

— Мы так и сделали! — крикнула Даша.

— Да, мы примерно так и сделали, — подтвердил Несговоров и сам от смущения рассмеялся громче всех.

— Вы так и сделали, малышка, — повторила Маранта и легонько потрепала Дашу по щеке.

— Не такая уж она и малышка, — сказал Несговоров, просто чтобы что-то сказать. — Ей четырнадцатый пошел.

Повисла пауза. Несговоров заторопился:

— Нам пора домой. Простите. Маранта, мне очень нужно повидаться и поговорить с вами. Очень. Скажите, где и когда мы могли бы встретиться?

Он опять рискнул, протянул руку и молитвенно пожал ее локоть. Так легко, будто она улетала, а он невольно устремлялся ей вослед… Едва ли и дотронулся.

Но Маранта не услышала вопроса, отвернулась к прежним собеседникам. Из них только моложавая дама задержала на Несговорове взгляд и вдруг как-то особенно, ободряюще подморгнула ему, прижмурилась, как кошечка, с восхитительной улыбкой…

— Вот это жизнь! — выдохнула Даша на улице. — Каждый бы день так.

Через полчаса громыхающий трамвай привез их к зданию Колледжа изящных и прикладных искусств, где Несговоров давал уроки рисования и где ему на чердаке студенческого общежития была предоставлена казенная жилплощадь.

Одолев последнюю за вечер лестницу, Даша с облегчением плюхнулась на кровать.

— Уф! — громко выдохнула она, стащив с себя верхние колготки и принимаясь за вторые, штопанные-перештопанные. — Как капуста. Сто одежек, и все без застежек.

— Согреть воды? — предложил Несговоров.

Кран был этажом ниже, в туалете, один на целый коридор общежития. Несговоров спускался туда с чистым ведром и после грел воду в комнате на плитке. Над другим ведром, помойным, Даша мылась и делала туда все, что ей было нужно. Несговоров с первого дня, как только она приехала к нему жить, запретил ей показываться внизу. Там всегда можно было застать примерно одну и ту же картину. Некто без штанов и в одном ботинке, но в пиджаке, лежал головой на унитазе, что-то мыча. Другой сидел под раковиной, прикрыв лицо окровавленной рукой. Этого Несговоров помнил: у него был чудной глаз, который чуть не в каждой пьяной драке вышибали, и молодец подолгу переживал свое горе, держа глаз в заскорузлой грязной горсти как яйцо, а затем как-то ухитрялся вправить его обратно. Унитаз был доверху забит бутылками и мусором. На полу разливалось содержимое отравленных желудков. Несговорова затошнило, он зажал нос пальцами и пошире открыл кран над ведром. Вмешиваться в эту жизнь, пытаться что-то изменить в ней было бессмысленно и небезопасно.

Пока грелась вода, подвесили на рейке простыню, выгородив для Даши интимный уголок. Эта же ширмочка защищала изголовье Дашиной постели от нервного мерцания неисправной лампы под потолком, при свете которой Несговоров работал по ночам. Самодельный мольберт стоял возле слухового оконца. Если дело шло бойко, Несговоров не считал часы и приходил в себя лишь тогда, когда в посеревшем стекле проступал угол соседней крыши с антенной. Тогда он укладывался счастливый и засыпал мгновенно…

Теперь его кровать занимала Даша, а себе Несговоров соорудил постель из деревянных ящиков, подобранных внизу возле магазина, накрыв их старым ватным одеялом. С приездом Даши работа пошла хуже, отвлекали заботы и посторонние мысли, но он тщательно это от нее скрывал.

— Прости, дядя Вадик, — тихо сказала Даша, когда Несговоров вернулся из туалета с другим, опорожненным ведром. От смущения она натянула одеяло под самый нос.

— Чего это ты вдруг? — Несговоров присел у нее в ногах. — Это я должен просить у тебя прощения, что все здесь так неудобно устроено. Ты ведь уже девушка. Знаешь ли ты, что такое девушка? Вообще-то она живой человек и делает то же, что и все. Моется, одевается и раздевается, писает… Прости. Ну, что тут такого? Конечно же писает! А еще чешется, если у нее где-то зачесалось. Но она всегда особенная. Часто девушка сама не сразу догадывается, что все, что она делает, — прекрасно. Даже то, что ей кажется стыдным. Каждая девушка живет в награду остальному миру, который смотрит на нее и радуется. Понимаешь ли ты это?..

Даша долго не отвечала, затем задумчиво спросила:

— Ты думаешь о ней?

— Я думаю о тебе, — сказал Несговоров. — Ну, о ней тоже. Обо всех.

— Скажи, Маранта живет в башне?

— Едва ли… Почему обязательно в башне? Откуда ты это взяла?

— Не знаю. Наверное, там живут самые красивые и счастливые. Почему мы такие бедные?

— Тебе хочется жить в башне?

— Хочется. И в театр хочется ходить по настоящим билетам, и колбасу каждый день есть… И чтобы у мамы была такая же шуба, как у той расфуфыренной старухи. Видела бы ты, как она на тебя смотрела! Как будто ты ей на ногу наступил и стоишь там…

— Где стою?

— На ноге! На ногу наступил и стоишь там. Это у нас мальчишки в классе так шутили.

— Тебе жалко, что вашу школу закрыли?

— Не-а. Маму немножко жалко, и грустно без нее бывает, а так… Когда я в школу пойду? Мама считает, что в городе учиться лучше. Полезнее для карьеры, как она говорит. — Даша закончила фразу тихим смешком.

— Вот видишь! Здесь ты выучишься на артистку. Сошьешь себе лиловое платье, маме купишь шубу. Тебя станут узнавать на улицах…

— Ну ведь врешь, все врешь! Для этого надо талант иметь.

— Что ты знаешь про свои таланты! Вот запишем тебя в школу, попрошу Маранту, чтобы позанималась с тобой танцами, а там начнешь ходить в студию… Ведь при театре должна быть студия?..

Когда Даша заснула, Несговоров какое-то время еще сидел, глядел на ее лицо. Кожа серая, рыхлая. Толстоватый вздернутый нос с черными крапинами угрей. На крупных губах запеклась темная корка… Все эти безжалостные подробности бросились в глаза, потому что сердце жило Марантой. Ее лица, впрочем, он совсем не представлял, не мог бы набросать его даже приблизительно: какие у нее глаза, уши, нос… Куда проще было вспомнить бархатистые щеки и перламутровый ротик подмигнувшей ему кошечки. С той хоть сейчас пиши какую-нибудь «маркизу ангелов» — умную продувную бестию, умеющую ладить с простолюдинами и королями. Лицо Маранты, скорее всего, не было правильным и красивым в общепринятом смысле. Оно как будто вообще не имело очертаний. Оно все время куда-то исчезало, мерцало и таяло подобно утренней звезде. Несговоров изводил себя: как же он, профессионал, мог не отложить в памяти ни одной черточки, не подобрать, пускай машинально, никакого ключика к этому лицу, словно всякий раз, когда он видит Маранту, кто-то лишает его зрения?..

Ему сделалось совестно, что он рассматривает спящую Дашу в столь невыгодном свете и был, выходит, неискренен, расписывая ее лучезарное будущее. Конечно, бедность. Какое еще лицо можно нагулять, перебиваясь с черного хлеба на картошку? Жалко Дашу, она не виновата. Даже в той жадности, с какой она, нахватавшись пестрых городских впечатлений, хочет сразу иметь все, быть всем. Вот и сестра Шура, пославшая ее к Вадиму, бесхитростно жалуется в письмеце: «Моя жизнь пропащая, но, может, хоть дочурка выбьется в люди…»

Что значит — «выбиться в люди»? За кого она принимает родного брата? У Несговорова творческая профессия. Он бывает по-настоящему счастлив, когда работает. Работа дает какой-никакой заработок и, например, вот эту комнату, где даже Дашу удалось приютить. А сегодня они с Дашей смогли попаcть на самый модный спектакль и беседовали с гениальной актрисой. Не забыть бы написать об этом Шуре! Какое ему дело до тех, кто живет в башне?..

Картина, укрытая на мольберте от постороннего глаза, была далека от завершения. Замысел пришел во сне. Долгие годы, чуть не с детства, Несговоров пытался уяснить тайное напряжение жизни, из века в век протекающей в малоподвижных, усталых, нищих формах. Откуда исходит божественный зов и зачем между ним и человеком эта серая глухая стена? И вот однажды… Впрочем, Несговоров знал, что сны невозможно скопировать, рассказать или изобразить, они могут лишь послужить запалом, указать продуктивное приложение сил. Сон — величайший творец. Во сне все образы неизмеримо значительнее, чем оказываются по пробуждении, и сколько ни напрягай память, значительность их так и остается за семью печатями. Дело художника — попытаться воссоздать ее заново. Воплотить в наличных формах состояние инобытия. Все зависит от способности человека работать на пределе возможного, да еще от того, конечно, где поставлен ему этот незримый предел.

Но сюжет картины, сам-то голый сюжет был именно из сна.

Монастырский двор. Осеннее небо свинцовой тяжестью придавливает к земле и без того низкие, серые от дождя постройки. Деревца роняют последние листья. Посреди двора лужа, ее только что миновала запряженная парой лошадей бричка, оставляя на сырой земле глубокую колею. Колесо брички наехало на веточку молодой поросли — удивительно бодрую, всю в еще зеленых мокрых листьях, — вдавило ее в грязь. Раненная лоза с поврежденной корой и сорванными листьями напряглась, сопротивляясь смертоносной силе… А в глубине двора, в широком проеме кирпичных ворот, желтеет березовая аллея, уходя в бесконечную даль, и там, совсем уж далеко, — клочок ясного неба и солнечный луч.

Аллея была, конечно, средоточием и вершиной замысла. В ее легчайшем пламени суждено сгореть всем тягостям и болям бренного мира с его сыростью, холодом, слякотью, чахлой растительностью, жалкими постройками, со всей этой непреодолимой бедностью, всем этим непрерывным умиранием…

Однако сейчас Несговорова больше всего занимала придавленная лоза. Он набрасывал на холсте ее отчаянный изгиб, затирал рисунок и снова набрасывал, стараясь придать ей больше упругости, воли к жизни, опять оставался недоволен и начинал с начала… Как показать, что лоза не хрупнула под железным ободом и не осталась навек кривой калекой, что она вот-вот взмахнет верхушкой и выправится, а к весне зазеленеет, залечит раны, и с годами вырастет из нее прекрасное стройное дерево? Как изобразить колесо: взять момент, когда оно только-только пригнуло веточку, или когда уже отъехало, предоставив ей, поруганной, свободу выбора между жизнью и смертью?..

Ох уж эти колеса!

Несговоров отложил взятый для работы мелок, в глазах у него вдруг потемнело. Он опять представил сцену в фойе: как он униженно улыбался и врал Маранте, подделываясь под общий тон, как смотрела на него с Дашей та компания. Атмосфера обаяния, которое излучали эти люди в присутствии Маранты, улетучилась, пелена спала. Несговоров увидел их всех другими глазами и заново услышал их дежурные комплименты, напыщенные бессмыслицы, сальные шутки. Маранте, конечно, с ними тошно. Они незаконно занимают возле Маранты его, Несговорова, место!..

В окне уже вызначивался угол соседней крыши с рогатиной антенны на краю.

Глава вторая.

Важная птица

Утром перед уроками Несговоров зашел в подвал к Щупатому.

В свое время они были однокашниками в академии. Но для Щупатого живопись находилась где-то далеко на периферии интересов; настоящим же его призванием было водить знакомства со знаменитостями, с людьми преуспевающими, в какой бы области те ни подвизались. В отличие от замкнутого, почти всегда поглощенного работой Несговорова он был, что называется, душой компании. На публике расцветал и мог балагурить безостановочно. Высокого роста, массивный, с заостренным кверху бритым черепом, покрытым прыщами и шишками, — Щупатый, однако, был на удивление слабохарактерен и отличался бабьей трусостью. Несговоров знал эту его слабость со студенческих лет: бывало, подтрунивал над ним, а то и негодовал, но чаще прощал, даже выгораживал перед другими, щадя самолюбие сокурсника. Когда Щупатого грубо толкали на улице, он поглубже втягивал голову в плечи. Когда при нем издевались над слабым или оскорбляли женщину, он багровел затылком и широкой шеей и, если рядом был свидетель, отделывался неуместной шуткой.

Щупатый полюбил Несговорова за его прямодушие и терпимость: на нем подолгу можно было безнаказанно упражнять язык, потешаясь над его житейской невинностью и чувствуя во многих случаях полное свое превосходство. А Несговоров часто хотел порвать связи с несносным болтуном, но, не имея в городе других приятелей, через время снова шел к нему. Как-никак было у них и общее: образование, профессиональные интересы, свежие еще воспоминания о студенческих годах. К тому же имелась у Щупатого одна трогательная черта: он был мнителен, тяжело переживал настоящие и надуманные обиды и в одиночестве, когда некому было поплакаться, частенько вешал свой и без того отвислый нос, точно его глодала тайная забота или тоска.

В подвале колледжа, между котельной и прачечной, Щупатый открыл лавку. Торговал иконами, подсвечниками, матрешками, бросовым антиквариатом. Предприимчивые студенты иногда несли ему на продажу свои поделки. Аренда покрытого банной плесенью помещения обходилась дешево, потому что Щупатому удалось убедить директора, что лавка отвечает профилю учебного заведения и обеспечивает ему добавочную рекламу. В разговорах Щупатый любил строить прожекты расширения своей лавки, создания при ней художественных мастерских, приглашал уже и Несговорова подрабатывать в будущих цехах, — однако покупателей от этого не прибавлялось. Строго говоря, их совсем не было. На что Щупатый содержал лавку и жил, оставалось его секретом.

Промаявшись ночь без сна, Несговоров надумал обратиться к Щупатому: не поможет ли напасть на след Маранты, раздобыть ее телефон? В богатой коллекции приятеля имелись, конечно, связи и в театральном мире…

— Все, завязываю! Начну продавать мужские трусы! — провозгласил Щупатый, обрадовавшись появлению живой души.

— Прогоришь, — предположил Несговоров. — Я уже лет пять не покупаю новых трусов, не на что. А наши студенты их совсем не носят. Лучше завези дамские вещицы: колготки, там, бюстгалтеры с силиконом…

Щупатый глянул подозрительно, словно ища подвоха, отвел глаза:

— В женском белье я не шибко разбираюсь. Ладно, это все пар…

Фразочку про пар Щупатый употреблял со студенческой скамьи. Молодые живописцы увлекались разным вздором, искали «новые формы». Немало экстравагантных открытий и заявлений исходило от Несговорова. К нему прислушивались — среди однокашников он числился самым зрячим и мастеровитым. Однажды Несговоров имел неосторожность в узком кругу приятелей с присущей ему сдержанной убежденностью сказать, что краски — выдумка, на самом деле красок в природе не существует. Есть отражения, блики, окутывающий предметы пар, так или иначе преломляющий свет. Вам нравится пестрая прибрежная галька? Возьмите горсть и бросьте на солнцепек подальше от воды: через пять минут вы уже не сможете отличить один камешек от другого. Вам нравится яркий блеск молодой зелени? Попробуйте лишить деревце воды, и через пару недель увидите, из чего состоял этот блеск…

Над ним, конечно, подтрунивали. А Щупатый взял в привычку к месту и не к месту повторять: «Это все пар».

— Маранту знаешь? — напрямик спросил его Несговоров.

Щупатый наморщил лоб:

— Что это? Цветок?..

— Не что, а кто. Она танцует в театре. Ведущие партии.

Щупатый почесал бритый затылок.

— Земляк, в театре такой актрисы нет и никогда не было. Даю голову на отсечение.

— Ты, видать, потерял квалификацию. Стареешь.

Несговоров отшутился, но ему стало жутковато. Почти как вчера, когда он был уже готов поверить, что Маранта — мистификация, никакой Маранты и в помине нет. Вчера у него еще не было доказательств. Познакомился в трамвае с девушкой, она представилась актрисой, пригласила на спектакль… Мало ли обаятельных авантюристок! Но сегодня все по-другому.

— Вчера я видел ее на сцене собственными глазами и разговаривал с ней после спектакля в фойе. Может, это псевдоним?

— Да нету там таких, ни имен, ни псевдонимов, говорю тебе, не-ту! — обиженно возразил Щупатый. — И вообще, — он понизил голос, — новый директор театра — русский человек. Ну совсем русский! У него теперь все Маши, Вари, Анфисы. Понимаешь? Была певица Эмма фон Шницель, теперь она Маша Коноплева. Была вахтерша Сарра Ицковна Шмыг (кстати, злющая как собака!), теперь ее величают Софья Ивановна. Только со скрипачами пока сложно: народ ну никак не может поверить, что какой-нибудь Архип Матвеич умеет так же ловко водить смычком, как Арнольд Моисеевич!

Когда Щупатый хохмил, разобраться, где доля правды, а где чистая выдумка, было непросто.

— Твоя-то Маранта — русская? — уточнил Щупатый с сомнением.

Несговоров изумился простоте вопроса, который самому ему даже не приходил в голову, а язык его уже непроизвольно бормотал в ответ:

— Конечно. То есть… Нет. Едва ли.

— Еврейка? Татарка? Кто?

— Кто?.. Могу точно сказать, что не японка. И не из экваториальной Африки. Хотя, впрочем…

— С тобой все ясно. Ладно, я поспрашиваю. У меня новость. По-моему, хорошая, а ты суди сам. Знаешь Асмолевского? С нами учился.

— Белобрысый, пухлощекий такой? — вспомнил Несговоров. — Который не смог одолеть первого курса?

— Тихо ты! «Пухлощекий», «не смог одолеть»… Ты еще попку его опиши. Правильно, он в шоу-бизнес подался, выставки там устраивать и все такое… Знаешь, где он теперь? — Щупатый выпучил глаза и перешел на многозначительный шепот с придыханием: — Его назначили секретарем! Самого губернатора!

— Вон что. На звонки отвечает?

— Сам ты…

Щупатый отвернулся, давая понять, что разговаривать ему с таким не о чем. Но долго не выдержал:

— Губернатор — старик, ты понял? В любой день может сыграть в ящик. Этим пользуется совет. Уже сейчас они без него решают половину дел. А в совете сам знаешь, кто заседает… Сейчас губернатору как никогда нужны толковые люди! Иначе все рухнет. С чем были, с тем и останемся. Свой, можно сказать, брат-художник во власть прошел, а он — «звонки»!

— Я в этом ничего не смыслю, — признался Несговоров.

— А в своей жизни смыслишь? Может, хочешь, чтобы Кудряшов взял верх? В совете у него теперь большинство. Если они скинут губернатора, всем хана, я тебе точно говорю! Первым делом свободную торговлю прикроют.

В городе существовало два больших политических стана. Один поддерживал губернатора с его администрацией, другой стоял за совет, возглавляемый городским головой Кудряшовым. Представителей второго стана оппоненты презрительно окрестили «кудряшовцами». Несговоров не видел большой разницы между теми и другими. Даже две газеты, выходившие в городе, имели похожие названия: администрация издавала «Губернскую новь», совет — «Новый город». Обе систематически нападали на противников, обвиняя их в коррупции, лжи, злоупотреблении властью, подготовке переворота и т.п., взваливая на них вину за все беды горожан. Когда «Новый город» сообщал, что престарелому губернатору не повинуются даже собственные ноги и его каждое утро вносят в кабинет два дюжих прапорщика из охраны, «Губернская новь» немедленно откликалась подробным описанием роскошной квартиры городского головы и перечнем его зарубежных вояжей. Когда газета Кудряшова вскрывала махинации губернатора с недвижимостью (по одной из версий, губернатор владел напрямую и через подставных лиц десятками лучших зданий, включая башню), «Губернская новь» печатала размытую фотокопию договора, якобы заключенного городским головой с известным сектантом-террористом, пустившим в расход по всей земле кучу народа, о предоставлении секте для проповедей (как предполагалось, за солидную взятку) местного эфира. Самое же занятное, что никаких последствий газетные разоблачения не имели. Обменявшись очередной серией ударов, непримиримые враги на время затихали, а вместе с ними успокаивался и весь город.

Как большинство горожан, Несговоров успел к этому привыкнуть и перестал читать газеты. Он не доверял ни тем, ни другим. По его убеждению, политики преследовали свои цели, их личные победы и поражения не имели никакого отношения к тому, что принято называть народным благосостоянием. Заурядные, жалкие люди, они путем разнообразных ухищрений и обмана пытались расположить к себе или подмять толпу, которая их кормила, но при этом обречены были жить как на вулкане или, лучше сказать, как на пароходе с перегретым котлом: когда повсюду стоит рев и треск, приходится бросать свои делишки и кидаться открывать предохранительные клапаны. Трудно было серьезно относиться к амбициям и потасовкам политических игроков, но сама их суета давала надежду, что они в какой-то мере еще зависят от опоры под ногами, в какой-то мере признают неустойчивость своего положения, а значит, все может измениться…

— Чего лыбишься, думаешь, если я ничего не наторговал, так мне и терять нечего? — ворчал Щупатый. — Погоди, тебя тоже достанут! Свободный художник для них первый враг. Все за колючкой сидеть будем. — От расстройства он шмыгнул большим носом.

Последние дни весь город жил ожиданием неприятностей. Люди делались все настороженнее и угрюмее, ловили и передавали друг другу мрачные слухи. Несговорова это удивляло: да может ли быть хуже, чем есть? — но, с другой стороны, ему тоже хотелось узнать, что же готовится за стенами башни и резиденции губернатора.

Щупатый как будто угадал его желание.

— Сегодня Асмолевский собирает у себя дома узкий круг. Все свои, ля-ля — ля-ля. Будет делиться первыми впечатлениями: какая там, вообще, обстановка, какие возможности… Это не шуточки, положение очень серьезное. Я приглашен. Могу и тебя, как собрата по оружию, прихватить. Купи гусара!

Гусар был деревянный, в расписном ментике и с непропорционально большим органом между ног на шарнире. Нажмешь рычажок за спиной — орган подпрыгивает…

— Когда ты успел так близко с ним сойтись? — спросил Несговоров, машинально играя рычажком.

И снова Щупатый бросил на него и на щелкающую в его руках игрушку подозрительный взгляд, но ничего кроме простодушного любопытства не заметив, рубанул сурово:

— Ты ведь с нами, к кудряшовцам не переметнулся еще?

После занятий со студентами Несговоров отправился в центр города, чтобы навести справки насчет Дашиной учебы. По пути завернул к театру. На афише возле парадного крыльца вчерашним днем значилось:

«ВСТАВАЙТЕ, ВСТАВАЙТЕ!..»

Гала-представление с участием звезд балетной сцены

и призеров Международного конкурса танцевальных коллективов народов Крайнего Севера в Гвадалахаре.

Постановщик —

Академик Ханты-Мансийской Академии Народных Танцев,

Вице-Президент Всемирного Конгресса Народов Крыма

МАРАТ КОЗЛОВ

Зачем одаренные танцоры народов Крайнего Севера съезжались в далекую знойную Гвадалахару? Если Щупатый прав и Маранта не штатная актриса театра, получается, что она — из них?..

В конторе с мудреным названием Несговорову удалось узнать, что Дашу не примут в школу, пока у нее не будет городской прописки, то есть, выражаясь по-научному, регистрации по новому месту жительства. А как оформить регистрацию? Оказалось, для этого нужны: справка о закрытии школы по месту прежнего жительства Даши; заявление от матери, что она не возражает против проживания малолетней дочери с дядей, с заверенной нотариусом подписью; справка о том, что Несговоров является ближайшим из Дашиных родственников, проживающим в местности, где функционируют школы; справки из наркологического, туберкулезного, психо-неврологического и кожно-венерологического диспансеров о том, что Несговоров не состоит там на учете; характеристика с места работы Несговорова; справка о проверке жилищных условий, с учетом недавно принятых городским советом санитарных норм; выписка из домовой книги; справка о том, что указанное жилье не предназначено к сносу, выданная Департаментом неплановой застройки; свидетельство, подтверждающее родственные отношения Несговорова и Даши; наконец, заявление самого Несговорова с приложенной к нему квитанцией об уплате пошлины за регистрацию. Размера пошлины никто в конторе не знал, а домыслы были самые фантастические. Кроме того, ему не гарантировали, что этим список необходимых бумаг исчерпывается, и для уточнения посоветовали обратиться в паспортный стол. Несговоров, у которого голова пошла кругом, решил начать с самого простого и по дороге заскочил в нотариальную контору: узнать, как засвидетельствовать степень родства. За десятку ему сообщили, что нотариус подобные свидетельства не выдает; тот факт, что Несговоров действительно является родным дядей Даши, может быть зафиксирован только в определении суда, куда и следует обращаться с иском об установлении родства; процедура эта не быстрая и займет не один год, потому что суды завалены делами. Последовавшая пауза и кислое лицо информатора вынудили Несговорова расстаться еще с одной купюрой. В результате он узнал, что, поскольку в данном случае родственной связи Несговорова с Дашей никто не оспаривает, вполне достаточным может оказаться письменного заявления самого Несговорова с приложенными к нему заверенными копиями: а) собственного свидетельства о рождении; б) свидетельства о рождении Даши; в) свидетельства о рождении ее матери, из которого будет видно, что она является родной сестрой Несговорова, поскольку у них общие родители. Указанные копии — конечно, при наличии подлинников — он, нотариус, готов заверить своей подписью и печатью тотчас после оплаты по установленному тарифу. А сколько стоит заверить одну копию?.. Услышав ответ, Несговоров повернулся и вышел, стараясь не обнаружить своих чувств.

Дома ждала голодная Даша, и он решил отложить посещение паспортного стола на потом. Похоже, спешить было некуда, требовалось обдумать ситуацию на свежую голову и поискать нешаблонные ходы.

За обедом Несговоров обмолвился Даше о вечернем визите к большому чиновнику. А чтобы она не просилась с ним и не капризничала, добавил строго, что ее зачисление в школу — дело непростое, и сегодня он как раз попробует об этом похлопотать.

Щупатый привел Несговорова к солидному дому в одном из тихих переулков центральной части города, в двух-трех кварталах от театральной площади: с полуколоннами, тяжелой лепниной на фасаде и каменными трубачами по углам крыши. Зашли в парадную дверь, по широкой лестнице с чугунными перилами поднялись на второй этаж, где была квартира Асмолевского.

— Почему не живете в башне? — осмелился спросить Несговоров, когда Щупатый представил его хозяину и пробормотал что-то о былом студенческом братстве.

— А там холодно! — быстро нашелся Асмолевский, уже интонацией давая понять, насколько равнодушен он к этому овеянному легендами и завистливыми слухами месту. — Плохо топят, все казенное, неуютно как-то… Да и компания, честно говоря, мне не по душе.

Со студенческой поры он мало изменился: тот же вздернутый лоснящийся носик на круглом лице, та же светленькая пушистая шевелюра… Разве что пополнел и раздался, стал осанистее.

— Если вы меня спросите, как можно сегодня всех накормить, одеть и обуть, я вам честно отвечу: не знаю, — тихо, но отчетливо и выразительно заговорил Асмолевский, когда гости угомонились и расселись полукругом на заранее приготовленных стульях. — Где поселить бездомных — не знаю. Как упрятать в тюрьму головорезов, откуда взять лекарства для больных, на какие средства учить детей читать и писать — не знаю, не знаю, не знаю. И никто не знает. Спросите губернатора, он вам ответит то же самое: не зна-ю!

Никто из присутствующих, вероятно, не мог ни о чем спросить губернатора, уже больше года на публике не показывавшегося, это было исключительной привилегией личного секретаря, поэтому слушали, раскрыв рты.

— Значит ли это, что надо оставить все как есть и сидеть сложа руки? — продолжил Асмолевский. — Не значит. И теперь я открою вам государственную тайну.

На губах у него заиграла многозначительная усмешка. Гости переглянулись и тоже заулыбались.

— Да, это большой секрет, но ваш покорный слуга его разгадал. У нас все плохо. У нас ничего нет. Но вот мы с вами сидим здесь, почему-то живые, и беседуем. А когда выйдем на улицу — убедимся, что по ней тоже ходят живые люди. Те самые, которых давно не лечат, не учат, которым не платят зарплату. Почти у каждого из них дома есть холодильник, а в нем продукты. Откуда? Вот она, государственная тайна, на которую все закрывают глаза. Почему бы не поучиться у наших горожан, не взять их частную экономику за основу при разработке, положим, городского бюджета? Вместо того чтобы критиковать все и вся, давайте спросим у них, у вас, у себя: как мы ухитряемся выживать?

Кто-то зааплодировал. Разрумянившийся Асмолевский торжествующе перебегал быстрыми глазками от слушателя к слушателю. Несговоров жадно прищурился: ему захотелось немедленно взяться за портрет самоупоенного мальчика в светлых кудряшках на фоне голубой стены, этакого перезрелого Мики Морозова… Но Асмолевского портила его усмешка: ядовитая, высокомерно-снисходительная, наводившая на мысль о болезненной жестокости ее обладателя.

— Чтобы этому учиться, все-таки нужны, наверное, какие-то кадровые перемены, обновление власти? — хрипловато подсказала рослая рыжая девушка с тяжелым подбородком, в которой Несговоров признал местную телеведущую.

— Ваш покорный слуга ходит в чиновниках вторую неделю. Вы полагаете, пора менять? — отпарировал Асмолевский.

Некоторые опять захлопали, засмеялись.

— А если серьезно — если серьезно! — то я не революционер. Я сторонник эволюционного развития. Сегодня очень легко завоевать популярность, собирая вокруг себя недовольных. Таких, с позволения сказать, политиков немало в совете. Я к их числу не принадлежу. Если вы присмотритесь внимательно к нашему народу, то заметите, что он по натуре очень консервативен. И это хорошо, в этом наше счастье. Народу нужен безусловный авторитет, которому он готов довериться целиком. На небесах это Бог. В семье — отец. Если мы начнем разрушать авторитет отца, каков бы он ни был, мы взамен не обретем другого. Это невозможно биологически. То же и с гражданской властью. Я за то, чтобы власть была для народа священна, лучше всего — чтобы передавалась по наследству. Мужику нужен царь-батюшка. Сегодня главная задача — защитить от нападок действующего губернатора, дать ему возможность достойно завершить свое правление. Если он стар, нездоров — заметьте, я этого не утверждаю — нужно помочь ему подобрать дельную команду, выбрать преемника… Но пора, кажется, переходить к закуске.

Под хлопки и одобрительный гул Асмолевский встал, скромно поклонился, давая понять, что деловая часть закончена, и широким жестом пригласил гостей к столу с бутербродами, накрытому в соседней комнате.

— Ты понял? — шепнул Несговорову Щупатый, жадно сметая со стола куски и высматривая глазами, чего он еще не попробовал. — Умница! Если ему дадут развернуться — мы спасены.

Компания подобралась разных возрастов, большей частью богемная, одетая с нарочитой небрежностью, но стильно. Несговоров потолкался в тесноте с надкушенным пирожком, желая присоединиться к беседующим, но разговоры, долетавшие до его ушей, были все какие-то странные. В одном месте спорили, как надо склонять: «бомжом» или «бомжем»? Рыжая телеведущая утверждала, что «бомжом» звучит энергичнее, а заодно отбивает противный запах, неизбежно ассоциирующийся с этим понятием. В другом вели речь о благородстве, и толстячок с брюзгливо отвислой губой доказывал, что настоящего аристократа можно распознать только на поле для гольфа. В третьем шла ученая дискуссия: рахитичный человечек с безволосой головой и бесцветными выпуклыми глазами обвинял народ в циничном безверии, ссылаясь на пословицу «На тебе, боже, что мне не гоже», а сутулый очкарик в мешковатом джемпере возражал, что пословица подразумевает отнюдь не Господа, но убогого человека, бедняка, которого в старину так и звали: небога…

Обмен короткими репликами на периферии четвертого кружка заставил Несговорова насторожиться.

— Где его нашли? — спросил кто-то.

— В подвале театра! — ответили ему.

Здесь в центре внимания была перевозбужденная девушка с рыхлым мучнистым лицом и большой грудью, в голубой широкополой шляпке с бантом. Нервно теребя свои тяжелые бусы, она вещала певучим голосом:

— …Просто подходит и говорит: «Кайся! Кайся, грешная душа!..» Он всех видит насквозь, кто в чем виноват перед Богом. Папа вообще всегда верит в справедливость. Такой добрый, мухи не обидит. Всем готов помочь. Нет, правда, только его христианская душа… Два года на «лендровер» собирал, во всем себе отказывал! Когда машину угнали, мы с мамой говорим: надо что-то делать, заявить куда следует, пускай ищут? А он: ничего не надо. Я знаю, кто украл, но преследовать его не буду. Вор должен сам раскаяться и вернуть украденное, иначе ему будет очень плохо. Он сгорит в аду. Я не могу обрекать грешную душу на такие муки. Представляете? Вора пожалел! А ведь у него у самого сердце больное. Когда он волнуется, когда страдает за кого-нибудь, то всегда напоминает мне самых наших святых-пресвятых, ну, старцев православных: бородища вот такая черная, глаза горят огнем…

— Простите, — робко вмешался Несговоров, пораженный странными совпадениями. — Вы не напомните отчество… Отчество вашего папы?

— Отчество? — удивленно переспросила девушка. — Его зовут Тимофей Павлович.

— Павлович! Павлыч… Я встречал человека, по вашему описанию похожего на него… Нельзя ли узнать, где работает ваш папа?

— Все знают, что папа работает в театре, вы один этого не знаете! — грубо бросила ему девушка, вспыхнув, и снова продолжила свой рассказ. — Нет, правда, Бог все видит, только неблагодарные могут усомниться… Всего-то две недели прошло! Через две недели того вора… То, что осталось от него… Обнаружили… Ой, я не могу больше. Папа видел, прямо не знаю, как его сердце выдержало!

Девушка понизила голос до шепота и произнесла коротенькую фразу, после которой расслышавшие дружно ахнули. Кое-кто перекрестился. А другие кинулись друг друга спрашивать:

— Где, где? В башне?..

— На кухне? — неосторожно уточнил Несговоров, занятый своими мыслями. — Я про вашего папу. Он на кухне работает?

Девушка закатила глаза, изображая отчаяние.

— Господи, какое все это имеет значение? — с укором произнесла за спиной Несговорова пожилая женщина, вздохнув. — Христианин — он и в рубище христианин…

— Чего ему надо? Да кто он, вообще? Мент, что ли? — зашикали другие. — Не обращай на него внимания, продолжай! Псих какой-то… — Слушателей прибавлялось, подошел и Асмолевский.

— Да! — взвизгнула рассказчица в истерике. — Да, он работает в театральном ресторане! Вы это хотели услышать? Вам стало легче?

Из глаз девушки брызнули слезы. Ее обступили плотным кольцом, утешая и успокаивая. На Несговорова оглядывались как на варвара и душегуба. А она, захлебываясь, бормотала:

— Нет… Нет, правда… Есть высшая… справедливость… Кто живет по-христиански… Им всегда… воздается…

— А я бы здесь отступил от буквы христианских заповедей, — деликатно, но веско вмешался хозяин дома. — Мы никогда не станем сильными, не заслужим благодарности потомков, если каленым железом не выжжем нигилизм по отношению к частной собственности. Поверьте, я не кровожаден, но за воровство начал бы рубить руки, как это делается на Востоке. Пока до каждого не дойдет: пусть у меня много домов, а ты живешь на улице; пусть у меня каждый день на столе, ну, не знаю, устрицы там и черная икра, а у тебя куска хлеба нет, — это все мое, а не твое, и ты трогать это не смей!

Воинственная тирада была встречена одобрительно. Рассказчица благодарно кивала Асмолевскому, размазывая по щекам слезы с тушью.

Несговоров не смог сдержаться:

— У вас просто средневековье какое-то в голове, так нельзя, — сказал он. — Люди и без того одичали от бедности. У каждого должна быть возможность жить нормально.

— Неравенство заложено в самой природе, — резко возразил Асмолевский, не удостаивая Несговорова даже поворотом головы.

Щупатый вдвинул между ними свое массивное тело, пытаясь загасить спор.

— Стойте, я усек! Вадим хочет сказать, что те мужики, которые остались, ну, совсем без ничего, что им все до лампочки, они наших проповедей слушать не станут…

— Да мы ведь не уговаривать будем, — решительно отрезал Асмолевский.

— Короче, так. — Щупатый тряс головой, больше полагаясь на жесты и мимику, чем на слова. — Сколько за нищим ни присматривай, он все равно булку сопрет. Да, Вадим?

— Неправда, я не это хотел сказать, — заупрямился Несговоров. — Много и таких, кто будет с голоду пухнуть, а чужого не возьмет. Но есть неравенство, с которым человек, уважающий элементарные приличия, никак не может мириться.

— Вот как? — язвительно спросил Асмолевский. — Какое же?

Несговоров понимал, что ни у кого здесь не найдет сочувствия, но и отступить уже не мог.

— У меня есть маленькая племянница Даша, — издалека начал он. — Вчера она заявила, что хочет стать актрисой, танцевать на сцене.

— А почему бы ей, в самом деле, не стать актрисой? — перебил Асмолевский под аккомпанемент хмыканья, нетерпеливого покашливания и смешков.

— А потому, что мама ее живет в селе, где недавно закрыли последнюю школу, — сказал Несговоров. — Не ахти какая школа была, полтора учителя, но теперь и той нет. А ела Даша с младенчества картошку да капусту. Носила, что мама сошьет. Теперь допустим, что у нее талант. Я этого не утверждаю, но исключать такой возможности нельзя. Выдержит ли она конкуренцию с ребенком, который рос в большом городе в семье состоятельных родителей, посещал балетные, музыкальные, художественные классы, занимался с репетиторами? Про качество питания, про бытовые условия я уже не говорю… Да будь такой ребенок трижды бездарью, он все равно обойдет мою Дашу на экзаменах, займет ее место, даже если через год ему придется менять профессию и становиться каким-нибудь… секретарем.

Несговоров не хотел задевать Асмолевского, это вышло нечаянно.

— Насколько я понимаю, лично вы судьбой не обижены, ваше место никто не занял, — процедил Асмолевский сквозь зубы. — Вот и хорошо. Значит, вы спокойно выслушаете то, что я вам сейчас скажу. Так уж повелось, что в семье артиста рождается артист, в семье банкира — банкир, в семье генерала — генерал, в семье землепашца — землепашец. Наработанные поколениями навыки передаются из рода в род. И слава Богу. Не нами заведено. Делать из крестьянина художника — занятие накладное. Кто был ничем, тот не станет всем. Он так ничем и останется. Вам это может сколько угодно не нравиться, но как правило, повторяю, как правило это так. Нужны очень веские основания, чтобы стать исключением из правила. Боюсь, у нас с вами таких оснований не было. Но я постарался как мог исправить свою ошибку. Дело за вами.

Оскорбительный смысл концовки поняли только Несговоров да Щупатый.

— Кстати, — продолжил с усмешечкой Асмолевский, желая потешить публику. — Чего ради вы допытывались у девушки, кем работает ее отец? Что, компания не подходит? Голубая кровь взыграла?..

Несговорову хватило ума не отвечать. Ему пришло в голову, что оттачивать политическую риторику на живых людях так же преступно, как испытывать на них новые вакцины. Мечты и фантазии художника могут быть ложны, даже аморальны, но он в них верит, проверяет их вначале на себе. Политик же, преследуя интересы сугубо эгоистические, сразу плетет паутину для других, сам оставаясь в стороне…

Расходясь, гости сторонились Несговорова как зачумленного. На прощанье каждый говорил Асмолевскому что-нибудь приятное. Экзальтированная дочь мясника бросилась ему на шею и сочно расцеловала в обе щеки. Щупатый, чувствуя себя виноватым, пытался развлечь какой-то байкой про медведя и зайца. А рыжая дылда с лошадиной челюстью воскликнула:

— Так в башне правда холодно? В башне?! В апартаментах советников?

— Они сами этого добились, — охотно пояснил Асмолевский. — Сокращали-сокращали бюджет, вот и досокращались. Теперь угля не хватает. Дед распорядился остудить их горячие головы, подержать котельную башни на голодном пайке, пока в детских садах не будет жарко как в Африке! Грозился лично пойти проверить, раздеться до трусов, хе-хе…

— Чую, будет драчка, — возбужденно сказала кобылка, раздувая ноздри. — Можете на нас рассчитывать. Желаю удачи!

Внизу на лестнице Несговорова нагнал Щупатый.

— Земляк, — произнес он с осуждением, — ты же отрезаешь себе все пути!

— Какие еще пути! — буркнул Несговоров. — Мои пути проходят далеко отсюда. Тошно, пойдем на воздух.

— Погоди. — Щупатый силой уволок его в тень под лестницу. — Ты, это… В чем-то, наверное, прав. Но тебе хоть понравилось здесь? Не жалеешь, что побывал?..

Он был явно не в себе и болтал что попало, нервно следя за лестницей.

— Не дергайся, подождем… Мы с тобой разговариваем, верно? Остальное все пар. Просто остановились поговорить…

Когда за последним гостем захлопнулась дверь подъезда, сказал с облегчением:

— Все! Кстати, я кое-что узнал про эту… Как ее? Ну, про твою танцовщицу. Сейчас мне надо к Асмолевскому, завтра расскажу.

— Куда ты? Все уже разошлись!

— Извини. Мне надо с ним объясниться… Тебя это не касается. У нас свои дела.

В ту ночь Несговорову снилось, что он рисует орла. Птица гордо расправила одно крыло в полный профиль, какой изображают на чеканных гербах, а второе — обвисло от плеча, свесилось лохмотьями прелой тряпицы, и оттуда, из-под рванины, выглядывало что-то цепкое и когтистое: не то лишняя нога, не то выросшая вместо крыла птичья ручонка… Несговоров как раз прорисовывал жесткий чешуйчатый панцирь уродливой конечности, кончики пальцев с притупленными, как будто обкусанными когтями, когда вошел отец — прямо с огорода, с лопатой и в перепачканных землей сапогах.

Во сне Несговоров, конечно, знал, что отец давно умер, поэтому несказанно обрадовался его возвращению, кинулся навстречу и обнял его.

— Некрещеный ты, вот и лезет в голову всякая дурь, — сказал отец, с отвращением глядя на когтистую лапу вместо крыла. — Креститься надо. Не то изведешь всех женихов, как Асмодей.

«Он перепутал меня с Асмолевским!» — догадался Несговоров.

— Бог всегда со мной, а церковь не для меня, — ответил он отцу, немного красуясь. — Церковь в современном мире — это карьера, деньги, политика. Один из легких путей наверх. Лев Толстой увидел это раньше многих. Именно оттого он так ненавистен церковникам.

Несговоров был доволен гладкостью своей речи, но отец почему-то омрачился, покачал головой и сказал:

— Сильного противника легче одолеть, играя в одни ворота.

«То есть надо стать Асмолевским?» — принялся расшифровывать Несговоров, потому что слова отца сразу, еще до пробуждения, показались ему загадочными.

Тут Толстой (а это оказался не отец, а сам Лев Толстой с длинной седой бородой) рассердился, крепко зажмурился и со страшной силой ударил в пол лопатой!..

Стены дрогнули. Зазвенели стекла. Еще не вполне проснувшись, Несговоров подскочил на своих ящиках и кинулся к окошку — поглядеть, что случилось.

Над соседним домом завис кран с чугунной болванкой на длинном тросе. Стрела качнулась в одну, в другую сторону, болванка отошла от стены, и — бум!.. Треск, обвал, столб пыли.

Рушили учебный корпус колледжа, где еще вчера Несговоров давал уроки.

Глава третья.

Чу Ду Свет

Только к обеду завхоз колледжа, истратив весь наличный запас крепких слов, уговорил крановщика остановить работу. Директор находился в Швейцарии по делам Фонда помощи голодающим художникам; его заместитель лежал с воспалением легких; остальные сотрудники были потрясены не меньше Несговорова и пытались наводить справки. Крановщик, успевший развалить полдома, ссылался на прораба, тот — на распоряжение начальника стройуправления; последний, когда до него все-таки дозвонились, отослал еще выше, к руководителю Департамента неплановой застройки Негробову. Чиновник такого ранга был недоступен, но строгая секретарша из администрации уверенно сказала в трубку, что все делается в соответствии с Генеральным планом реконструкции города, утвержденным губернатором еще два года назад.

В учебной части царила паника. Машинистки, секретари и лаборанты выносили из полуразрушенного здания казенный скарб. Несговоров с Дашей принялись им помогать. Временно все складировали в подвале общежития, где находилась лавка Щупатого. К удивлению Несговорова, Щупатый не объявлялся, его дверь была на замке. Скоро подходы к ней забаррикадировали столами и стульями, груда которых высилась до потолка.

После работы, посбивав с одежды известку и пыль, Несговоров отвел Дашу домой, принес ей воды, наказав сварить на ужин картошки, а сам отправился на разведку к театру. Никакого особенного плана у него не было. Просто Несговорова влекло место, где он испытал мгновения счастья и где можно было, теоретически, повстречать Маранту или хотя бы разузнать о ней. Тоска по Маранте заглушала все тревоги и невзгоды. Не так беспокоила даже опасность остаться без работы, хотя кто-то из сотрудников и высказал предположение, что колледж теперь закроют.

Что собирался открыть ему Щупатый? Зачем он с таким таинственным и озабоченным видом вернулся вчера к Асмолевскому? Где гуляет сегодня, когда разгром вот-вот коснется его лавки? У Несговорова уже мелькали нехорошие мысли. В последнее время в городе шло много разговоров о покушениях на предпринимателей. Не больно удачливый купец был Щупатый, но кто знает, из-за каких грошей нынче могут убить человека.

Несговоров побродил перед театром под остро хлещущей снежной крупой. Башня на другой стороне площади была почти неразличима сквозь пургу, светились только три больших окна на втором этаже. В театральной кассе еще томился народ, и Несговоров зашел туда погреться. Ему взбрело на ум спросить, не ожидается ли в скором времени повтор спектакля «Вставайте, вставайте!» в постановке Марата Козлова. У окошечка стояла одна-единственная театралка (остальные то ли кого-то ждали, назначив тут встречу, то ли тоже грелись, для вида рассматривая афиши), и Несговоров пристроился за ней.

Прошло немало времени, но его очередь не наступала. Старуха в потертой кроличьей дохе, с выбившимися из-под платка буклями, все хрипела в окошко что-то невнятное, угрожающе жестикулируя. Кассирша поводила округленными глазами, время от времени в ужасе обхватывала руками голову и молча шевелила губами, как будто насылая на голову старухи тайные проклятия. Несговоров ей сочувствовал, он сам уже взмок от мучительного гортанного хрипа с нутряными бульканьями.

— Вы позволите мне задать один вопрос? — взмолился, наконец, он.

Старуха даже не обернулась, все так же показывая Несговорову отвислое ухо и скулу, заросшие седой шерстью, но при этом исхитрилась больно ткнуть острым локтем ему под ребро.

Можно бы уйти, спросить позже, а то и вовсе не спрашивать: в развешанных по стенам анонсах на месяц вперед спектакля не значилось, и кассирша едва ли могла что-то к этому добавить, — но тут до Несговорова начала доходить суть. Оказывается, старуха не ссорилась с кассиршей, не спорила с ней и не угрожала, а вела мирную беседу.

— На кладбище не ходите, там все отравлено, — хрипела она. — И пруд отравлен. Как начнет таять, все понесет сюда. Не знаю, что мы пить весной будем. Не знаю.

Женщина за стеклом снова округляла глаза и неслышно для Несговорова шевелила губами.

— Об этом я слышу впервые, — обиженно отвечала старуха. — Мне говорили, что разлили цистерну с ядом… Впервые об этом слышу от вас. Колледж? Колледж изящного искусства?

— Его разнесли по кирпичику! — подхватил давно прислушивавшийся к разговору юркий человечек с портфелем и при галстуке. — Я сегодня как раз там проезжал…

— Подождите, гражданин! — цыкнула на него старуха, прижимая ухо к окошку и продолжая ловить немое повествование кассирши. — Так. И что нашли?.. Разобрали колледж изящного искусства, — громко повторила она для тех, кто стоял по эту сторону. — Нашли большой склад отравляющих… Боевых?.. Да, боевых отравляющих веществ.

— Я так и знал! — чуть не подпрыгнул от радости человечек. — Там стояла толпа!..

— Тише вы! Заговор?.. А кто догадался?.. У секретаря?.. Ах, бедный мальчик! — И снова добросовестно перевела: — К секретарю губернатора вчера подослали убийцу, какого-то художника из колледжа. Сегодня собирались отравить весь город. Секретарь при смерти… Что?.. Я и говорю, тяжело ранен. Но ему удалось сообщить про заговор. Склад обезврежен. Заговорщиков арестовали? Нет еще?.. Заговорщики успели скрыться.

— Сбежали! — Человечек в отчаянии всплеснул рукой, звонко ударив себя по худому бедру. — У нас никогда не могут поймать!

— Все!.. Конец реформам, — пыхтел одышливый, крепко пахнущий потом толстяк, успевший пристроиться за Несговоровым и агрессивно теснивший его своим животом. — Снова будем кудряшовские щи лаптем хлебать.

— А как их разглядишь, этих художников от слова «худо»? — захрипела старуха. — Вон, у меня за спиной стоит, толкается. Поди разбери, кто он! И в суд и куда хочешь бумажку принесет, что он ангел небесный!..

Человек пять-шесть, что находились в тот момент в тесном помещении кассы, разом оглянулись.

Несговоров придал себе беспечный вид и медленно, боком, от всех отвернувшись, как будто целиком поглощенный афишами на стене, двинулся к выходу. Ведь именно он был тем художником, что побывал вчера у Асмолевского! Люди в кассе, сами того не подозревая, говорили про него!

Он уже не мог разобраться, что из сказанного было правдой, а что — нагромождением бессмыслиц. Отравленное кладбище. Покушение на Асмолевского. Разрушенное здание колледжа. Если бы еще вчера его попросили разложить эти слухи по степени достоверности, он раньше всего отмел бы последний как несусветную дичь. Сегодня он знал, что как раз это-то не вызывает сомнений. А внезапность и рвение, с какими начали ломать колледж? А безуспешные поиски заказчика? Только сейчас он догадался, что тут не обошлось без участия секретных служб. Обычные городские службы давно разучились работать. Похоже, кому-то очень могущественному срочно понадобилось что-то найти именно в этом месте. Например, замурованный в стены склад отравляющих веществ. Такие желания, как правило, исполняются. А дальше? Их же хранили не просто так, собирались использовать? Значит, заговор? И как же не быть в нем замешанным преподавателю колледжа, учинившему вчера скандал у Асмолевского? Вот еще один невероятный посыл в бредовой цепочке: чтобы он, Несговоров, попал на вечер к секретарю губернатора, да еще ввязался там в спор! — и как раз его-то снова приходилось признать свершившимся фактом.

Если и ранение Асмолевского подтвердится (запнулся на ковре или кухонным ножом порезался — мало ли!), тогда все сходится. Несговоров и есть тот, кого разыскивают органы при заинтересованной поддержке всего населения.

Поражала интуиция гадкой старухи, спиной почуявшей врага. Еще немного настойчивости с ее стороны — и она станет героем дня, первая раскроет громкое преступление!

Логически добравшись до этой точки, Несговоров раздумал читать последнюю, ближнюю к двери афишу и стремглав вылетел на улицу. И как раз в этот миг его ослепило, отпечатавшись на сетчатке и в мозгу, голубыми типографскими буквами начертанное: «МАРАНТА». Только бумажный фон плывущей в глазах афиши был почему-то не белым, а черным… На крыльце он сморгнул, но слово опять появилось перед глазами во всех подробностях своего шрифтового облика. Такое не могло почудиться. Выходит, заветное имя действительно значилось на крайней афише, которую он до сих пор просто не замечал?

Вернуться и немедленно в этом удостовериться у него не хватило мужества.

По мере удаления от театра страх перед кучкой сдуревших обывателей уступал место другому, более жуткому, почти мистическому страху, вызванному запутанной провокацией, в центре которой он оказался. Что за силы тут действовали, какую цель преследовали? Уничтожить его, Несговорова? Смешно. Для этого совсем не нужно пригонять кран и рушить колледж, распускать по городу слухи, делать массу других глупых и дорогостоящих вещей. Достаточно нанять за бутылку безработного парня, чтобы подстерег вечером у подъезда с кирпичом в руке. Нынче на такое дело можно совратить полгорода. Скорее всего, Несговорова задели походя, целясь по иной, более масштабной мишени. Директор колледжа с его швейцарскими связями? Он был одним из отцов-основателей Фонда помощи голодающим художникам в Лозанне. Какие деньги там крутятся и на что расходуются, никто не знал. Во всяком случае, Несговоров не получал от этого загадочного Фонда ни копейки. Почему же именно его?..

Несговоров шел прямиком к дому Асмолевского. Раненый или невредимый, живой или мертвый — Асмолевский был теперь для него единственным ключом, способным разомкнуть (или бесповоротно замкнуть) загадочную цепь. Без овладения этим ключом нельзя было решить, что делать дальше: скрываться или опровергать слухи, добиваться где-то правды или продолжать жить так, будто ничего не случилось?

Он уже стоял на парадном крыльце и тянул руку к двери, когда та с треском распахнулась от пинка, едва не стукнув его по лбу, и наружу вывалился, негромко чертыхаясь, массивный человек с голой матово сверкавшей под фонарем головой.

Это был Щупатый.

— Что, со вчерашнего дня дежуришь? — неприязненно бросил он, увидев Несговорова.

— Колледж разрушен, — пробормотал Несговоров от неожиданности. — Твоя лавка завалена мебелью…

— Вот как? — издевался Щупатый. — А ты здесь, конечно, только для того, чтобы рассказать мне об этом?

— Вообще-то я шел к Асмолевскому, — ответил Несговоров, немного придя в себя и взявшись за ручку двери.

— Ты куда? Стой! — Щупатый испуганно схватил его за рукав. — К нему нельзя, он… отдыхает.

— Ты его видел?

— Хм! — произнес Щупатый. — Лучше б мне его не видеть.

— В городе ходят слухи, что на Асмолевского совершено покушение…

— Ну, конечно. Он совсем маленький мальчик. Нехороший дядя снасильничал.

Щупатый опустил голову и нервно ковырял снег носком сапога.

— Так он в порядке? — с нажимом спросил Несговоров.

— Слушай, хватит! Если тебе поручили шпионить, иди и доноси. Только не надо вот этого… Не надо из меня жилы тянуть!

Щупатый круто повернулся и пропал в сумеречной мгле.

После его ухода Несговоров раздумал подниматься в квартиру. Вконец замороченный, он поплелся к трамвайной остановке, но тут мозги его точно ошпарило: ведь он был не единственным художником из колледжа, побывавшим у Асмолевского! Щупатый тоже художник (по крайней мере, имеет диплом) и тоже из колледжа! И более того: владеет в колледже складским помещением, где может хранить все что вздумается! К тому же именно он был официально приглашен к Асмолевскому, внесен, наверное, в какие-то списки, а Несговоров оказался там совершенно случайно. Щупатый служил разгадкой этой истории от начала до конца. И как иначе объяснить его странное поведение вчера, когда он прятался от уходящих гостей и напускал туману про какие-то особые отношения? А сегодняшний срыв, весь этот бред, который он нес?..

Он боится доноса! Это он покушался на Асмолевского. Вчера? И того увезли в больницу? А теперь Щупатый, подобно герою Достоевского, не утерпел и пришел поглазеть на место преступления, так, что ли? Или легко раненный Асмолевский лежит дома (вот что значит «отдыхает»! ), и Щупатый навестил его в надежде как-то замять дело? Или он, как другой герой Достоевского, тайно провел эти сутки рядом с трупом жертвы?..

Эк куда хватил! Если тайно, откуда же театральная кассирша все знает?

Так или иначе, появление на сцене Щупатого переводило действо в иной, более высокий жанр. Сколь бы изощренной, даже кровавой ни была провокация, она всегда остается фарсом. Новый же поворот дела наводил на мысль о трагедии.

Щупатый — и покушение на убийство? Несговоров встряхнул головой. Ему захотелось поскорее добраться домой и уснуть, чтобы покончить с кошмарами этого дня. По сравнению с ними даже утренний сон про орла с одним крылом казался невинным, как детская сказка…

Дашина занавесочка была уже прищеплена и расправлена, плотно закрывала угол. Но Даша не спала, сидела посреди комнаты на старом клеенчатом стуле и вертела в руках не то цветные стеклышки, не то леденцы. Когда Несговоров вошел, она этого занятия не бросила, явно желая привлечь к своим предметам внимание.

— Что там у тебя? — через силу спросил Несговоров, не желая огорчать девочку.

— Чу Ду Свет. — Даша играла в загадки.

— А! — сказал Несговоров, слепо уставившись в раскрытый со вчерашней ночи холст.

— Это такой камешек, который светится изнутри, как цветной фонарик, — продолжила Даша. — Можно и на себе носить, и просто любоваться.

— Где ты это взяла?

— Маранта подарила.

Несговоров обернулся к ней с укором, но встретил вполне невинный робкий взгляд и только покачал головой.

— Ты ужинала? — спросил он.

— Когда же наконец я смогу поговорить с вами? — бормотала Даша, разговаривая то ли с собой, то ли с новыми игрушками. — Сижу на стуле в холодной комнате, лампа гудит, картошка давно остыла, в руках Чу Ду Свет, а где-то красавица, которую мы ждем. Долго переодевается, слишком долго! Думаю, она просто прячется…

Получился целый монолог, печальный и трогательный, как мольба. Несговоров вспомнил ее пятилетней, когда он студентом приезжал к Шуре в гости: Даша, сидя на полу, любила вот так же разговаривать с куклами… Что-то с ней произошло в эти часы, пока его не было дома.

Несговоров подошел, чтобы потрогать Дашин лоб. И тут впервые близко разглядел игрушки. Это были серьги, судя по всему — старинные. Большие желтоватые камешки, оправленные в серебро, действительно излучали из глубины таинственный матовый свет.

— Откуда это у тебя? — снова спросил Несговоров.

— Говорю же тебе, Маранта дала.

— Она была здесь?! — В этот раз он почти поверил.

— Была.

Даша ответила так безыскусно, что сомнений не осталось.

— И ты… — Несговоров задохнулся и не знал, что сказать. — Ты не уговорила ее задержаться, подождать меня? Не сказала, что я повсюду ее разыскиваю? Ты!.. Когда тебе самой что-то надо, ты очень даже умеешь настаивать! Бессовестная! Бессовестная и неблагодарная!..

— Неправда! — крикнула Даша.

— Неправда! — повторил следом другой голос, от которого Несговоров застыл на месте.

Откинув занавеску, стояла перед ним улыбающаяся Маранта.

— Я не собиралась прятаться и подслушивать, — извинилась она. — Просто случилась маленькая авария с моим нарядом, понадобились иголка с ниткой, а тут как раз вошли вы, и нам с Дашей пришлось прибегнуть к конспирации…

Несговоров потерялся от смущения и стыда. Его постель на ящиках была всклочена, утром в суете он ее не заправил. И какие ветхие, желтые простыни, боже! И какие здесь, наверное, запахи! Они-то с Дашей не замечают, притерпелись… Несговоров метался из угла в угол, не зная, за что хвататься.

— Дядя Вадик! — остановила его Даша. — Мы еще не пили чаю. Ждали тебя.

— На это можно смотреть? — спросила Маранта про картину. — Я знаю, художники не любят показывать незаконченные вещи. Посторонний взгляд иссушает и расколдовывает замысел… Простите, что вторглась к вам в дом без разрешения. Но, если уж я здесь, мне трудно ослепнуть и не увидеть самое главное. Тогда лучше уберите, поверните к стене, закройте чем-нибудь… Правда можно?

— Это безобразно? — пересохшим языком спросил Несговоров, чувствуя, как по спине бегут мурашки, подступая к самому затылку.

— Безобразно? Надо очень постараться, чтобы заслужить такой сильный отзыв…

Маранта подняла на полотно трепетный взор и тут же опустила. Выдержала паузу.

— Это прекрасно. Мне требуется немного собраться… Чтобы не сглазить… Вот так. Теперь можно. Люди в большинстве своем вампиры, крадут чужую силу. Поэтому они так ценят художников, ведь те ничего не приберегают для себя, все без остатка отдают любому, кто пожелает взять. Творение художника — самая легкая и сладкая пожива. Приходится учиться ограничивать себя в обжорстве. Хотя бы для того, чтобы не пресекалось творчество. Но не только. Мне страшно думать, что я питаюсь чьими-то живыми соками…

— Я тоже вампир, — сказал Несговоров. — Последние два дня я жил только вашим спектаклем. На свете нет другой актрисы, которая может дать столько, сколько вы… За один миг, одним жестом!..

Несговоров зажмурился, стыдясь подступивших слез и пытаясь вогнать их назад. Настоящая, живая Маранта стояла совсем близко, придя к нему сама, а он, то ли не веря счастью, то ли не зная, что с ним делать, все переживал свои мечты о ней.

— Я взял тогда все, что смог, — признался он. — И опять возьму, если повезет. У меня не хватит сил отказаться.

— Березы начинают опадать снизу, — сказала Маранта, чересчур старательно разглядывая деревце на полотне. Щеки ее порозовели. — К концу осени остаются только мелкие листочки на макушке. Легкое, плавно возносящееся пламя…

— Вы любите огонь?

— Я не люблю огонь. — Она перевела на него серьезные иссиня-черные глаза. — С огнем у меня связаны тяжелые воспоминания. Он убивает. Но это, к сожалению, единственная достойная форма жизни.

— Вашей жизни, — уточнил Несговоров. — Я понял это, когда увидел, как вы протянули руки к оружию.

— Жизни вообще, — возразила Маранта. — Не прозябания, не выживания, а жизни. Дело не в оружии, мне совсем не хочется из него палить…

— Но существует тот предел, за которым это становится неизбежным? Именно так я понял вас на сцене. Предел отчаяния, унижения и…

— Страха, наверное? За оружие берутся от страха. И всегда найдутся доброхоты, готовые протянуть вам ружье.

— Значит, достойнее склонить голову и отдаться на милость победителя?

— Смотря кто этот победитель, — загадочно сказала Маранта. — В любом случае есть крайняя возможность — распорядиться собственной жизнью.

— Что же остается для пламени? Может быть, возмездие?

— Возмездие? — задумчиво переспросила Маранта. Опустив глаза, покачала головой как будто в недоумении. — Я этого не понимаю…

— Во всем виноват Марат Козлов, — нескладно пошутил Несговоров, пытаясь хоть как-то вывести беседу из темного тупика. Ему казалось, что Маранта говорит на особом языке, который он еще не освоил или освоил не вполне. Это были не столько речь, сколько выражение глаз, лица, рук, всего тела, значимость позы и напряжение отдельных мускулов, даже поток излучаемого кожей тепла. За всем этим открывалась бездна не выразимых никакой речью состояний. Несговоров не привык балансировать над пропастью и не выдержал. И сразу каким-то шестым или седьмым чувством ощутил, что совершил непоправимую оплошность. Вдруг лопнула незримая ниточка, которая только-только протянулась между ним и Марантой.

Маранта не сделалась от этого менее прекрасной и остроумной, ей самой даже стало как будто легче, но что-то в ней закрылось. Она вновь обернулась той великолепной Марантой, какую они с Дашей встретили в фойе.

— Да, режиссер вполне оправдывает свое имя, — весело согласилась она, словно подстраиваясь под тон Несговорова. — Я бы только отстригла на афише его фамилию.

— Кстати об афише: там значились танцевальные коллективы… Ведь вы не в труппе театра? Когда я пытался наводить справки, мне сказали, что вы в театре не работаете, да? …народов Крайнего Севера. Мне ничего другого не оставалось, как методом исключения причислить вас…

— К самоедам? Как вы догадливы! Конечно же, я примчалась на оленях…

— Из Ханты-Мансийского округа! Кстати, чем он так уж близок Марату Козлову?

— А там бьют нефтяные фонтаны. Значит, и денежки водятся…

— Ну а Крым?

— В Крыму потеплее. Северяне любят тепло.

— Но вы-то попали…

— В Гвадалахару! Прямо из Ханты-Мансийского округа! Эй-хоп!..

Все, не исключая и Дашу, весело над этим смеялись.

Несговоров вскипятил воду, заварил и разлил чай. Маранте досталась самая надежная, Дашина чашка с чуть обколотым краешком. Даша на сей раз пила из дядиного треснутого бокала без ручки, а Несговоров — из стеклянной банки.

— Здесь холодно. Вам надо поставить буржуйку, — заботливо сказала Маранта.

— Вы полагаете, этот чердак заслуживает того, чтобы его обогревать? — спросил Несговоров, горько усмехнувшись.

— Но вы-то с Дашей заслуживаете того, чтобы жить в тепле! Верно, Доротея?

Новое имя Даше явно понравилось.

— В городе топить нечем, — сказала по-деревенски сметливая девочка.

— У меня много книг разных эстетов и пижонов, с дарственными надписями. Они больше ни на что не годятся. Я привезу их вам на тележке. Полагаю, у меня есть право распоряжаться непрошеными дарами по своему вкусу.

— Спасибо. Но ведь у нас пока нет печки! — возразил Несговоров.

— Вот так все в жизни становится неразрешимым, оттого что люди запускают процессы замкнутого круга, — сказала Маранта с уморительной серьезностью. — Вы понастроили много заборов. Чтобы сходить напиться к ближнему колодцу, вам приходится несколько раз обойти вокруг дома и еще завернуть в амбар. Там вы обнаруживаете, что до нового урожая вам может не хватить хлеба, и впадаете в отчаяние. Но какое отношение имеет все это к вашей сиюминутной жажде?

— Все верно. Такими же окольными путями нам с Дашей приходится удовлетворять и некоторые другие желания, — грубовато пошутил Несговоров, немного обидевшись на Маранту. — Боюсь только, что заборы эти не внутри меня, а вокруг. Вчера, например, я пытался выяснить, как записать Дашу в школу. Чтобы только перечислить все бумажки, которые для этого нужны, понадобился бы целый вечер. А сегодня…

Несговоров запнулся, колеблясь, нужно ли рассказывать Маранте про уходящий безумный день, начиная с разрушения колледжа и кончая истерикой Щупатого. Можно ли вообще описать такое словами?

— Сегодня вы носили мебель, — досказала за него Маранта. — Это ведь очень серьезно, вы можете лишиться работы? Сейчас работу найти непросто… С Доротеей как-нибудь разберемся. Сразу отправить ее на учебу в Англию, может, и не получится, но в городе надо выбрать самое-самое… Между прочим, когда вы подошли в фойе, меня как раз знакомили с одной влиятельной чиновницей. Департамент мимики и жеста губернатора — так это, кажется, теперь называется… Да, приходится и с ними иметь дело.

— Я убедился, что от этой публики следует держаться подальше, — высокомерно сказал Несговоров, не столько подразумевая свои неприятности после знакомства с Асмолевским, сколько чтобы кольнуть Маранту. Он понял, что она с ним внутренне распрощалась и надела привычную маску, и его самолюбие от этого страдало.

— Надеюсь вас переубедить, когда она поможет со школой, — суховато заметила Маранта.

— Старуха в шубе? — с любопытством уточнила Даша.

— Нет, милая, другая. Дама в шубе тоже из нелюбимых твоим дядей чиновниц, но я про вторую говорила.

— Как, та молодая женщина, что с вас пылинки сдувала?.. — удивился в свою очередь Несговоров. В его голове начальственный пост никак не складывался с образом холеной киски, пославшей ему игривую ужимку.

Вероятно, проявлять в присутствии Маранты интерес к другой женщине было с его стороны немного бестактно. Даша почувствовала это своей взрослой душой и глянула на дядю с осуждением.

— Вовсе не молодая, — заявила она. — У нее щеки висят.

— Пусть пока побудет молодой, а там разберемся, — мягко возразила Даше Маранта. — Ведь по первому впечатлению мы запоминаем самое важное, правда? Я не специалист в создании портрета, дядя объяснит тебе лучше, — Маранта осторожно кинула на Несговорова, как ему почудилось, очень теплый взгляд, отчего сердце его взбодрилось, — но мне кажется, все начинается именно с мимолетного образа, с крупных черт. Так угадываешь главное в характере человека и не впадаешь в шаблон. А если сразу начать с дряблых щек — как потом отличишь одну женщину от другой?..

Опустив задумчивый взгляд на свои узкие ладони с длинными тонкими пальцами, добавила:

— Да, еще руки! Пожилые актрисы, играя молодых, всегда прячут руки. Они выдают возраст.

Когда Маранта уходила, грациозно осыпая хозяев благодарностями, Несговорову пришло в голову, что в их отношениях за этот волшебный вечер ничего не изменилось! Она оставалась все такой же недоступной, словно драгоценная статуя под колпаком из бронированного стекла, и уносила с собой все свои тайны, не оставив даже адреса.

— Я найду вас сама. У нас теперь много общих дел. Дашина школа… Только не надо меня провожать. Пожалуйста!

— Вечером на улице опасно.

— У меня же есть большое ружье! Серьезно, я умею выходить из трудных ситуаций. Улица в этом отношении не самое безнадежное место… Слышите? Еще трамваи ходят! А вы говорите.

— Ну хотя бы до остановки!..

— Нет. Пожалуйста, не надо.

— До выхода! На лестнице темно, пьяные валяются, можно упасть…

Когда в полной темноте за дверью она доверчиво взяла его под руку, Несговоров почувствовал, как у него затряслись коленки. Озноб шел по всему телу, и он ничего не мог с этим поделать. Они спускались медленно, плечом к плечу, и Несговорова вдруг обдал запах ее волос. Это был не аромат парфюмерии, просто натуральный запах густых женских волос, до того крепкий и сладкий, что у него помутилось в голове. Будто куда-то проваливаясь с каждой очередной ступенькой, он осознал помраченным разумом и всем своим существом, что Маранта — первая и единственная в его жизни настоящая женщина.

— Я не могу отпустить вас, — прошептал он на нижней площадке, приблизившись к лицу Маранты настолько, что кожей ощутил жар ее щеки.

— Даше надо спать, — прошептала в ответ Маранта. — Она без вас не ляжет. Да и вам пора. Укладывайтесь. Завтра будет трудный день…

— Откуда вы знаете?

— Знаю. Если вы пойдете со мной, мы больше никогда не увидимся.

— Я вас найду, подстерегу возле театра! — тихо засмеялся счастливый Несговоров, решившийся, наконец, ее обнять…

— Нет!

Его руки обхватили черную пустоту. Маранта на какую-то долю секунды опередила его движение и ускользнула. В сером проеме открытой на заснеженную ночную улицу двери показался в последний раз ее силуэт и донеслись слова:

— Возвращайтесь к себе. Да не споткнитесь о какого-нибудь подгулявшего студента!..

Полночи Даша слушала, как Несговоров кряхтел и ворочался на ящиках, иногда в такт своим мыслям причмокивая сухим ртом, как будто сожалея об утраченном. Наконец, не выдержала, по-женски тяжело вздохнула и села на кровати.

— Ты не спишь? — спросил Несговоров виновато. — Это я тебе мешаю. Хороший был вечер, да? Иногда только неловкость какая-то возникала. Вот я и пытаюсь разобраться: что было не так? Как ты думаешь, я правильно себя вел?..

Даша опять шумно вздохнула.

— Старомодный ты, дядя Вадик. Как из позапрошлого века. А так, все путем.

— А Маранта? Она, по-твоему, еще придет к нам?

— Придет. Куда денется!..

Глава четвертая.

Визит в башню

Утром их разбудил настойчивый стук. За дверью слышались громкие голоса, один из которых Несговоров сразу узнал.

— Отворяйте, жилец! — кричал завхоз колледжа Аршак Манвелович Бабулян.

Первая мысль была: вероятно, обнаружили труп Асмолевского и теперь ведут дознание. Одновременно родилась другая, более утешительная версия: по всему колледжу ищут отравляющие вещества.

Второпях Несговоров натянул только брюки и повернул ключ.

С завхозом вошли двое. Один — необычайно громоздкий молодой человек с большим животом, в обуви никак не меньше сорок шестого размера. Несмотря на его медвежью комплекцию, на нем ладно сидел дорогой свободно сшитый костюм с иголочки. Другой был немолод, потрепан жизнью, в заношенном пиджачке и перекрученном засаленном галстуке.

— Муссолини решил эту проблему быстро, — продолжал досказывать своим спутникам Аршак Манвелович, не обращая внимания на открывшего им дверь Несговорова. — Приходят, допустим, к одному торгашу, спрашивают: знаешь такого-то? Ну, к примеру, дона Альфонсо? (Там рэкетиров донами прозывают.) Тот, понятно, боится выдавать. Не знаю, отвечает. Бац его! К другому: знаешь дона Альфонсо? Нет. Бац! К третьему, и так далее. Обходят одного за другим, пока не заставят очередного признаться: знаю, обирает он меня! И тогда уж идут с уликами к дону Альфонсо и берут его под белы рученьки…

— Бац — это как: по морде или мочили? — с любопытством спросил толстяк.

— Ну, это… В общем, посылали к праотцам.

— Круто!

— А ты что, был там? — вдруг истошно заорал потрепанный господин.

— Чего-чего?..

— Жил, говорю, при Муссолини? Нет! А зачем брешешь?

Довольный своей выходкой, он вразвалочку двинулся к окну, бесцеремонно пихнув ногой мольберт. Толстяк начал осматриваться, приметил в углу Дашино ведро, вопросительно глянул с высоты своего роста на низенького Аршака Манвеловича. Тот молча развел руками и воздел очи к небу. Даша испуганно выглядывала из-за занавески, завернувшись по самый подбородок в одеяло.

Потрепанный господин успел тем временем осмотреть раму, ткнуть кулаком в стену и попрыгать на полу.

— Видите? — сказал он толстяку. — Половицы ходят!

После чего заинтересовался и картиной, поддел прокуренным ногтем свежую краску. Понюхал, сморщился, брезгливо обтер палец о холст и зачем-то снова колупнул, окончательно прикончив лозу, чья будущность так волновала Несговорова.

— Вы, наверное, образованный человек? — налетел он, наконец, на жильца, словно впервые его заметив.

Растерянный, все еще без рубахи, озябший, — Несговоров столбом стоял посреди комнаты и ничего не понимал.

— Читать-писать умеет! — шутливо ответил за него Аршак Манвелович, подмигивая Несговорову из-за спины толстяка.

— Как же вы, образованный человек, можете жить в таких, извините меня, скотских условиях? Ходить, извините меня, под себя?.. — продолжал потрепанный господин. Похоже, внезапность и натиск были его излюбленными приемами. — К тому же вы не один. Все прелести вашей жизни делит юная особа. Неужели перед ней-то не стыдно? Нет, я тебя как мужик мужика спрашиваю: не стыдно, а?.. Будем выселять! — заключил он, поворачиваясь к толстяку.

— Чердак ни к черту не годится, — флегматично подтвердил тот. — Аварийное состояние.

— Все видим, все знаем, — со вздохом сказал Аршак Манвелович. — А что поделаешь? Вадим Несговоров, можно сказать, наша гордость, талант, все академии прошел. Смотрите, как малюет! Телега-то будто живая катится. Честно, Вадим батькович, такой красивой телеги я у тебя еще не видывал!.. Ну негде ему больше жить, негде.

— Вздрючить тебя мало за это! — заорал потрепанный господин. — А если я сюда пожарников приведу?

— Художник в такой комнатухе… — сказал толстяк с сомнением. — Как-то несолидно.

— Вот-вот! — подхватил потрепанный господин. — Если он академик, как ты говоришь, ему тем более нужна приличная квартира. Не знаю, кем приходится твоему академику эта юная леди, кхе-кхе, но в ее нежном возрасте неплохо бы иметь и мягкую постельку, и теплый душик, и спаленку отдельную!

— Нам и так хорошо! — недоверчиво возразила с постели Даша.

— А мы милая, сделаем между вашими спальнями потайную дверцу! Когда захочешь, войдешь и все такое. Или академик сам к тебе ночью придет!

— Что он такое говорит? — Несговоров очнулся. — Аршак Манвелович, кто эти люди? Зачем вы привели их в нашу комнату?

— Какая же это комната? — уклончиво ответил завхоз. — Так, нежилое помещение чердачного типа. Мы вас и селить-то тут не имели права… — Прикрывшись ладонью, шепнул: — Сам Негробов пожаловал. А это, — указал глазами на потрепанного господина, — Кудакин, ихний юрисконсульт. — Смышленый армянин сам был явно озадачен и что-то про себя лихорадочно просчитывал.

Негробов заскучал и широко звнул. А Кудакин не унимался:

— Мы хотим, голова ты садовая, хоть и академик, чтобы вы жили по-людски! Вот здесь разместятся две ваши спальни. Просторные, светлые, с мансардными окнами. Знаешь, что такое мансардные окна? Самый шик! Лежишь, а над тобой облака плывут. При каждой спальне — джакузи, туалет, биде. Юной леди придется по вкусу. Шведская сантехника. А? Этажом ниже пойдут холл, гостиная, столовая, кухня, сауна…

— Никакой сауны! — решительно прервал Негробов.

— Вот, Николай Николаевич против. Хочет построить одну на всех в подвале. А я обычно так говорю: общая баня — все равно что общая баба. Иной раз, может, и неплохо ее в компании… Под водочку с пивком… Но без своей-то отдельной тоже не проживешь. Согласен, академик? Кхе-кхе-кхе-кхе… — Кудакин зашелся в хриплом кашле и полез в карман за куревом.

— Ниже этажом у меня студенты, — на всякий случай напомнил Аршак Манвелович. — Друг на друге спят, по трое на одной койке.

— Во как! — восхитился Кудакин, пуская дым в лицо Несговорову. — Мы студентами много куролесили, но такого что-то не припомню. Короче, академик: через какой-нибудь год…

— Через два, — лениво бросил Негробов.

— Вот пессимист! Ладно, через полтора года вы будете иметь удовольствие жить в новой элитной квартире. Ну, как перспектива? Нравится? О! Вижу, у дамы уже горят глазки…

Дашу волновало совсем другое. Болтовню кривляки Кудакина она оценила не по годам трезво. Но ей со сна приспичило, она зажималась и с нетерпеньем ждала, когда уйдут непрошеные гости.

— Думаете, у него хватит на вашу элитную? — Аршак Манвелович выразительно шелестел в воздухе пальцами.

Кудакин бросил на холст пронзительный взгляд, плюнул на пол и растер ногой.

— Хоть бы девок рисовал, что ли, — с досадой пробурчал он. — Академик…

Негробов фыркнул:

— Как там было при Муссолини?.. «Нэт человэка — нэт проблэмы!»

— Зима все-таки, — промямлил Аршак Манвелович. — Если бы город помог…

— Город?! — взвился Кудакин. — Ты хоть газеты читай иногда! Вот, я как раз захватил… Слушай: «Последним распоряжением губернатора отменено постановление городского совета номер такой-то…» Это как раз по жилью… Так… «Перед горожанином поставлен жесткий выбор. Кто до сих пор надеется на бесплатное жилье, тот окажется, фигурально выражаясь, на свалке истории. А фактически — на городской свалке, куда стекаются отбросы общества. Другая возможность — покупать жилье по коммерческим ценам. В городе разворачивается программа строительства элитных квартир. Конечно, они будут не дешевыми. Но квартиры такого уровня, такого класса просто не могут стоить дешево!» Подпись: «Асмолевский, личный секретарь губернатора». Так-то!

— Значит, говорите, закрывают нас? — раздумчиво промолвил Аршак Манвелович. — А ну как вернется директор, поужинает с губернатором — и дело назад раскрутится?

— Не вернется, — уверенно сказал Негробов. — Нечего ему тут больше делать. Все с собой увез.

Помолчали.

— И кто же я теперь, по-вашему? Начальник подвала? — спросил Аршак Манвелович удрученно.

— А мы тебе о чем толкуем? — сказал Негробов.

— С какой стороны, как говорится, фортуна подол задерет! — задиристо вставил Кудакин. — Так-то, Муссолини.

— Понятливые завхозы на дороге не валяются, — подвел итог Негробов, направившись к двери.

За ним и Кудакин с Бабуляном.

Тут Несговоров вспомнил о справке, которую надо было взять у завхоза для Дашиного устройства, и кинулся следом.

Выслушав на пороге сбивчивую просьбу, Аршак Манвелович окинул Несговорова долгим взором с поволокой.

— Занятный ты парень, — сказал он. — Ладно, дам тебе один совет. Беги в башню и пробивайся на прием к самому Кудряшову. Только к нему! Заготовь бумагу. Сейчас он любую бумагу подпишет, его дни сочтены.

— Он что… тоже при смерти? — ошарашенно спросил Несговоров, вспомнив почему-то про Асмолевского.

— Его скоро скинут, дурья ты башка, и он это знает. Да просьбу с умом составь!

— Значит, сразу просить о том, чтобы Дашу приняли в школу?..

— Проси, умоляй, ползай на коленях, чтоб тебе дали другой чердак вместо этого или хоть землянку какую! — прорычал озверевший от его тупости Аршак Манвелович и громко хлопнул дверью.

Под веселое журчанье за занавесочкой Несговоров начал сочинять прошение. Скоро к нему присоединилась Даша. С ней дело пошло куда бойчей; как ни странно, в этом жанре Даша чувствовала себя увереннее дяди и подсказывала самые звонкие формулировки — в школе она была отличницей по русскому. Не забыли упомянуть про Дашину мечту стать актрисой и про несговоровское незаконченное полотно, которому, быть может, суждено перевернуть сознание соотечественников, настроить их на совестливые размышления, терпеливый труд, уважение к родной земле, вселить в людей уверенность в грядущем дне…

В подвале Щупатый, чертыхаясь, освобождал от старой мебели проход к своей лавчонке. Заметив на лестнице Несговорова, нарочно громко возопил:

— Кто придумал сгрудить этот хлам возле моего магазина? Кудряшовцы вонючие! Вздохнуть не дают.

— Никто не хотел тебе навредить, просто не нашлось другого места, — откликнулся сверху Несговоров.

Щупатый сделал вид, что только что его увидел.

— Ты куда, не в башню ли собрался?

— Как ты узнал? В башню, — честно ответил Несговоров.

— Иди, иди, доноси. Недолго вам праздновать осталось!..

Трамвай был забит людьми с мешками, коробками, ведрами, огромными сумками — все рваное или грязное, плохо увязанное, дурно пахнущее, с торчащими лохмотьями. По улице подслеповатые старики и старухи волочили за собой тяжело нагруженные тележки, то и дело наезжая на Несговорова колесами. Только на площади он вспомнил: базарный четверг! В обычные дни возле обклеенного пестрыми объявлениями дощатого забора, тянувшегося от театра до самой прокуратуры, торговали семечками и водкой три-четыре бабы в ватниках да пара смуглолицых черноусых молодцов с увядшими цветами и замерзшими фруктами. Эти как-то ладили со стражами порядка; всех прочих гнали постовые. Но в четверг ограничения снимались, и на площадь стекалось поутру чуть не полгорода. Кто шел продавать, кто — делать покупки. На ящиках — подобных тем, из каких Несговоров соорудил себе постель — выкладывали пиво и газировку, сигареты, вяленую рыбу с запашком, кости с обрезками мяса, огромного размера бюстгальтеры и трусы, вязаные носки, пляжные туфли, свиные головы с копытами для холодца и прочее; а подальше, за «чистыми» рядами, каждый желающий выставлял прямо на снегу то, что находил дома или просто снимал с себя: линялые кальсоны, туфли с оторванной подошвой, крышку от унитаза, пожелтевшее блюдо с трещиной, бывшие в употреблении пеленки, моток ржавой проволоки, учебник по морскому праву, дверцу от холодильника, пару ржавых петель… Продавали отслужившее срок, дотлевающее, последнее. Дрались за лучшие торговые места, новичков оттесняли к обочине.

Несговоров с трудом пробился сквозь рыночную толпу к башне. Фасадную часть здания, обращенную к театру, занимали кабинеты советников и другие служебные помещения, а в пристроенном с тыла жилом корпусе размещались роскошные, по слухам, квартиры городских начальников. От площади просторный двор жилого корпуса был отделен высокой чугунной оградой с воротами и теплой будкой для охраны. Простым смертным вход туда был заказан. Когда-то тщательно охранялся и служебный подъезд: каждого приблизившегося к башне изучали крепкие парни в штатском, уверенно занимавшие позиции по всему фасаду. С тех пор, как центр власти переместился в старинный особняк губернской администрации, строгую охрану сняли. Теперь на широких ступенях кемарили нищие да бродячие псы, а у самых дверей околачивались какие-то темные личности.

Двое таких преградили Несговорову путь, едва он ступил на крыльцо.

— Запись на прием кончилась, — с сожалением известил его юнец в кожаной тужурке, с посиневшим от холода носом.

— Подожди, сейчас уточним, — остановил напарника другой, постарше, с мягким пушком на подбородке. Он вытащил блокнот и полистал, выдерживая паузу. — Поздравляю вас, одно место еще осталось! — с дежурной улыбкой обратился он к Несговорову.

— Одно место — где? — неласково спросил Несговоров.

— А вы куда идете?

Несговоров поколебался и все же решил ответить. Кто знает, какие у этих юнцов полномочия?

— Мне к Кудряшову. Немедленно!

Кожаный присвистнул и вопросительно посмотрел на небритого. Тот поскреб щеку.

— Это очень сложно, — вымолвил он. — Самая высокая ставка. Вы потянете? Плюс двести процентов за срочность.

— Давайте перенесем на завтра! — услужливо предложил кожаный. — Доплата составит всего сто процентов, большой выигрыш.

— О каких суммах идет речь? — сумрачно спросил Несговоров.

Молодые люди оживились.

— Кудряшов — это очень, очень дорого, — сказал небритый. — К нему практически никто не попадает…

— Зачем ты вводишь клиента в заблуждение? — возмутился кожаный. — Только вчера мы провели к нему двоих! Другое дело, что им пришлось…

— То-то и оно. Я всегда говорю клиентам суровую правду.

— Но для того и существует тариф ВИП!

— Вы, наверное, не очень хорошо знаете, что такое тариф ВИП, — любезно взялся разъяснять Несговорову старший. — Это значит, что в особо сложных случаях мы берем с клиента аванс, принимая все риски на себя.

— Я бы даже не стал пока брать за срочность, — предположил младший.

— Согласен! — решил его напарник. — Если уж вам сегодня повезло, то пусть везет во всем. Просто вы нам очень симпатичны. С вас двести долларов.

При этих словах оба внимательно посмотрели на Несговорова. Оценив реакцию, младший торопливо поправил старшего:

— Ты забыл о предпраздничной скидке! Реально клиент заплатит только четверть суммы.

— Половину! — возразил старший.

— Нет, четверть! В День благодарения фирма предоставляет двойную скидку!

Выходившие из башни люди огибали их подальше и прибавляли шаг. Несговоров молча двинулся по направлению к двери.

— Ты забыл о скидке для местных жителей! — спохватился теперь уже небритый, вцепившись Несговорову в рукав. — Еще пятьдесят процентов! С вас всего двадцать пять долларов!

Что-то было в лице Несговорова такое, отчего его все-таки отпустили. Младший, правда, кричал вдогонку:

— А за информацию? Информация тоже денег стоит!..

Миновав три тяжелые двери на тугих пружинах, Несговоров очутился в длинной сумеречной прихожей с низким потолком. Вдоль голых стен на бетонном полу теснились люди всех возрастов и званий. Из мужчин многие были одеты лучше Несговорова, иные даже богато, в меха, но лица у всех были такими, словно они неделями не умывались. Брезгливые подстелили под себя газеты. Практичные восседали или полулежали на принесенных из дому одеялах, кое-кто имел и подушку. Старики и старухи валялись пластом в полуобморочном состоянии, иные казались уже мертвыми. Рядом с некоторыми на бумажных лоскутах или тряпочках лежали съестные припасы. Между взрослыми бродили и ползали чумазые дети. С разных сторон доносились негромкие разговоры, причитания, всхлипы. Иногда этот ровный усыпляющий гул взрывался резким звуком: кричал припадочный или орал младенец, потерявший грудь. Но случайные всполохи довольно быстро затухали, и в мрачном накопителе вновь воцарялась атмосфера угнетенного ожидания.

В дальнем конце Несговоров разглядел некое подобие сцены. На ней возле высокой белой двери, украшенной позолоченной резьбой, восседал на стуле грузный человек в камуфляже. Другой блюститель порядка, одетый в такие же защитно-пестрые ватник и брюки, с комковатым, глубоко изъеденным оспой лицом, с тяжелой резиновой дубиной в руке прохаживался из конца в конец накопителя и носком сапога подправлял лежачих:

— Уберите ноги! Ноги подберите, освободите проход!..

К нему-то и обратился Несговоров:

— Подскажите, пожалуйста, как мне пройти к Кудряшову?

Стражник окинул Несговорова тяжелым взором и молча продолжил обход. Две — три ближние головы лениво оторвались от пола, чтобы вглядеться в новоприбывшего.

— Батюшка, дай на пропитание! — запричитала бабка в слипшейся от грязи шубейке, с кровоточащим синяком на круглом личике. В нос Несговорову ударила резкая вонь. Следом за бабкой в разных концах зала поднялись и приблизились к нему еще несколько человек, все с разбитыми и опухшими, черными от грязи лицами.

— Подай батюшка ради Христа Господа нашего матери его Богородицы заступницы милосердной… — жалобно канючила бабка, суетливо крестясь.

— На, миленькая, на. Будем друг другу помогать, — вдруг пробулькал знакомый Несговорову хриплый голос, и из-за его спины протянулась к нищенке темная старушечья рука с монеткой.

Несговоров угадал по голосу вчерашнюю театралку. К нему вернулся безотчетный страх. Не желая быть узнанным, он на всякий случай прикрыл лицо рукой. Но в этот момент всем стало не до него. Быстрая, как схватка насекомых, сценка отвлекла общее внимание. Когда нищенка подхватила из руки театралки монету и попыталась тихо шмыгнуть на свое место, дорогу ей преградил коренастый горбун с железным костылем. Маленькая головка нищенки, шпокнув под ударом, отскочила от костыля как мячик. Поднялся гвалт, кто-то кинулся на защиту нищенки, нашлись сторонники и у горбуна. Рябой стражник, оживившись, размахивал дубиной и тупо лупил ею направо и налево. Другой, сидевший на сцене у двери, оторвался от стула и командовал, указывая сверху рукой:

— Вот этому, этому всыпь! Чтоб надолго запомнил! Совсем обнаглели. Не понимают, куда пришли.

Свара утихла так же быстро, как началась. Расставшаяся с монетой нищенка отползла к стене, тихонечко скуля. Горбун как сквозь землю провалился. Рябой для порядка поискал его глазами и снова пошел по рядам. Люди пугливо перешептывались, толкуя друг другу происшествие.

— А тебе чего? — грубо спросил Несговорова старший стражник, успевший занять сидячее положение.

— Я к Кудряшову, с заявлением.

— Не положено.

— Это срочно. Я от Аршака Манвеловича!

Несговоров понимал, конечно, что стражник знать не знает об Аршаке Манвеловиче, но так уж сказалось.

По накопителю пробежал ропот. Послышались вначале слабые, а затем все более требовательные протесты:

— Что, опять свояк?

— Не пропускайте без очереди!

— Хватит принимать блатных!

— Огласите список!..

Возмущенные люди плотной кучкой обступили сцену, где Несговоров препирался со стражником. Потасовка нищих успела растревожить сонную толпу, и теперь многие по-настоящему завелись.

— Эй, вы! — крикнул Несговорову высокий седой старик. — Мой номер тысяча семнадцатый, он написан на моей руке, и я клянусь памятью покойной жены, что раньше меня вы туда не попадете! — И в подтверждение клятвы поднял трясущуюся правую руку, на которой действительно темнел чернильный номер.

— Вы напрасно тратите слова, такие не понимают интеллигентного обращения, — громко упрекнул старика кучерявый коротышка в светлой замшевой курточке. — Сейчас я ему объясню. Ты, мразь, слезай оттуда по-быстрому, если не хочешь торчать в сортире вниз головой, дерьмо собачье!

— Стрелять таких надо! — добавила какая-то женщина.

Стражник нехотя встал и поднял руку:

— Успокойтесь! Без очереди в эту дверь никто не войдет. Расходитесь по местам.

— Пусть сначала блатной слезет! — потребовали из толпы.

— Идите вниз, — сказал стражник Несговорову.

— Сколько человек сегодня прошло? — поинтересовался Несговоров.

— Сегодня приема нет. Идите вниз, здесь стоять не положено.

— Все на завтра?

— Завтра тоже не будет.

— Запись идет на второй квартал будущего года, — вполне миролюбиво подсказал успевший остыть коротышка. — Прежде чем лезть, ты бы спросил! Твой номер будет тысяча сто сорок первый. Назови фамилию!

— И вы все ждете здесь второго квартала? — растерянно спросил Несговоров.

— Вот дурачина! Никто ничего не ждет. Просто два раза в день люди приходят отмечаться, сверяем список. Такой порядок. Кто не явился, того вычеркиваем. У нас с этим строго! Ну, некоторые боятся пропустить, являются пораньше, кто-то и ночевать остается… Что, включать тебя, или будешь ваньку валять?

— Но Аршак Манвелович сказал, что мое заявление надо подписать как можно скорее! — промолвил окончательно расстроенный Несговоров. — Потому что дни Кудряшова сочтены!..

Люди притихли. Начавшие было расходиться снова столпились у сцены.

— Что там у тебя? — тревожно крикнул стражник через весь зал рябому напарнику. Тот вел переговоры с кем-то у входных дверей. С улицы хотели войти, рябой не пускал. — Что за день, с утра нервы мотают! — Он надавил толстым пальцем красную кнопку на стене.

Спустя минуту лязгнули запоры, и величественная дверь приотворилась. Через узкую щель стражник что-то тихо докладывал неведомому начальству. Тем временем усилился шум у входа. Рябого потеснили, в зал внесли дымящийся серебристый котел. Все повернули туда головы, и стражник, воспользовавшись этим, взмахом руки подозвал Несговорова. Дверь раскрылась пошире, его втолкнули внутрь. Несговорову показалось, что в последнюю долю секунды краем глаза он увидел в полутьме накопителя возле котла силуэт Маранты, но массивная дверь захлопнулась так же быстро, как и открылась, и он уже стоял в ярко освещенном, застланном красной ковровой дорожкой коридоре лицом к лицу с господином солидной и строгой наружности.

«Заместитель? Помощник? — пытался вычислить Несговоров. — Или референт, один из многих?..»

Господин молча провел его по коридору в небольшой кабинет, предложил стул и коротко сказал:

— Давайте ваше заявление.

Несговоров обтер ладонью лицо, пытаясь собраться с мыслями. Каким-то чудом ему удалось-таки попасть на прием, и теперь все зависит от того, как он сумеет распорядиться своим везением…

— Дело очень важное, — осторожно сказал он. — Мне бы хотелось изложить его непосредственно главе города…

— Дни которого сочтены? — язвительно уточнил господин. — И поэтому, вероятно, он должен не глядя подмахнуть вашу бумажку?

— Я этого не говорил, — пробормотал Несговоров, краснея.

— Но подумали.

Некоторое время господин, вооружившись толстым отлично заточенным красным карандашом, изучал заявление. Затем принялся что-то энергично в нем подчеркивать (Несговорову очень хотелось узнать, что, но привстать с места он не решался). Затем сказал с иронией, не поднимая глаз от бумаги:

— Художник? Что-то не припомню такого художника. Шишкина знаю, Саврасова, а вот Несговорова — не знаю. Вы действительно так верите в свою избранность, что считаете власть прямо-таки обязанной немедленно, вне очереди выписать вам ордер на новый чердак?

— Но ведь чердака… Э-э… Хотя бы чердака… Заслуживает каждый живущий?

— Бросьте демагогию. Когда-то нам всем хотелось в это верить.

Несговоров продолжал мучиться догадками. С одной стороны, едва ли это мог быть сам городской голова. С другой, уверенные и в чем-то даже крамольные высказывания господина свидетельствовали о том, что он занимает весьма и весьма высокое положение.

— Ответьте мне, если вы художник, — задумчиво произнес господин, отложив наконец карандаш и откинувшись на спинку кресла. — Предположим, вы узнали, что у вас в запасе… Ну, не часы, не дни, а пара месяцев. Целых два месяца работы. Последние два месяца. Какую бы картину вы написали?

Вопрос был жутковатый. Несговоров никогда бы не подумал, что башня прячет в своих недрах философов. Он сделал над собой усилие, чтобы ответить по существу.

— Наверное, я постарался бы закончить то, над чем работаю сейчас.

— Гм. — Господин неопределенно покрутил в воздухе пятерней. — Нечто в духе Нестерова? Молитва среди русских берез?

Несговоров внутренне содрогнулся. Этот человек, никогда не видевший его картины, владел ключом. По меньшей мере, одним из ключей. В нем определенно было что-то демоническое.

— И это даже после того, чему вы сегодня были свидетелем? — допытывался собеседник.

— А что я такое увидел, чего бы не знал раньше? — вопросом на вопрос ответил Несговоров. — Разве что двух юнцов, которые за доллары предлагают записать на прием к любому чиновнику.

— Любопытно, — сказал господин, снова беря карандаш и делая для себя пометку в перекидном календаре. — О таком я слышу впервые. Но это едва ли годится для масштабного полотна. Ну а сама очередь? Очередь в никуда и ни за чем, с чернильными номерками на ладонях? Разве не колоритное зрелище?..

— Мне не хотелось бы смешивать трагедию с глумлением, — запальчиво сказал Несговоров.

— Да бросьте вы! Будто не было эллинизма, барокко, романтических кошмаров… нынешнего постмодернизма, наконец, — с досадой возразил господин, выказывая незаурядную для чиновника эрудицию. — Все это вам должно быть гораздо лучше знакомо, чем мне. Искусство превращается в глумление в одном-единственном случае: когда за дело берется бездарь. Но тут уж не спасут ни благонравная задача, ни высокий штиль.

— Эта очередь… — Несговоров с волнением прервал возникшую было паузу, сам ужаснувшись новой догадке. — Ее не вы сотворили?

— Мне нравится ход вашей мысли, — сказал господин, грустно улыбаясь. — Но нет, увы. Не я. Она сама родилась. Обратите внимание, что те, кто просто живет, и те, кто числится в очереди, — разные люди. Эти множества почти не пересекаются. Одним из достижений уходящей, к сожалению, эпохи явилась профессия очередников, своего рода цех, точнее — целое сословие. Эти люди уже никогда не будут жить: смыслом их существования стало стоять в очередях. Очередь переходит по наследству детям и внукам. Вполне может статься, что какой-нибудь малыш получит место в детских яслях, на которое претендовал еще его прадедушка… Впрочем, нет, все-таки не получит, это было бы подрывом основ. Если разогнать очередь (а того хуже, если она разойдется сама) — повалится все. Будьте уверены, об этом догадываются многие, в том числе и действующий губернатор. На такую радикальную меру никто не пойдет, хотя, конечно, в мелочах подтачивать будут… Всегда ведь есть идеалисты-карбонарии вроде вас. Однако могу признаться: как и вы, я хотел бы просто закончить то, что когда-то начал. В какое бы дикое противоречие с реальностью, в какой бы беспросветный тупик это ни заводило. Тут мы с вами сходимся. Нас обоих обременяет личная ответственность за самих себя, сдерживает память о том, какими мы были раньше. Мы не захотим, даже если бы и умели, выпрыгивать из собственной кожи. А вот у того молодого человека, что сейчас при губернаторе… Забыл его фамилию. Да вы знаете, о ком я… У него таких проблем нет. Он далеко пойдет, и я не пожелал бы вам оказаться у него на пути.

Господин пристально поглядел Несговорову в глаза и вдруг улыбнулся своим мыслям.

— Вот так: я похитил ваш секрет, а теперь возвращаю его вам вместе со своим. Не судите, как сказано в писании, да не судимы будете. Если вам когда-нибудь доведется… А ведь доведется, вы тщеславны и властолюбивы, на беду вашу… Нет? А «перевернуть сознание соотечественников» (он цитировал лежащее перед ним заявление) некой живописной фантазией — что это?.. Так вот, если доведется побывать в роли пастыря, поруководить себе подобными, вы еще вспомните мои слова. Ну а сегодня ни у кого из нас нет иного выбора, кроме как доделывать начатое. Завтра мы могли бы начать что-то совсем другое, но то — завтра, его может и не быть…

Зазвонил телефон на столе. Господин снял трубку и некоторое время слушал, не говоря ни слова. А потом невозмутимо положил трубку на аппарат.

— Вот его уже и нет, этого завтра, — сказал он. — Сожалею. Я искренне хотел вам помочь. Конечно, мы сами, я имею в виду мое поколение, когда-то положили начало всему этому. Но в наше время играли самозабвенно, истово!.. А знаете, вполне вероятно, что и сейчас можно было бы спасти положение, если б нашелся хоть один ревностный участник процесса. Какой-нибудь художник! А? Вы так не думаете? Будь я художником — написал бы заново «Пир королей». Очень своевременная картина! Собака под столом — она ведь там единственный человек… Жаль, что все стоящие картины уже написаны. Ну да ведь и я не художник, а художник, наверное, придумает что-нибудь новенькое. Такое, что все другие разглядят лет этак через полсотни, не раньше… Сказать вам, что единственно меня утешает? Я доволен, что мне удалось заставить их сбиться в стаю. Когда все, такие вроде бы разные и самостоятельные, набрасываются на тебя как по команде — это поучительное зрелище. После они разбредутся по углам и будут виновато прятать глаза… М-да. Собачья тема как-то совсем некстати. Вернуть вам заявление? Впрочем, постойте…

Господин взял из дорогого письменного прибора ручку с тонким пером и в левом верхнем углу наискось начертал:

Эту просьбу обязательно удовлетворить.

Кудряшов

Подпись получилась красивой: размашистой и с кренделями.

Несговоров сразу прочел резолюцию и подпись, хотя листок и лежал перед ним вверх ногами. Сердце его подпрыгнуло. Рука сама дернулась за бумагой, одеревеневший язык пытался дать выход потоку неизъяснимой благодарности…

Но господин отчего-то медлил, придерживал заявление с резолюцией ладонью. Поднял глаза на трепещущего Несговорова, снова деликатно опустил взор.

— Нет, пора и честь знать, — вымолвил он наконец. — Сколько раз я проделывал это с такими как вы! Люди верили, искали у меня справедливости. Только я мог позволить себе роскошь быть хорошим. Вы заняли очередь? Какой у вас номер?.. Вот-вот. Ко мне попадал один из тысячи. Он всегда встречал понимание и поддержку. Но мои беспечные, нерадивые, злые подчиненные, в чьи обязанности входило выполнять мои распоряжения, все делали наоборот, а попасть ко мне во второй раз и пожаловаться на них, как вы понимаете, было невозможно… Зато у несчастных оставались обо мне прекрасные воспоминания. Вы первый, кого я не стану обманывать.

С такими словами господин взял заявление в руки и медленно, педантично порвал его на мелкие клочки. И вновь поднял на Несговорова глаза, в этот раз немного увлажненные. Похоже, ему было по-настоящему больно.

— Это мы с вами переживем… Должны пережить. Если еще когда-нибудь у вас появится соблазн поискать правду в очереди под номером таким-то, не забудьте, что вы уже побывали на приеме у первого лица и получили от него все, что оно может дать. А теперь идите, уже звонят к обеду!

Господин решительно поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Глава пятая.

Осада

Несговоров сам не чуял, как снова оказался в накопителе.

Здесь многое успело перемениться. Куда-то пропали стражники. Величественная дверь на сцене оставалась полуоткрытой, но никто почему-то не стремился в нее войти. Люди сидели и возлежали вдоль стен, прихлебывая из одинаковых пластиковых чашек. В проходе посреди зала сверкал большой котел, который Несговоров успел заметить еще до того, как попал на прием, а возле него — …

Конечно, Несговоров помнил мираж, возникший тогда на долю секунды. Но последние дни Маранта чудилась ему так часто, что он уже привык подобным миражам не верить. А там, за белой дверью, ему и без того хватало впечатлений. Несговоров еще и теперь был сам не свой: щеки горели, лоб покрывала холодная испарина, конечности заледенели и не слушались. Тут-то и предстала перед ним вполне осязаемая Маранта, держа в одной руке черпак, в другой — пластиковую чашку, наполненную чем-то горячим.

— Ешьте!

Она сказала это так просто, как будто он каждый день получал у нее из рук похлебку. Несговоров безропотно принял чашку и машинально обхватил ее ладонями, чтобы согреться. Его трясло.

— Вы весь дрожите! — заботливо сказала Маранта. — Я знала, что здесь не топят, но чтобы так дрожать… Запишите, — обратилась она к стоявшему рядом человеку. — Они держат стариков, детей и больных в неотапливаемом помещении!

Спутником Маранты, только теперь обратившим на себя внимание Несговорова, был чрезвычайно живой человек средних лет с красивой седоватой шевелюрой и любопытными голубыми глазами. Головного убора он не носил, был одет в элегантное драповое пальто и по самый подбородок закутан теплым шерстяным шарфом. Здоровый цвет лица, бодрая мимика и улыбчивость выдавали в нем иностранца.

По просьбе Маранты незнакомец вынул из широкого кармана пальто блокнот и с усердием принялся что-то в него заносить. Закончив работу, аккуратно поместил блокнот с ручкой на прежнее место, приветливо улыбнулся Несговорову и сказал, невпопад кивая головой:

— Здравствуйте! Вы должны сначала показать свою ладонь, да?

— Ладонь?.. — переспросил Несговоров.

— Ваш номер! Такой порядок.

— Можете его кормить! — с набитым ртом важно разрешил стоявший поблизости кучерявый блюститель очереди в замшевой куртке. — Он еще не успел написать, его номер тысяча сто сорок первый!

— Почти «первый», — пошутил успокоенный иностранец. Он неплохо говорил и, видимо, любил каламбурить по-русски.

— Зачем вы дали мне это? — с недоумением спросил только-только начавший приходить в себя Несговоров, возвращая нетронутую чашку Маранте.

— Ешьте, — настойчиво повторила она. — Вы же не обедали! Это гуманитарная помощь, инициатива мистера Викланда. А это, — она повернулась к иностранцу, — мистер Несговоров, известный русский художник, профессор живописи.

— О, мы с вами почти коллеги, — радушно заметил Викланд, не переставая кивать. — Я тоже профессор, ну, вообще, дома, а здесь у меня миссия… Миссия или комиссия? — с трогательным смущением уточнил он у Маранты. — Да-да, секретарь миссии, что-то вроде посланника. Мы защищаем интересы обыкновенных людей. Нормальных.

— В нашем городе нормальных нет, — уверенно сказал кучерявый коротышка, дожевывая свой хлеб и возвращая Маранте пустую чашку. — Все чокнутые.

— Ах, да, «чокнутые»! — Викланд кивнул и ему.

Несговоров опустился на корточки, поставив чашку рядом. Он чувствовал тошноту и слабость, изнутри жгла боль.

— Что они с вами сделали? — тихо спросила Маранта, опускаясь возле него и выразительно поглядывая на белую дверь. Он догадался, что она видела, как он оттуда вышел.

— Я был на приеме у Кудряшова, — признался Несговоров.

— Боже!.. Теперь я понимаю. Это, наверное, был сплошной кошмар!..

— Вы видели Кудряшова? — удивился Викланд. — Но это невозможно! Я пытался с ним беседовать, но мне отказали, потому что он три месяца тяжело болен, лежит разрезанный в госпитале…

— Да он за границей давно! — вклинился коротышка.

— Стащил наши денежки и тю-тю! — прохрипела со стороны театралка. — Где моя пенсия?

По накопителю пронесся шумок.

— Давайте расскажем всем, что произошло вчера вечером возле театра! — предложила Маранта Викланду с непонятным для Несговорова воодушевлением. В ее глазах полыхал огонь.

— Да-да, — охотно согласился Викланд. — Но я не должен. Это было бы вмешательством в ваши внутренние дела. Я уполномочен только наблюдать. Наблюдать, чтобы соблюдать! У вас не все хорошо с правами человека, нет? — обратился он к Несговорову, заминая неловкий каламбур.

— Он еще не знает вчерашнего! — с той же значительностью сказала Маранта.

— Кисель вместо мяса! — скрипнул в углу тонкий пропитой голос. — Вот ваши права!

Это ворчала уже знакомая Несговорову нищенка в шубейке. Сидя на полу с широко раскинутыми ногами в спущенных чулках, она грязной ручонкой полоскалась в чашке с супом, пытаясь что-то выловить. Рядом пировал недавний ее обидчик — горбун с костылем.

— Заткнись, мать! — цыкнул на нищенку кучерявый староста, обладавший острым чувством справедливости. — У тебя и на кисель прав нет! В следующий раз ничего этой мрази не наливайте, — наказал он Викланду. — Ни ей, ни ее хахалю! Они в очереди не стоят.

— Да-да, — привычно кивнул Викланд, прибавив с юмором: — Это будет нелегко!

Горбун оторвался от еды и угрожающе уставился туда, где сидел кучерявый. Внезапно он вырвал чашку у своей соседки и швырнул ее в кучерявого вместе с остатками супа.

Задетые и перепачканные люди повскакивали с мест. Возник переполох.

— Уходили бы вы отсюда! — прокаркала Викланду с Марантой старуха-театралка. — Одно беспокойство от вас.

Откуда-то раздался оглушительный свист. Маранта стремительно поднялась и с грохотом поволокла к выходу пустой котел, по дороге ловко собирая использованную посуду. Опомнившийся Несговоров подхватил котел с другого боку. Викланд, с любопытством озираясь, поспешил за ними.

— В этой очереди тоже есть кудряшовцы? — озадаченно спросил он, когда выбрались на воздух.

— Что делается, смотрите! — воскликнул Несговоров.

У крыльца полукругом стояли солдаты в камуфляже, в касках, с огромными щитами и дубинками в руках. Они плотной цепью отрезали башню от непривычно многолюдной и шумной площади. Это уже не походило на деловитую толпу в базарный день: народ был чем-то взбудоражен, чего-то ждал, слышались задиристые возгласы и брань. Но солдаты, судя по всему, не собирались охранять башню от уличных смутьянов — напротив, их щиты воинственно глядели внутрь полукольца, прямо на Несговорова, Маранту и Викланда.

— Началось, — загадочно произнесла Маранта. От волнения на щеках ее выступил румянец, глаза заблестели ярче.

— Мы были здесь с гуманитарной миссией! — заявил Викланд военным, предупредительно показывая иностранный паспорт.

— Приказано никого не выпускать. Возвращайтесь в башню!

Викланд встревожился.

— Похоже, нас хотят… Как это у вас говорится? Замочить? Вместе с кудряшовцами, — невесело пошутил он и снова обратился к солдату: — Где офицер? Мы ваши друзья! Мы тоже работаем на демократию!

— Ничего не знаю. Идите назад!

Маранта резко вскинула голову — как было на сцене, во время представления. Взметнулась с волос снежная крупа. Котел в ее руках вдруг описал большую дугу и — с размаху бухнулся в щит. Солдат от неожиданности отступил, поскользнулся и упал в снег.

— Спасибо этому дому, теперь пойдем к другому! — задорно крикнула Маранта и первая устремилась в образовавшуюся брешь с котлом наперевес.

Несговоров ринулся следом, восхищаясь Марантой и страшась за нее. Эта взлохмаченная красавица, которая теперь скользила со своим котлом под горку, будто ведьма на помеле, всякий раз преподносила сюрпризы и грациозно его обставляла, вынуждая плестись в хвосте.

Викланд не отставал от Несговорова, в его голубых глазах играли чертики.

— Надеюсь, они не будут стрелять нам в спину? — сдержанно шутил он на бегу. Жизнь учила быть осмотрительнее в остротах.

Возле театра Маранта лихо перевернула котел кверху дном, уселась на него и сказала Несговорову с упреком:

— Это вы вчера накликали. Я ведь правда не люблю воевать.

— Такая хорошая бескровная война, нет? — вымолвил довольный Викланд. — «Спасибо этому дому…» Как там дальше?

— Не имеет значения, — сказала Маранта.

Мысли Несговорова витали далеко.

— Это солдаты губернатора? — не к месту спросил он.

— Будем надеяться, что это просто солдаты, которые охраняют покой горожан, — заметил Викланд.

— Вчера бы я ответила вам, что мне все равно, чьи это солдаты, — серьезно сказала Маранта Несговорову. — Но теперь, когда погибли дети…

— Расскажите подробнее, я хочу сверить свои ощущения, — попросил Викланд, принимая приличествующую случаю скорбную позу.

— Вчера здесь, в театре, выступали японские музыканты, давали благотворительный концерт для детей, — начала Маранта. — Кто-нибудь в этом городе слышал сямисэн, сякухати, семнадцатиструнное кото?.. Такие гастроли случаются раз в тысячу лет. Естественно, набился полный зал. Пришли даже сироты из приюта. Слава Богу, Даша не знала об этом концерте и не пришла! — Маранта подняла на Несговорова горестный взгляд. — Когда концерт кончился, советники как раз выгуливали на площади своих собак. У них стало модным держать этих отвратительных питбулей, по примеру Кудряшова. Тому привез из-за границы какой-то неонацист. Выводят на прогулку сворой, без намордников…

— У нас эта порода запрещена, — вставил Викланд. — Они непредсказуемы.

— Последними выходили из театра приютские дети. С ними была воспитательница, она пыталась их организовать, выстроить парами… Но дети есть дети… Да еще после замечательной музыки, мыслями все там, на концерте… Две девочки и мальчик отстали от группы, и на них… Их разорвали в клочки…

Викланд деликатно отвернулся.

— Я уверена, что собак натравили нарочно, это было подстроено, — сказала Маранта, взяв себя в руки. — Кудряшов понял, что власть от него уплывает, и решил напугать, показать всем, кто тут хозяин. В жертву грязной политике принесли безобидных крошек.

— Он что, сам был там? — наивно спросил запутавшийся Несговоров.

— Там была его собака! — жестко сказала Маранта. — Ее узнали, она вожак всей стаи.

«Я доволен, что мне удалось заставить их сбиться в стаю», — по совпадению припомнилось Несговорову. Он бы не поверил очередному кошмарному слуху, если бы не Маранта… В ее глазах стояли слезы.

— Кто-нибудь видел этих детей? — лишь поинтересовался он.

— Каких детей? — с ударением переспросила Маранта дрогнувшим голосом. — Разорванных собаками? Возможно, под снегом кровь. — Она посмотрела себе под ноги. — Это случилось здесь, вы можете проверить. Наверное осталась.

— Простите, — сказал Несговоров тихо, чувствуя себя раздавленным.

Рядом с Марантой он был обречен ежеминутно сознавать свою неловкость и думать только о том, как не оплошать перед ней.

— И что теперь? — вопросил Викланд, глядя на солдат перед башней.

— Наверное, будут искать улики, — предположила Маранта. — В любом случае преступление не должно остаться безнаказанным.

— Вы тоже так думаете? — Викланд повернулся к Несговорову.

Прочерчивать какие-то связи и выводить умозаключения, которых ждал, по-видимому, Викланд, Несговоров был не в силах.

— Я знаю, что делать! — пришла ему на выручку Маранта. — Надо положить здесь, на месте гибели детей, цветы и зажечь три свечи.

— Прекрасная мысль! — откликнулся Викланд. — Пойду попрошу спички.

— А я принесу свечи из гримерной! — сказала Маранта. — Я знаю, где их прячут.

Несговорову не осталось выбора.

— А я, — сказал он после малодушной паузы, за которую тут же себя осудил, — пойду куплю цветов на рынке.

Маранта заглянула ему в глаза испытующе:

— У вас есть деньги? Зимой цветы дорого стоят!

— Не нужно об этом! — остановил ее Несговоров, закипая уже настоящей ненавистью к себе. — Вы придумали замечательно.

— Если бы я знала! — промолвила Маранта с сожалением, но и с благодарностью…

Когда все трое собрались на прежнем месте, начало смеркаться. Народу на площади прибавилось: подошли «кудряшовцы», сочувствующие осажденному совету, заняли позицию со стороны рынка. Между враждующими группировками пролег свободный коридор шириной несколько метров. Заводилы с обеих сторон время от времени вяло перебрасывались через нейтральную полосу оскорблениями и угрозами, но сближаться и выяснять отношения никто не хотел. На будке охраны сторонники губернатора вывесили лозунг: «Убийц — к ответу!» Недвижно стоящие в цепи солдаты к ночи стали смотреться зловеще.

Викланд передал последнюю новость, услышанную им в толпе: городской совет распорядился закрыть пекарни, завтра в магазинах не будет хлеба.

— Это весьма деструктивно, — рассуждал он. — Зачем ваши пекари слушают этих сумасшедших?

Маранта зажгла три свечных огарка, укрепила их на днище перевернутого котла, там же уложила принесенные Несговоровым гвоздики. Викланд опять направился в толпу, чтобы прочесть лозунги. Воспользовавшись моментом, Несговоров достал припрятанную на груди под пальто розу и протянул Маранте.

— Это вам, вам одной, и пусть само место и поминальный этот час свидетельствуют о чистоте и силе моего к вам чувства. Не знаю, представится ли мне когда-нибудь случай принести клятву вернее этой.

Маранта приблизила цветок к огню, сберегая от холода, склонилась над ним. В ее волосах искрились капли оттаявших снежинок. Озаренное свечами лицо было серьезным и сосредоточенным.

— Я приму это, если вы дадите мне обещание, — медленно вымолвила она.

Несговоров решил, что она потребует от него никогда больше не говорить ей о любви, и мысленно сжался.

— Все это стоит денег, — продолжила Маранта, слегка запинаясь. — Вы совсем не обязаны. У вас, наконец, есть Даша, ее надо кормить… Обещайте, что если наступит день, когда у вас не окажется рубля на кусок хлеба — вы возьмете у меня этот рубль…

Комок подступил к горлу Несговорова. Она не только не отсекла надежду, но сама нарисовала общее с ним будущее!

— Что ж, — произнес он. — Такое действительно может случиться. Сегодня мне объявили о закрытии колледжа и пообещали в ближайшие дни выкинуть нас с Дашей на улицу.

— И вы только сейчас об этом говорите! Так вот зачем вы ходили на прием к Кудряшову…

— Да. Он сначала поставил резолюцию, а потом порвал мое заявление.

— Порвал? Он порвал?!.. Вчера вы упоминали о возмездии. Наверное, это именно тот случай, когда отмщение неизбежно… Теперь я знаю, как надо поступить!

Она подняла голову, и в больших черных глазах засверкали отражения огненных язычков.

— Случалось ли такое, чтобы вы этого не знали? — пошутил возникший из темноты Викланд, потирая от холода руки.

— Надо разбудить, наконец, этот сонный город, — продолжала Маранта. — Они должны понять, что никто за них не сделает выбора… Идемте!

— Куда теперь?

— На крышу!

На ходу Маранта изложила свой план. На чердаке театра, заваленном старыми декорациями и всякой рухлядью, Несговоров напишет красками большую картину на подвернувшемся холсте, каком-нибудь выброшенном за ненадобностью занавесе, и они растянут ее на фасаде театра. Этой картиной надо суметь сказать все и ждущим, все еще колеблющимся людям на площади, и солдатам, и тем, кто надеется отсидеться в башне. Пусть она будет сделана наскоро, в условно-плакатной манере, с какими-нибудь шокирующими надписями и разными авангардистскими штучками, — главное, чтобы потрясала тревогой, болью и гневом.

— Я видела в кладовке фосфоресцирующую гуашь! — радостно вспомнила Маранта. — Ночью все это будет сверкать огнем. В башне решат, что против них ополчился сам Люцифер!

Несговоров в эту минуту не смог бы признаться и себе самому, хочется ли ему малевать на старом театральном занавесе какой-то гуашью зажигательный плакат. Скорее всего, у него, как в случае с цветами, просто не оставалось выбора, но это и был, по сути, его внутренний выбор. Маранта была Марантой, она никогда не переставала играть, но именно такую Маранту он безоговорочно принял в свое сердце.

Викланд подчинился Маранте в своем обычном стиле легкого подтрунивания:

— Да-да. Мы их накормили, теперь пора будить!

Маранта повела их уже знакомым Несговорову окольным путем: через двор мимо мусорной свалки к подвальной двери и далее по узкому коридору с трубами вдоль стены… Но до страшной кухни не дошла, повернула на неприметную лесенку (вероятно, именно там в прошлый раз скрылся от Несговорова с Дашей провожатый), и скоро они оказались в пустой гримерной, где Маранта брала свечи. Здесь стояли вдоль стен высокие темные скрипучие шкафы, которые Маранта принялась бесцеремонно потрошить, вываливая на пол стопки журналов, баночки с гримом и пудрой, какие-то пузырьки, открытки, афиши, парики и прочую мелочь, пока не добралась наконец до припасов декоратора. Как она и рассчитывала, нашлись две большие банки со светящейся гуашью — огненно-красного и синего цветов. Тут же лежали плохо помытые кисти, выбирать из них Маранта предоставила Несговорову, а сама тем временем нацепила на голову седой парик с буклями.

Дальше началось восхождение по той самой узкой и крутой черной лестнице, что привела в свое время Несговорова с Дашей в пустую ложу осветителей. Викланд немного отстал, Несговоров же поднимался в темноте бок о бок с Марантой.

— Если это случится, — тихо сказала ему Маранта, перейдя на условный, теперь только им двоим ведомый язык, — Даша могла бы побыть… Вы тоже, конечно, если вам это удобно, без мастерской… Хотя оборудовать небольшую мастерскую не проблема… Какое-то время, пока все устроится… Это маленькая квартира, но теперь она, кажется, стала окончательно моей… Я возвращаюсь поздно, мешать вам не буду.

Она была в эту минуту вся как трепетный сгусток жизни — жизнь взволнованного сердца, жизнь струящейся крови, загадочная жизнь нечаянных горячих прикосновений… Несговоров сомлел от счастья чувствовать ее, такую, рядом, и не сразу сообразил, о чем она говорит.

— Вы упоминали вчера о ваших связях в окружении губернатора… Может, через них попробовать?

— Это нужно будет делать, — быстро согласилась Маранта. — Но сейчас я о первых днях… Если все случится прямо завтра… Что бы там ни было, Даша не должна страдать.

Только тут до него дошло.

— Теперь условие за мной, — прошептал Несговоров ссохшимися губами. — Я… Простите, у меня что-то с голосом. Когда говорю с вами, самому тошно себя слушать.

— Каждый ненавидит свой голос как нежеланного свидетеля, — загадочно обмолвилась Маранта.

— Мое условие: если такое действительно возможно… То есть, чтобы Даша и я поселились у вас… То все должно быть по-настоящему. У меня с вами это может быть только по-настощему, насовсем.

Он щекой, ухом, всей кожей ощутил жар ее близкой щеки.

— Я предчувствовала, что вы так скажете, — созналась Маранта. — И почти знаю ответ.

— Но… каким же он все-таки будет… ответ?

— Не торопите. Он именно будет.

— Ваш ответ Кудряшову? — громко поинтересовался Викланд, нагоняя их на площадке. — Надеюсь, после такой тренировки он будет достаточно сокрушительным!

Маранта обошла винтовую лестницу, ведущую к осветителям под купол, и нырнула в низкий проем. За ним наощупь отыскались ступеньки, по которым они в кромешной тьме, стряхивая липнущую к лицу и рукам паутину, взошли на чердак.

При бледном свете зажженной Марантой свечи пробрались через завалы к серевшему во тьме круглому окну. Отсюда открывался вид на площадь. Внизу в разных концах горели большие костры, возле них кучковались темные фигурки. Молодежь перебрасывалась через «линию фронта» снежками. Солдатская цепь распалась и сгрудилась возле своих костерков. Наверх доносились хохот, мат, свист, даже девичий визг, где-то затянули песню:

Чтобы не было грустно,

Порубаем в капусту

Всех врагов с кудряшов-ца-ми!..

— Отсюда можно подсчитать голоса и объявить итоги, — сказал довольный Викланд.

— Вам это напоминает голосование? — с сомнением спросил Несговоров.

Они остались у окошка вдвоем. Маранта бродила по чердаку, отыскивая пригодный для работы холст. Гремели и хрупали под ее ногами фанерные декорации.

— Мне милее народ молчащий, — продолжил Несговоров. — Не забитый, конечно, а как у нашего классика Пушкина, знаете? Который так безмолвствует, что это гудит в ушах набатом. В молчании больше правды и чистоты.

— Благодарите Бога, что я не американец! — сказал Викланд, демонстративно зажимая уши при последних словах Несговорова. — В Штатах бы вас за такие речи очень и очень не похвалили! Чистота у вас уже была, нет? На нее тратится слишком много… Как лучше сказать? Ради нее приходится часто умываться кровью.

— Никогда не говорите посланцам из-за бугра о чистоте и справедливости! — крикнула Несговорову с веселой дерзостью Маранта, волоча за собой длинный пыльный рулон, вся в мусоре и тенетах. — Забугорье относится к этим понятиям с большим подозрением.

— Для демократического слуха они звучат подозрительно, — уточнил педантичный Викланд. — История двадцатого века не оставила иллюзий на этот счет.

— Между чистотой и тиранией нет ничего общего, — упорствовал Несговоров. — Для чистых все чисто. Возможно, мнимая чистота тиранов — один из мифов толпы, жаждущей искупить свою нечистоту.

— Или не мнимая, — пробормотала Маранта, уже бросив свой рулон и тоже прильнув к окну. — Жажда ведь не одни фантомы создает, она и пресуществляет…

— Не буду спорить с русскими мудрецами! — Викланд миролюбиво поднял руки.

— Значит, вы не видите смысла во всем этом участвовать? — тихо спросила Маранта Несговорова, не отрывая взгляда от ночной площади.

— Да нет…

— «Да нет» — это «да» или «нет»? — со смехом воскликнул Викланд.

— А что я вам говорила про ужас русской речи! — оживилась Маранта. — И не думайте переводить. Это как рассеянным боковым зрением иногда видишь больше, чем выпялив зенки…

— Зенки? — Викланд попал в новое затруднение.

Несговоров невольно улыбнулся. Ему нравилось, как Маранта хулиганила.

— Моя Даша в таких случаях говорит «разуй глаза», — сказал он.

— Вот-вот! — восхитилась Маранта. — Разуйте глаза, господин иностранец! Перед вами натуральный русский бунт.

— Снова бунт? — в тон ей резво отпарировал Викланд. — И не только на площади, как я понимаю, но и здесь? Ваш художник отказывается писать «Кудряшова — на нары»?

— И даже рисовать его собаку, — серьезно продолжил Несговоров. — Если все это фарс…

— Фарс? Погибшие дети — тоже фарс? — накинулась на него Маранта.

— Не знаю. Дайте сказать. То, о чем вы говорили внизу — это важно. Чтобы люди сбросили морок и проснулись, научились сами принимать ответственные решения. Этой цели я готов служить. Но я умею работать лишь с полной отдачей… Истово. Только так, по-моему, можно противостоять повальному глумлению, когда каждый забавляется жизнью, своей и окружающих, как ему вздумается, а в результате все превращается именно в дрянной жестокий фарс…

В запальчивости он повторил слово из напутствия, полученного в башне, и сам поразился перекличке.

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал Викланд. — Истово — значит усердно? Просто вы восточник. На Западе художник рисует картину и получает за это деньги. Или какие-то преференции на будущее, как сейчас, когда вам никто, конечно, сразу не заплатит. Свободу, например, к которой можно относиться вполне утилитарно… Это его работа. Но вам, чтобы заниматься искусством безмятежно, требуется решить, как ни мало, две проблемы: во-первых, есть ли на небесах Бог, и, во-вторых, назначил ли он именно вас своим орудием. Это максимализм, но красиво, правда? — Викланд повернулся к Маранте.

— Правда, — согласилась Маранта. — Только не «назначил», а «избрал».

— Да-да, избрал, извините. Ваш Бог не чиновник, это я понимаю. Он заменяет вам демократию. Как это? Пре-су-щест-вляет ее в себе… Но противоречие, кажется, разрешимо? — дипломатично предположил Викланд. — Надо лишь назначить… извините, избрать подходящий сюжет. По-моему, подошла бы «Юдифь». — Тут он озорным взглядом окинул с ног до головы Маранту, стоявшую со свечой, как с мечом. — Красавица проникает во вражеский стан, соблазняет господина Кудряшова и… отрубает ему голову. Эта ножка на голове противника, а? — Он приглашал Несговорова полюбоваться нарисованной картиной.

— Вам не идет повторять базарные сплетни, — рассердилась отчего-то Маранта.

— Нет-нет, вы меня неверно поняли…

— Брейгель Младший! — мечтательно предположил Несговоров, выглядывая в окно. — «Ярмарка с театральным представлением» или что-то в этом роде.

— О! Такую картину придется слишком тщательно рассматривать…

— «Ночная стража»! — сказала Маранта, стряхнув оцепенение обиды и включаясь в игру.

— «Взятие Бастилии», конечно, но это банально, да?

— Муций Сцевола!

— Святой Себастьян со стрелами!

— Нет! — Несговорова осенило. — Просто безымянная голова! Голова, пронзенная стрелами. И еще солдатка, выносящая с поля боя человечью ногу — все, что осталось от любимого. И еще «Победа»: неопрятная изможденная баба с крылышками, по колено в крови, и ей рукоплещут скелеты…

— Ну да! «Иван Грозный убивает своего сына Ивана», — с иронией сказал Викланд, потеряв, видимо, надежду на дельный результат.

Маранта тревожно и странно смотрела из темноты на Несговорова.

— Я знаю, про что вы, — тихо сказала она. — Но тогда уж «Человек огня». Фреска из приюта в Гвадалахаре.

— Да, — сказал Несговоров. — Да, именно эту его вещь я держал в голове и как-то упустил.

«Человека огня» он не назвал потому, наверное, что видел только репродукции, и хотя уже ими был потрясен, но даже самому себе стыдился в этом признаться, а о местонахождении подлинника как-то не задумывался… Сообщение Маранты застало его врасплох. Неужели судьба распорядилась столь гениально? Такая картина должна украшать именно приют, служить тем, кому трудно. Засыпая вечерами и просыпаясь утрами под «Человеком огня», они не посетуют на тяготы текущих дней, не растратят время жизни на пустые роптания, но будут готовиться к светоносному подвигу. И молиться станут лишь о том, чтобы Бог даровал им в решающий час силу, смысл и красоту.

Еще Несговорову показалось, что Гвадалахара как-то связана с Марантой, где-то уже всплывало рядом с ней это далекое звучное имя, но как и где, вспомнить не мог, а спросить — постеснялся…

Втроем расчистили участок пола перед окном, задыхаясь от поднявшейся пыли. Расстелили найденное Марантой полотнище, сшитое из нескольких полос крепкого серого рядна. О таком холсте нельзя было и мечтать! Ловко орудуя невесть откуда взявшимися молотком и гвоздями, Маранта натянула и закрепила его по периметру на длинных рейках. А затем подала Несговорову кисть.

— Всегда найдутся доброхоты, готовые протянуть ружье! — напомнил он ей с улыбкой ее слова.

Недоставало света; но уже после первых мазков Несговоров убедился, что вполне может ориентироваться в полумраке по фосфоресцирующему следу краски. Маранту, однако, это не устроило, и она решила спуститься в гримерную за новыми свечами, а заодно раздобыть где-нибудь еды.

Викланд молча рассматривал площадь. Несговоров погрузился в работу.

Человек огня, распятый на кресте, весь воспарял взвихренным потоком к небу. Тело формировалось пламенем и было от него неотличимо. Густые, более спокойные нижние языки наполняли силой мышцы ног и живота, а выше стремительная тяга, казалось, с оглушающим ревом возносила вместе с искрами почти бесплотные контуры головы и плеч… Так это представлялось теперь Несговорову.

Рисунок, как и горение, начинался снизу. Низ — холодный. Единственное, что еще оставалось в человеке не затронутым пламенем, были голые ступни да икры.

На все человеческое и огненное имелось всего две краски: алая и синяя. Небогато.

Могло быть и хуже, подумал Несговоров, когда ему удались ступни. Человек как раз и состоит из двух: холодной мертвой плоти, своей тени, и бегущей по жилам горячей крови. С пламенем потруднее: как ни парадоксально, в природе нет огненного огня. Но ведь артерии, по которым струится кровь, тоже не кажутся нам алыми, они — голубые. Так и огонь, достигший максимальной силы и чистоты сгорания…

— Грузовик, — скучным голосом известил от окна Викланд.

Несговоров и сам услышал: от мощного рева прибывшего на площадь грузовика задребезжали стекла.

— В кузове аппаратура, — комментировал Викланд. — Кажется, кто-то собирается говорить.

— Раз-два-три… — упруго ворвалось на чердак из мощных репродукторов, подавляя все другие звуки. — Проверка. Проверка. Раз-два…

Наступившее вслед за тем короткое молчание разрезал пронзительный голос:

— Сограждане! Друзья мои!..

Несговоров обмер. Хрипящие динамики и вибрирующее эхо искажали звук, но интонация была слишком знакомой.

— …Патриоты города! Я говорю с вами от имени и по поручению всенародно избранного губернатора, которому все мы, друзья, когда-то доверили защищать нашу свободу. Что же изменилось, родные мои? Почему вы так нерешительны перед теми, кто задумал ее задушить? Вы знаете, что случилось вчера на этой площади. От рук… гм… гм… От клыков собак, натравленных советниками-убийцами, погибли невинные дети. Наполовину опустел городской приют, которому все мы дарили тепло своих сердец. Только что пришло еще одно страшное известие: обезумевшие от страха перед неизбежной расплатой преступники захватили в качестве заложников тысячу сто сорок горожан, ждавших в башне решения своих проблем. Лишь одному удалось сбежать, его личность сейчас устанавливается органами правопорядка. Остальных ждет участь погибших сирот…

— Что он там несет! — простонал Несговоров, скрипнув зубами.

— Что ваша личность устанавливается, — с деланной серьезностью доложил Викланд. — Вы знаете оратора? Кажется, он настроен демократически?

— Опасны не Кудряшов, не советники: им уже приготовлены места в камерах, — продолжали надрываться динамики. — Обещаю вам, что там у них не останется никаких привилегий. Опасны и заразительны идеи, которые пропагандируют их многочисленные агенты среди выживших из ума стариков и старух, бродяг, алкоголиков и наркоманов. Этот сброд, одержимый чумным бредом равенства, тянет нас в позавчерашний день. Всех, всех под одну гребенку — вот их мечта! Оглянитесь, друзья, вокруг, проверьте, нет ли рядом с вами тайных врагов свободы. Будьте бдительны! Давайте скажем все дружно: сво-бо-да! сво-бо-да! сво-бо-да!

«Сво-бо-да!» — принялась завывать площадь…

Сомнений не осталось: это был Асмолевский. Утешало лишь то, что он живой и невредимый, у всех на виду, а значит, и слухам про покушение конец.

— Обозленный бродяга и нищий — вот он, друзья, наш враг! Давайте скажем: смерть кудряшовцам! Смерть! Смерть!..

«Ур-р-ра!!!» — вопили на площади. Крики усилились, среди них были и отчаянные. Несговоров оставил кисть и подошел к окну. Одна часть толпы, подбодренная воинственными кличами Асмолевского, навалилась на другую. Теперь дело уже не ограничивалось снежками: в ход пошли бутылки, камни, заранее припрятанные железные прутья. Упавших затаптывали и били ногами. Кто-то рослый, с голо блиставшей при свете костров заостренной макушкой, размахивал направо и налево горящей головней. Несговорову показалось, что это Щупатый…

Грузовик взревел, развернулся и укатил, провожаемый затихающим звоном чердачных стекол.

Башня молчала, глухо чернея окнами. Солдаты из оцепления безучастно глазели на драку, которая то затихала, то вспыхивала с новой силой.

Маранта вернулась незаметно, подсела к огню и вынула из-под накидки несколько свечей и сверток. В промокшей газете лежали четыре полураздавленных вареных яйца, обломок зацветшего батона, сухая сырная корка и банка с остатками чего-то вязкого на дне.

— На ужин хватит! — сказала с вызовом, первой храбро счищая грязную скорлупу с яйца.

— А! — произнес Викланд, потирая руки.

— Грибной соус? — любезно предложила Маранта, протягивая ему банку. — По запаху судя, грибной.

— А! Да-да, — вежливо кивнул Викланд. — Это вкусно.

— Кто же для нас все это… приготовил? — вымолвил Несговоров, заглатывая пустую слюну.

— К вопросу о чистоте! — иронически прокомментировал Викланд, обмакивая в банке свой кусок сухаря.

— Кто бы он ни был, — с досадой отпарировала Маранта, — мы должны быть ему благодарны. Ваша мама готовила вкуснее? А сейчас вы сами себе готовите? Кстати, Даша там найдет что поесть?..

— Я сварил ей суп. Она знает, что я ушел надолго… — Несговорова все-таки кольнула тревога при напоминании о Даше.

— Она будет бояться, что вы среди заложников и вам грозит опасность! — предположил Викланд. — Трудно поверить, что вам повезло быть одним из тысячи… Как это? Тысячи сто сорок первых!

— В этом городе уже никто никогда ничему не поверит! — мрачно пробормотал Несговоров.

— Значит, передумали писать «Человека огня»? — спросила Маранта, не поднимая на него глаз.

Несговоров оглянулся на холст. Пламя как раз уверенно занялось и достигло торса, приближаясь уже к груди.

— Нет! Не передумал.

Глава шестая.

Праздник победы

В поздних рассветных сумерках, когда «Человек огня» уже трепетал на фасаде театра (Маранта, оказывается, умела и по крышам лазать!), пугая немногих оставшихся у дотлевающих костров горожан, на площадь снова прибыл грузовик с динамиками. Асмолевский зачитал из кузова указ губернатора о роспуске городского совета и установлении на территории города губернаторского правления — до новых выборов, дата которых будет назначена позже. Здание башни по указу переходило в распоряжение губернской администрации. В завершение Асмолевский поблагодарил от имени губернатора всех, кто отстоял свободу и демократию, и добавил, что вечером в театре состоится большой концерт в ознаменование торжества законности и порядка.

Слушатели вяло похлопали, покричали без особого энтузиазма и разбрелись по улицам, горланя песни. Кучка солдат направилась к главному подъезду башни и широко растворила двери. Оттуда начали выпихивать одного за другим сонных очередников, угревшихся в накопителе. Тех, кто пытался вползти назад и досмотреть сны, солдаты подбадривали пинками. Когда из дверей вылетел последний узел с чьим-то добром, их наглухо заперли, а на крыльце выставили охрану. Солдаты по команде сбились в нестройные колонны и с дробным топотом скрылись в тумане.

Больше ничего в башне и вокруг нее не происходило.

— Куда пропали советники? — недоуменно спрашивал Викланд, спускаясь по крутой лестнице следом за шатающимся от усталости и голода Несговоровым. — Мне кажется, они заслужили показательную экзекуцию… Не слишком кровавую, конечно, без топора и без кнута, но взять их под стражу и судить по закону следовало бы, нет? Иначе у людей наступит разочарование, они начнут подозревать губернатора в сговоре и в следующий раз уже не так охотно пойдут защищать демократию. Какие у вас ощущения? Впрочем, я догадываюсь. Вы бы не отказались от чашечки кофе!

— Почему бы вам и в самом деле не пригласить нас в миссию на чашечку кофе? — снизу нахально перекликнулась с ним Маранта. — У вас ведь в конторе найдется кипятильник?

— Кипятильник? Да-да, это было бы приятно… — пробормотал Викланд с сомнением. — Но мне придется собрать коллег, чтобы обсудить работу в новых условиях. Боюсь, на кофе с вами уже не остается времени…

— Чем бы дело ни кончилось, вам не в чем себя упрекнуть, — тихо сказала Маранта Несговорову, поднимая к нему утомленное, с синими подглазинами лицо. — Сейчас вернетесь к Даше, выпьете с ней чаю… Своего, из чистых кружек…

Когда вышли со двора и, встав на углу, молча смотрели друг на друга, не решаясь расстаться (сонному Несговорову эта минута показалась сладкой вечностью, и он успел поверить, что она никогда не кончится), Маранта испуганно вскрикнула:

— Смотрите, кастрюлю сперли!

И устремилась в развевающемся парике (забыла снять!) туда, где вчера стоял котел со свечами и гвоздиками на нем. Раздосадованный Викланд поплелся за ней и уже издалека, вспомнив про Несговорова, с казенной улыбкой на лице помахал ему рукой. А Маранта крикнула на прощанье:

— Вечером приходите на концерт!

Но и у нее вышло формально.

Трамваи не ходили. Одолев пешком некоторую часть пути (как много, он и сам бы не сказал: сонное сознание куда-то западало, время текло неравномерно), Несговоров почувствовал острую нужду и решил справить ее в глухом переулке. Отошел подальше от проспекта, пристроился у высокого забора, нацелился на снежный бугорок, чтобы было чем замести следы. Огляделся для порядка. Вокруг никого не было. Прямо перед ним над забором выступал из тумана зловещий дом с лепными капителями полуколонн и каменными трубачами на крыше… Несговоров содрогнулся. Он никак не думал оказаться возле этого дома, забрел сюда случайно, со стороны двора. Однако менять позицию было поздно. Нечаянное соседство даже понравилось: в Несговорове взыграл травестийный дух, перенятый ночью от Маранты. Снег, испещренный бестолковыми пунктирными зигзагами наподобие следов петляющего зайца, углубился желтой лункой, а в лунке этой что-то зачернело.

Уже оправившись, Несговоров, прежде чем подсыпать ногой снегу, присмотрелся к обнажившемуся предмету. И отпрянул в ужасе.

Невольно взгляд его скользнул дальше. Такие же, почти уютные в могильной неподвижности продолговатые холмики возвышались на небольшом расстоянии один от другого ровной чередой вдоль всего забора. Откуда эти трупы? Кто стащил их в одно место, уложил в ряд и присыпал снегом? Что собираются с ними делать?

Несговоров кинулся назад к проспекту, туда, где могли встретиться люди, в надежде кому-нибудь поведать о страшной находке. Бежал, поминутно оглядываясь, словно надеясь, что холмики эти — сон, мираж, который вот-вот исчезнет, — и с размаху налетел на что-то стальное.

Первое, что Несговоров разглядел, опомнившись, — это наставленное на себя дуло. Рядом с лицом при исполнении, державшим в руках автомат, зачем-то стояла воткнутая в снег широкая лопата. Несговоров поднял глаза — и узнал вчерашнего рябого стражника.

— Их надо… откопать, — пробормотал Несговоров первое, что попало на язык, делая нервную отмашку в сторону забора. Он уже догадывался, что влип во что-то страшное.

— Здесь нельзя находиться! — сказал рябой с тем же каменным выражением, с каким вчера в накопителе требовал освободить проход.

— Вы знаете, что там, под снегом, лежат мертвецы?..

— Проходите, не задерживайтесь!

В голове Несговорова все смешалось. Его отпускают? Не думая уже о тех, кто лежал у забора, он послушно двинулся дальше, не оглядываясь, все убыстряя шаг, ожидая пули в спину. Пристрелят, положат рядом с другими и засыплют — никто ни о чем не узнает. Смерть стала привычна, люди гибнут как бездомные собаки. Даша, конечно, хватится, начнет искать, но кто будет слушать ребенка? Требуются огромные сила и власть, чтобы заставить их пошевелиться.

Несговоров собрал последние силы и тяжело побежал по рыхлому снегу, делая большие скачки, как раненный зверь. И только вылетев на проспект, весь мокрый, с липким привкусом металла во рту, позволил себе оглянуться.

В глубине переулка, где он только что столкнулся с рябым, обыкновенный дворник мирно чистил дорогу.

Несговоров прислонился к фонарному столбу. Его тошнило. Он попытался сплюнуть, но густая слюна вожжой повисла до земли, и он не знал теперь, как от нее избавиться…

В этот момент чья-то тяжелая длань упала ему сзади на плечо.

Несговоров метнулся в сторону. Изготовился из последних сил дать отпор.

Перед ним, свесив руки-плети, стоял Щупатый.

— Ну, ты развоевался! Тебе что, ночи мало было?

Пошли в сторону колледжа рядом. Несговоров надеялся, что Щупатый отстанет, свирепо молчал.

— Это твой мужик на театре висит? — спросил Щупатый насупленно.

— Мой.

— За мужика тебе спасибо. Ему бы еще морду Кудряшова на одно место прилепить.

Несговоров не отвечал.

— Ты, наверное, обиделся, я тебе наговорил всякого, — неуверенно продолжил Щупатый. — Забудь про Асмолевского, ладно? Ну, что я оставался у него тогда и все такое. У меня с ним все кончено. Забудь, как человека прошу!

— Что ж тут забывать? Тут и забывать нечего, — пробормотал Несговоров. — Мне бы другое забыть…

— Маранту, что ли? — спросил Щупатый, повеселев. — Она знаешь кто? Давно хотел тебе сказать, да все как-то… Кудряшовская подстилка, вот кто! Приезжала на гастроли с еврейским театром и осталась тут. Он ей сразу трехэтажный особняк отвалил. А этот козел, директор театра…

— Козел?

— Ну, да. У него и фамилия Козлов. Так он ее в штат брать не хочет, почему — сам знаешь. На этой почве они с Кудряшовым в последнее время были на ножах. Ты с ней поосторожнее, с Марантой этой…

Несговоров слушал и не слушал. Глядел прямо перед собой. Туман рассеялся, даже слабое солнышко выглянуло. Вот девочка-подросток сидит на ворохе узлов, сердитая, прямо вся пунцовая от стыда и гнева…

— Даша!? Ты почему здесь?..

— Ну, я пошел к себе, — сказал Щупатый, вбирая голову в плечи. — Не забудь про уговор!

— Я все собрала, — торопливо оправдывалась Даша, будто ожидая упреков. — Все! Только ящики пустые оставила, на которых ты спал.

Не тратя лишних слов, Несговоров рванулся в подъезд и взлетел по лестнице. Дверь комнаты была снята с петель, внутри двое рабочих под присмотром завхоза выковыривали ломами доски пола.

— Девчонка хотела унести кровать! — весело сообщил Аршак Манвелович, выводя Несговорова под локоток на площадку. — Я говорю — не-ет, кровать казенная! А так все, вроде, собрала. Толковая девчонка. Тебя-то где носило?..

Внизу Щупатый настороженно выглядывал в щелку двери.

— Пристроишь у себя на время наш скарб? — попросил Несговоров. — Я пойду к прокурору. Они творят беззаконие.

— Земляк, это бесполезно! — сказал Щупатый. — Меня тоже предупредили, лавку закроют через месяц. Повсюду идет реконструкция старых зданий. Скоро ты наш город не узнаешь! Извини, земляк.

Дверь захлопнулась, щелкнул замок.

Даша встретила Несговорова с раскрытым от возмущения ртом. Кажется, она довольно натерпелась со сборами и ожиданием, чтобы хоть теперь не оставаться одной! Тяжелая работа и самостоятельные решения, которые пришлось принимать этим утром, придали ей уверенности в себе, и к дяде она стала относиться слегка покровительственно.

— Берем такси и все везем к Маранте! — заявила она тоном, не терпящим возражений.

— К Маранте? — с изумлением переспросил Несговоров. Как будто Даша слышала их вчерашний разговор на лестнице! — Но… У меня нет адреса.

— Эх ты, тормоз.

— И денег нет на такси…

— Так были же деньги?

— Вчера были, а сегодня нету. Да мы и так дотащим, не горюй!

— Куда тащить-то собрался?

— А в театр! Там есть большой чердак. Я теперь знаю, как туда пройти. Пока вещи там полежат, а после что-нибудь придумаем. Маранту найдем… Годится?

Даша выпятила губки, раздумывая. Махнула рукой:

— Что с тобой будешь делать! Годится.

Пришлось ей снова сидеть и караулить: за одну ходку было не управиться. Несговоров втиснулся в подошедший трамвай с четырьмя большими узлами (что в них, даже не интересовался; машинально отметил на оставшейся под присмотром Даши горке вещей свой незавершенный холст на подрамнике, заботливо упакованный в одеяло, но и к нему отнесся холодно, как к ненужному хламу) и скоро был на площади. На самый верх по узкой крутой лестнице заталкивал тяжелые узлы по одному, помогая себе головой. Сбросив ношу на очищенном с вечера пятачке возле окна, где еще недавно с упоением трудился над «Человеком огня», наткнулся взглядом на оставшуюся от ужина банку, вспомнил Маранту, и больно защемило сердце…

По дороге к Даше купил с лотка возле остановки два черствых бублика. Таяли последние рубли. В этот раз в трамвай погрузились оба, подпирали собой шаткую пирамиду багажа на задней площадке и жадно глотали сухие куски. Несговоров боялся, что их засекут возле черного крыльца или на лестнице, не пропустят на чердак, где уже лежала добрая часть скарба, и — ни туда, ни сюда; но пронесло и в этот раз. А какую занятную картину они являли для стороннего наблюдателя, пересекая площадь со своими тюками и мелочевкой, какой шум поднимали в помещении! По театру носилась уйма народу, но все были заняты подготовкой к вечернему торжеству, это-то, наверное, и выручило. А охрану в ожидании высоких гостей выставить еще не успели.

Сложив вещи и обтерев вспотевшие лица, налегке отправились вниз. Несговоров считал необходимым посетить прокуратуру. Пошли вместе, потому что еще в трамвае поклялись друг другу больше ни при каких условиях не разлучаться.

Прокуратура занимала двухэтажный малиновый особняк на углу площади, наискосок от театра. Место было тихое, да и само учреждение популярностью не славилось. Когда Несговоров с Дашей вошли в дверь, вахтер как раз пришивал пуговицу к брюкам. При виде посетителей грозно поднялся в приспущенных штанах, стал допрашивать: кто их вызвал, где повестка?

Этот парень привык быть здесь первой и последней инстанцией. Несговоров решился на отчаянный ход:

— Недалеко отсюда под снегом лежат трупы. В преступлении замешаны большие фигуры. Я буду говорить только с прокурором.

Упоминание о трупах подействовало — в народе об этом, похоже, были наслышаны.

— Второй этаж налево, — проворчал вахтер, сосредоточенно ища потерянную в недрах штанов иглу.

В приемной грузная женщина с тяжелым серым лицом, похожая на тумбу, пудрилась перед зеркальцем. На черной двери, ведущей во внутренние покои, висела табличка с надписью: «Прокурор Постила Э. Г.»

— Кто вас пустил?!

— Постила знает, его предупредили, — соврал Несговоров, продолжая следовать выбранной тактике.

— Выйдите отсюда! Сейчас охрану позову!

— Ваша охрана еще не пришила пуговицу и гуляет без штанов, — сказал Несговоров. — Хорошо живете! В двух шагах от горы трупов. Где прокурор? Я хочу его видеть!

— Кто там развонялся? Впусти! — прозвучал из-за двери резкий голосок.

— «Его»! — передразнила тумба изумленного Несговорова и рывком распахнула черную дверь.

В глубине большого мрачноватого кабинета за столом сидела миловидная девица со взбитыми на голове кудряшками. На вошедших не глянула, словно все на свете люди были ей знакомы и давно наскучили. Сесть не предложила.

— Что случилось? — спросила отрывисто.

— Я художник… — начал Несговоров.

— Вижу, что не Иванов! — грубо схохмила Постила, упорно разглядывая свои ногти. — Ближе к делу.

— Нам негде жить! — отчаянно вскрикнула Даша, потеряв надежду на растерявшегося дядю.

— Так-то лучше, — сказала Постила.

Она раскрыла лежащий перед ней гроссбух и круглым школьным почерком написала, громко пришептывая: «Жи-лищ-ный во-прос».

— Собственно, жилье у меня было… У нас. — Несговоров поправился, не вполне четко представляя себе, с какой стороны эта ситуация более убедительно выглядит перед законом. — До вчерашнего дня. Вчера завхоз колледжа привел двоих, они что-то говорили о реконструкции… А сегодня нас выгнали на улицу. С вещами.

— Клево! — ухмыльнулась Постила. — Значит, на выход, с вещами?.. Окса-ан!!! — вдруг истошно завопила она, заставив Несговорова и Дашу отшатнуться. — Соедини-ка меня с администрацией!

Через минуту в дверях возникла тумба.

— Асмолевский? — спросила ее Постила.

— Не-а. Касаткина.

Постила скорчила гримаску, но трубку все-таки подняла.

— Маргарита Разумовна, здравствуйте! Чувствую, у вас отличное настроение. Наверное, все в жизни удается? Маргарита Разумовна, у меня сидит художник, его сегодня утром… Да, да… Маргарита Разумовна, это не играет роли! Закон один для всех. Элитные квартиры? Кто этим занимается, Негробов? Ах, с ним Кудакин… Ну-ну.

— Дерьмо на палочке, — буркнула Постила себе под нос, бросив трубку. — Вы говорили с Кудакиным? — спросила Несговорова.

Тот напряг память.

— Это такой… заношенный?

— Скорей уж занюханный, — фыркнула Постила. — Оксан, они собираются строить в общежитии колледжа элитные квартиры! На двух уровнях, с саунами! Представляешь? А жильцов выбрасывают на улицу. И эта Рита еще отсылает меня к Кудакину! Можно подумать, он знает законы лучше меня.

— Дерьмо на палочке, — понимающе согласилась тумба. — Кому хоть квартиры-то?

— Негробов должен знать, он тоже там был… Свяжи с ним, а? …Негробов? Привет. У меня тут выселенные с жалобой на тебя. Да, художник, и с ним… А, понятно… Понятно… Хи-хи-хи-хи, — залилась Постила мелким смешком. — Слушай, Негробов… Через два года? А чего так долго? Может, я прямо сейчас хочу. Нет, серьезно! Ты нашу заявку-то не забыл? Смотри. Если что, шкуру спущу. Ладно, ништяк. Бай-бай.

— Пообещал через два года, — сказала Постила тумбе, внимательно слушавшей разговор от двери.

— Две?

— Две.

— Обманет, — предположила тумба.

— Да я его живьем съем, засранца! — заверила Постила. — Они все у меня на крючке.

— Кроме Асмолевского. Тот осторожный.

— Ха! Осторожный. Да он просто мокрушник! Видела бы ты вчера…

— Значит, вы знаете про убитых? — встрепенулся Несговоров. — Как это случилось? Кто-нибудь ведет расследование?..

Тут Постила впервые подняла на него глаза. Трудно было ожидать от смазливой молодой женщины такого хищного взгляда исподлобья.

— Вы все-таки насчет жилья или по другому вопросу? — ехидно уточнила она. — Если по другому, давайте займемся другим. Я не против.

— Мы насчет жилья! — торопливо заверила Даша, предостерегающе впиваясь в руку дяди ноготками.

— Простите, — повинился Несговоров.

— Ничего. Не стоит упоминания, как говорят штатники. Вам надо встретиться с Кудакиным. Негробов утверждает, что вы вчера добровольно подписали отказ от жилплощади… Учитывая некоторые щекотливые обстоятельства…

— Щекотливые обстоятельства?

— Ну да. Ведь вас застали в одной постели с несовершеннолетней.

— Послушайте!..

— Я передаю то, что мне сказали. Еще раз говорю, повидайтесь с Кудакиным и потребуйте от него копию бумаги. Если ваша подпись подделана, он будет отвечать.

— А мы?..

— Вы по суду вернете себе жилье. Или, раз уж там все сломали, вам должны предоставить другое равноценное. Придется походить, дело не быстрое.

— Спасибо, — промолвил Несговоров задумчиво.

— На здоровье. Не стоит упоминания. Заявленьице-то напишите.

— Что?..

— Вы все-таки у меня на приеме побывали. Пригодится. Окса-ан! Ты на концерт пойдешь?..

У Несговорова кончалось второе — или которое там по счету? — дыхание. Больше всего он хотел дотащиться до чердака, рухнуть на узлы и уснуть мертвым сном. Стужа не пугала: с минувшей ночи он так назябся, что чувствовал себя кем-то вроде рыбы или лягушки — влажным, скользким и ледяным… Даша молчала, ни в чем дядю Вадика не винила, но уже ни на кого кроме себя, похоже, не рассчитывала; между ее бровей пролегла печальная мудрая складочка.

Площадь перед театром была запружена нарядными людьми. Сверкающие черным лаком машины подвозили все новых гостей. В стороне вопросительным знаком маячила долговязая фигура в драповом пальто и теплом шарфе.

— Вы тоже пришли на праздник? — смущенно спросил Викланд, узнав Несговорова. — Здесь, говорят, будет весь бомонд? У меня пригласительный билет фри ов чардж… Как это по-русски? Бесплатно, но пожертвования принимаются.

— Пожертвования? Для семей погибших?

— Как вы сказали?.. Ах, это шутка! Да-да. Мы с вами провели славную ночь. Это не забудется. У меня такое было в конце шестидесятых, когда я только поступил в университет… Мы воевали с полицией! Забаррикадировались в аудиториях и поливали их сверху из брандспойта. Да. Потом нам отключили воду. Но мы дня три или четыре еще держались, для кофе сливали воду из отопительных батарей. Веселое время было… Как у вас сейчас.

Викланд за разговором распрямился и приосанился. Видно было, что ему приятно вспоминать свою бурную юность.

— По моим ощущениям, она уже не придет, — пробормотал он, близоруко поднося к глазам часы. — Вы не видели Маранту? Возможно, она прошла через служебный вход. Гм. Придется ориентироваться самому. У вас есть билеты? Нет? В моем пригласительном записано «второе лицо». Этим лицом могли бы стать вы, да?

— Со мной племянница, — сказал Несговоров. — Теперь мы с ней неразлучны.

— Да-да. Это очень трогательно.

— Дядя Вадик! — зашептала Даша страстно. — Там будет Маранта! Там будут Кудакин, Негробов и все они! Тебе ж надо повидаться с Кудакиным! Попроси Маранту, пускай она поможет нам!..

Несговоров заколебался. Окунаться в беспечную разряженную толпу, неизвестно что празднующую, — ему, измученному бессонницей и заботами, давно не мытому, в грязной одежде! Это казалось совершенно, совершенно невозможным. Но, с другой стороны, уникальный шанс (тут Даша права) пообщаться в неформальной обстановке с людьми, от которых зависит его и Дашина судьба. После придется месяцами обивать пороги приемных, только чтобы попасть к какому-нибудь Кудакину… И Маранта! Она же позвала их к себе жить, при этом почти согласилась на глупое, самонадеянное условие Несговорова! О, если бы вчера во время разговора с ней он знал, что случится сегодня, то был бы куда осмотрительнее… Но она не сказала «нет» и сегодня может сказать «да»!

— Дядя иностранец, подождите! — окликнула Даша удаляющегося Викланда. — Ну же, ну! — нетерпеливо подталкивала она Несговорова.

— Но мы решили не расставаться! — сказал Несговоров. — Вспомни, сколько всего ты утром без меня пережила…

— Дядя Вадик, это нам сторицей вернется! Сторицей! Ничего мне не сделается, разберу пока вещи, разложу постели… Я же буду совсем близко, тут, наверху! Ну пожалуйста!..

Чутье (единственное, что еще работало) подсказывало Несговорову, что нельзя поддаваться соблазну и бросать ее одну. Но — поддался, уговаривая себя, что идет на это ради ее же блага.

В фойе сновали ряженые в масках и дурацких колпаках. Миловидные разносчицы в кружевных передничках предлагали морсы и мороженое. Несговоров с тоской подумал: Дашу бы сюда вместо него! Она так любит яркие представления, пышные церемонии, так была прошлый раз взволнована…

Викланд потерялся в толпе возле гардероба. Несговоров приметил за колонной телекамеру, возле которой мелькнуло несколько отдаленно знакомых лиц. Подошел ближе.

— Сегодня мы атакуем видных политиков города, задавая им единственный, но самый важный вопрос: что будет значить для всех нас эта победа? — говорила в микрофон рыжая ведущая. — Едва ли надо представлять нашим телезрителям Нину Мордуховну Биргер, возглавляющую Департамент культуры, кино и исторического наследия губернской администрации. Пожалуйста, Нина Мордуховна!

Свет упал на пожилую низкорослую женщину с багровыми щечками. Несговорову показалось, что он ее где-то встречал. Пока рассеянная память наводила мосты, глаза сами искали привычное дополнение — и нашли: неподалеку стояла ухоженная моложавая дама, затянутая в серебристое вечернее платье, мило улыбаясь всем, кто с ней раскланивался. Только тут Несговоров вспомнил, где видел обеих: в этом же фойе четыре дня назад, рядом с Марантой!

— Ни у кого не должно быть сомнений, что минувшей ночью мы пережили событие знаменательное, если не сказать эпохальное, — с апломбом говорила перед камерой Биргер, по привычке высоко задирая голову. — Терминология нас, интеллектуалов, нередко подводит, но я бы рискнула и назвала происшедшее…

— Моего бесценного Джека убили и сожрали у меня на глазах, — послышалось за спиной Несговорова. Голос говорившего заставил его вздрогнуть. — С потрохами! Разорвали живьем в накопителе!

— Что-то не заметно, чтобы вы особенно печалились, — возразил другой голос.

— Как говорят в народе, нужно играть не чувство, а борьбу с ним…

Пока сонный Несговоров успел среагировать и развернуться, собеседники отошли, и ему осталось лишь гадать, кто из двух удаляющихся солидных мужчин в черных костюмах был Кудряшовым и Кудряшов ли, вообще, это был. Но взгляд совершенно случайно наткнулся на другую пару: в углу за искусственной пальмой стояли и беседовали о чем-то Асмолевский с Кудакиным! Кудакин размашисто жестикулировал, то и дело хватая собеседника за пуговицу строгого, на френч похожего пиджака. На лице у Асмолевского гуляла кривоватая ухмылка. Несговоров устремился к ним.

— Я из старинного судейского рода! — убеждал Асмолевского Кудакин. — Моего прадедушку так и звали: Куда-Кинь. Куда ни кинь, все клин! Хе-хе. Ушлый был старик. Оттуда и фамилия пошла…

В этот момент в угол ударил сноп света такой силы, что Несговорову подпалило затылок и он на секунду ослеп.

— Настоящая сенсация этих бурных дней — появление яркого лидера, каким показал себя Валентин Аркадьевич Асмолевский, личный секретарь губернатора! — ликующим голосом провозгласила рыжая. — Мы давно ждали молодого политика-реформатора, и вот он явился. Для многих — к полной неожиданности. Но те, кто имел счастье наблюдать Асмолевского раньше, видеть его тихую работу, могли все это предсказать. Просто Валентин Аркадьевич очень скромный человек… Валентин Аркадьевич, мы знаем, какой нелегкой выдалась для вас эта ночь. Вы держались молодцом. И все-таки, если честно: вас посещали минуты растерянности, отчаяния, когда казалось, что еще немного — и силы реванша сомнут не слишком еще опытных защитников свободы?..

Перед камерой Асмолевский преобразился: расправил плечи, откинул голову, надул щеки; кривая желтозубая ухмылка превратилась в вальяжную снисходительную улыбку; он уже открывал рот для ответа… Несговоров пронырнул под камерой и обошел цветочную кадку с другой стороны, чтобы перехватить Кудакина. Вдалеке приметил обвислый пиджак, похожий на кудакинский, ринулся было туда — и едва не сбил с ног даму в серебристом платье.

— Простите ради Бога, — повинился он, стоя перед ней в понурой позе. — Я бежал за Кудакиным…

Он впервые видел давешнюю собеседницу Маранты так близко. Она была в обществе напомаженного и прилизанного субъекта с узкими раскосыми глазами, также показавшегося Несговорову знакомым.

— За Кудакиным?.. — изумленно переспросила дама. — А я вас помню! Помню-помню! Вы друг нашей милой цыганочки!

— Цыганочки?.. — Теперь пришла очередь Несговорова удивляться.

— Ну да! А вы не знали? Такая девочка, просто прелесть! — принялась она расписывать своему спутнику, но тут же спохватилась. — Тьфу ты, кому я говорю! Ведь это вы, Марат Сафарбеевич, выпустили ее на сцену!

Бесстрастный Марат Сафарбеевич молчал, лишь тонко улыбался, изучая Несговорова глазами-щелками.

— Да, цыганочка, — повторила дама. — Она малышкой отстала от табора, кто-то ее здесь в городе подобрал… Да какое это все имеет значение: предрассудки, сплетни… Фу! Гадость. На каждый роток не накинешь платок. Лишь бы танцевала хорошо, да, Марат Сафарбеевич?.. А вам что от Кудакина нужно?

У этой женщины была цепкая хватка. Вопрос прозвучал властно, не отвертишься.

— Из-за него я лишился квартиры, — откровенно сказал Несговоров. — Кудакин обманом выгнал меня с племянницей на улицу, подделав мою подпись на какой-то бумаге.

— А, так вы… — Дама собиралась что-то выпалить, но быстро прикрыла рот ладошкой. — Вы без квартиры? Милые, ну как же так можно. Представляете, Марат Сафарбеевич, они без крыши над головой! Я видела вашу племянницу, шустрая девчонка. Прямо не знаю, чем вам помочь… Скажите, не вы мастерили плакат с горящим человеком?

— Я, — живо откликнулся Несговоров с тайной надеждой.

— Уж очень страшный. Сейчас повсюду одни ужасы, я этого не люблю. Мой вам совет: снимите поскорей!

— Что? Снять?!..

— Конечно! Потапу Степановичу это не понравится. Он не поймет, что вы хотели сказать. Слишком аполитично. У вас в голове такая каша, мне просто страшно за вас. Снимите!

— Да кто такой Потап Степанович, чтобы…

— Боже! Святая простота! Он не знает Потапа Степановича! — расхохоталась дама, держась за Марата Сафарбеевича, чтобы не упасть со смеху. — Завтра я обязательно ему скажу: был на торжествах один чудак, который про вас ничегошеньки не слышал! Ох, ха-ха-ха! Да губернатор это, дорогуша, отец наш родной! Тот самый, который все это заварил и праздник нам устроил. А я Маргарита Разумовна, будем знакомы!

Несговорову показалось, что это имя он где-то слышал, причем вместе с фамилией: то ли Рыбкина, то ли Птичкина. От Щупатого? Или от завхоза?.. Все в голове перепуталось.

— Так не забудьте, снимите плакат! Марат Сафарбеевич выделит вам помощника. Да, Марат Сафарбеевич?

Прозвучал второй звонок, все потекли в зал.

Несговоров сел в партере на предпоследнем ряду с краю, чтобы можно было в любое время уйти, никого не потревожив. Марат Сафарбеевич — а это был директор и художественный руководитель театра Марат Козлов — поднялся на сцену и открыл праздничный вечер. Мы отмечаем победу демократии, сказал он, и сегодняшний концерт-экспромт тоже будет демократичным. Наряду с известными мастерами культуры на сцену выйдут самодеятельные поэты, певцы, юмористы из числа героев минувшей ночи.

— В России художник не может развиваться нормально, от детских фантазий к профессиональным грезам. Плавно и продуктивно. — К уху Несговорова склонился незаметно подсевший Викланд. — У вас много обрывов. Чтобы просто выйти на сцену, вам сначала нужно стать солдатом революции, нет?

— Мне кажется, от художника везде требуется подвиг, — серьезно ответил Несговоров. — Где бы он ни жил. Художника вне подвига не может быть по определению.

— После подвига от человека мало что остается! Это шутка. У вас есть безумно талантливые люди, но почти все они непрофессиональны и истеричны… Да? Надрывны!

В зале погас свет. На сцене стала разворачиваться балетная феерия. Несговоров услышал такты знакомой мелодии и разом ожил. Все его чувства обострились, по спине заранее побежал холодок…

Радость оказалась преждевременной. Номер сильно урезали. Не было пролога с порханием бабочек. Отсутствовала груда трупов в лучах зари. Осталась только мажорная часть — и какой мажор! Вот люди идут на штурм, карабкаясь по веревочным сеткам. Но это не серая толпа, облаченная в лохмотья, как прежде, — это крепкие, хорошо обученные солдаты в униформе. Они действуют слаженно и помогают друг другу. Затемнение скрывает от зрителей итоги битвы. В следующей картине появляются празднично одетые горожане. Звучит победный марш. Навстречу выходит полковник с орденами на груди. В руках у него большое ружье. То самое… Люди почтительно склоняются перед бравым воякой. Становятся полукругом. Почти все как в прошлый раз! Глаза Несговорова лихорадочно ищут Маранту. Но ее — нет. Полковник высоко поднимает ружье, предлагая его народу, и все с готовностью тянут руки. Белобрысая девушка с длинными жидкими волосами оказывается резвее других, подпрыгивает на жилистых ножках и завладевает оружием. Но и остальные не в обиде. За спиной полковника два солдата выволакивают на сцену целый ящик винтовок… Звучат заключительные громовые аккорды. Опускается занавес. Зал рукоплещет.

— Губернатор поступил, я считаю, мужественно, — сказал Викланд, хлопая со всеми. — Но он слишком стар, нет? Ему может не хватить пороху довести начатое до конца? Какие у вас ощущения?

Несговоров откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.

— Как хорошо, что здесь ее не было, — невпопад пробормотал он.

— Вы про Маранту? Да-да, ведь она выходила в этой сцене!

Викланд больше ничего не сказал, но у Несговорова больно стеснило сердце. Невозможно было представить Маранту участницей этого пошлого угоднического спектакля, но и ее отсутствие, никак не объясненное даже Викланду, с которым она договаривалась о встрече, не сулило ничего доброго. В голове Несговорова витали предположения одно мрачнее другого.

— Они изгоняют всякие упоминания о бойне, — тихо сказал он Викланду, не открывая глаз. — Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы вы это знали и добились огласки. Утром я видел много убитых, присыпанных снегом. Возле дома Асмолевского. Их нужно опознать и провести расследование.

— Но советники, как мне говорили, покинули башню добровольно! — возразил Викланд. — Губернатор предложил им деньги. По пять тысяч долларов. Вы слышали? Это интересно.

— Все-то вам только интересно! — горько вымолвил или только подумал Несговоров, куда-то проваливаясь…

— Да-да, но это, по моему, не совсем обычные стихи!

Несговоров сделал над собой усилие и разомкнул глаза. Со сцены заканчивал декламировать Щупатый:

…Тихо теплится в теле заброшенном

Голубое мое естество,

А душа, будто конь заполошный,

В каждом всаднике чует родство!

— Звучит трагически, нет? — прокомментировал Викланд. — Моя интуиция подсказывает, что у этого молодого человека с кем-то не сложились отношения.

— Откуда он взялся? — воскликнул Несговоров. — Что тут, вообще, происходит?

Следом за Щупатым на сцену поднялся известный юморист с мясистым носом. Он только что прилетел издалека, прервав зарубежные гастроли, торопился. Ему хотелось надеть бескозырку, обвязать себя пулеметными лентами и лично ворваться в кабинет Кудряшова с гранатой в руке. В бескозырке! С лентами на груди крест-накрест! С гранатой! А затем, когда этот подвиг на века запечатлят фото- и кинокамеры, отложить гранату, приспустить штаны и… И? И нассать в кудряшовскую чернильницу!

Зал грохнул.

За юмористом вышла девушка в голубой шляпке с бантом, снова кого-то Несговорову напомнившая. Ломаясь, она не слишком правдиво представила завистливую нищенку-попрошайку. Похлопали и ей, сочувствуя замыслу.

Местная рок-звезда в розовом трико маршировала по сцене строевым шагом и кричала: «У-у-у! Я вас всех люблю-у-у!». А когда она затянула:

Чтобы не было грустно,

Порубаем в капусту… —

зал поднялся. Несговоров, правда, остался сидеть, но Викланд, испытывая понятную неловкость, на секунду оторвался от кресла. В первом ряду Маргарита Разумовна вытерла платочком глаза. Асмолевский вытянулся по стойке «смирно», как на параде.

После еще выступали барды с суровыми песнями о диссидентском прошлом, какая-то бабулька отмолотила народную пляску с частушками (все про того же Кудряшова), затем пел детский хор… До Несговорова происходящее на сцене доходило редкими проблесками, его снова поглотила неодолимая трясина сна. Временами сон перепутывался с концертом. Ему чудилось, что Маранта играет на сцене бойкую нерадивую служанку, посадившую на его, Несговорова, рубашку жирное пятно и тараторящую по этому поводу с Викландом:

— Если он будет еще беситься и ныть, скажите ему… А, вот и он. Здравствуйте. Меня зовут Бопа. Это я посадила на вашу рубашку пятно и не смогла его отстирать.

— И что, у нас в России никто не может?.. — интересовался Несговоров.

— Нет. У нас в России все такие как я, Бопа.

Несговорову стало смешно, он прямо во сне громко расхохотался и очнулся радостный, часто моргая залипшими глазами, чтобы успеть застать Маранту на сцене и больше не терять из вида. Но сцена, к его огорчению, оказалась пустой и темной. Зал тоже успел опустеть наполовину, публика скучилась у выходов.

Рядом в проходе стояли Викланд со Щупатым.

— Нет, скажите, вам правда понравилось? — нудно спрашивал Щупатый не в первый, как видно, раз.

— В Европе готовится к выходу сборник русских авторов нетрадиционной ориентации, — деликатно толковал ему Викланд. — Творчество сексуальных меньшинств вообще вызывает в мире повышенный интерес, а в ваших условиях особенно… Из этого едва ли получится бестселлер, нет. Поэзия на Западе мало продается. Вы не станете богатым. Но стоит попробовать. Рукопись можете передать позже, через господина Несговорова… Вы ощущаете притеснения со стороны властей, общества? Дискриминацию? Какие-то неудобства?

Щупатый метнул на Несговорова победный взгляд.

— Нет, — сказал он. — Раньше что-то такое было. С сегодняшнего дня — нет. Вы правы, я переживаю трагедию, но она скорее личного, чем политического свойства…

— Безответная любовь?

— Да не безответная любовь! — огрызнулся Щупатый. — Кому ни объясняешь, никто не врубается. Все дело в заскорузлости нашего сознания. Даже самые передовые из нас, ну кто горой за либеральные ценности и все такое, — они тоже зажаты и боятся своего тела, своих желаний, понимаете?

— Вы можете об этом написать? Мы дадим к вашим стихам авторский комментарий.

— Конечно, могу! Кое у кого не хватает храбрости для любви. Я впервые говорю об этом откровенно, потому что вижу в вас человека из свободного мира…

— Да-да, спасибо. Кажется, пора идти? — Викланд поспешно кивнул и быстро зашагал к выходу на своих длинных ногах…

Несговоров вышел из театра одним из последних. Сразу шмыгнул в темный двор; кто-то, однако, успел его заметить, позади раздался топот. На полпути к цели, в узком проходе между мусорными контейнерами, его настигли двое.

— Мы из Ассоциации чистой любви, — заявил один знакомым мальчишеским голосом.

— Это не ко мне, — глупо ответил Несговоров.

— Вам повезло, сегодня в честь праздника наша фирма делает подарки, — сказал, не слушая его, второй, что был повыше и пошире в плечах.

— Цены снижены в три раза, — добавил первый.

— В четыре! — уточнил второй.

Несговоров нащупал в мусоре тяжелую доску с гвоздями и взял ее наперевес.

— Пошли, это бомж. — Младший сплюнул, увлекая напарника на площадь…

На лестнице Несговоров почувствовал себя почти как дома. Просунув голову в лаз, тихонько подал голос, чтобы Даша узнала его и не испугалась. Никто не отозвался. Сориентировавшись в темноте по окну, иногда светлевшему от запускаемых на площади ракет, Несговоров кое-как добрался до узлов, стараясь не шуметь. При новой вспышке разглядел на полу скрюченное Дашино тельце. До того уморилась, бедняжка, что уснула в чем была на голых досках, не разложив постель, и успела, конечно, озябнуть — стужа-то как на улице!.. Несговоров дернул один, другой узел, пробуя на ощупь, где лежат одеяла с подушками, отыскал нужный, в котором оказались сразу все постельные принадлежности — Дашина педантичность! — раскатал на полу возле девочки матрац, осторожно приподнял ее, посадил… Рука попала во что-то липкое, в нос ударил резкий запах. Несговоров чертыхнулся про себя, греша на вчерашний соус Маранты. Потряс Дашу за плечо, чтобы проснулась. Та не отреагировала. Он встревожился, толкнул посильней…

Тело безжизненно завалилось на матрац.

Несговорову удалось найти спички и огарок свечи, оставленные вчера Марантой возле окна. Дрожащими руками поднес неспокойный огонь к Дашиному лицу.

Мутные глаза девочки были полуоткрыты, изо рта стекала липкая струйка.

Несговоров неумело поискал пульс. Рука показалась ему совсем холодной. Прижался ухом к груди, пытаясь услышать сердце. Принялся тормошить Дашу, звать, умоляя откликнуться, подать хоть какой-нибудь признак жизни. Если она еще по эту сторону черты, у него хватит сил ее вытащить. Иначе что вообще он делает на этом свете, зачем нужна его бессмысленная жизнь?

Он положил ее голову себе на колени, попытался разжать рот, чтобы передать ей свое дыхание…

Даша издала полустон-полухрип. И сразу захлебнулась рвотой с желчью и стала откашливаться.

Она жила! Жила, это главное. Теперь дело было за ним.

Глава седьмая.

Больница

Осатанелые торговки водкой накинулись гурьбой, едва только Несговоров с Дашей на руках вышел со двора на площадь. Вечер был прибыльным, подвыпившие люди платили щедро, бабы и сами налакались на радостях и теперь уже всем без разбору совали свой товар, отпихивая друг дружку.

— Пожалуйста, дайте пройти, — умолял Несговоров.

— Кудряшовцам пройти мешаем! — оскорбленно завопила одна из баб. — Ну никак кудряшовцы не угомонятся!

Даша снова впала в забытье, отяжелела, голова склонилась Несговорову на плечо. Он прижимался давно не бритой щекой к покрытому липкой испариной ее лбу, боясь упустить слабую ниточку жизни. Последние автомобили, подмигивая в ночи фонарями, отъезжали от подъезда театра. Стройная женщина в короткой шубке возле распахнутой двери черного «мерседеса» махала кому-то рукой и посылала воздушные поцелуи.

У Несговорова не было определенного плана. Искать телефон и вызывать неотложку? Но уличные автоматы все сломаны, работающий телефон найдется разве что в театре, а туда не пустят: представление давно кончилось, двери закрыты. Да и не дождешься в праздничный вечер приезда неотложки. Ловить на шоссе попутную машину? Но ему нечем расплатиться, а за так никто не повезет. Трамваи в сторону больницы не ходили. Он брел по краю дороги, увязая ногами в сыром снегу. Временами его охватывала паника, и тогда он из последних сил прибавлял шагу, обливаясь потом и тяжело дыша. Хотелось просить помощи и совета у первого встречного, иметь хоть бы еще одну живую душу рядом…

Шелестя в снегу широкими шинами, вплотную обогнал и затормозил солидный лимузин.

— Что случилось? Скорее в машину!

Несговоров сразу узнал этот властный голос.

Водитель качал головой:

— Ну, Маргарита Разумовна, всегда вы подберете какого-нибудь несчастненького!

— Везет мне, Вовочка. У нее и страховки-то, поди, нет? — Она обернулась к Несговорову, уже протиснувшемуся на заднее сиденье. — И регистрации?.. Ладно, что-нибудь придумаем. Гони в больницу, Вова!

— Да ведь это крюк какой, Маргарита Разумовна!..

— Тебе-то что, милый? Ты на службе. Помалкивай давай.

— Да я так, я ничего… Еще заразу какую подцепим…

Возле больницы Маргарита Разумовна попросила Несговорова подождать ее в машине. Вернулась через несколько минут, показавшихся ему вечностью, сообщила:

— Я договорилась, вас примут. В случае чего сошлетесь на Касаткину. Запомнили? Касаткина! Бегите скорей, и чтоб все у вас обошлось, тьфу-тьфу. Отравилась чем-нибудь. Нынче такие продукты!..

— Я ведь так и не снял плакат, — зачем-то повинился Несговоров, на секунду задержавшись с Дашей на руках возле машины. Должно быть, он просто не придумал, как еще можно выразить благодарность.

— Еще успеете! Удачи!..

Узкий полутемный коридор: неровный бетонный пол, облупившиеся стены. Возле двери, из-под которой пробивается свет — каталка со стариком, накрытым одеялом. У изголовья склонился худенький мальчик. На полу корчится и стонет женщина в задравшемся пальто, прижимая к животу круглые голые колени. Возле фанерной скамьи полулежит видавший виды мужик, с пьяной растерянностью смотрит на свои раздробленные ноги в набухших кровью штанинах…

Тут некого и не о чем было спрашивать. Но Несговоров все-таки спросил:

— Где оказывают первую помощь?

— Мы все туда, — тихо откликнулась детская фигурка. Это не был мальчик: на Несговорова смотрели затравленные, давно выплаканные глаза маленькой изможденной женщины с желтым лицом, судорожно прикрывавшей ладошками восковой череп старика на каталке — точно желая защитить его от нападения хищной птицы. Старик был первым; она стерегла его очередь.

Несговоров с Дашей опустился на скамью. С кем могла договориться Касаткина? С врачом?..

Шумно отворилась входная дверь; два санитара в стеганых ватниках проволокли по коридору человека со вспоротым животом; кишка его тащилась рядом, оставляя на бетоне кровавые зигзаги. Желтолицая тревожно подалась было навстречу, чтобы напомнить санитарам о своих первоочередных правах, — и сразу сникла, сморщилась, отворотилась в угол.

Окровавленное тело втащили в кабинет. Очередь оказалась на одного пациента длиннее.

Даша стала совсем неслышной. Несговоров нащупал губами трепещущую жилку на ее виске: биения куда-то уходили, делались реже и слабее. Все решали минуты. Если Касаткина договорилась о приеме, почему бы не войти в кабинет напролом, как санитары неотложки? Сколько там врачей? Может, они болтают, пьют чай и не догадываются, что здесь умирают люди? Касаткина большой начальник, они не посмеют отказать. Даже если она не говорила с ними, одно упоминание ее имени сыграет роль. Чего же он медлит? В жертву каким условностям готов принести родную Дашу? Кто ему мешает, эти? Потерявшая разум изнасилованная шлюха? Пьянчужка, по своей вине попавший под колеса? Старик, который все равно даст дуба?..

Несговоров видел обескровленное лицо старика с высоким лбом и породистым горбатым носом. Женщина по возрасту могла быть его дочерью или невесткой. Мужская кофта на узких опущенных плечах, грязные заношенные джинсы, стоптанные полусапожки… Весь ее вид выражал отчаяние. Казалось, ей было совестно перед стариком за муки безропотного и беспомощного ожидания у спасительной двери, но совестно и перед теми, кто был от этой двери еще дальше, чьи шансы на спасение отнимала в том числе и она… На Несговорова, как будто слыша его мысли, несущие угрозу, она то и дело бросала виноватые и умоляющие взгляды. И, чтобы самой избавиться от страха, твердила старику, оглаживая его голый череп:

— Ты только не волнуйся. Все будет хорошо. Только не волнуйся, ладно? Ладно?..

Не слишком убедительная, вымученная, с оглядкой на посторонних интонация вдруг натолкнула Несговорова на страшную догадку: не сумев в такой час уединиться со своим отцом (или кто бы он ей ни был, этот старик), чувствовать одного лишь его и для него одного жить, эта несчастная, скорее всего, обречена его потерять.

И тогда он перестал думать о том, чтобы войти без очереди. Он привыкал жить на больничной скамейке с Дашей совсем отдельной, независимой от окружающих жизнью. Строил крепкий кокон, спеша наложить один на другой все новые защитные слои, чтобы внутри непроницаемого мешка сконцентрировать их общее тепло и одну на двоих волю к жизни. Сосредоточенная работа, похожая на бесконечное наматывание тонкой нити. Однообразные движения челнока, весь этот монотонный усыпляющий процесс отняли у него чувство реальности, и он не заметил перемен, очнувшись от голоса, прозвучавшего как будто из иного мира:

— Это вам не кино. Жизнь безыскусна. Она всегда говорит: ведь ты сам этого хотел, сам все это себе устроил!

Чьи-то надежные руки бережно взяли у Несговорова Дашу. При ярком свете он видел широкую белую спину склонившегося над ней человека и вновь слышал густой баритон:

— Но это со стороны жизни нехороший обман. Она дает человеку распорядиться только формальным ходом дел, а сама между тем управляет по своей прихоти чем-то более важным. Постоянно подставляет…

Несговоров осознал, что спит. Усилием воли он вернул свалившуюся голову на место и разлепил веки. На него с добродушным любопытством поглядывал человек, похожий на льва или большую обезьяну. Всклоченная шапка вьющихся седеющих волос, пышные бакенбарды, сросшиеся с широкими бровями, курчавая шерсть на руках вплоть до кончиков пальцев, до самых ногтей… Лишь тщательно выбритый подбородок сверкал белизной, как халат.

— Да… Даша? — скорее выдохнул, чем спросил Несговоров, ощущая ледяной страх в груди.

— Аритмия, — сказал врач. — У вас, не у нее. На почве астенического синдрома. Девочке промыли желудок, она спит в палате, через пару дней можно выписывать. Не таскайте ее по чердакам. Кормите хорошенько. Но жизнь планировать не легче, чем отношения с женщиной, правда? Начинается всякий раз с мечты, а кончается…

По щекам Несговорова скатились две слезы. Он зажмурился и заглотнул побольше воздуха. Перед его глазами поплыла картина очереди.

— Там еще одна по полу катается, — вспомнил он вслух.

— Вы что, серьезно полагаете, что я буду с вами трепаться, когда кто-то за дверью от боли катается по полу? — спросил врач. — У той женщины совсем не то, что вы подумали. У нее аппендицит. Приступ уже прошел, завтра прооперирую.

— А безногий?

— Безногий? Ну, что тут скажешь. Жить будет. Хуже с дедом, бедолага исчерпал все ресурсы. Денек под капельницей протянет, а там… Профессор, между прочим. Спецкурс по психологии нам читал, когда я еще в институте учился, копал глубоко — да разве мы, сопляки, в то время понимали? Это нынче все наружу вылезло… Я той стерве, что вас привезла, так сказал: принять приму, но в порядке очереди. Здесь для меня все равны, а с блатными обращайтесь в свою больницу. У вас ведь тоже поди-ка был соблазн открыть дверь кабинета ногой?..

— Откуда вы про все знаете?

— Классиков читать надо. Как не порадеть родному человечку? На себя-то можно и рукой махнуть, но уж о близком позаботиться, да о ребенке — святое дело! А рядом другие со своими близкими. Я ведь решил было, что вы из ихней камарильи, сверху спустились, теперь-то вижу… Больше вам скажу. Голени у того мужика были — просто месиво, но в спецбольнице ему, пожалуй, ноги бы сберегли. Несколько операций, с полгода лежать. Да кто его туда, голодранца, возьмет? А за кордоном бы и деду на годик-другой жизнь продлили, опять же не за бесплатно, конечно. Вот и оглядывайся по сторонам, человек, завидуй! Концов не найдешь. Сегодня помираешь от какого-то недуга в лучшей клинике, а завтра его любой деревенский фельдшер научится исцелять. Кого тут винить? Чему завидовать? Девочку-то вы спасли, не я же. Да вы сами знаете. Смерть побеждает там, где не находится теплых рук. Где человек ничто, повод, пешка в игре… Но это так, к слову. Смена моя кончилась, вот и болтаю. И вообще все было бы прекрасно, если бы…

— Если бы?

— Если бы утомительно длинную фразу «Береги платье снову, а честь смолоду» наши прагматики и минималисты не сократили до двух слов: «Береги платье!» Ложитесь-ка здесь на кушетке, я ухожу, запру дверь на ключ, до утра никто не потревожит. Вам надо отдохнуть. Мы все чувствуем себя на этом огромном пустынном пространстве затерянными и заброшенными, а вместе с тем такая убийственная теснота! Как тут не свихнуться?..

Проснулся Несговоров от холода. Часы на руке стояли. За окошком был день. Сначала он долго не мог понять, где находится, но постепенно восстановил в памяти события минувшей ночи. Потянулся на узеньком жестком ложе, с наслаждением ощущая вернувшиеся упругость мышц и ясность ума, даже здоровое чувство голода, и вскочил. На столике лежали ключи с запиской. Врач просил его запереть за собой дверь кабинета и отдать ключи в регистратуру, а также предупредительно сообщал, где найти Дашу. В конце стоял каллиграфический росчерк: инициалы М. И. — конечно же, Михаил Иванович, а фамилия почему-то — Волк.

Даша лежала у самой двери в большой, тесно уставленной койками женской палате. Увидев Несговорова, счастливо засияла, приподнялась было навстречу — но от слабости тотчас упала на подушку. Несговоров протиснулся к ней, присел в ногах и огляделся. Его появление произвело среди обитательниц разных возрастов маленький переполох. Одни с сердитым ворчанием тянули на себя простыню, торопясь закрыться; другие, поздоровей и помоложе, прихорашивались и строили глазки, сдавленно между собой пересмеиваясь. С соседней койки, в которую невольно уперлись его колени, с вызовом щурилась курносая, вся в веснушках, рослая девушка, лежавшая поверх одеяла в коротком халате.

— Я на минуту, — пробормотал Несговоров, смутившись.

— Да сколько угодно, — откликнулась за всех сразу добродушная толстуха у окна. — Девочка скучает, мы ж понимаем…

— Мы все тут скуча-аем! — пропела кривая женщина с изувеченным лицом, нарочито зевая и почесывая под мышками.

Курносая Дашина соседка была с этим не согласна, презрительно фыкнула и демонстративно повернулась к Несговорову спиной, наставив на него розовые пятки.

— Вас здесь кормят? — спросил Несговоров.

— Да ей же ничего пока нельзя! — уверенно ответила за Дашу толстуха. — А так дают: кашу, суп в обед. Вчера котлеты были…

Он взял Дашину руку, погладил, крепко сжал, припомнив вчерашний свой страх. Она улыбнулась по-взрослому, прикрыла глаза.

— Расскажи сказку! — попросила зачем-то.

— Сказку? — опешил Несговоров. — Да я же не умею!

— Все равно. Расскажи!

— Ладно. — Несговоров тоже закрыл глаза, чтобы не видеть покрытых золотистым пушком ног Дашиной соседки и как следует сосредоточиться. — В одном большом селе жила-была девочка Орежа Мурежа. Два имени у нее было потому, что ей когда-то привезли из-за границы два красивых наряда, и она каждый день их меняла. Сегодня, например, надевает немецкий наряд: оранжевую рубашечку с кисточками, оранжевую шелковую юбочку, оранжевые ботиночки и красивую оранжевую курточку со множеством маленьких и больших карманов на оранжевых застежках, и каждая застежка, когда ее открываешь, звучит по-своему, играет свою мелодию, так что девочка никогда не путала, в каком кармане что у нее лежит… Вот так. И в этот день и дома, и в школе, и все знакомые и подружки зовут девочку Орежей. И тоже ни с кем другим ее не перепутывают. А назывался этот немецкий наряд — «казачок»…

— Давай-ка погромче, мы тоже послушаем, — крикнула от окна толстуха. Кривая прошепелявила «тым-тым-тым, казачок!», подперла рукой щеку и приготовилась всплакнуть. А веснушчатая, близость которой Несговоров ощущал даже с закрытыми глазами, недовольно заскрипела кроватью, громко шлепнула разок-другой по своей подушке, устраиваясь поудобней, и в результате нечаянно прижалась жаркой пяткой к его колену.

— Второй наряд привезли девочке из Америки, и назывался он «пастушок». Так что назавтра надевала она желтую ковбойку, желтые брючки, заправляла их в желтые сапожки, а поверх всего натягивала сверкающее желтое пончо — плащ из удивительно крепкой и теплой ткани, в котором не страшны были ни дожди, ни холода. И тогда эту девочку все знали под именем Мурежа и тоже ни с кем не перепутывали. В особенности же никто никогда не путал Орежу с Мурежей, это было невозможно, настолько по-разному они были одеты. У Орежи были одни друзья и подруги, у Мурежи — другие; Орежа сидела в классе за одной партой, Мурежа — совсем за другой. И Орежа и Мурежа ходили в школу через день, но поскольку это была одна девочка, то на самом деле никто из них не пропускал ни урока, они все знали назубок и получали только отличные отметки. Поэтому на их систематические пропуски учителя смотрели сквозь пальцы. Только мама с папой у Орежи и Мурежи были общие, но они даже не догадывались, что у них целых две дочки, потому что уходили на работу рано утром, когда Орежа Мурежа еще дремала в кроватке, не зная, кем она сегодня будет, а возвращались поздно вечером, когда Орежа или Мурежа припрятывала по шкафчикам свои пончо, юбки, брючки, рубашечки, курточки, сапожки, ботиночки и прочие детали туалета и оставалась непонятно какой девочкой, которая или плескалась в ванной, или уже успевала забраться в постельку и притвориться спящей. Именно эту непонятно какую девочку, совсем голенькую или в простенькой ночной рубашонке, папа с мамой только и знали, любили ее больше всех на свете и звали тоже очень просто — Уся…

Даша захихикала. Несговоров сам удивлялся, как ловко у него сочинялось, теперь ему самому хотелось узнать, что будет дальше. Он открыл глаза, поправил на Даше одеяло и не сдержался — глянул-таки украдкой на соседку. Девушка будто этого и ждала: тотчас перевернулась на спину и сладко и томно потянулась, отчего коротенький халатик задрался еще выше. Даже бедра у нее были густо усыпаны веснушками.

— Ну чего застрял, дальше давай! — потребовала толстуха.

В голове Несговорова немного помутилось, он для устойчивости оперся рукой о край чужой постели, поближе к золотистым икрам, и кое-как продолжил:

— И все бы ничего, да только подросла Орежа Мурежа, и пришла ей пора искать жениха. А надо сказать, что из любимых нарядов своих, «казачка» и «пастушка», она не только не выросла, но до того они стали ей впору, до того она была в них хороша, что ни одну другую девушку с Орежей или Мурежей и рядом нельзя было поставить. Кто бы из молодых красавцев ни встретил Орежу или Мурежу — тотчас забывал про все на свете, бросался за ними вслед и уже никогда не отставал. Так понемногу у каждой из них появилась своя толпа поклонников, и эти толпы громко топали за Орежей или Мурежей по улицам, поднимая пыль, как настоящие стада. Муреже легче было справляться со своим стадом, ведь она была «пастушком». В дополнение к пончо и сапожкам она завела длинный желтый хлыстик и с его помощью держала поклонников на порядочном расстоянии. Но Ореже с ее шелковой юбочкой хлыст не подходил, поэтому она возвращалась с прогулок сильно запыленная и даже забрызганная грязью, если шел дождик, и горько жаловалась Муреже на свою судьбу. Беда была в том, что Мурежа никак не могла помочь Ореже и проучить своим хлыстиком ее неосторожных поклонников, потому что поклонники у них были совсем разные. Кто первой видел Орежу, тот уже не мог изменить ей даже с Мурежей, до того сильно он влюблялся. И наоборот, влюбившийся в Мурежу уже не глядел на Орежу. Правду сказать, все они уже ни на кого больше не могли глядеть, лишь сидели у ворот Орежи Мурежи и плакали. По одну сторону ворот — поклонники Орежи, по другую — поклонники Мурежи. Когда открывалась калитка, одни с радостным визгом, смехом и песнями устремлялись за своей возлюбленной, а другие начинали плакать еще горше, потому что знали, что Орежа с Мурежей никогда не гуляют вместе, но только по очереди…

— Нет, не могу больше, это ж одни слезы, — сказала кривая и громко шмыгнула покалеченным носом.

— Ну и не слушай, а другим не мешай, — резонно возразила толстуха.

Как-то само собой вышло, что рыженькая ножка примостилась на коленях Несговорова, и он между делом, робея и волнуясь, приглаживал шелковистые волоски и пробегал невзначай пальцами по мягкой ступне. От этого занятия у него иногда темнело в глазах, но язык сам находил дорогу и продолжал плести свое. Рассказ даже выигрывал, выходя на рискованные повороты и обретая сладостное напряжение. Даша ничего не замечала: она слышала, как ее соседка изредка пофыркивает, но считала, что все дело в забавной сказке, и тоже заливалась тихим смехом.

— Самой Ореже Муреже никто из поклонников не нравился, иначе она, конечно, сразу бы положила этому безобразию конец, просто выйдя замуж. И надо же было случиться, чтобы в один и тот же день приехали в это село, каждый по своим делам, два молодых красивых богатых иностранца: один из Германии, а другой из Америки. Разумеется, американец сразу же безумно влюбился в Мурежу, а немец — в Орежу. Но самое невероятное, чему и объяснение трудно сыскать, было в другом. Ореже самой приглянулся немец, да так сильно, что она даже Мурежу об этом забыла известить. А та, только вышла погулять, встретила американца — и полюбила его больше жизни.

— Это верно, нынче наши девки все на иностранцев кидаются, — сокрушенно отметила толстуха, издалека бросая в сторону блаженно улыбающегося Несговорова подозрительные взгляды.

А он и сам чувствовал, что игра, как и сказка, дошла до пиковой точки, когда надо на что-то решаться.

— Но ведь одна девушка не может любить сразу двоих, будь они даже самые распрекрасные на свете иностранцы, верно? А уж тем более выходить за обоих замуж? — Несговоров в последний раз ласково провел ладонью от коленки до стопы, подхватил загулявшую ножку за пятку и аккуратно уложил ее на койку рядом с напарницей. — Погоревали Орежа с Мурежей, поплакали ночку, наперебой жалуясь друг другу на свою несчастную долю, а утром приняли трудное, но единственно верное решение. Орежа собрала свою одежонку, Мурежа — свою, сложили они все это в печку и подожгли. Сколько было пролито ими слез, пока горели любимые вещички, — о том ни в сказке сказать, ни пером описать. Когда же дотлела последняя — кажется, это было сверкающее пончо Мурежи, а может, музыкальная курточка Орежи, кто знает, — вышла из дома одна-единственная никому не известная девушка в бедном простеньком платьице, что досталось ей в наследство от бабушки, и на душе у нее было до того легко и спокойно, что она подпрыгивала, напевала песенки и готова была чуть ли не полететь. Отворила она калитку и пошла себе куда глаза глядят. Выпучились на нее два полчища поклонников, с немцем и американцем во главе, но никто не додумался, что это и есть Орежа Мурежа, их единственная любовь до гроба, и все остались ждать: кто Орежу, а кто Мурежу. Так и сидят до сих пор у ворот и горько плачут, потому что никто к ним, как вы понимаете, больше не выходит…

— А с ней? Что стало с ней? — требовательно спросила Даша.

— С кем — с ней?

— С Орежей Мурежей!

— Так ведь не стало уже ни Орежи, ни Мурежи.

— Тогда с Усей! — подсказала мстительная соседка.

— Не увиливай, дядя Вадик! — возмутилась Даша, получив поддержку.

— О-хо-хо! — зевнула толстуха. — Вот и сказке конец, а хто слушал — молодец…

— Да никакой это не конец! — запротестовала Даша. — Куда она пойдет, в одном бабушкином платье и без женихов?

Соседка прыснула в кулак, женщины загалдели, обсуждая варианты, но в эту минуту в палату ворвался взлохмаченный Волк.

— Так и знал, что найду вас здесь, — пророкотал он Несговорову. — Выйдем-ка на минутку, у меня к вам дело.

— Ой, не ругайте его, — от всех заступилась кривая. — Он такие сказки рассказывает!

— Я обязательно узнаю, что было дальше с Орежей Мурежей, — пообещал Несговоров, погладив Дашу и подмигнув на ходу ее лукавой соседке.

Волк провел его в свой кабинет и там, усадив возле стола, вручил сложенный вчетверо листок.

— Читайте спокойно, я пока займусь делами.

Несговоров с некоторым недоумением развернул бумагу — и разом почувствовал озноб и жар, как от прикосновения к раскаленному железу. Он никогда не видел этого почерка, но сразу его узнал. Некрупный, быстрый, с острым наклоном и трогательно выведенными прописными буквами — он как будто одновременно принадлежал стыдливой школьнице и искушенной женщине, великосветской даме и девчонке-сорванцу.

Вадим,

я только что услышала от нашей общей знакомой о постигшей Дашу беде. В больнице мне сказали, что Даша чувствует себя лучше и скоро встанет на ноги. Очень на это надеюсь. Знаю, что Вы ее спасли и сейчас находитесь рядом. Немного знаю лечащего врача, он действительно хороший врач и человек, ему можно доверять. Будьте с Дашей столько, сколько нужно для ее поправки, она Вас очень любит и теперь, конечно, привяжется к Вам еще сильнее. Но если неудобно оставаться в больнице на ночь и если в это время Ваша помощь Даше не потребуется, можете приехать ко мне. Внизу найдете адрес.

Я помню Ваше условие.

Маранта.

P.S. Как бы Вы ни решили, только не пропадайте! Потому что — да просто потому, что нельзя бросать тех, в ком однажды заняли так много места, вот Вам, и — как Вам не совестно!!

Несговоров перечитывал записку еще и еще. Его всего трясло мелкой дрожью, с ладоней стекал пот. В каждом прочитанном слове ему слышался голос Маранты. Постскриптум просто оглушал, настолько бурно приливала кровь к голове при чтении этих строчек. Никогда еще Маранта не говорила ему ничего подобного. Он задыхался, пытаясь постичь и принять в себя то безмерное, что заключалось в этих строках, но оно было выше всякого понимания…

В какой-то момент он опомнился, еще раз поласкал глазами заветный адрес и трепетно сложил бумагу по старым сгибам. И только тут осознал, что письмо было подано ему открытым, без конверта.

— Вы знаете, что тут написано? — спросил он Волка недоверчиво.

— Нет, конечно! — ответил тот. — Я не читаю чужие письма. Могу лишь догадываться.

Несговоров впервые почувствовал неприязнь к этому увальню, невесть как оказавшемуся поверенным в сердечных делах Маранты.

— Вот как? И что же дает вам основания… догадываться?

— А? Да то, что я вернул ее к жизни вот этими руками! — Волк раскрыл здоровенные ладони, сразу давая понять, что никакой тайны тут нет. — Родную дочь так не знают, как я ее знаю и чувствую. Она попала в наш город после той резни в Фергане, помните? Чудом вырвалась, их ведь там уничтожали целыми семьями. Родители и брат погибли у нее на глазах, а ей довелось выжить. С группой беженцев занесло сюда. Они по всей России с перепугу расползались, думали, чем дальше убегут, тем лучше… Вашей девчушке сколько, тринадцать? Ей было одиннадцать, когда она ко мне попала. Не пожелал бы я вам ее тогда увидеть, краше в гроб кладут. Коллеги советовали дать ей спокойно умереть, никто не верил… Ничего, выходил. Больше своим теплом да дыханием, вам ли это объяснять.

— Уже третья версия за два дня, — пробормотал Несговоров, сидя с опущенной головой. — Выходит, она турчанка?

— Ваш вопрос не по адресу. — Волк почему-то оскорбился. — У меня другая специальность.

Несговоров опять развернул листок и уставился в него, словно надеясь вычитать тайну Маранты между строк.

— Как же она очутилась в Мексике?..

— Про это что, в письме сказано?

— Нет. Просто она поминала приют в Гвадалахаре. Этой ночью. Хотя нет, прошлой… Или позапрошлой? Когда мы на чердаке обсуждали «Человека огня». И у меня не осталось сомнений, что она выросла где-то рядом с этой фреской, глядела на нее изо дня в день, год за годом…

— Про фреску ничего не знаю. А вообще она фантазерка. Могла часами расписывать, как зреют у нее под окном банановые грозди. Представляете? Ладно бы абрикосы, там, виноград, даже мандарины, но бананы! Еще запомнил из ее рассказов описание кокосовых пальм на берегу океана. Горячий белый песок, гладкие стволы, раскидистые шапки… Прямо как живые. Ее, бедняжку, перегрузили в детстве познаниями, вот она и сочиняла. Такими именами сыпала, каких я и не слыхивал. По-английски, по-испански шпарила как на своем родном, поэтов наизусть декламировала… Да, вроде по-испански. Мне-то языки плохо давались. Выписываю ей рецепт на латыни, а она: тут у вас ошибка, единственное число имеет другую форму, вы же, например, не Лупи, а Лупус — и начинается лекция… Лупус — значит, волк. Она меня так и звала. Латынь каждый день повторяла. Подойду вечером к кроватке, а она ладони так вот вместе сложит и что-то шепчет на латыни, глаза закрыты, лицо строгое… Красивый язык! Величественный. Сразу уходил, конечно, — она не любила, когда ее за этим делом заставали. Родители ее, судя по всему, были люди образованные, с положением. Про них я и заикаться с ней боялся. Трагедия жуткая. Первое время бредила. Начнет непонятно, с тарабарщины какой-то. Подойдешь, погладишь ее по головке, заговоришь — тогда переходит на русский. На языке все жажда, да голод, да пытки, как будто про тюрьму рассказывает. Воздуха просила, поминала крыс. Потом — огонь в пустыне, обгорелые трупы… Да, приют тоже возникал, теперь вспоминаю. Я еще подумал, что это пересыльный детский дом где-нибудь в Ташкенте. Часто говорила про костел. Откуда в Фергане костел?..

— Вы бывали у нее? Мне говорили, она живет в роскошном особняке…

— Милый мой, я врач. Какому больному охота вспоминать свои страдания и связанных с ними врачей? Знаю, что она успешно выступает на сцене, мне этого довольно. Не нуждается во мне — я и рад. Значит, здоровье в порядке. В гостях не бывал. Сегодня вот встретились у больничных ворот, поговорили, а до того несколько лет, наверное, не виделись… Не обращайте внимания, что письмо не запечатано, она же все-таки мне доверяет. Люди чувствуют кровную близость. А я льщу себя надеждой, что мы с ней в некотором смысле одной крови.

— Скажите, как вам показалось… Наверное, об этом нельзя спрашивать. Но никто кроме вас не поможет мне разобраться. У нее есть кто-нибудь? Человек, которого она любит?

— Нет. Не думаю. Она очень тепло относится к вам, много о вас говорила. Ну что тут сказать? Я не шарлатан и не предсказываю будущее. Но вот вам мое слово: такие женщины не способны размениваться. Уж если она полюбит…

Перед выходом Несговорову хотелось хоть немного привести себя в порядок. Он попросил у Волка разрешения умыться в его кабинете над раковиной. Волк выложил мыльницу, достал из шкафа чистое вафельное полотенце и деликатно удалился, порекомендовав закрыться на ключ.

Несговоров скинул истасканный по чердакам пиджак, пропотевшие рубаху и майку. По самые плечи вымыл над раковиной руки, грудь, сунул под ледяную струю и намылил голову… Крепко вытираясь, он чувствовал себя сильным, бодрым и свежим, будто заново родился на свет, и жалел лишь об одном: что нет у него здесь чистого белья и рубашки на смену. Когда постучали в дверь — открыл не раздумывая, по пояс голый, с раскрасневшейся грудью и мокрым полотенцем на плече. Уверен был, что это Волк.

На пороге стояла маленькая женщина с желтым изможденным личиком и жидкими блеклыми волосами. Он не сразу ее и узнал — и только по обвислой кофте не по росту да по заправленным в стоптанные полусапожки джинсам.

— Извините, — пролепетала она растерянно. — Я думала, здесь доктор.

— Подождите в коридоре, он сейчас подойдет.

Несговоров хотел захлопнуть дверь, но женщина не уходила.

— Как ваша девочка? Мы ждали в одной очереди, помните?..

— М-м… Что-то не припоминаю, — соврал Несговоров, чтобы поскорее закончить разговор.

— Просто мне вчера показалось… Я глядела на вас, и мне показалось, что мы с вами чем-то похожи. Ну, оба в одинаковом положении, за близких переживаем… Но не только этим, это даже не главное. Главное, наверное, в отношении к жизни… Совестливом, сердечном… И в той полосе неудач и горя, в которую мы угодили. Неизвестно за что. Вы уж меня извините, что я так бесцеремонно себя с вами сблизила, хотя ничего про вас, конечно, не знаю…

— Да пожалуйста, сколько хотите, — с нескрываемым раздражением ответил Несговоров. — Это все?

— В общем-то да… Вы знакомы с доктором? Может, он говорил вам про моего отца? Я ничего не могу от него добиться. Отец и я… Мы всю жизнь вместе. У меня нет никого кроме него. Мама умерла рано, он больше не женился, а я о замужестве даже не думала. Все мысли, вся забота только о нем. Вы ведь понимаете, что это значит? Мне не страшно, я ко всему приготовилась. Но я должна знать правду, имею на это право. Сколько ему осталось жить?

— Мне надо одеться, — сказал Несговоров, настойчиво вытесняя женщину из кабинета.

— Да, конечно… Простите. Я не должна была сравнивать вас с собой. Простите!

Пришлось надеть несвежую рубашку. Стираные вещи, увязанные Дашей, лежали в одном из узлов на чердаке театра. Заходить за ними было некогда, за окном уже смеркалось.

Глава восьмая.

Ночь с Марантой

Путь и без того оказался слишком долгим — много длиннее, чем можно было ожидать.

В этой части города Несговоров никогда раньше не бывал. Пришлось спрашивать дорогу у случайных прохожих. Они попадались навстречу все реже, а когда Несговоров вышел на окраину, к железнодорожному переезду, исчезли вовсе. Улица пошла петлять между убогими деревянными домишками. Здесь жили по-деревенски. Не было ни фонарей, ни тротуаров. Снег с проезжей части не убирался. Несмотря на ранний вечер, люди уже спали, редко-редко где светилось тусклое оконце, и только собачий лай доносился из темной глубины дворов.

Какое-то время Несговоров брел наугад, придерживаясь наезженной колеи. Жилые владения то жались вплотную к дороге ветхими изгородями огородов и палисадничков, то отступали, давая место пустырям и оврагам, и наконец расступились окончательно. Открылось голое поле, кое-где помеченное черными свалками мусора.

После небольшого подъема пустынная дорога круто нырнула вниз. Несговоров почувствовал едкий запах гари. Под горой дымила труба маленькой фабрики или кочегарки. За ней далеко, насколько мог разобрать глаз, расстилался припорошенный снегом пустырь, сплошь утыканный карликовыми кустиками и деревцами.

Спустившись с горы, Несговоров по снегу пробрался к приземистому бараку с трубой, надеясь встретить сторожа или кочегара. Но труба, как видно, чадила сама по себе: на двери висел большой замок. Несговоров обошел здание по периметру — зарешеченные окна были черны — и различил прибитую к стене жестяную табличку. Дождался, пока из-за тучи выглянет луна, прочел: получалось, что Маранта живет в следующем доме по этому ряду.

Перепроверяя себя, Несговоров вгляделся во тьму пустыря: не затерялось ли там жилье?.. И вздрогнул. Прямо перед ним торчал из промерзших комьев свежей могилы деревянный крест. А дальше еще и еще. То, что показалось ему с горы чахлой болотной растительностью, было крестами. За бараком с трубой, распространяющей в ночном безлюдье жуткий дух мыловарни, простиралось неухоженное запустелое кладбище.

Указать адрес кладбища! Это могла быть злая шутка проказливой девицы, живущей мистификациями и, видимо, находящей в этом наслаждение или какую-то выгоду. А могла быть и мерзкая выходка совсем других людей, того же Асмолевского. Ведь Несговоров получил записку из чужих рук, не зная даже почерка Маранты! Уж не подслушал ли кто их разговор на чердаке?.. Подобные сомнения шевельнулись, но — слабо, придавленные ужасом, растерянностью, недобрыми предчувствиями. К его чести, подозрения насчет Маранты он отмел сразу и безоговорочно. Версия с чужой провокацией тоже быстро рассеялась, слишком уж она противоречила здравому смыслу, а главное — не мог Несговоров зачислить в предатели Волка, к которому успел проникнуться симпатией и доверием.

Однако ночное кладбище оставалось реальностью и наводило на мрачные мысли.

Что если Маранта, уже не шутя, давала ему понять таким жутковатым способом, что не ждет ничего хорошего от их сближения? Не ответ ли это на его слишком прямо и требовательно поставленное условие? Не отсылает ли она его к тому единственному месту, которое только и может их когда-нибудь соединить? Это было бы в духе Маранты, так ответить на обиду.

А то и совсем страшное: не случилось ли что с Марантой, не решила ли она, не дай Бог, добровольно уйти из жизни, не подавала ли ему в предсмертной записке знак, где теперь ее нужно искать? Всю дорогу Несговоров шептал наизусть фразы из ее письма, особенно из последней его части: они то окрыляли надеждами, то заставляли страдать, разверзая между ним и Марантой пропасть… И вот теперь затверженные фразы обернулись новым, роковым смыслом. Она прощалась с ним и, уходя, упрекала его в слепоте!

Несговоров понимал, что воображение оказывает ему дурную услугу. Стоя по щиколотку в снегу в царстве мертвых, он из последних сил тщился удержать здравый смысл. Сам себя убеждал: Маранта живет где-то рядом, ее просто надо найти.

И он побрел наугад между могил, проваливаясь в заметенные снегом рытвины и запинаясь о поваленные кресты. В стороне мерещилась ему, когда выглядывала луна, протоптанная стежка, но выбраться на нее все никак не удавалось. На краю кладбищенского поля, на холме как будто что-то зачернело. Свернув туда, Несговоров вскоре различил деревянный дом, в котором светились окна.

На стук открыл молодой парень в тельняшке. В прихожей было достаточно света, чтобы его рассмотреть: широкоплечий, коротко стриженный, с оттопыренными ушами и жестким взглядом серых глаз.

Несговоров извинился и назвал номер дома, который он ищет.

— Алеша, кто там? — раздался голос. В глубине прихожей на лестнице показалась молодая женщина в одной рубашке, с ребенком на руках. Малыш постарше с любопытством выглядывал из-за ее спины, держась за материнский подол.

Несговоров вкратце, теперь и для хозяйки, объяснил свое затруднение. Он заблудился и хочет найти нужный дом по такому-то адресу.

— Пусть закроет дверь, холодом несет! — крикнула женщина, скрываясь наверху. Мальчонка, однако, остался на ступеньках, вцепившись в перила.

— Проваливай! — сказал Несговорову парень.

— Но я просил…

— Закрой дверь, тебе говорят!

Малыш на лестнице подался назад, готовый в любой момент сорваться и бежать.

— Требуется повторить? — Серые глаза молодого человека потемнели, острее проступили скулы.

Несговоров сознавал, что за этим могло последовать, но досада и отчаянное положение, в каком он оказался, не позволяли отступить. Обреченно, со странной завороженностью вглядывался в почти еще детские черты недоросля, способного и готового на все…

— Леша, он ко мне!!

Все последующее — как во сне. Между Несговоровым и парнем, изготовившимся к удару, вырастает Маранта. Она в нарядной белой блузке и почему-то с огромным черным котом на руках. Пышные волосы свободно спадают на плечи. В глазах радость, щеки залиты румянцем, губы танцуют… Несговоров впервые видит ее такой оживленной и яркой. Две ступеньки вниз, раздвигаются тяжелые плюшевые портьеры — и Несговоров попадает в таинственный полумрак комнаты, освещенной двумя свечами в тяжелых бронзовых подсвечниках. На белой скатерти какие-то яства. Маранта предлагает ему снять верхнюю одежду, куда-то уносит пальто и шапку. Несговоров замечает, что снег на его ботинках сплавился в ледяную корку, талая вода стекает на пол. Но раньше, чем он успевает что-то предпринять, — Маранта уже у его ног, опустилась на колени и распутывает обледеневшие шнурки.

— Это невозможно, я сам! — протестует Несговоров, пытаясь ее поднять.

— Это возможно, вы гость, — твердо возражает Маранта. — Носки, между прочим, тоже промокли. Сейчас принесу вам другие. К счастью, у меня есть печка, за ночь все высохнет.

Несговорову неловко и стыдно. Он ежится на стуле, поджимает ноги, но Маранта уверенно стаскивает с него и носки, исчезает с ними в темном углу и тотчас возвращается с другими, теплыми, с легким ароматом парного молока, напоминающим Несговорову детство.

— Это ваши, наверное? Вам правда не жалко?..

— Ну что ты с ним будешь делать?! — восклицает Маранта, всплескивая руками.

В эту минуту она похожа на рассерженную деревенскую девушку, не знающую, как сладить с шалуном-братишкой. И Несговоров — куда деваться! — покорно отдает в ее распоряжение сначала одну босую ногу, затем другую… В каких грезах он мог вообразить, что руки Маранты будут так за ним ухаживать? Закончив дело, Маранта на какую-то долю секунды задерживается на корточках возле его колен. Рука Несговорова осторожно ложится ей на голову, скользит по волосам на плечо. Ему передается сковавшее ее оцепенение. Кот настойчиво трется возле Маранты, заходя то справа, то слева, наконец она с тихим смехом дает ему устроиться на другом плече…

— Тетя Маранта, можно еще печенья? — слышится детский голос из-за портьеры.

Маранта медленно встает, сбрасывает кота, чуть виновато улыбается Несговорову, берет со стола печенье и удаляется. Он слышит ее голос:

— В последний раз! Тебе пора спать. Сказки тоже не будет, мне сегодня некогда. Спи сладко!

Несговоров ревнует Маранту сразу ко всем: и к задиристому парню, открывшему дверь, и к этому малышу, и к коту, что гневно застыл там, где его кинули, подняв хвост трубой, в ожидании извинений и новых ласк.

— На ночь я всегда рассказываю Ване сказку, привык уже, — объясняет Маранта Несговорову, поплотнее задергивая за собой портьеры. — А по праздникам пеку печенье. У Алисы двое, она с грудной зашивается… Молодая вдова. А тут еще брат ее недавно вернулся, на корабле служил. Вы его видели, он вам дверь открывал.

— Да уж. Довольно агрессивный юноша.

— Леша такой, какой есть. Его казарма озлобила. Он прямой, вспыльчивый, над такими больше всего потешаются. Страшно представить, что он там перенес. Могли еще к какой-нибудь отраве пристрастить, сейчас везде полно наркотиков. Работы не находит, сидит на шее у сестры, тоже не великая радость… Вообще-то он хороший мальчишка. Честный, верит в справедливость. Надежный друг. Если нужен защитник, лучше него не найти. Мы все за него переживаем.

— Что вас связывает с этой семьей?

— Соседство.

— И только? Странно, — бормочет Несговоров.

— Что странно?

— Да все. Вы — изумительно талантливая молодая актриса, про вас сочиняют легенды. Но вашего имени почему-то нет на афишах, в театре вы не числитесь…

— А это необходимо?

— По-моему, да. Живя среди людей, приходится настаивать на каком-то статусе, выгораживать себе место, и чем выше оно будет, тем все-таки надежнее… Да разве вы сами не говорили недавно о пользе влиятельных знакомств? И вот я нахожу вас в старом доме за кладбищем, где вы возитесь с чужими детьми, печетесь о каком-то недоросле!..

— …И сушу на печке носки бродячего художника. Передвижника, можно сказать. А вы надеялись найти меня во дворце?

Маранта не ждет ответа, даже головы не поворачивает в сторону Несговорова. Она хлопочет у стола: раскладывает по тарелкам салат, режет хлеб, достает из печки чугунок с картошкой… Кот, наконец, утешился, заскочил на печку и усердно там умывается, лишь изредка застывая с поднесенной к морде лапой и прикушенным язычком, выпучившись на Несговорова, точно впервые заметил в доме постороннего и немало этому дивится.

Несговорову тоже поручено дело: откупорить бутылку вина.

— Простите, я без подарка, даже без цветов, — спохватывается он.

— На окне ваша роза, видите? Все, что от нее осталось, — с сожалением говорит Маранта. — Она слишком долго была на холоде, мне не удалось ее сберечь. — И энергично добавляет: — Вы потратили в прошлый раз последние деньги!

Несговоров и не пытается ее опровергать:

— Это был мой долг.

— Нет, это был мой долг! И господина Викланда. Идея моя, я готова уже пожалеть, что подала ее, а Викланд — такое уж у него амплуа: международный ответчик за наши грехи. Его контора вообще-то не бедная. Но в результате все расходы благородно берет на себя человек, у которого нет ни дома, ни работы, и вдобавок больная девочка на руках…

Маранта теперь далеко от него, на другом конце стола. Она не ест, не притрагивается к вину, только угощает. Несговоров и ест и пьет. Он сомлел в тепле.

— Расскажите, что было с Дашей? Как это случилось? — спрашивает Маранта.

— После концерта я нашел ее на чердаке без сознания. Ее рвало. Видимо, отравилась, съела что-то из остатков той пищи…

— Но ведь мы все это ели? Даже вы, хотя вам было очень противно!

— Да уж, до той ночи я и представить себе не мог…

— И все-таки вы ели. По той же причине, по какой покупали цветы. Это был ваш долг.

Несговоров пристально вглядывается через стол в лицо Маранты, но ничего не может на нем прочесть. Глаза ее опущены, скрыты под ресницами.

— Может быть, это не самое худшее, что я сделал той ночью из ложного понимания долга, — тихо говорит он и проводит ладонью по лицу, пытаясь протрезветь. — Мне как-то не по себе. Я просто физически ощущаю присутствие кладбища. Давайте выпьем, а? Только вместе, рядом.

Он идет со своим бокалом вокруг стола к Маранте, опускается возле нее на колени, заглядывает снизу ей в лицо — и видит, что она смеется. Несговоров в растерянности. Маранта берет себя в руки, поднимает бокал, но ее снова разбирает неудержимый смех, она отставляет бокал подальше и закрывает лицо рукой. Смех такой, что его можно перепутать с рыданием.

— Простите, — говорит Маранта между всхлипами. — Мне все это напомнило одну картину… Наша с вами поза…

— Картину? Какую картину?

— Пожалуйста, не обижайтесь. Сейчас у меня пройдет.

— Все-таки, о чем речь?

— Картину… Автопортрет с Саскией на коленях…

Несговоров возвращается на свое место. Маранта какое-то время не издает ни звука, уронив голову на скрещенные на столе руки. Затем резко выпрямляется. Ни тени веселья, глаза смотрят отрешенно, как после долгого сна.

— Что-то случилось? — растерянно спрашивает Несговоров.

— Нет… Да. Да нет! — Маранта через силу пытается улыбнуться. — Все хорошо. Даша поправляется. Вы сидите в тепле, добрались наконец-то. Это я виновата. Мне нужно было подробно объяснить вам дорогу. Так вы действительно разочарованы моим… статусом? Вас пугает это жилье?

— Наоборот, мне здесь нравится. Похоже на старинный замок, хотя и с русской печкой. Как называется этот узор на занавеске: мережка? Помню, у нас дома, когда я был маленьким, висели такие же. Поразительно, что вы такая… русская! В старом быту было много женственного, стыдливо-лукавого, правда? Очевидно, дверь — это что-то не очень приличное. Дыра. Ее лучше скрыть от случайного глаза, чтобы не подсматривали, не совались кому не надо. Но это все-таки дверь, на нее важно указать, привлечь внимание, может быть, даже заманить: кружевами, там, оборочками всякими… Как заманивают под юбку. — Голова немного кружится, от дерзкого сравнения прошибает пот, Несговоров летит куда-то, но ему совсем не хочется останавливаться. — Две шторки по бокам да одна сверху, для пущей целомудренности, как передничек… Иначе про эту дверь могут и забыть, никто туда не потянется…

— Это жилье кухарки, — отрезвляет его Маранта. — Здесь она готовила на всех и здесь же спала. Теперь наверху оборудовали еще одну кухню, готовят себе сами… Кухарка умерла. Она была моей крестной и завещала эту жилплощадь мне. Я здесь недавно, почти ничего не успела поменять.

— Вот как! Мне-то подумалось, это вы навели уют…

— Теперь уют не кажется вам уютным? — жестко спрашивает Маранта.

Несговоров понимает, что волна отчуждения не схлынула, она продолжает отталкивать его от Маранты с крепнущей силой.

— Что плохого, если мне особенно дорого все ваше? — тихо произносит он пересохшими губами.

— Это означает вашу зависимость, — говорит Маранта, не глядя на него. — Вашу несвободу.

— Да, я целиком от вас завишу. И хотел бы учиться у вас свободе.

— Учиться свободе?!..

— Учиться свободе. Что вас удивляет? Свободе тоже приходится учиться, как многому другому. Если бы все рождались совершенными и не мучились несвободой, творчество бы умерло. Да, в жизни я редко бываю свободным, но когда принимаюсь писать картину…

— Это уже не имеет значения. Важен человек, просто человек. Часто актеры готовы разыграть трагедию в жизни только для того, чтобы получше воспроизвести ее на сцене. Настоящая жизнь превращается в репетиционный зал, где позволено экспериментировать над собой и другими, в подспорье для будущего лицедейства. В жизни можно ошибаться, лгать, вытворять глупости, причинять людям боль — все это придает правды искусству… Если вы о таком творчестве, то я к нему не готова. Возможно, потому, что у меня недостает таланта.

— Мне все кажется, вы спорите с кем-то другим, не со мной. Важен человек, да… Когда на небе радуга, все кричат «радуга!» и показывают на нее друг другу пальцем. Точно желая проверить свои ощущения. Потому что каждый сомневается, правда ли существует эта радуга, или она ему только чудится. Так и человек. Он может казаться самому себе, может мерещиться кому-то другому, но где он на самом деле, какой он — неизвестно… Я сам, сколько себя помню, живу будто в разных измерениях. Маленьким забирался на такую же русскую печь, как у вас, скрывался там от всех за занавеской и мечтал о принцессе. Тогда я был влюблен в девушку с одного живописного портрета. У меня была только плохая репродукция, вырезанная из журнала. Разглядывал репродукцию, мысленно разговаривал с любимой, пытался ее целовать… У нее были огромные серые глаза и заспанные щеки, тронутые румянцем, как будто она только что отняла голову от подушки и подставила лицо утреннему солнцу. В мечтах я спасал ее от разбойников, привозил в свой замок, мы ужинали вдвоем, как сейчас с вами, при свечах, возле жаркого камина, под звуки тихой музыки… На печке было темно, в плохо промазанные щели тянуло дымом, пахло калеными кирпичами, овчиной, старыми валенками, подсыхающими носками… Мне тогда было лет десять. Что-то похожее я наблюдаю теперь в Дашиной жизни. Девочка сидит на горшке, а сама тем временем грезит о рыцаре. Встает, оправляет юбочку, навязывает себе какой-нибудь бантик — и вот она уже неприступная зазнайка или кокетка, от одного ее взгляда мальчишки теряют рассудок… Вы ведь понимаете, о чем я? Как тут разобраться, где человек такой, какой он есть, а где — придуманный? Где жизнь, а где игра? Все откуда-то с младенчества знают, что на люди надо являться светлым и высоким. Все в юности мнят себя благородными, справедливыми, умными, красивыми — и попробуйте им что-нибудь на это возразить. Зачем ходить далеко, возьмите вашего соседа Лешу: ведь он еще ни разу в жизни не усомнился в своей правоте! Я по его глазам это понял… С годами каждый поневоле как-то определяет свое место среди других, но не перестает надуваться и прихорашиваться… Если это и лицедейство, оно, может быть, имеет больше права называться жизнью, чем другая жизнь, черновая, проживаемая наедине с самим собой, «про себя». Та, что постоянно подвергается правке и переделкам. Человек только и думает, как бы ему от самого себя убежать. Он постоянно себя стыдится. Отражение в зеркале — это уже не я, это рефлективно подправленный, идеализированный я. Что значит в таком мире быть свободным? Я не свободен, потому что всегда хочу быть красивее, талантливее, добрее, чем я есть. Хочу, чтобы меня любили. Завидую людям естественным, грациозным, которые все делают в свой час и именно так, как надо, хотя и понимаю, что кажущаяся эта естественность выработана хорошей школой лицедейства, просто они продвинулись дальше меня в мастерстве. Сами они, в свою очередь, завидуют кому-то другому, еще более мастеровитому, потому что предела совершенствованию нет… Иногда кажется, что моя жизнь просто плохо написана, ее надо соскоблить с холста и переписать заново. Многого, конечно, не вернуть и не изменить. Но ежеминутно совершаешь что-то другое, новое, от чего тоже делается горько и стыдно. А в последнее время, рядом с вами — просто невыносимо больно и стыдно…

Свеча перед Несговоровым давно коптит, по ней стекает струйка воска. Он подбирает застывший на свече каскад, пытается залепить им промоину, поправляет пальцами фитиль.

— Только не нужно в огонь рукой!

Маранта не выдерживает, встает и дует на свечу. Вместо яркой, казавшейся в пламени такой крепкой капельки чадящего нагара, которую хотел снять Несговоров, остается бесплотный пепел. Фитиль рассыпается, дотлевая красной точкой и пуская тонкую струйку дыма к потолку.

— К сожалению, огонь — единственная реальная форма жизни, — вслух припоминает Несговоров.

— Мало ли кто что скажет! — Маранта улыбается, отводя взгляд. На нее снова как будто нападает оцепенение. Она неуверенно присаживается рядом на корточки, обхватывает руками свои колени. Какое-то время оба молчат и даже боятся пошевелиться, совсем близко друг от друга, у затемненного конца стола.

— Вы хорошо рассказали про свое детство, — говорит, наконец, Маранта. — У меня было иначе, но я как будто пережила все это вместе с вами. Это не тепло, это уже горячо…

Несговоров оглушен ударами своего сердца, ему кажется, что от них сотрясается весь дом. Но он не знает, что со всем этим теперь делать. Он уже ни на что не решается, не может выдать свои чувства даже словом, боясь опять оттолкнуть от себя Маранту, вызвать ее насмешку. Слишком ненадежен перекинутый между ними мостик. Собирая мысли и волю, кляня себя за робость, он бездумно, не зная, куда деть руки, чиркает о коробок спичками. Они вспыхивают с резким шипящим звуком, каждый раз озаряя на миг огромные блестящие глаза на обращенном к нему лице Маранты.

— Пожалуйста, не надо! — просит она.

— Оказывается, спички любят сгорать вместе, — философствует Несговоров, избегая на нее смотреть. — Они просто срастаются в огне. Как будто действует какая-то центростремительная сила наибольшей отдачи, общей жертвенной ответственности за тепло. А гаснет пламя — и все распадается…

— Моих отца и брата… тоже вместе… — Маранта говорит с трудом, преодолевая ком в горле. — Их облили бензином… В полдень, при ярком солнце… Я услышала такую же вспышку, словно кто-то чиркнул спичкой… Огня почти не было видно, просто они начали чернеть и съеживаться… В расплавленном спекшемся песке…

Несговоров холодеет и на секунду крепко зажмуривается.

— Я ничего не знал. Простите.

— Я сама во всем виновата, — говорит Маранта, овладев собой. — Вела себя гадко, чуть было не испортила наш вечер. Не знаю, что на меня нашло. И еще эта площадь… Никогда не прощу себе, что втравила вас в это.

— Нет, — быстро возражает Несговоров. — Вам не в чем себя упрекнуть. И так далеко моя несвобода все-таки не заходит. Мы все, конечно, пленники кого-то или чего-то, времени прежде всего, но каждый, в конце концов, должен отвечать за себя сам. А вы и все, что исходит от вас, для меня вообще вне суда и оценок. Это даже не норма, это что-то выше нормы. Как благодать для верующего.

Несговоров различает в глазах Маранты нежную мольбу.

— Вадим!..

— Не сидите там. Это я должен сидеть у ваших ног.

— Нет, все не так. Мне нравится быть внизу. А ты должен другое.

— Другое? — Он не способен вдуматься, настолько ошеломляет внезапное «ты».

— Женщина не может взять на себя все. Кажется, мне приходится объяснять слишком простые вещи, но, право же, я не виновата…

Последнее Маранта произносит с дрожью в голосе, отворотив лицо.

У Несговорова мутится разум. Он не чувствует своего тела, не испытывает никаких желаний — ничего кроме страха перед безвозвратно уходящим временем, отмеряемым неровными толчками сердца. С каждым ударом растут тревога и отчаяние. Малодушие подсказывает, что он уже безнадежно опоздал, что теперь как ни поступай — все выйдет умышленно, нелепо, оскорбительно… Наконец он решается: неловко подхватывает Маранту под локти, приподнимает, притягивает к себе. Она поддается, но как-то скованно, отяжелев, словно лишившись воли. Боком, одним бедром усаживается к нему на колени. Голова низко опущена, волосы закрывают лицо. Он охватывает ее голову ладонями, стараясь приподнять, чувствует, как она вся пылает. Это придает смелости. Губами пытается нащупать в спутанных волосах ее губы, и не может найти, и целует, торопясь, прямо через волосы все ее жаркое лицо…

— Я тебя боюсь, — признается он, пытаясь дрожащей рукой убрать пряди с ее лица.

— Да, — шепчет Маранта. — И правильно делаешь. Ведь я ведьма. И живу на кладбище. Сейчас вот сяду на помело…

Ему удается, наконец, справиться с волосами и на одно безумно счастливое мгновение увидеть ее шепчущие губы: как они живут, дышат, мерцают в улыбке, не имея никаких очертаний, будто растворенные в сумраке, будто они и есть сам воздух любви — но это слишком короткое, слишком неуловимое впечатление, он уже прижимается к этим губам своими, уже осязает их жаркое трепетание, чувствует ее тонкий, сладкий, легко скользнувший к его губам язычок — невозможное, никогда раньше не испытываемое им блаженство…

Время остановилось. Никто более не ведет ужасный счет секундам, не отмеряет начала и концы.

— Еще вчера я бы не поверил, что способен быть таким счастливым, — шепчет Несговоров возле самых ее губ, оторвавшись от них в какой-то миг, чтобы перевести дух. — Тебе может показаться смешным, но то, что сейчас со мной происходит — это все, чего я хотел от жизни, к чему шел долгие годы. Когда я увидел тебя на сцене, а потом в фойе, я мог лишь мечтать, как маленькая Даша: вот бы и мне когда-нибудь оказаться рядом с Марантой, в одном с ней прекрасном мире, чтобы иметь возможность подойти после спектакля, подарить цветы, удостоиться улыбки… Именно тогда мне пришло в голову, что моя жизнь, к несчастью, слишком плохо написана, и ее уже не переписать заново. Ты сама и есть сказочное воплощение той белой формы, которую я ищу с детства. Большего жизнь просто не может дать, выше тебя нет ничего. Звучит высокопарно и в каком-то смысле кощунственно, как будто и жить дальше незачем и идти некуда, но именно это я чувствую. Когда запредельное счастье вот так, совершенно незаслуженно, сваливается в руки, как его охватить? Что с ним делать?..

— Отвернуться и бежать, — бормочет Маранта в сторону.

— Да?.. Ты правда этого хочешь?

— Я этого не хочу. — Она привлекает его к себе, обняв за шею. — Но этого, может быть, хочет судьба. Так принято считать. Так говорят. — Она снова отдает ему весь свой влажный горячий рот…

— Никогда не рассказывай мне, что говорят или могут сказать другие, — просит Несговоров в очередную минуту передышки. — У нас все особенное, ни на что чужое не похожее. Мы с тобой будто идем навстречу друг другу по тонкой натянутой проволоке. Это опасно, непривычно, вначале я боялся осрамиться и отступал. И ты меня презирала, но иногда — из жалости или любопытства, уж не знаю — снисходила ко мне. А теперь я полюбил балансировать с тобой на высоте и не вынесу, пожалуй, ничего другого.

— Выше забираться — больнее падать…

— О чем ты?

— О том, что нет все-таки ничего вернее банальностей. Всякая истина, стоит лишь ее сформулировать, тут же становится банальной. Говорят, сомнения и нерешительность — плод европейской культуры? Паралич воли. Никаких «да» и «нет», только «да нет»…

Они сидят все в той же неудобной позе. Маранта кидает рассеянный взгляд на печку. Несговоров, посмотрев туда же, видит азартный блеск в глазах уставившегося на них сверху кота и невольно ослабляет объятие. Маранта чуть отстраняется, садится прямо. Ее лицо, только что горевшее, кажется бледным и очень усталым. Под глазами обозначились темные круги, губы обсохли.

— Наверное, я ужасно выгляжу? — с трогательной тревогой спрашивает она, поправляя взлохмаченные волосы. — Мне придется умыться.

Какое-то время Маранта еще у него на коленях, но вот осторожно соскальзывает. К ней возвращаются всегдашние легкость и грация. Он пока удерживает ее руку, но вот уже и рука уходит — не сразу, почти незаметно, но непреклонно. У Несговорова не хватает духу ее удержать. Он поднимается, идет следом. Маранта берет со стола свечу, в глубине комнаты за печкой отбрасывает шелковую занавеску с набивным узором по кромке, открывает маленькую умывальную комнату. Несговоров видит белый таз на табурете, ведро с водой, ковшик, пластиковые флаконы разной формы и величины, большое зеркало. Он молча наблюдает. Маранта со свечой в руке долго стоит перед зеркалом с опущенными глазами, как будто молится или обдумывает важное решение. Наконец, поднимает на себя взор. В зеркале появляются ее темные глаза, которые начинают немой диалог с самими собой. Они возвращают зеркалу свой отраженный взгляд, ловят его, и опять возвращают, и снова ловят… В этом бесконечно повторяющемся вызове Несговоров чувствует такую отрешенность и концентрацию, что ему становится жутко. Можно подумать, что Маранта готовится взойти на костер. Жизнь отражений длится какие-то секунды. Маранта замечает в зеркале Несговорова и спохватывается:

— Сюда нельзя! Я приду… Позже.

Он тянет руки к ней через порог, она резко оборачивается, обращает к нему вздрагивающие, теперь почему-то полные слез глаза, глядит с болью, вдруг кидается на шею, крепко обнимает, прячет лицо у него на груди.

— Вадим! — с тоской зовет она из своего далека.

— Что?

Несговоров пытается приподнять ее за подбородок, но она зарывается еще глубже.

— Вадим…

— Что? Ну, что?

Ему тоже больно, он готов расплакаться, но совсем не понимает, что с ней происходит. Да это и невозможно понять.

— Ничего. Дайте, я вас поцелую. Нет, не так.

Она пригибает к себе его голову и целует сухими теплыми губами в лоб.

— А теперь идите, мне правда нужно побыть здесь одной. Выпейте еще вина.

— Возвращайся поскорей. Мне за тебя тревожно.

Он еще не заметил, что она снова перешла на «вы». Потерянно ходит по комнате, не находя себе места, но волнение его — мелкое, сиюминутное, как, бывает, беспокоит обнаружившаяся у любимого человека легкая простуда, насморк. В глубине души он уже считает Маранту своей, связанной с ним неразрывными узами, испытывает довольство. Снова зажигает вторую свечу, наливает себе вина, с бокалом в руке продолжает бродить. Кот устал следить за его однообразными перемещениями: свернулся в клубок, укрыл морду хвостом и храпит. В углу на этажерке Несговоров находит истрепанную Библию, раскрывает наугад, подносит к свету:

«Некоторые из эпикурейских и стоических философов стали спорить с ним; и одни говорили: «что хочет сказать этот суеслов?», а другие: «кажется, он проповедует о чужих божествах», потому что он благовествовал им Иисуса и воскресение.

И, взявши его, привели в ареопаг и говорили: можем ли мы знать, что это за новое учение, проповедуемое тобою?

Ибо что-то странное ты влагаешь в уши наши; посему хотим знать, что это такое?»

Поглощенный мыслями о Маранте, Несговоров долго не понимает, о чем тут речь, старательно перечитывает еще и еще раз, даже шевелит губами. Что-то его притягивает — отдельные слова или, может быть, словесный рисунок? Чем-то напоминает все это Несговорову его собственную жизнь. Смутный, неуловимый рой ассоциаций.

«И, став Павел среди ареопага, сказал: Афиняне! По всему вижу я, что вы как-бы особенно набожны;

Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: «Неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам:

Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет

И не требует служения рук человеческих, как-бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и все…»

Павлу не хватает слов, догадывается Несговоров. Он косноязычен и напорист. Нужно много самомнения и наглости, чтобы навязывать искушенным людям нечто интеллектуально незрелое, не устоявшееся в понятиях: свои наивные представления, свою «веру»…

Что движет такими? Какой свет видит моряк Леша, кулаками утверждая свою убогую правду? Во что верит хитрый и жестокий Асмолевский? — а ведь верит, не попусту жонглирует словами, но имеет страсть в душе! А сам Несговоров? Вначале он всего лишь позарился на блеск богемы, как Даша. Бесстыдно обозначил свой путь к Маранте как восхождение, попытку удержаться на ее высоте. Если бы только это! Он сразу захотел не просто приобщиться к престижной жизни, но — сломать ее, переподчинить себе, вырвать Маранту из враждебного ему круга, присвоить ее, как присвоил Павел чужого «Неведомого Бога»!

«Услышавши о воскресении мертвых, одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время».

Какая убийственная ирония! Какой вечный сюжет, Боже!

Но для него это в прошлом. Теперь ему безразлично, где и как быть с Марантой — лишь бы быть…

— Кто хочет душу свою сберечь, с тем известно, что будет. — Маранта незаметно возникает за спиной, застав его врасплох с книгой в руках.

Несговоров радостно поднимается навстречу. Привычно — уже привычно! — обнимает Маранту. Но она сжимается, коченеет в его руках как от холода. Поцелуй на этот раз выходит коротким, сухим и безрадостным.

— Будем спать? — просто спрашивает Несговоров.

— Спать?..

— Ну да. Ты же приняла мое условие?

— Я… — Маранта запинается, словно поперхнувшись. — Я, да, помню ваше условие… Извините, все не могу привыкнуть.

Она решительно освобождается от его объятий, идет убирать со стола.

— Оставь все как есть, — умоляет Несговоров.

Маранта вздрагивает, несколько секунд неподвижно смотрит на него, затем опускается на стул. Он делает к ней шаг — и замирает, остановленный выразительным жестом.

— Вы ждете чуда? Почему вам не приходит в голову, что его могут ждать от вас, что ждали?..

На рассвете Несговорову померещилось, что по его животу ползет холодная улитка. Он привскочил на узком диване, где спал одетым, с омерзением рванул из-под брючного ремня рубашку, чтобы отряхнуться… Никакой улитки не было.

Маранта сидела против него на стуле, умытая и прибранная, в облегающем темном свитере.

— Хорошо, что вы сами проснулись, — произнесла она ровным голосом. — Мне пора уходить.

Возле дивана стояли его скукожившиеся ботинки, в них — носки.

— Лучше бы мне вовсе не просыпаться, — мрачно пошутил Несговоров, понемногу восстанавливая в памяти события минувшей ночи. — Проспал молитву о чаше, как нерадивый ученик…

— Тело немощно, дух бодр! — в тон ему откликнулась Маранта. И серьезно добавила: — Если хотите, можно умыться, теплая вода в чайнике.

В бледном утреннем свете Несговоров впервые разглядел полуподвальное помещение. Печка с оббитыми боками. Закопченный низкий потолок с жирной паутиной в углах. Из прорех диванной обивки лезет желтая вата, засаленные подлокотники липнут к рукам. Между гнилыми досками пола щели в палец, из них несет холодом, промерзшей землей. Умывальня с волшебным зеркалом обернулась грязным тесным чуланом с рукомойником и дырой над выгребной ямой в дальнем конце. То, что казалось ночью шелковой занавеской с набивным узором, превратилось в старую заплесневелую клеенку, по краям скрутившуюся в трубку.

— Здесь нужен ремонт, — сказал Несговоров, натягивая ссохшиеся, калеными кирпичами пропахшие носки.

— Я подумаю об этом, — сдержанно ответила Маранта.

Ее щеки были бледны, глаза сухо блестели, под ними чернели глубокие тени. На губах, ночью сводивших Несговорова с ума, запеклась корочка. Худые руки Маранта нетерпеливо стискивала на коленях.

Несговорову стало жалко ее до слез. Чтобы как-то рассеять гнетущую обстановку, полушутя проворчал:

— Куда ж вы меня-то с Дашей приглашаете? Тут и одной негде повернуться.

— Наверное, по принципу: если в доме тесно, заведите козу.

Тяжело спрыгнул с печи кот, со вкусом потянулся, выгибая спину, поплелся к своей чашке в углу.

— Как его зовут? — поинтересовался Несговоров.

— Вам обязательно знать это… сейчас?

— Нет. Не обязательно. А ваше предложение… Оно остается в силе? Или вы забираете его назад?

— Но ведь оно действительно только при вашем условии?

— Постойте. Пускай не будет никаких условий. Давайте вернемся на день назад, когда вы передали мне записку. Я сознаю, насколько виноват перед вами, вижу каждый свой опрометчивый шаг с той минуты, как вошел сюда, но я сумею за это расплатиться. Жизнью, смертью — чем хотите. Мне все равно не жить без вас. Поверьте, я уже не тот, каким появился здесь вчера вечером. Вчера я еще не знал, что такое любовь. Я больше любил не вас, а ваш блеск, вашу грациозную роль. Теперь все иначе. Пожалуйста, вернемся к тому, с чего начали, дайте мне последний шанс!..

— Вернуться назад? Как в анекдоте: «Вам нужна клизма?» — «Нет… Не знаю… Сделайте, пожалуй». А потом: «Сестра, нельзя ли все вернуть назад?»

— Скажите, за что?.. Вы зовете меня на спектакль, назначаете встречу у входа и напрочь обо мне забываете. Не говорите о каких-то там записках и предупреждениях, их не было. Вы тотчас забываете и другое свое обещание, похлопотать об устройстве Даши в школу, хотя оно было дано не только мне, но и ребенку, который обожает вас…

— Вы как будто меня обвиняете?

— …Я тащусь за вами на этот несчастный чердак и малюю там черт знает что ради каких-то якобы слопанных собаками детей-сирот, от которых даже косточки не осталось. Все ложь! Не было никаких детей. Ложь и провокация. И я по вашей милости в этой провокации участвую. А наутро обнаруживаю груду настоящих трупов. И теперь, наконец, вы отрекаетесь от главного своего слова, решив, вероятно, что Даша вместе со мной заслужила этот урок и ей тоже лучше подохнуть на улице…

Несговоров ясно понимал, что он несправедлив, мелочен, злобен, что на самом-то деле Маранта ничего ему не должна, что его поведение отрезает все пути, обрывает последние нити, его с ней связывающие, — но ничего не мог с собой поделать.

— Вы и правда так чувствуете? — холодно спросила Маранта.

— Чувствую?.. Не знаю, как я чувствую, я… люблю вас. Вчера в больнице ко мне подошла женщина. У нее умирал, теперь уже наверное умер, отец. Накануне мы дожидались приема у врача, и она все боялась, что я с Дашей пройду раньше нее, охраняла дверь. Жалкая, несчастная… И вот подошла и начала говорить, что мы с ней одной породы, одинаково забитые, и потому должны поддерживать друг друга… Что-то такое, все в этом роде. А я ответил, что не помню ее, не знаю и знать не хочу. Я торопился к вам, уже опаздывал, мне некогда было ее выслушивать. Мы с ней сидели в одной очереди, вместе страдали за наших близких; мне было жаль ее отца, он мне понравился, а она переживала за Дашу, я по глазам это видел… И так высокомерно, брезгливо ее оттолкнул. Не пожелал уравнять с собой, даже мысль об этом показалась мне оскорбительной…

— Боялись осрамиться? Запишите и это на мой счет. Вы же из-за меня ее прогнали. К сожалению, мне действительно пора уходить. Вы можете, конечно, остаться и пользоваться этой квартирой. Я обещала вам это и готова сдержать свое обещание. Но в этом случае меня здесь уже не будет.

Ужасные минуты последней затянувшейся паузы, когда все слова исчерпаны и остается разве что выть и биться головой об стену…

В прихожей у вешалки Несговоров все-таки не выдержал, слезы разом прорвали плотину, так что он едва успел закрыться рукавом.

— Боже, что я вам сейчас наговорил, — простонал он. — Винить в чем-то вас, когда сам… Позвольте мне видеться с вами, пусть нечасто, позвольте бывать…

— Нет.

— Хотя бы раз в неделю, в театре…

— Нет.

— А Даша? Она будет спрашивать про вас. Вы не хотите ей что-нибудь передать?

— Нет. Пожалуйста, не надо этого… Не давите. Не ищите встреч, не ставьте условий. Шантаж не сделает меня сговорчивее. В общем тепле, конечно, сгорать легче. Можно и не заметить, как истлеешь… Не играйте с огнем, вообще — не играйте. Позаботьтесь о себе сами. Постарайтесь примириться с тем, что есть. Иначе мне останется только камень на шею да в прорубь…

Уже в дверях, набрав побольше воздуха, Несговоров сказал:

— Про себя я знаю все или почти все. Что натворил. Как поступлю дальше. Но меня мучит тайна, она связана с вами. Скажите, когда именно вы все решили? У зеркала, когда я оставил вас одну?..

Ответа не дождался. Маранта ждала его ухода с почерневшим лицом, скрестив руки на груди.

Глава девятая.

Шатун

Каждый человек рано или поздно сознает, что он уже побывал на вершине жизни, перевалил через хребет, и впереди его не ждет ничего кроме более или менее скорого спуска, а то и падения. Если такое открытие совершается в молодом возрасте, да к тому же внезапно, в течение одной ночи, если еще вчера все главное в жизни виделось впереди, а сегодня миражом истаяло за спиной в облаках, то мысль о самоубийстве неизбежна.

«Чудом занесенный на вершину, я должен был распрямиться во весь рост и забыть все страхи и сомнения. Вы проверяли меня на искренность, естественность и безоглядность. Я не выдержал испытания. Слабый, ничтожный характер, отягощенный бесконечной рефлексией и еще чем-то, чему и название трудно подобрать… Я даже не могу установить момент, когда все покатилось вниз. Да была ли вершина? Возможно, вчера у меня было не больше надежды, чем сейчас».

Так беседовал про себя Несговоров с Марантой, идя сам не зная куда.

«Надо было отвернуться и бежать. Вы подсказывали мне этот выход. Еще бы лучше — сразу не верить счастью, не откликаться на записку, не приходить. Откажись я добровольно от приглашения, остановись вовремя — и одного только сознания, что меня полюбила прекраснейшая женщина на свете, мне хватило бы для счастья на всю последущую жизнь. А теперь я мертвец».

Тропа привела к замерзшему пруду. У берега дымилась полынья. На краю проруби враскорячку, почти распластавшись на льду, примостилась баба с корзинами белья. Из-под задранного подола выглядывали розовые панталоны, надетые для тепла поверх рваных, сверкающих прорехами рейтуз. Онемевшими от стужи руками баба совершала одни и те же размеренные движения: вынимала белье из корзины — мокала в воду — выжимала — бросала в другую корзину.

«Как курица, бессмысленно долбящая клювом пустое корыто», — неприязненно подумал Несговоров. Он стоял на морозе в своем худом пальтишке и чего-то ждал. Дальше идти было некуда.

Баба кончила работу, тяжело, с кряхтеньем поднялась, распрямила поясницу, подоткнула шаль, огляделась — Несговоров узнал в ней вдову Алису. Вчера, в ночной рубашке, она показалась ему моложе и привлекательней. Теперь он видел одутловато-рыхлое плоское лицо. Тусклый взгляд маленьких глаз ничего не выражал. Она прошествовала с двумя корзинами мимо, надменно поджав тонкие бесцветные губы, и Несговорова забило как в лихорадке. Он представил себе другие губы, очертаний которых так и не сумел запомнить, другие глаза, лицо, руки, тело — все полное жизни, трепещущее. Подумал о другой судьбе, ему обещанной, которую он, наверное, все-таки чем-то заслужил, если почти держал ее в руках…

«Постарайтесь примириться с тем, что есть». Встреча на реке напомнила Несговорову, с чем он остался. Унылая припорошенная снегом равнина с торчащими кое-где замерзшими прутиками, которые художник Несговоров еще недавно так восторженно лелеял на своем полотне, желая восславить эту ничтожную случайную жизнь. Бедное, убогое, ленивое существование. Если труд — то до идиотизма непродуктивный и тяжелый, как вериги. Неподвижные, покорно-пугливые физиономии. Везде, где больше одного, уже взаимная ненависть и вражда. Тараканий город: пооткусывали друг другу руки-ноги, посворачивали головы и медленно ползают — угрожающие, увечные, травленные… Еще — темная полынья, про которую Маранта произнесла страшные слова, поначалу пропущенные Несговоровым мимо ушей как общее место в разговоре, аллегория. Оказалось, никакая это не аллегория: вот она дымится, настоящая прорубь, совсем рядом с домом. Сюда Маранта приходит каждый день за водой, поднимается с тяжелыми ведрами по скользкой тропе, ломаясь под непосильной для нее тяжестью. А когда ждала его, Несговорова, то спускалась к проруби, должно быть, не один раз, чтобы хватило на двоих… И не считала тяжелый труд за труд. Ведь тогда, вчера, все было по-другому, и она, конечно, чувствовала душевный подъем, радовалась в ожидании встречи, как и он, обливавшийся для нее холодной водой из-под крана в кабинете Волка…

Не стоит сетовать. Надо уметь уходить. Люди изводят себя и друг друга тем, что не умеют уходить, тщатся сохранить исчерпанные связи, ловят в воздухе дым призрачного счастья, в то время как нет уже ни власти, ни воли, ни желания остаться. Жизнь сорвана внутри самой себя, и никакие внешние перемены, если б они и были возможны, уже не сделают ее состоятельной. В самом деле, даже если у Несговорова появится жилье, хлеб, возможность снова писать картины — что из того? Он уже не вернет любовь Маранты. Не исправит своими картинами человеческую породу. Не избавится от самого себя. Ну что он способен теперь написать? Портрет Алисы с корзинами возле проруби? Или, может быть, Кудакина под искусственной пальмой? Разве не лучше, если про всю эту мерзость будет знать как можно меньше людей? Разве зло, помноженное на ненависть к нему, зло в квадрате, сделает мир привлекательнее?..

Рваное пальто, нищета и неустроенность, внешняя скованность при адском кипении внутри, оглядка на мнение окружающих, которых на самом деле не уважаешь и которые платят тебе враждой; Щупатые, Асмолевские, Кудакины — Маранты с ним уже нет, а эти останутся! — все это его, Несговорова, собственные приметы, его личный вкус к жизни, и человеку с таким плохим вкусом просто не следует отягощать своим присутствием землю. Цепляться за жизнь в этом случае — ошибка и громадное несчастье. Подобным малодушием изощренно пользуются палачи. Они-то знают, что делают. Сначала у тебя отнимают руку. Хлещет кровь. Ты вопишь от боли и ужаса, не в силах поверить в необратимость свершившегося. И тут тебе отрубают ногу. За ней — вторую! Ты уже не знаешь, о чем молить: чтобы оставили хотя бы одну руку? Так мало?.. Да вот и ее нет. И тогда слабеющий разум обрубка — злой насмешки над человеком, назидания толпе, жалкого бремени для родных — до последней секунды живет надеждой, что его, обрубок, еще «пожалеют», оставят на плечах голову…

Зачем теперь Несговорову голова?

Он присел на глыбу льда возле самой проруби и рассеянно поглядел вокруг. Низкая пелена облаков почти сомкнулась со снежной пустыней. Глухая как вата белесая мгла сжала мир до мизерного пространства, где были теперь только он да полынья: холодная, безликая, безразличная к жизни и смерти. Ничто не мешало, не отвлекало взора и слуха. Покончить с собой в такой день в таком месте — проще простого. Его смерть ничего не изменит, ее и не заметит никто. Но что станет с чувством, подобным лесному пожару, перед которым сама жизнь человека — ничто? Куда канет это нестерпимое, не знающее физических пределов страдание?

Душа, не умирая,

Вне жизни будет жить бессмертием любви…

Лесной пожар, нежная стихия, обнимающая и вековой ствол, и сухую былинку. Вихри обожженных листьев… Сгорать легче вместе. Если бы она была сейчас здесь! Если бы захотела вместе с ним сойти туда!.. Подлинная жизнь — это когда непрерывно хочется умереть. И такую жизнь, минута которой стоит многих лет, подарила ему Маранта. Как можно ее винить, хотя бы допускать возможность какой-то вины? Он умирает не оттого, что она его отвергла. Это горькое, раздирающее душу испытание можно еще вынести, если знаешь, что остаешься жить с любимой в одном мире, будешь ходить по той же земле, что и она, сможешь издалека молиться на нее, незримо служить ей… Он умирает оттого, что он сам, окружающие его люди, этот город и вся страна чужды Маранте, недостойны ее, безобразны и заслуживают гибели.

Несговорова начало тошнить. Слишком уж непоправимо и безнадежно все сложилось: рука, потом нога, потом другая нога и еще рука… Он с иронией подумал, что прав оказался Асмолевский: если привести результаты к простейшей борьбе за выживание, то он, Несговоров, просто не выдержал конкуренции и сломался. Кто там будет после разбираться, как да почему? Кто отличит ничтожного от проигравшего по велению своей натуры, в силу завышенных требований к жизни, от брезгливости?

Снежная крупа секла лицо. Несговоров явственно слышал шорох крупинок, осыпающих голову и плечи, — никаких других звуков вокруг не было. Холод проник в него до костей; почему-то стало трудно дышать. Как больно!.. В этом мире столько боли, что сердце Создателя, если только у него есть сердце, давно должно было разорваться. Все, что он насадил на земле, вопит от боли и взывает о пощаде.

— Проклятый! Ты хуже всех злодеев, когда-либо созданных твоей порочной фантазией. Ты слышишь? Убей же меня, холодный изверг! Помоги мне уйти…

«Головой вниз — и сразу под лед. Это быстро. Это не больно».

Нестерпимо захотелось опорожнить кишечник. Еще несколько минут отсрочки: Несговоров не мог ими не воспользоваться. Он поднялся и зачем-то сделал несколько шагов от проруби. Идти дальше не имело смысла: пруд был открыт со всех сторон, и появись сейчас на берегу Алиса или сама Маранта — они бы так и так его увидели. Но теперь не все ли равно? Душа онемела, а тело сосредоточилось на других ощущениях: тяжко, холодно, с калом выходит последнее тепло, что еще держалось внутри; шибает в нос ядовитый пар; а главное, не наступает желанного облегчения, все те же острые позывы в животе, и нечем подтереть вывернувшуюся наизнанку обмерзающую кишку…

И все-таки он припорошил снегом следы, как тогда, возле дома Асмолевского. Вернулся к своей льдине, но присесть уже не решался. Всякое движение давалось с мукой и болью, как будто тело на морозе стало ломким. Тем лучше. Куда теперь эту негодную ледышку, кроме как в прорубь, на что еще она сгодится? Не хватало, после всего-то, попасть в реанимацию, чтобы на день-два продлить мучительную агонию. В сознании Несговорова непоследовательно всплыли больничные видения: странный инструмент в виде блестящей металлической колбы, о назначении которого он хотел расспросить Волка, но забыл; тяжеловатый и соблазнительный дух женской палаты; мягкая теплая пяточка у него на коленях; да вот еще Даша…

Мысль о Даше, посетившая Несговорова впервые за этот день, немного отогрела мозги. Что-то похожее на угрызения совести шевельнулось в нем. Что будет с ней без него? Он стал воображать, как она ждет его в больнице день, другой, третий; как начинает понимать, что случилось что-то страшное, бежит оттуда, пробирается на пустой промерзший театральный чердак — голодная, в легком пальтишке с бубенчиками — сидит там, нахохлившись, все еще на что-то надеясь…

Жалкие уловки. Разве собственная смерть не равнозначна гибели мира? Пусть даже вместе с ним умрут все люди, и все животные, и все растения — разве это что-то изменит для него лично, разве не будет означать все ту же вечную ночь и вечную разлуку? Зачем притворяться, будто чья-то судьба после его смерти ему небезразлична?..

Но ведь прорубь, пока он жив, никуда не уйдет. А смерть — это уже непоправимо. Пусть впереди не ждет ничего кроме нужды, унижений, болезней, отвращения, стыда, тоски, одиночества. Пусть никогда не будет праздников. В самом преодолении напастей и отчаяния уже заключена радость жизни. Он искал высокого положения среди людей, а когда рухнули честолюбивые надежды, упал духом. Но разве нельзя быть рядовым, вместе с мириадами других, с большинством? Пусть даже самым разнесчастным из них? Дворником, сторожем, калекой, бомжем, вором, заключенным… Все лучше, чем совсем не быть. К тому же он молод и здоров. Ему многое в жизни доступно. Особенно теперь, когда он может позволить себе гораздо больше, чем раньше. По сути — все позволить. Оттого что постоял над прорубью и уже ничего не страшно. Это даже интересно — все начать с начала, оказавшись абсолютно свободным…

А главное, у него есть Даша. Пока хоть одно живое существо в нем нуждается — он должен жить.

Отогреваться пришлось на почте, попавшейся ему на окраине города. Клиентов не было, работницы за перегородкой увлеклись разговором, на Несговорова никто даже не глянул. Он пробрался в угол и прижался спиной к отопительной батарее. Ныли пальцы рук, затем боль перекинулась к ногам. Под эту медленно затихающую сладкую ломоту, означавшую возвращение в нем тока жизни, он впал на какое-то время в забытье. Перед открытыми глазами проходили бесформенные видения, отваливаясь и переворачиваясь жирными пластами, как земля под плугом…

При виде рассыпанных на скамье голубых телеграфных бланков Несговорову пришла в голову мысль написать Маранте. Все то, что он безнадежно проговаривал про себя, взывая к ней, можно было изложить на бумаге и отправить в конверте. Так он не нарушал ее запрета, но в то же время получал возможность общения, пускай и одностороннего. Измученное лицо Маранты и ее отрешенный прощальный взгляд все стояли перед глазами. Ее слова о проруби не давали ему покоя. Он боялся, что она сейчас на краю той же пропасти, от которой только что отступил он сам. Не выбросит же она его письмо не читая? А если прочтет — не ослабит ли жестокое упорство? Не осознает ли, в какую пучину ввергла его и себя своей… игрой? Нет, для нее это не была игра, от игры она сама его предостерегала. Тогда что?..

Несговоров подсел к залитому чернилами шаткому столику, взял тонкую ручку со вставным пером, кем-то нарочно обломленным на кончике, обмакнул его в чернильницу и на оборотной стороне чистого бланка начертал:

Нельзя безнаказанно опустошать человеческое сердце,

Если в нем еще течет поток горячей крови,

Потому что выжженное сердце — такая же вечная потеря,

Как спаленный в огне герой.

Перо скрипело и рвало рыхлую бумагу. Несговорову показалось, что он не узнает своего почерка, словно рукой его водил кто-то другой. Он не успевал сообразить, что же получается. Очередной упрек? Угроза? Не добивает ли он Маранту своей жалобой?.. Пока думал над этим, рука сама черкала на листке. Из прихотливых штрихов понемногу складывался образ, и промежуточный результат опять поразил Несговорова неузнаваемой, никогда прежде не свойственной его манере твердостью. Еще одно торопливое обмакивание пера, нечаянная клякса, несколько нервных движений — и на него горящими глазами смотрит с телеграфного бланка та самая Маранта, какую он оставил утром, какую запомнил.

До сих пор Несговоров и не помышлял создать ее портрет, это представлялось ему невозможным. Не говоря уже о реальной неуловимости черт Маранты, чья главная жизнь протекала где-то далеко от ее телесной оболочки, Несговоров по своему складу, по темпераменту не способен был по-настоящему проникнуть в ее пламенную душу, о чем сам догадывался. То, что теперь вышло, получилось непроизвольно.

«Это Вы», — приписал Несговоров под рисунком, с каким-то странным удовлетворением и чуть ли не торжеством наблюдая рождение под пером прямых, угловатых, на иероглифы похожих букв. И продолжил:

«Каждый человек живет в двух ипостасях: белой и черной. Моя белая жизнь закончилась этой ночью. Я отслужил. Несмотря на то, что я действительно понастроил в себе много «заборов», что больше занимался фантазиями, чем делом, служение красоте и совершенству было единственным смыслом моей жизни. Отказываясь, отворачиваясь от многого, одергивая себя и стесняя, я шел — к Вам. Выше Вас — пустота. Вы меня не допустили до этой пустоты, но и служить теперь нечему.

Тот, чья жизнь лишилась смысла, уже не страдает от избытка запретов. И то ладно. Во всяком случае, теперь я это состояние предпочитаю».

— Шатун! Шатун! — раздался у него над ухом зычный голос, сопровождаемый хохотом.

Несговоров скомкал от испуга бумагу и вскинул голову. Возле него, выпятив круглый живот, стоял человек с широким грубым лицом и окладистой черной бородой. Из таких, которые кажутся вечными знакомыми — как будто встречал их еще до рождения, в другой жизни.

— А я тебя узнал, — продолжил тот. — Ты ведь шатун! Когда бабу теряешь, всегда шатуном заделываешься, как медведь разбуженный. Чего портрет-то спортил, аль непохожий вышел?

Несговоров вспомнил: мясник из театрального подвала, Павлыч. Усмехнулся безрадостно:

— Ты, выходит, и правда мастер угадывать?

Павлыч уставил на него честный непонимающий взгляд. Сказал:

— Извини, не могу долго болтать с тобой, дела у меня. Бабоньки-и! — Он замолотил кулаком по фанерной стойке.

Открылось окошко. Павлыч сунул в него голову и долго о чем-то шептался.

Подойдя к Несговорову, сказал смущенно:

— Такое дело. Конверт я себе заказал, с маркой, а деньги-то дома забыл.

Несговоров выгреб из кармана все, что было.

— Хватит?

Павлыч взял деньги и как-то боком, часто оглядываясь, отошел к окошку. Заполучив конверт, снова вернулся к Несговорову:

— Такое дело… Почтовые бабы на тебя ругаются. Нечего, говорят, ему тут делать. Снежным человеком прозывают. Грозят охрану вызвать.

Несговоров покорно поднялся. Павлыч на полусогнутых засеменил за ним следом:

— Да ты на них не обижайся! Время сейчас, сам знаешь, какое. Боятся все.

— Я и не обижаюсь, — сказал Несговоров, прибавляя шагу.

— Постой! — Павлыч ухватил его за локоть. — Я ведь все выдумал. И про деньги, и про охрану. Испытать тебя хотел.

— Мне плевать, — бросил Несговоров, остановившись и ожидая, когда, наконец, Павлыч от него отцепится.

Тот помялся.

— Согреться хочешь? — спросил, подмигнув.

— Денег нет.

— А то я не знаю! Пошли.

Пили в подъезде за магазином. Хватив целый стакан, Несговоров почувствовал согревающий озноб во всем теле. Павлыч оказался не только запасливым, но и педантом: расстелил на подоконнике газету, складешком разрезал на ней буханку черного хлеба, очистил две больших луковицы.

— Про соль-то забыли! — сокрушался.

На его круглых щеках под бородой проступил румянец.

Несговорову захотелось сказать ему что-нибудь приятное.

— Значит, ты спасаешь преступников от самих себя? — подытожил он в одном вопросе все, что знал про Павлыча, с хрустом надкусывая цельную круглую луковицу.

— Не всех пускают, — доверительно сказал Павлыч. — Только больных, с врожденными дефектами.

— Куда?

— За границу. Я узнавал. Наши не пускают, там-то любых готовы удочерить.

— А ты что, кому-то в дочери там набиваешься? — Несговоров даже развеселился.

— Я про твою племянницу, — уточнил Павлыч, по виду нисколько не задетый шуткой.

— А вот этого… не трогай!

— Я ничего. — Павлыч опустил глаза. — Я на запросы отвечаю. Знаешь, откуда пошла есть и пить русская земля? Если бы, говорят, не было это хорошим, не приняли бы этого князь наш и бояре! Князь еще тот был блядун. А под конец обрел вечное спасение. Сбылось пророчество, гласившее: ибо достигнут речи глухих ушей, и ясен будет язык косноязычных!

— Не пойму, к чему ты клонишь, — признался Несговоров, разгрызая луковицу как яблоко.

— Раскрутить ее надо, — невозмутимо сказал Павлыч.

— Кого?

— Племянницу твою. Здесь тоже можно жить, если подсуетиться. Народ как рассуждает? Раз нам не повезло, пускай хоть дети поживут. Кому охота воду на горбу носить да сраные портки в проруби полоскать?

— Вот это мне нравится! — сказал Несговоров. — Раскрутить назло всем!

— Чтоб на задницу ее молились, — добавил Павлыч. — Ну, это… На сцене когда выступать будет.

— Отличная мысль! — еще раз похвалил Несговоров. — Значит, прорубь — побоку? Ведь я сегодня из-за нее, проруби… Ты и об этом знаешь? — Он насторожился.

— О чем? — спросил Павлыч, невинно моргая.

— Что я там был? Что едва не обосрался?.. Эх, помыться бы сейчас.

— Допиваем, — распорядился Павлыч. — В баню пора.

— Ты серьезно? Так сразу и пойдем?

— А чего телиться.

На воздухе Несговорова развезло. Путь до бани напрочь вылетел у него из головы, будто этого куска жизни и не было. Помнил только, что Павлыч на черной лестнице горячо спорил с банщиком-татарином.

— Ну где я тебе сейчас дубовый веник найду? — кричал банщик.

Позже, вдоволь нахлеставшись в парилке, сидели друг напротив друга в сыром и затхлом предбаннике на деревянных скамьях: Павлыч откупоривал очередную бутылку, прижав ее к круглому голому животу, а Несговоров, вытянув ноги и безвольно опустив руки, в позе романтического отчаяния, взирал у себя на то, чем положено гордиться мужчине.

— Худой-то, синий, сморщился весь! Он ведь у меня на царское ложе рассчитывал… Прости, милый. Но ты же меня и подвел, да? Испугался, горемыка? Побоялся осрамиться?

Слово, когда-то оброненное самим Несговоровым и язвительно возвращенное ему утром Марантой, теперь вызвало у него приступ истерического веселья. Татарин в халате прибежал на шум, выпучил глаза, возмутился:

— Столько женщин пропадает в одиночестве, а он тут со своим членом беседы ведет!

— А может, ему одна нужна? — скромно возразил Павлыч, напяливая кальсоны.

— Друг! — Несговоров потянулся к нему через проход. — Только ты меня понимаешь. Ты можешь все. Достань мне девочку! Черненькую-черненькую. Тоненькую-тоненькую. И чтоб нельзя было прочесть очертаний ее губ, чтобы они мерцали и расплывались в воздухе, дрожа…

Перед ним ясно, близко, отчетливо возникли вдруг — будто молнией высветило — сияющие радостью губы Маранты, ждущие его поцелуя. Она улыбалась! Она хотела его любви и была счастлива! Это было, было, этого не зачеркнешь! Куда же все могло кануть?

Он с рыданиями уронил голову Павлычу на грудь, орошая слезами его густую растительность.

— Павлыч, я просто мнительный придурок. Она ждала от меня действий. Ждала поступка. Она ведь не отсюда, не наших кровей. Мы дерьмовый народ, Павлыч. Слабый, трусливый, продажный. Мы больше всего на свете боимся осрамиться, а в итоге всегда в дерьме. Вся страна — дерьмо. Мы не заслуживаем настоящих женщин, Павлыч. Нам их никогда не видать.

— Ты про какой народ трепешься? — подозрительно спросил татарин, возвратившись от своей дежурной тумбочки с тремя гранеными стопками.

— Про библейский, — нашелся за Несговорова Павлыч, убивая конфликт в зародыше. Он разлил и тщательно выровнял, пройдясь над стопками дважды, а затем обратился к Несговорову, внушительно подняв палец: — Не ропщи. Знаешь ли ты время, когда рожают дикие козы на скалах?

— Нет, — ответил удивленный Несговоров.

— Можешь ли расчислить месяцы беременности их?

— Нет, Павлыч. Я по другой части.

— Херней какой занимаются! — Банщик безнадежно махнул свободной рукой и быстро выпил.

— Обижают нас, а за что обижают — про то знать не дано, — философски заключил Павлыч.

Несговоров отвалился на спинку скамьи, насупился, опустив стопку к бедру.

— Не расплещи, — обеспокоился Павлыч.

— Все стонет, стонет из-за какой-то бляди! — упрекнул татарин.

Несговоров поднял стаканчик, одним глазом задумчиво рассмотрел сквозь него располовиненную физиономию Павлыча и пробормотал:

— Я знаю, что из этого следует. Никто не виноват. Обидчики не должны встречаться с обиженными. Вот и все.

— Что он говорит? — вскипел татарин. — С бабами, что ли, нельзя спать?

— Обижать сладко, — обронил Павлыч.

— А когда самого обижают? — спросил Несговоров.

— А ты не давайся.

Несговоров отставил стопку на скамью и задумался. Ему вспомнилась желтолицая в больнице.

— Обижать тоже очень больно, — сказал он. — И от тебя, Павлыч, я ждал совсем другого.

— Такую тебе? — неожиданно спросил Павлыч, с ловкостью карточного шулера извлекая откуда-то открыточку с красоткой.

На Несговорова ласково глядела молодая японка в кимоно. Павлыч качнул картинку в своих грубых пальцах — и японка вдруг подмигнула одним глазом и широко улыбнулась! Улыбка была точь-в-точь такая, какую Несговоров не мог забыть, но не мог и вспомнить: губы не имели четких границ, они растягивались и мерцали в уголках.

— Отдай! — потребовал Несговоров, крепко вцепившись в открытку и сам поворачивая ее туда-сюда, не в силах оторвать взгляда от соблазнительных губ.

— Зачем тебе? — уклончиво возразил Павлыч.

— Она моя!

— Это уже вторая твоя. Найдем и третью.

— Врешь! Другой такой нет.

— Надевай штаны, увидишь.

Несговоров вспомнил про водку, торопливо проглотил ее с кислым лицом и шлепнулся голыми пятками в лужу под лавкой.

— Подожди, — сказал он. — Ботинки сырые. Она их на печке сушила, своими руками укладывала, а они опять… Ну и сраная земля у нас, Павлыч! Летом трясины, на хер, зимой сугробы… — Несговоров даже не заметил, что начал изъясняться на одном с Павлычем языке. Это случилось само собой, как и с почерком.

— А чего — земля? Что не свое, все плохо. А если, к примеру, тебе отпишут гектаров сто, с речкой, с рощицей, так и эта земля сгодится. Наймешь строителей, технику нагонишь…

— Ну да. А народ? Куда дурной народ девать?

— А что тебе народ? Дураков обманывать легче. Живи да радуйся.

— Ты серьезно, Павлыч? Все остальное тоже можно так? Ну, с жильем… С деньгами…

— И с деньгами и с бабами. С чем хочешь.

И сердцу вдовы доставлял я радость, —

пропел Павлыч басом…

— Блестяще! Р-раз — и готово! Выебем, блядь, эту страну!

Мерзкая теплая жидкость ударила в голову пуще прежнего, дальше снова провал, и опомнился Несговоров от тяжелого чувства повторяемости и неотвратимости судьбы, когда попадаешь куда-то, где уже был, и начинает казаться, что всю жизнь не сходил с этого места, и одолевает смертная тоска. Перед ним в сумерках возник дом с полуколоннами и каменными трубачами на крыше. Павлыч отважно взошел по ступеням и завел разговор с двумя серьезными типами в добротных пальто, норковых шапках и ботинках на толстой подошве. Несговоров догадался, что это топтуны, секретная охрана, — когда только успели выставить? В итоге те расступились, окинув Несговорова, как ему показалось, весьма скептическими взглядами, заняли прежние скучающие позы по разные стороны крыльца, и Павлыч втащил его в подъезд. Но не повел к лестнице, а вызвал лифт.

Судя по тому, сколько поднимались (Несговоров приткнулся головой к стенке кабины и успел немного вздремнуть), апартаменты Асмолевского остались далеко внизу. Из лифта попали в коридор, весьма фривольно украшенный: коврик с целующимися голубками на полу, гирлянды пропыленных искусственных цветов вдоль стен, а также наклеенные прямо на штукатурку портреты чрезвычайно мускулистых мужчин, в одних трусах и даже без оных… На дверях двух квартир, сюда выходивших, зачем-то висели пришпиленные к обивке мягкие игрушки: на одной — большой розовый слон, на другой — рыжая кошка.

Павлыч позвонил туда, где был слон. Выждал, опять позвонил. Через минуту приоткрылась дверь соседней квартиры.

— Вообще-то она сидит у меня, — донеслось оттуда.

Несговоров вздрогнул и разом протрезвел. Он не видел лица, но узнал хамоватый голос: это была прокурор Постила.

— Эля, свет наш непорочный, дай перемолвиться словечком с Ксанушкой, мне она во как нужна! — взмолился Павлыч, для убедительности проводя себе по горлу ребром ладони.

— Ты один? — Постила выглянула и тут увидела Несговорова. Глаза ее сузились, блеснули металлом. — Кто вас сюда пустил? — спросила грозно.

Несговоров растерянно молчал.

— Золотко, фемида ты наша волоокая, — пропел Павлыч и что-то зашептал ей на ухо. Постила слушала строго, но в один прекрасный момент не сдержалась, прыснула. Павлыч едва не пошел вприсядку от счастья, потер ладоши, победно глянул на Несговорова. — Я ж говорю, — бормотал, — вас двое, нас двое…

Постила задумалась, скорчила презрительную гримаску, вполголоса бросила Павлычу короткую фразу, выражавшую, видимо, некое опасение насчет Несговорова.

— Он? Да никогда! — заверил Павлыч.

Из-за спины Постилы показалась уже знакомая Несговорову массивная ее помощница, что-то брякнула, при этом вроде как шутя погрозив Павлычу увесистым кулаком.

— Ладно. — Постила решилась. — Заходите к Оксане, мы сейчас будем.

В интимном полумраке чужой гостиной кудесник Павлыч, пошастав по углам, накрыл стол — на этот раз бутылок пять или шесть, все причудливой формы, с иностранными наклейками, а к напиткам — бисквиты, орешки, фрукты, шоколад… Несговоров притулился в кресле, ему было не по себе. Павлыч поглядывал на него испытующе. Налил шоколадного ликеру, поднес:

— Выпей, расслабься, счас придет!

Кто придет? Несговорову стало жутко. Уж не Маранту ли распорядится Постила привести сюда под конвоем? Он хлебнул из фужера приторного зелья, стало совсем плохо. В это время хлопнула дверь, прибыли Постила с Оксаной — обе зачем-то наряженные в синие мундиры с блестящими пуговицами, с погонами на плечах; у толстой Оксаны пиджак на животе едва сходится — на Постиле сидит ладно; у Оксаны на погонах много маленьких звездочек — у Постилы числом поменьше, но большие… Павлыч издал восторженный клич. Несговоров поднялся; его потащило в одну сторону, потом в другую; устояв на ногах, двинулся вдоль стены, нащупывая двери и боясь, что не успеет дойти до унитаза…

Когда вернулся, Павлыч в одних кальсонах хлопотал возле дивана, устраивая на нем тяжеловесную Оксану, а Постила, полуотвернувшись от них, одиноко сидела в кресле у стола, курила, тянула ликер. Несговоров снова отметил, что мундирчик ей очень даже шел: высокие плечи, крепкая грудь, туго схваченная талия…

— Ну что, академик? Полегчало? — Постила подняла глаза на Несговорова.

Он обреченно приблизился и встал над ней, пошатываясь. Постила спокойно глядела снизу вверх, ждала. Она была бы даже привлекательной, если бы не ее недоверчивый, насмешливый, по-птичьи пристальный взгляд. Он представил, как расстегивает под этим взглядом брюки, спускает трусы… Как на досмотре. Что разрешается делать с прокурором в мундире? Что не подпадет под статьи?..

Поршень Павлыча ходил основательно, с глубинным чмоканьем, как будто погружался в нефтяную скважину. Подруга его сладко кряхтела.

У Несговорова заныло в паху. Ему до одури захотелось взять кого-нибудь за пухлые щеки, под мочки ушей, крепко прижать к себе… Но перед ним сидела Постила в мундире. А нужна была совсем другая: мягкая, сомлевшая… Конопатая! Он знает, где ее найти. Он ею овладеет. Отныне он будет все делать по-своему и брать то, что захочет. Теперь или никогда!

Пьяного хранит судьба. Ноги слушаются плохо, но идут куда надо, иногда просто летят. Несговоров сам не заметил, как оделся, как вышел из квартиры (лишь застрял в памяти взгляд сидевшей в прежней позе Постилы, в котором почудилась ему мстительная тоска), как миновал важных охранников на крыльце… Где-то возле площади попался навстречу рослый акроцефал, заступил дорогу. Оказалось — Щупатый.

— Ну, что ты сейчас? Где?..

— В театре, — наскоро ответил Несговоров. — На самом верху.

— Да? Подожди. Дай сообразить. Главным художником, что ли?

— Бери выше.

— Директор?!..

— Еще выше. На чердаке обитаю.

— Фу ты, чтоб тебя!.. А я еще один стишок сочинил, в античном стиле. Хочу включить его в подборку для твоего иностранца. Послушай:

О, эта томная игра телесных ликов и многоречивых глаз!

О, эта сладостная горечь упованья!..

Пронесло и Щупатого, следующая остановка — больница (а путь неблизкий!), куда он, разумеется, и спешил. Чтобы забрать Дашу, конечно. Но прежде всего за другим. С невероятной трезвостью разобрался в лабиринтах лестниц и коридоров, с ходу распахнул нужную дверь…

Темень. Только похрапывание с разных сторон да изредка тонкие вскрики во сне. Духота, волнующие запахи. Как можно тише Несговоров притворил дверь. Вслепую нашел спинку ближней, Дашиной кровати, осторожно скинул на нее пальто. Чуть помедлил и так же тихо снял пиджак, рубашку. Нагнулся к шнуркам… Застыл на мгновение: у окна громко застонала, заметалась во сне больная… Сбросил ботинки. Тихо-тихо расстегнул ремень, зажав в кулаке пряжку, чтоб не звякнула…

Конопатая ждала, он это почувствовал, едва протиснулся между ее и Дашиной кроватями. Край одеяла был предупредительно откинут. В постели Несговоров как-то сразу угодил между крепко обнявших его в полном безмолвии бедер. Теплые руки обхватили что надо и умело взялись руководить, не оставляя выбора…

— Дядя Вадик! Дядя Вадик! — раздался отчаянный Дашин вопль с соседней кровати. И в ту же секунду кто-то включил свет.

Никакой курносой-конопатой в постели не было. Под ним лежала пожилая женщина с покалеченным, на сторону стянутым одноглазым лицом. В испуге он отпрянул.

— Куда ты!.. Вот козлина, — с досадой прошепелявила калека кривым ртом.

— Извините, — глухо пробормотал Несговоров, прикрывшись концом одеяла и пытаясь дотянуться до штанов.

Огорчение женщины сменилось бурным гневом.

— Он еще извиняется! — закричала она. — Охальник несчастный! Мурло пьяное!

— Да это же сказочник! — с изумлением воскликнула толстуха, включившая свет. — Ах ты, Орежа-Мурежа, мать твою!

От шума проснулась и загомонила вся палата. Над головой Несговорова пролетела пущенная кем-то туфля. Оскорбленная партнерша в сердцах заехала ему ногой в бок. Прыгая в одной брючине и страшась поднять глаза, он все-таки глянул в сторону Даши. Та лежала, отвернувшись к стене, — казалось, безмятежно спала.

— Даша! — Несговоров суетливо тронул ее за плечо. — Даша, я пришел за тобой! Проснись!

— Дядя Вадик, ты смывайся! — внятно шепнула Даша в подушку, не поворачивая головы. — Беги, жди на улице. Я сейчас.

На чердаке Несговоров с Дашей укрылись одним одеялом и навалили поверх него все мягкое, что нашлось в узлах, чтобы не замерзнуть.

Обоим не спалось.

— Ты думал, это Танька? — спросила Даша.

— Танька?.. Кто это?

— А… Ты даже имени ее не знал. Чего тебя к ней потянуло-то?

— Так уж… Потянуло, — смущенно сказал Несговоров. До этой минуты он еще надеялся, что Даша вскрикнула во сне и не вполне разобралась, что происходило на соседней кровати.

— Танька еще вчера выписалась. А меня отпустили утром, я торопила врача, думала, ты рано за мной придешь. Был у Маранты?

— Нет, — соврал Несговоров.

— Нет так нет. Знаешь, чего мне хочется? Чтобы тебя взяли на работу в башню. Ну, там, стены и двери подкрашивать, где запачкались… Или садовником, клумбы разбивать. Я бы тебе помогала. Зимой бы снег разгребали. И чтобы дали маленькую теплую комнатку. Неужели в таком огромном доме не найдется для нас крошечной комнаты?

Несговоров вспомнил, как сам, проходя в эти дни мимо башни, не раз думал: наняли бы кем-нибудь, хоть потолки белить, хоть унитазы у них прочищать, — как бы он старался!..

— А Таня… — неуверенно вымолвил он. — Вы с ней познакомились? Она дала свой адрес?

— Ну, запал. — Даша шумно вздохнула. — Хочешь, я тебе ее заменю?

— Как это?..

— А вот так. Давай сюда руку.

Даша придвинулась к нему в темноте вплотную, забрала своими ручонками его ладонь и просунула себе под кофточку и майку. Несговоров ощутил маленькие бугорки.

— Нравится? — шепнула после долгой паузы дрогнувшим голоском.

— Нравится, — грустно подтвердил Несговоров, высвобождая руку и поплотнее укутывая Дашу одеялом. — Спи!

Утром, когда Несговорову после мучительной бессонной ночи рядом с доверчиво сопевшей у него под боком Дашей только-только удалось смежить глаза и забыться, раздались совсем близко голоса. Он приподнял тяжелую голову: со стороны лаза из темноты появились какие-то люди. Они были возбуждены, шумно переговаривались и напролом шли прямо к Несговорову с Дашей. Под ногами хрустели битые стекла и трещала фанера.

Вот и все, подумал Несговоров. Это конец. Напрасно он изощрялся, выбирая между жизнью и смертью, — за него выберут другие. Жаль Дашу: ее будут допрашивать, задавать похабные вопросы, безвинно таскать на гнусные процедуры…

В хмуром свете, проникавшем сквозь чердачное окно, он раньше других распознал Щупатого — тот шел впереди и показывал дорогу. За ним топал рябой громила в камуфляже. Странно выглядел в этой компании принарядившийся, необычно чопорный Аршак Манвелович. Еще более нелепым казалось присутствие подслеповатой бабы в очках-линзах, с проплешиной на медноволосой голове, — но Несговоров вспомнил, что она работает здесь сторожем. Старая театралка в вытертой дохе, курчавый коротышка из очереди — понятые?..

— Я же говорил вам, что он на чердаке! — Щупатый торжествовал.

— Не досмотрела, что тут скажешь, виновата, — причитала вахтерша.

К счастью, Несговоров лежал одетым. Подняться и сунуть ноги в ботинки было делом секунды. Прихватив с постельного вороха свое пальто и поцеловав Дашу, которая недоуменно протирала кулачками глаза, он сам, не дожидаясь приказаний, первым шагнул к лазу. Пришедшие расступились. Несговоров остановил взгляд на Щупатом, тот в замешательстве опустил глаза, поднял и опять опустил, пробормотал:

— Ты уж не забудь меня там…

— Не забуду, — заверил Несговоров.

Повернулся к бывшему завхозу:

— Аршак Манвелович, мы с вами знаем друг друга не первый день. Ради всего святого, позаботьтесь о моей племяннице. Она еще ребенок.

— Слушаюсь.

Рябой громила нырнул в лаз впереди Несговорова, прогрохотав по железной лестнице сапогами, протянул ему снизу свои ручищи.

— Уж здесь-то никуда не сбегу, — сказал Несговоров, отстраняясь от непрошеных объятий.

— Извините, но так положено, — вежливо возразил сверху коротышка. — Не приведи Бог, еще оступитесь. Мы должны доставить вас в целости.

— А вы у них на окладе или как? — с горьким сарказмом спросил его Несговоров. Вся эта церемония начинала его забавлять. Такую заботу об арестованных он видел только в кино.

— Теперь мы с вами всегда будем вместе, — загадочно уверил коротышка.

В пустом фойе (на этот раз спускались по парадной лестнице, через фойе) наперерез Несговорову метнулся немолодой прилизанный щеголь с косым разрезом глаз. Поймал его руку своими двумя, поклонился:

— Марат Сафарбеевич Козлов, директор театра. Не смею задерживать…

И отошел, пятясь задом и опять кланяясь.

У ворот ждали две машины: патрульная с зажженной мигалкой и черный блестящий лимузин, похожий на тот, на каком подвезла Несговорова с Дашей до больницы Маргарита Разумовна. Добротно одетый господин с непроницаемым лицом — неотличимый от тех, кого Несговоров видел вчера на крыльце дома с трубачами — распахнул заднюю дверь лимузина. Коротышка легонько подтолкнул к ней замешкавшегося было Несговорова, сам занял место за рулем. Дверца мягко захлопнулась, важный охранник устроился впереди рядом с водителем, взвыла сирена…

— Сразу к Потапу Степановичу? — спросил коротышка у охранника уважительно.

— К нему, куда же еще!

Часть вторая

ПИР КОРОЛЕЙ

На следующую ночь его смутил сон — ему привиделось, будто он насилует собственную мать; но толкователи еще больше возбудили его надежды, заявив, что сон предвещает ему власть над всем миром, так как мать, которую он видел перед собой, есть не что иное, как земля, почитаемая родительницей всего живого.

Гай Светоний Транквилл.

Глава первая.

Казачок

«Лучше всего пишется, когда яйца переполнены спермой. Воображение разыгрывается, все нерастраченные силы достаются руке, и кисть или карандаш сами собой следуют величественному хаосу линий, бликов и миражей, которыми наполнена жизнь. При этом высшее творческое напряжение достигается в ночные часы. Чувствуешь себя поистине безумцем и пророком… Но для окончательной отделки полезно взглянуть на такой маниакальный труд холодным взором. Утром, с пустыми яйцами, когда блекнут краски и наваливается скука. Тогда становятся виднее формальные изъяны и недоработки».

К ночи он ставил в просторной кухне на плиту чугунный чайник, зажигал все горелки и присаживался в углу с тайным блокнотом, чтобы сделать набросок или записать что-нибудь из прошлых наблюдений. Следовало бы перенести на кухню постель, здесь было теплее, но, во-первых, одному было не справиться с тяжелой крепко свинченной кроватью, а во-вторых, если бы кто-нибудь об этом узнал (а узнали бы непременно, он не сомневался, что за ним постоянно следили), это наверняка было бы признано нарушением. Он боялся, что его могут лишить и той относительной свободы, которая еще оставалась.

Зато чаю и сахару у него теперь было вдоволь.

После чая он шел в туалет в дальнем конце прихожей и, задумавшись на унитазе, подолгу разглядывал кафельные плиты под ногами. Пол был старый, затертый, годами не отмывавшийся. В пыльных углах за унитазом еще лежали смятые окурки прежних обитателей квартиры, а в засохших коричневых мазках под ногами легко было заподозрить чьи-то экскременты. Но ему нравилось разбираться в этом хаотичном нагромождении царапин и пятен. Он угадывал в них удивительно точные летучие образы.

Это напоминало детство, когда он, сидя на печке, узнавал в комбинациях щербинок и трещинок на беленой стенке борова то сгорбленного старика с клюкой, то девочку в широкополой шляпе, то стремительную пантеру в прыжке…

Вот и тут, достаточно было опустить голову, как на кафеле вызначивалась картина экзекуции: изможденный голый человек, повергнутый ниц, а над ним палач в островерхой шапке, длиннополом кафтане, сапогах и с кнутом. Сдвинешься влево — из высохших подтеков и лужиц, словно из клубов сигарного дыма, выплывают силуэты горячо спорящих о чем-то джентльменов во фраках; кажется, ничего кроме бесформенных пятнышек, но в каждом бездна характера, напряжение мысли, стремительность жеста. Сдвинешься вправо — попадаешь в пещеру к дикарям: мужчина раздувает на карачках огонь в очаге, женщина поджидает его в углу на шкурах в бесстыдной позе…

Иногда завораживала просто линия. Какой-нибудь вольный зигзаг. Веточка. Боже, та самая веточка, с тем самым изгибом, что он когда-то так мучительно искал!

Он отлично знал, что это нерукотворно, такое нельзя зафиксировать на бумаге или холсте. Детские попытки взять гвоздик и завершить рисунок, царапая сыпучую стенку, всегда кончались плачевно: образ лишался силы и умирал на глазах. Позднее, уже овладев основами ремесла, он при встрече со стихийными шедеврами (а они являлись где угодно, в самых неожиданных местах: в каплях влаги на стекле вагона, в жирном пятне на чьих-то брюках, в очертаниях древесных волокон и сучков на полированной доске) торопился добежать до рабочего стола, а то и сразу вынимал блокнот, — и неизменно терпел поражение. То есть какое-то сходство достигалось (иногда, если постараться, весьма близкое), фигура обрастала реалистичными деталями, но ее живое дыхание улетучивалось. Это нельзя было даже сфотографировать: мистика, но на отпечатке не оставалось и намека на тот или иной рисунок!

В его служебной квартире не было ни красок, ни мольбертов с холстами, ни даже подходящей для рисования бумаги — ничего кроме голых стен, пустых встроенных шкафов с поломанными полками, тяжелой кровати, пыльного стола с графином на нем да нескольких расшатанных стульев.

Впоследствии Низговоров часто возвращался в мыслях к первой встрече с губернатором.

В красивом, окруженном большим садом, недавно отремонтированном особняке, когда-то служившем резиденцией еще царского генерал-губернатора, Низговорова привели в огромный отделанный дубовыми панелями и устланный мягкими коврами кабинет, где сидел за большим столом крошечный старик с редкими седыми волосами и выцветшими глазками. Провожатые остались где-то сзади, за двойной дверью, как будто их и не было. Старичок весьма резво поднялся навстречу Низговорову и широким жестом указал на кожаное кресло возле стола. Он старался выглядеть официальным и даже строгим, но на простодушно-хитроватом лице его светилась детская радость.

— Не могу похвалить вас за плакат, который вы самочинно выставили на фасаде театра, — с места в карьер начал он. — Уж очень страшный. Сейчас и без того хватает ужасов, я этого не люблю.

Низговорову сразу тогда пришло в голову, что эти слова он от кого-то уже слышал.

— Но вы тем самым обратили на себя внимание людей, и это хорошо, — веско заметил губернатор. — Впрочем, это так, попутно. Я пригласил вас совсем для другого разговора.

Низговоров облегченно распрямился в глубоком кресле. Он увидел портреты в тяжелых позолоченых рамах, которыми увешаны были стены кабинета: все важные сановники в парадных мундирах, с орденами на гордо выпяченной груди. Впервые посмев поднять глаза на самого Потапа Степановича, он вдруг разглядел в старике ту же осанистость, те же торжественное волнение и достоинство на лице, что глядели с портретов. До него стало доходить величие момента, как если бы он присутствовал при эпохальном историческом акте.

Губернатор начал с того, что время от времени он встречается и советуется с самыми разными людьми, чтобы понять, какова реальная обстановка в городе и какие меры следует предпринять, чтобы ее улучшить. Пусть Низговоров рассматривает их встречу как одну из многих в этом ряду, — пока, зачем-то подчеркнул старик со значением, — и постарается коротко сформулировать свое отношение к происходящему. Он художник, поэтому должен сделать это образно и доходчиво.

И Потап Степанович приготовился слушать.

Низговоров раньше всего извинился за самоуправство с плакатом. Непосредственным поводом к этому, сказал он, был дошедший до него слух о якобы растерзанных собаками советников приютских детях. А поскольку обстановка в городе была к тому времени уже достаточно накалена и сам он, Низговоров, волей судьбы оказался в гуще событий, как раз в те дни сильно пострадав от беззакония и притеснений чиновников, — все наболевшее и вылилось у него в написание плаката. Суть замысла (Низговоров не стал уточнять, что сюжет принадлежит не ему) проста: человек, доведенный до отчаяния, имеет право на бунт; больше того, он обязан предпочесть свободу унижению и рабству, в этом его человеческое предназначение, даже если выбор окажется самоубийственным; такая жертва, такой подвиг всегда угодны Богу…

Затем он заверил губернатора, что пафос плаката был направлен не против законной власти Потапа Степановича, но как раз на поддержку ее и укрепление, против козней Кудряшова и других советников (на что Потап Степанович поморщился и махнул рукой, давая понять, что он и без того это знает, иначе и быть не может). Но последующие события показали, что его, Низговорова, труд и неосмотрительная горячность были использованы определенными силами в темной запутанной игре, результатом которой стали человеческие жертвы. Вот почему он глубоко сожалеет о проявленной инициативе. И благодарен Потапу Степановичу за предоставленную возможность вот так, напрямую сообщить о преступлении, невольным свидетелем которого он стал, потому что есть основания думать, что правда не всегда доводится до губернатора его помощниками.

— Мне говорили, вы знакомы с этой жидовкой… Ну, которая от самого папы римского получает наказы? — вдруг прервал его губернатор не слишком логичным вопросом. — Нет? Будьте осторожны, это очень, очень плохая компания!

Низговоров, конечно, сразу энергично покрутил из стороны в сторону головой, не осмелившись даже уточнить, кого именно Потап Степанович имеет в виду, но после этого почувствовал себя как ошпаренный и на некоторое время онемел.

Впрочем, губернатор и не ждал продолжения: теперь он заговорил сам.

— Не стану хвалить ваши ум и наблюдательность, они в этом не нуждаются, — куртуазно вступил он. — Мы действительно оказались в очень тяжелом, чуть ли не безвыходном положении. Но отсутствие выхода — только видимость. Выходов много, другое дело, что среди них есть неважные, а есть совсем плохие.

Далее последовала речь довольно бессвязная, но глубоко потрясшая Низговорова оригинальной образностью и несокрушимым здравомыслием. По всему выходило, что Потап Степанович и сам в душе художник. Низговоров не мог, как ни старался, охватить его эскапады целиком, запомнил только отдельные высказывания.

— Мы привыкли жить, как будто в кино сидим и на экран смотрим, — говорил Потап Степанович. — Всякие там идеологии, убеждения — то же кино. Сегодня «красные» грабят и убивают, а «белые» ходят в мучениках. Вчера разбойничали «белые», а «красные» были героями. Получается, зритель всякий раз знает заранее, за кого ему надо быть? А не знает — подскажут, ткнут пальцем? Как дети, понимаете ли, договариваются между собой, кто кем будет во время игры. Надоело тебе в «красных» ходить — давай меняться! Но мы же не дети?!

Затем он заговорил о бедственном положении всех русских, России в целом, не упустив случая подробно расспросить Низговорова о его родителях. Врезались в память горькие слова о незаслуженно отверженной прекрасной стране. И ведь кто воротит нос? Ладно бы враги и завистники. Свои! Те, кто по этой самой земле ходит, кто тут родился, напитался ею. Это они теперь больше всех плюются и ругаются. По какому такому праву, спрашивается? Да сам-то ты далеко ли от этой земли и от своего народа ушел? И куда тебе идти, если их не будет?..

Низговоров бледнел и багровел, но слушал внимательно.

Без национального сознания, национальной гордости никак нельзя, продолжал губернатор. Но и упираться в это не следует. Первыми за рамки национального давным-давно вышли правители. Королевские и царские династии считали своим долгом родниться и смешивать кровь. Правители чужих стран были для них ближе собственного народа. Знать первая учинила свой интернационал. За нею последовала крупная буржуазия. Теперь уже чуть не весь Запад — Вавилонское столпотворение. Где отчетливее всего следы национального? Пока еще в Азии, Африке, Латинской Америке, странах наиболее бедных и отсталых…

— Опять же, религии. Шарлатанов развелось видимо-невидимо. А как отличить настоящего шарлатана от ненастоящего? Теперь я слышу по телевизору: мечты Спасителя пока что не осуществились. Так он Спаситель или мечтатель?

И вдруг:

— Эдгар По американский писатель, но все, что в нем по-настоящему задевает — это ностальгия по Европе. Вся мировая культура — ностальгия по Европе!

В голове Низговорова от этого вердикта закружилось, возникла вереница близких и болезненных образов, но он как-то не успел ни на чем конкретном сосредоточиться.

Затем мысль губернатора с той же непосредственностью обратилась к насущным проблемам.

— Зима в нашем городе обыкновенно самое трудное время. Думаю, вы сумели почувствовать это на себе. Не хватает продуктов и топлива. Транспорт не ходит. Бездомные мерзнут на улице. Скользко, люди падают, калечат себе руки-ноги… До того дошло, что я не могу уберечь ближайших сотрудников. — Острый глазок старика глянул на Низговорова значительно.

— Перед стихией все равны, — скорбно вставил Низговоров.

— Вот такие дела. А тут еще заварушка с городским советом. Вы что-то знаете, но далеко не все. И в результате я остался без помощников, один наедине с морозами и снегом. Короче говоря, мне нужен советник. Человек, на которого я могу положиться как на самого себя. Я тут пораскинул умом, посоветовался кое с кем и остановил свой выбор на вас.

Сказать, что у Низговорова при этих словах захватило дух — значит ничего не сказать. Он, скорее, почувствовал себя воспаряющим ввысь, подобно воздушному шарику, за облака и выше, туда, где холодно и нечем дышать…

— Подумайте над моим предложением, — говорил между тем Потап Степанович. — Но не слишком долго. Дело в том, что Маргарита Разумовна Касаткина, мой личный министр, вчера поскользнулась у себя на лестнице и подвернула ногу… Что за черт! Все, вроде, предусмотрел, шофер ее привозит и отвозит, провожает до самого подъезда, — и вот на тебе. Теперь я как без рук.

— Это очень печально, очень, — спохватился Низговоров, и в этот раз ему почти не пришлось притворяться. — Не так давно я имел честь познакомиться с Маргаритой Разумовной и уже слишком многим ей обязан. Она спасла от смерти мою племянницу… Хочется верить, что она скоро поправится.

— Вы откровенный человек, — сказал Потап Степанович, внимательно глядя ему в лицо. — Я вижу, что мы сработаемся.

— Но у вас ведь есть личный секретарь? — вспомнил Низговоров. — Насколько я знаю, с хорошей репутацией, с убеждениями?..

— Какая там репутация! Его отец всю жизнь в «Интуристе» чемоданы подносил, набил себе карманы зелеными еще в ту пору, когда мы с вами доллара и в глаза не видели. А мать — фельдшер медпункта при башне. Клизмы советникам ставила да в замочные скважины глядела. Родители сексоты, и он сексот. — Упоминание об Асмолевском явно раздражило старика. — Он у меня чинит карандаши, папки сортирует… Приносит иногда что-то на подпись, так, мелочь. Ему большое дело доверить нельзя. Прямо скажу, при нем и говорить о многом не следует. Да вы сейчас сами увидите.

И Потап Степанович нажал кнопочку на столе.

Дверь в конце кабинета бесшумно распахнулась. Повернув голову, Низговоров увидел бледного, в струнку вытянувшегося Асмолевского. Тот сразу узнал Низговорова, но виду не подал.

— Вы вот что. Подготовьте-ка приказ за моей подписью: назначить советником губернатора…

У Асмолевского заплясала верхняя губа.

— Потап Степанович! — воскликнул он тонким голосом. — Потап Степанович, но в штатном расписании администрации нет должности советника!

— Зато был целый городской совет во главе с иудой Кудряшовым! — вспылил губернатор. — А теперь мы вместо полусотни бездельников берем одного крепкого работника.

— Это не одно и то же. Городской совет был выборным органом…

— Не беспоко-ойтесь! Мы назначим выборы, и за него проголосуют. За вас — нет, а за него все проголосуют! — Гнев вспыхнул в бесцветных глазах старика.

— Кудакин под этим не подпишется.

— Не больно-то мне его виза и нужна!

Но призадумался. Минуту спустя, недовольно пожевав губами, сказал:

— Пишите так: временным советником губернатора.

— Может быть, лучше сказать «временно исполняющим обязанности»? «Временный советник» звучит недостойно, почти как «временщик». — Приободрившийся Асмолевский обратил ясный взор к Низговорову, точно ожидая поощрения за то, что сумел так остроумно защитить его интересы.

— Ладно, пишите как лучше… Временно исполняющим обязанности советника губернатора… Записали?.. Низговорова… Низ-го-во-ро-ва…

— «Ни» или «не»? — переспросил Асмолевский, снова поворачиваясь к Низговорову. — Ведь Несговоров — от слова «несговорчивый», разве не так?

— Я же вам продиктовал, — язвительно произнес Потап Степанович. — У вас что, испортился слух? Не хватало мне глухого секретаря! Приказ оформите сегодняшним числом.

Так Низговоров из Несговорова стал Низговоровым.

Из последней сценки он тогда же вывел два очень важных умозаключения. Первое: губернатор не любит Асмолевского, но иногда к нему прислушивается. И второе: Асмолевский губернатора побаивается, но при случае вставляет палки в колеса и знает, с какой стороны лучше это делать.

— Жить будете в башне, — сказал Низговорову на прощанье Потап Степанович, довольный, что сумел в перепалке с Асмолевским настоять на своем. — Недавно я взял на работу толкового хозяйственника, со всеми бытовыми проблемами обращайтесь к нему. Устраивайтесь. О ваших обязанностях поговорим завтра.

На лестнице Низговорову повстречался жирный молодой человек в свободно сшитом дорогом костюме и ботинках сорок шестого размера — Негробов. Долго тряс руку:

— Знаю, знаю! Ну вот, теперь комнатуха тебе обеспечена. А чего еще мужику надо?

«Комнатухой» оказалась большая казенная квартира на шестом этаже башни. Аршак Манвелович Бабулян, тот самый «толковый хозяйственник», новый управделами губернатора, впервые обошел с Низговоровым помещение, сокрушенно качая головой при виде облупившихся стен и поломанных шкафов и делая для себя пометки в блокнотике. Передал под роспись: чугунный чайник, три стакана, ложку, треснутый графин без пробки.

— Убирать у вас будут раз в неделю, по пятницам, — предупредил он. — Тогда же и постель меняют. Продукты можно покупать здесь, не выходя из башни: есть магазин, буфет. Пока берите в кредит, я предупрежу.

— Я рад, что мы с вами снова вместе, — искренне сказал ему Низговоров, когда покончили с формальностями.

Он еще ни во что не мог до конца поверить, переживал эйфорию. И только теперь спохватился:

— Да, а где Даша? Племянница?

— Как вы и распорядились, в надежном месте, — сдержанно сказал Аршак Манвелович.

— Что значит — в надежном месте? Давайте-ка ее быстро сюда, мы с ней будем уют наводить. И велите кому-нибудь принести наши вещи с чердака!

Аршак Манвелович отвел взгляд и молчал. Он вообще держался с Низговоровым хотя и доброжелательно, даже искательно, но как-то чересчур напряженно.

— В чем дело, Аршак Манвелович? Где Даша?

— Пока вам лучше побыть одному, — сказал, наконец, Бабулян.

— Вот еще новости! С чего бы это?

— На вас возложена большая ответственность. Работы — непочатый край. Вам нужны покой и сосредоточенность.

— Позвольте уж мне самому…

— К тому же ваша племянница не имеет городской прописки… То есть, конечно, регистрации, да ведь один черт! Могут возникнуть сложности.

— Да я сейчас же отправлюсь к Потапу Степановичу и все решу!

— Потап Степанович не решает вопросы регистрации. Тут надо хлопотать через юридический департамент, через Кудакина. Он, конечно, пойдет вам навстречу, учитывая новые обстоятельства, но есть еще прокуратура…

— Постойте, Аршак Манвелович. Не пудрите мне мозги. Для того ли мы устраивали революцию и скидывали Кудряшова? Чтобы снова пресмыкаться перед чинушами? Чтобы Потап Степанович снова ничего не мог решить? Даже такого пустячного дела? Нет уж, извините, я буду с ним об этом говорить.

— Воля ваша. Только есть и другие обстоятельства, в которые Потап Степанович пока, к счастью, не посвящен…

— Что такое?

— В городе про вас с племянницей ходят слухи. Вы знаете, как я отношусь к слухам. И мы с вами, как вы верно изволили заметить на чердаке, не первый день знакомы. Но какое-то время лучше не давать повода сплетникам. Говорю дружески, как старший по возрасту. Не ищите себе неприятностей в начале карьеры. Вы хоть и большой теперь человек, но у вас, как у каждого, есть недоброжелатели и завистники. Если кто-то из них ввернет словцо Потапу Степановичу…

Низговоров смешался. Предостережение прозвучало весомо. Он попытался представить себе губернатора, его реакцию…

— Кто же, в конце концов, правит городом? — произнес Низговоров задумчиво… И тут же спохватился, почувствовав на себе острый взгляд. Спросил строго:

— Но вы скажете мне, где она сейчас?

— Она будет учиться в интернате, — отрапортовал скороговоркой Аршак Манвелович. — В самом лучшем, элитном!

— Учиться? Ну что ж… Это главное. Она так этого хотела! А там будут учить танцам?

— Программу обучения я доставлю вам позже. Есть уроки этики, эстетики, музыка, рисованье… Все как положено.

— А условия? Питание?

— Поверьте, она ни в чем не станет испытывать нужды.

— Но я могу хотя бы видеться с ней?

— Разумеется. Э… Первое время лучше воздержаться, подождать, пока улягутся слухи. А потом — хоть каждые выходные. Вы ее не узнаете!

После этого напоминать про оставшиеся на чердаке вещи Низговорову как-то расхотелось. Грустно было бы распаковывать без Даши старательно увязанные ею тюки. Пусть лежат до того дня, когда они станут жить вместе! По части быта Низговоров будет обеспечен здесь, похоже, всем необходимым. Краскам и холстам придется подождать — не до них. А что касается личных вещей, гардероба — его все равно нужно обновлять, не являться же на глаза губернатору и подчиненным в прохудившейся одежде…

— Распорядитесь также насчет одежды и обуви, — потребовал он. — И белье, конечно. Чтобы все продали в кредит.

— Постараемся, — сказал Аршак Манвелович, пряча довольную усмешку. — Что-нибудь придумаем!

Про вещи на чердаке почему-то и он, такой дотошный, не вспомнил.

Слова «большой человек», конечно, потрафили тщеславию Низговорова. Вполне вероятно, что старый плут ввернул их не без умысла. Но куда более убедительным свидетельством собственного могущества стали для Низговорова вздох облегчения и радость Аршака Манвеловича, когда небесспорная затея с Дашей сошла ему с рук. Низговоров тогда же решил, что их отношения правильнее всего закрепить на этом рубеже: по виду — дружеские, на почве старого знакомства, по сути — строго иерархические.

Голова все больше начинала работать в новом для нее направлении. Такая уж, как шутил про себя Низговоров, включилась доминанта. Ему, профану в этом деле, незазорно было и поучиться, в том числе (и даже в первую очередь) у пройдох вроде Бабуляна. Теперь на многое он смотрел иначе: не как единица безгласного множества, копошащегося в огромном людском муравейнике, и не как художник, пытающийся осмыслить странную и страшную жизнь, но как человек, призванный во власть, чтобы эту самую жизнь улучшить. А здоровый инстинкт подсказывал, что власть первым делом должна позаботиться о своей силе. Ради этого приходилось идти на жертвы, из коих разлука с Дашей — первая и наверняка не последняя. Только так можно было заложить основу успеха грядущих благих перемен.

Ту ночь в башне он провел почти без сна, составляя и заучивая программную речь. Одним из главных пунктов было: избавить город от растлевающей лжи, распутать гнусные провокации. Найти того, кто отдал безумный приказ разрушить колледж. Судить Асмолевского за подстрекательство к резне на площади. Установить личности всех, кто стал жертвой побоища, похоронить их по-людски, с почестями… Или вот еще: почему закрываются школы? Что станет с новыми поколениями, с детьми, которых бросают на произвол судьбы? Это уже — напрямую о Дашиной участи. Первая беседа с губернатором показала, что они на многое смотрят одинаково. Он должен найти у мудрого старика понимание. Только в этом случае он станет с ним работать. Уж если идти на жертвы, то знать, ради чего!

Еще многое вошло в доклад, с которым Низговоров прибыл утром к губернатору.

— То, что продается в наших магазинах, могут позволить себе купить разве что два десятка людей на весь город. Но они никогда не станут этого делать, потому что ездят за границу и покупают там те же товары дешевле и лучшего качества. Я прохожу мимо зеркальных витрин и вижу за ними только продавцов да дюжих охранников. На чей счет они содержатся? С какой целью? Не для того ли, чтобы просто поглумиться над людьми, заставить их принять абсурдный порядок вещей?.. Город могли бы спасти меры по ограничению роскоши, и прежде всего — создание атмосферы моральной нетерпимости к роскоши и расточительству. Только так можно объединить разрозненные силы, вернуть людям надежду, побудить их к труду. Если вы упустите шанс обуздать произвол и расточительство, вам останется одно из двух: лишиться поста во время очередной смуты или стать тираном-временщиком смутной поры…

Потап Степанович был чем-то озабочен, слушал Низговорова вполуха. То и дело вскакивал с места, возбужденно ходил по ковру, иногда открывал дверь в смежную комнату и задавал Асмолевскому вопросы. А то вдруг без всякого уведомления пропадал за этой дверью на несколько минут… Тогда Низговоров делал паузу, а он возвращался и говорил раздраженно:

— Не прерывайтесь, продолжайте. Так мы до вечера не кончим.

Всякий раз, когда Низговоров в своем докладе добирался до памятных событий на площади, в дверях бесшумно возникал Асмолевский, и губернатор почему-то его не гнал, наоборот — подавал Низговорову суетливый знак, чтобы тот удержался от упоминания его имени. Рассказ о провокации получился скомканным. А однажды Асмолевский подошел к Потапу Степановичу и что-то шепнул ему на ухо. Губернатор повеселел, раза два хлопнул в ладоши, потом быстро-быстро потер ими. Спросил Низговорова:

— У вас все?

И, когда Асмолевский удалился, сказал:

— Вы проделали большую работу. Мы обязательно к этому вернемся. Обсудим с Маргаритой Разумовной, когда она поправится, еще кое с кем… Но вместе с тем меня удивила ваша мелочность. Кто-то кому-то что-то сказал на площади, где-то лежали трупы… Зачем нам знать, где они лежали? Кто установит теперь причину смерти? А знаете ли вы, что в городе каждую зиму погибают от холода и болезней сотни человек? Вот о чем надо говорить. А то, видите ли, сельскую школу закрыли, девочке учиться негде… Негде — значит, пусть матери на ферме помогает! Или где там еще. Знаете, за сколько километров я сам в детстве в школу ходил? Зимой, по сугробам, через лес. В дырявых валенках. И ничего. Захочет — выучится. Для этого совсем не нужно было ехать в город, жить не пойми где без прописки, отираться тут по злачным местам…

Низговоров в докладе упомянул о школах вкратце, про Дашу вообще не сказал ни слова. Агрессивный выпад губернатора, основанный, видимо, на чьих-то наветах, был неприятной неожиданностью.

— И еще, — сказал Потап Степанович. — Вы должны понять, что ситуация с городским советом была тупиковой. Кудряшов и его компания учинили форменный саботаж. У города есть деньги, и немаленькие, но советники не давали ни на что их потратить! Мы перестали платить учителям, дворникам… Да что там, мне самому, чтобы прибавить себе зарплату, приходилось идти на поклон к Кудряшову! Я не мог выклянчить у них деньги на подарки! На подарок для… Гм. Ну, это вам знать не обязательно. Они просто вынудили нас действовать. Я собрал своих генералов…

— Генералов?

— Генералов. Они сидели прямо передо мной, здесь, на этих креслах, как вы сейчас. Я им продиктовал план кампании. Три генерала: командующий бронетанковыми войсками, командующий артиллерией и генерал от инфантерии…

— Вы не ошибаетесь? — осмелился возразить Низговоров. — Насколько мне известно, в наше время не существует генералов от инфантерии…

— Вот как? Может быть, вы мне напомните, с кем я встречался? Может быть, вы сидели рядом и все слышали?

— Зачем вы со мной так, Потап Степанович?

— Ну, почему же, я готов допустить, что вы все это слышали. Очень даже на вас похоже. Прошу! Рассказывайте!

Лицо губернатора раскраснелось от гнева, щеки покрылись пятнами. Он отвернулся и сердито нажал кнопку, вызывая Асмолевского. Низговоров понял, что аудиенция окончена.

Весь день Низговоров мучился в новом своем кабинете над заявлением об уходе. Надо ли излагать причину? В чем-то косвенно упрекать Потапа Степановича? Или отказаться от места кратко, с достоинством? Губернатор сам поймет, чего стоил Низговорову, в его-то отчаянном положении, такой шаг! Лишиться сразу всего, вернуться на чердак без гроша в кармане к своим узлам, к Даше… К Даше! Да не лучше ли так будет для всех? «Отвернуться и бежать»!

Много бумаги перепортил. Забыл и про обед — а ведь возможность по-человечески пообедать появилась у него впервые за много дней…

Вечером в кабинет к нему тихо вошел Асмолевский. Низговоров пригласил его сесть, и лицо Асмолевского посветлело.

Он не собирался поминать прошлое. Он предложил Низговорову заглянуть в будущее. Волей судьбы они оказались в одной лодке и оба, конечно, заинтересованы в том, чтобы лодка не перевернулась. А для этого желательно координировать и при возможности объединять усилия. Нужно сверить часы…

Говорил обтекаемо, большей частью газетными штампами, на которые трудно что-либо возразить. Про губернатора выразился так:

— Характер у него непростой, тяжеловатый, но это человек высокого полета.

Добавил, что на первых порах между Низговоровым и Потапом Степановичем неизбежны трения, которые он, Асмолевский, готов в меру сил гасить.

— Мы с ним уже знаем друг друга. Успели привыкнуть. У него, как у каждого человека, имеются причуды и слабости, и этим, к сожалению, пользуются…

Ход был слишком уж примитивный. Низговоров про себя улыбнулся наивной уловке. Конечно, Асмолевский ждал, что он растает и спросит: «Кто пользуется?»

— Кто пользуется? — спросил на всякий случай Низговоров.

— Я не могу сказать, кто, — ответил Асмолевский с обычной омерзительной усмешечкой. — Но если я перечислю, чего от Потапа Степановича добиваются, у вас волосы дыбом встанут. Добиваются, например, закрытия театра. Добиваются ликвидации городской больницы…

— Больница-то кому помешала? — изумился Низговоров.

Асмолевский хихикнул.

— Извините, — сказал он. — Я анекдот вспомнил: «Почтальонов-то за что?» Знаете, это когда сообщают, что скоро будут вешать евреев и почтальонов… А театр?

— Вы правы. Но в больнице ежедневно спасают десятки людей! Я лично знаю одного врача, это просто кудесник!

— Волк? Его весь город знает. Но он слишком независимо держится, успел крепко насолить кое-кому из начальства. Потап Степанович вообще грозится его выслать…

Будь осторожен, сказал сам себе Низговоров. Помни, кто перед тобой сидит. Информация была из ряда вон. Неужели Асмолевский настолько глуп, чтобы сочинять такое? Этого просто не может быть! Есть предел, за который не следует заходить даже в безумных фантазиях, потому что за ним полностью утрачивается жизнеподобие. Ведь и безумию, чтобы привлекать к себе внимание, надо как-то соразмерять себя с действительностью, шокировать на определенном фоне. Мир, населенный одними всемогущими монстрами, уже никого не пугает и не интересует, даже детей. Появление на сцене «бога из машины» — свидетельство творческой несостоятельности автора пьесы.

Но ведь сломали же в одночасье колледж? И Низговоров, будучи уже сутки на самой, можно сказать, вершине власти, вторым человеком в городе, до сих пор не удосужился выяснить, кто и зачем это сделал! Точно так же одним нехорошим утром превратят в руины больницу, а темный народ будет только перешептываться да строить дикие догадки.

— Мне нужны доказательства, — вымолвил он.

Асмолевский с пониманием кивнул и раскрыл принесенную с собой папочку.

— Вот копия распоряжения, завизированная департаментом юстиции. Документ уже на подписи у губернатора.

Низговоров прочел:

«В целях улучшения качества медицинского обслуживания населения и сокращения бюджетных расходов на медицину закрыть городскую поликлиническую больницу.

Здание поликлиники передать в бессрочное пользование профилактическому центру нетрадиционной медицины «Гранат» (генеральный директор г-н Турмагомедов Р. Г.).

Распоряжение вступает в силу со дня подписания».

Бумага не имела пока ни даты, ни номера. Внизу стояло: «Согласен. Кудакин».

— Вы готовили? — спросил Низговоров брезгливо.

— Нет, конечно. — Похоже, Асмолевскому с трудом удалось проглотить обиду.

— А что такое «Гранат» и кто такой Турмагомедов?

— Это долгая история…

— Ладно. У вас ведь есть телефон той журналистки… Ну, которая на телевидении? Дайте-ка мне. И телефон «Губернской нови» тоже.

План созрел за секунды. Низговорову нечего было терять.

Наутро он шел в сопровождении свиты по знакомому до каждой щербинки бетонному полу приемного покоя. Рядом цокала каблуками Инга Кандыба, рыжеволосая дылда с тяжелой челюстью, все пыталась выведать:

— Скажите, это правда, что больницу передают какому-то колдуну и магу? Вы уверены, что традиционная медицина в условиях нашего города себя исчерпала?

Оператор снимал их, забегая вперед; сзади толпились газетные репортеры и больничные администраторы. Замыкал шествие курчавый коротышка — в одном лице шофер и охранник Низговорова.

На скамьях перед кабинетом Волка, как и в ту страшную ночь, корчилось, стонало, исходило кровью и рвотой человеческое множество. Пациенты в очереди с ужасом и мольбой смотрели на нежданных гостей.

Низговоров сам рывком распахнул дверь:

— Михаил Иванович!..

— Вы же видите, я занят, — буркнул Волк, не оборачиваясь. Худая голая женщина на кушетке издала вопль.

— Сейчас в большой палате я сделаю важное сообщение, — сказал Низговоров. — Вы нам нужны.

Волк оторвался от работы, хмуро поглядел на Низговорова. Узнал, конечно.

— Закройте дверь.

— В самом деле, нашли время доктора отрывать! Только прием начался! Сколько мы тут ждем! — зароптали в очереди.

— На выход, черт побери! — неожиданно для самого себя заорал Низговоров не своим голосом. — Я к тебе не с болячкой пришел, а чтобы тебя и всю больницу спасти! А вы пока оденьтесь, замерзнете, — повелительно бросил пациентке.

Публика оторопела. Волк секунду повременил, набычившись, и неохотно поднялся.

В большой женской палате собрался уже весь медперсонал. Пригнали и ходячих больных из мужчин. Дали свет, включилась камера. Зашуршали диктофоны. Фотокорреспонденты заняли позиции.

Низговоров поднялся на услужливо подставленный ему табурет, чтобы отовсюду быть видным. Бледный, собранный.

— Я не задержу вас надолго, — сказал он. — Все вы народ занятой. Одним нужно лечить, другим лечиться. Пока стоит наша больница, у каждого бедного горожанина есть возможность обратиться сюда за помощью, а у медперсонала — отдать страждущим людям свои опыт, знания и тепло. Знаю, ваш бесценный труд смехотворно оплачивается, но это все же лучше, чем остаться без работы. Я не случайно сказал «пока». Кудряшов и его команда вынашивали планы ликвидации больницы. Они не слышали ваших стонов, им было плевать на здоровье и саму жизнь обездоленного ими же населения. Их интересовали деньги и только деньги. Кудряшова уже нет, но, как говорится, дело его живет. Мы должны все дружно поддержать губернатора и помочь ему защитить больницу! Будьте бдительны!

Палата одобрительно загомонила. Медработники аплодировали. «Враг не пройдет! Победа будет за нами!» — кричал больной ветеран. Замелькали вспышки фотокамер.

Низговоров вытер со лба холодный пот и спустился. Риторический ход, продуманный накануне, сработал безотказно.

— Да это же наш казачок! — прогундосил над ухом знакомый голос. Низговоров хотел пробраться к выходу, но в него вцепились: с одной стороны — толстуха в больничном халате, с другой — увечная с единственным глазом на скошенном лице…

— Тра-та-та, казачок! — гнусаво пела последняя, приплясывая и нетерпеливо дергая Низговорова за рукав, точно приглашая станцевать с ней под эту мелодию. — Тра-та-та, казачок!

— Казачок! Казачок! Казачок! — хором подхватили все: и больные, и журналисты, и врачи, и санитарки. Низговоров с прилипшими к нему дамами оказался в центре, а окружающие громко отбивали ладонями ритм, скандируя: — Ка-за-чок! Ка-за-чок! Ка-за-чок!..

Он уже не пытался вырваться, изобразил перед камерами улыбку, вежливо поклонился сначала одной партнерше, затем другой. Сам крепко обнял своих дам, с силой ударил каблуком в пол. Повел их по кругу, отчаянно притопывая.

— Эх-эх-эх, казачок! Ух-ух-ух, казачок!..

Телеоператор и фотографы старательно все фиксировали, выхватывая лицо Низговорова крупным планом.

…Когда кончились пляски, тут же, не расходясь, решили направить к губернатору благодарственную делегацию — чтобы заручиться его личной поддержкой и показать недобитым кудряшовцам, что больница сумеет за себя постоять. Идея не входила в план Низговорова, была на ходу подсказана кем-то из проныр-журналистов. Низговоров сначала похолодел — ведь он не обсуждал свою акцию с Потапом Степановичем, тот ни о чем не подозревает! — но в конце концов смирился и подумал, что так даже лучше: единым махом разрубить все узлы.

Делегацию из трех человек — столько поместилось на заднем сиденье машины — охрана пропустила беспрепятственно. Заминка вышла только с Волком (Низговорову стоило больших усилий упросить его поехать вместе с главным врачом и представляющей всех больных одноглазой активисткой): металлоискатель обнаружил в кармане его врачебного халата пинцет. Дежурный лейтенант сделал в журнале пометку, пинцет изъяли и пообещали вернуть при выходе.

Войдя к Потапу Степановичу, чтобы подготовить его к нежданному визиту, Низговоров застыл в изумлении. В его сознании все перепуталось. На кресле перед губернатором сидела больная с ногой в гипсе! Ее костыли были приставлены к столу. Другое кресло, как ни странно, занимал, весьма вольно в нем раскинувшись, Асмолевский. Обсуждали что-то тревожное, нервничали.

Губернатор поднялся навстречу Низговорову, он выглядел смущенным.

— Что там у вас?

— Прошу вас принять делегацию врачей и больных горожан, которых тревожит судьба городской больницы, — сказал Низговоров.

— А я вам что говорил? — торжествующе произнес Асмолевский, обращаясь к больной. Та резко повернулась к Низговорову — он узнал Маргариту Разумовну.

— Они уже здесь? Зачем их пропустили?.. — Губернатор был в растерянности.

— Пусть заходят, — повелительно сказала Маргарита Разумовна. — Не стоять же больным в приемной.

— Да, да… Просите!

Делегация вошла. Главный врач произнесла заученную речь, выразив Потапу Стапановичу благодарность. После нее трогательно выступила одноглазая, что-то любовно прогундосив под конец про «нашего казачка». Низговоров испытывал неловкость, но Потап Степанович при первых же звуках ее голоса начал прочищать пальцем левое ухо и, кажется, не расслышал ни одного слова… Насупленный Волк отмолчался.

— Да… — протянул наконец Потап Степанович слабым голосом. Вопросительно глянул на Маргариту Разумовну. — Да…

— Все хорошо, Потап Степанович! — многозначительно сказала та. — Главное, не волнуйтесь. Пусть все остается, как есть.

— Не волнуйтесь! — с иронией отпарировал старик, порозовев. — Мне-то что волноваться? Я ведь за вас волнуюсь! За вашу ногу! Вот, понимаете, — живо обратился он к вошедшим, — ездит в спецполиклинику, к профессорам, а нога как болела, так и болит. А ваши простые врачи, уверен, ее разом бы вылечили! Ну не хочет — как хочет, ее дело. Спасибо вам за добрые слова. За преданность. Продолжайте в том же духе!

Поднимаясь вечером в свою квартиру, Низговоров столкнулся в лифте с человеком в темных очках, с едва начавшей отрастать, но тщательно подбритой черной бородкой. Машинально откликнулся на приветствие, вгляделся пристальнее: лицо показалось знакомым, во всяком случае — где-то раньше виденным. Попутчик ответил бесцеремонным взглядом в упор. Пробормотал глухим голосом:

— А вы способный ученик!.. К сожалению, обстоятельства перемалывают даже очень способных.

В этот момент лифт остановился на шестом этаже. Выходя, Низговоров оглянулся, пытаясь опознать этого странного господина или вспомнить какие-то события, с ним связанные, но так ничего и не вспомнил.

Глава вторая.

Список

Аршак Манвелович Бабулян, управляющий делами губернатора, взял мясника Павлыча себе в помощники — завхозом в башню.

Возможно, еще при первом знакомстве с башней, поселяя в ней Низговорова, Аршак Манвелович ужаснулся, насколько запущено и запутано башенное хозяйство, и решил возложить неприятные хлопоты на какого-нибудь шустрого подчиненного. А может, причины были совсем другие, и инициатива исходила от самого Павлыча — вернее, от лиц, ему покровительствовавших. Что такие в окружении губернатора были, Низговоров не сомневался, хоть и не мог пока их вычислить. В любом случае фигура, на которую пал выбор, у всякого здравомыслящего человека вызывала вопросы.

Явление подзабытого уже Павлыча стало для Низговорова полной неожиданностью. Просто однажды, когда Низговоров собирался на работу, Павлыч возник на пороге его квартиры и по-свойски сказал:

— Я там свою тачку во дворе поставил. Присмотришь?

Низговоров выглянул в окно: в самом деле, стоит «лендровер». Хоть и высоковато, но видать. От растерянности он ничего не возразил, даже не сказал Павлычу, что весь день будет на работе и присмотреть за машиной никак не сможет.

С того раза Павлыч ставил свою машину под его окнами каждое утро. Низговоров привык к этому и не вспоминал о странной просьбе (а первые дни среди рабочей суеты нет-нет да всплывала неприятная мысль: вот уведут — как он с Павлычем будет объясняться?), пока однажды не заглянул к нему увертливый Аршак Манвелович. Поболтав о том о сем, порадовавшись успехам бывшего подопечного, заверив Низговорова в своей преданности, Бабулян обронил как бы между прочим:

— Тут Тимофей Павлыч говорил, что вы вроде изъявили желание переселиться на первый этаж? Вроде потеплее, к земле поближе?

Низговоров вначале ничего не понял.

— Что за вздор! Не было такого разговора.

— Да ну? Он еще насчет своей машины сказал, что, вроде, вам с первого этажа за ней сподручней будет присматривать, в окошко стукнете или, там, в форточку голос подадите, если кто подойдет…

— Вы шутите? — спросил Низговоров с гневом. Гнев был, впрочем, большей частью напускной, вымученный. Низговорову не хватало внутренней уверенности в своей правоте, как будто он в самом деле обязался служить Павлычу.

— Значит, не было разговора? — пытал Аршак Манвелович. — Ну я ему устрою выволочку! Шутник нашелся. Пускай дома с бабой своей проказничает, а здесь идет работа государственной, можно сказать, важности, здесь шутки неуместны. Так и скажу. Я и то подумал: откуда у вас время, чтобы его машину сторожить?..

Бабулян к этой теме больше не возвращался. Павлыч при встречах в коридорах башни первое время скромно опускал глаза, а скоро и машину перестал под окном ставить, отгонял ее куда-то на задворки, поближе к хозяйственным корпусам. Но для Низговорова с той поры казенная квартира стала еще неуютнее, пустые холодные стены и огромные пыльные окна вызывали депрессию, и он нарочно засиживался на работе допоздна.

Однажды заглянула на огонек низкорослая пожилая дама с тугими багровыми щечками. Присела на край стула, представилась: Нина Мордуховна Биргер, руководитель Департамента культуры, кино и исторического наследия.

— Исторического наследия — чего? — недопонял Низговоров.

Нина Мордуховна словно и ждала этого вопроса, ее как прорвало. С удивительным жаром она растолковала Низговорову эпохальный смысл свершившегося на днях революционно-консервативного переворота (что-то подобное он уже слышал из ее уст перед концертом в театральном фойе), добавив в конце, что солидарна с Потапом Степановичем в его стремлении призвать во власть способную молодежь: «Не вливают вина молодого в мехи ветхие…» Один из недавних назначенцев, Асмолевский, уже сумел проявить себя с самой лучшей стороны, теперь дело за Низговоровым. Она, Нина Мордуховна, слишком мало его знает, в том числе и как художника; видела только плакат, растянутый на фасаде театра, и работа эта произвела на нее двойственное впечатление. Она не мастер экзегезы и не претендует на исчерпывающее толкование художественных символов, но языческая героика, увиденная ею в «Человеке огня», плохо согласуется с христианскими ценностями. Самоубийство (ведь самосожжение, даже если оно используется здесь в качестве иносказания, нельзя не признать самоубийством) категорически отвергается церковью, а соединение подобной богопротивной жертвы с символическим изображением креста (раскинутые руки) кажется ей просто кощунством. И вообще с этим художником следует быть осторожнее: несмотря на крепкие религиозные корни (все-таки Латинская Америка, там всегда были сильны позиции католичества), его шибко заносило влево…

Имя художника и название творения, с которого Низговоров (тогда еще Несговоров) малевал по памяти свою фантазию, были упомянуты как сами собой разумеющиеся.

— Вы первая, кто назвал мне это произведение и художника, — смущенно промолвил Низговоров, довольный уже тем, что его не считают автором сюжета.

Нина Мордуховна потупилась с надменным достоинством: она знала себе цену и в подобных похвалах не нуждалась.

— …Впрочем, нет. Не первая. Извините… Об этой фреске рассказывала Маранта.

— Морэнта? — с нажимом повторила Биргер, странно исказив имя.

— Маранта. Если помните, именно она свела нас однажды после своего спектакля. Так что мы обязаны ей, можно сказать, первым знакомством…

— Ах, это очень милая талантливая актриса. Вы знаете ее трагическую судьбу? Она бежала с женихом из кубинского застенка, от этого фашиста Кастро, спасалась на плоту. Жених утонул, а ее подобрал американский сторожевой корабль…

Низговоров слушал. Версия Биргер показалась ему заслуживающей внимания. И даже более, чем простодушный рассказ Волка. У того была масса несуразностей: турецкий костел в Фергане, уроки-молитвы на ночь… А ведь Гвадалахара и правда где-то совсем близко от Кубы. Нина Мордуховна — знающий человек. Да, Маранта именно латиноамериканка, притом испанского происхождения, — должно быть, из знатного и когда-то богатого рода. Волку просто могли не рассказывать всего, биографии иммигрантов часто бывают засекречены…

— Теперь она живет в Сан-Франциско, вышла замуж за миллиардера. Жаль, что ее гастроли скоро закончатся. Ей здесь трудно, бедная девочка не знает ни слова по-русски…

— Что?! Нина Мордуховна, вы же сами разговаривали с ней тогда в фойе на чистейшем русском языке!

— Не знаю. Извините, я не помню этого случая.

— Вот как! — произнес Низговоров задумчиво…

— Но в городе есть хороший переводчик с испанского! — подсказала Биргер. — Если вас интересует пантомима, мы можем пригласить в администрацию его и Морэнту, пока она еще не уехала, вы с ней побеседуете. Не стесняйтесь, это моя работа — устраивать такие встречи. Только…

— Да?

— Боюсь, это не понравится Потапу Степановичу. Он никогда не был в театре, не встречался с Морэнтой, но кто-то настроил его против этой актрисы. Не исключено, что нынешние разговоры о закрытии театра…

— Вы это серьезно? Есть такие планы?

— …как-то связаны с ней. Марат Сафарбеевич и без того достаточно себя скомпрометировал всякими левацкими выходками, а спектакль с участием Морэнты был просто возмутителен. Я откровенно говорила об этом и ему, и Потапу Степановичу. Театр должен сохраниться, тут я с вами соглашусь, но репертуар и общую идеологию следует кардинально пересмотреть. Видимо, придется сменить руководство. Косметические исправления, сделанные Маратом Сафарбеевичем в последнем спектакле после нашей критики, меня совершенно не устраивают.

Визит Биргер был подобен пронесшейся пыльной буре, оставившей после себя кучи всякой дряни. Низговоров все никак не мог ухватить концы и начала, соединить одно с другим. Вспомнились, конечно, загадочные слова Потапа Степановича о «жидовке», которая получает наказы «от папы римского». Тогда пугливому Низговорову почему-то подумалось, что он имеет в виду Маранту. А может, речь шла как раз о Нине Мордуховне? Откуда знать, как губернатор к ней относится? То, что она возглавляет этот странный Департамент культуры, кино и исторического наследия, еще ничего не доказывает. Не понять, откуда исходит угроза Маранте: Нина Мордуховна намекает на неких интриганов, но при этом не скрывает своего крайне отрицательного отношения к спектаклю с ее участием, распространяет весьма сомнительную версию ее жизни (это которая же по счету?) и зачем-то нагло лжет в глаза, уверяя, что Маранта не понимает по-русски… Еще вспомнилась Низговорову ироническая характеристика «русский человек», данная когда-то директору театра Щупатым, его хохмы с переименованиями. Тут висел кончик, там висел, а вот как их связать в одно целое — неизвестно.

Но в перестроенных под новые заботы мозгах засело: Биргер умная, жесткая, влиятельная и, значит, крайне опасная противница. Имеющая вполне определенную цель и полагающая, видимо, что она оправдывает любые средства. Может быть, даже опаснее Асмолевского, которому открыто покровительствует.

В другой раз наведался Кудакин с неизменным окурком на отвислой губе, сердечно полюбопытствовал, как идет работа. А Низговоров как раз мучился без дела. С того памятного дня, когда он привез к губернатору делегацию из больницы, тот про него будто забыл. На работу Потап Степанович приезжал ненадолго (Низговоров видел его кортеж у крыльца из окна своего кабинета) и сразу скрывался за двойной дверью. Не вызывал, не давал поручений. Да и вся администрация словно вымерла: Маргарита Разумовна долечивалась дома, Асмолевский не высовывал носа из своей конуры. Люди (в основном из числа служащих в этом здании) толклись только возле кабинета управделами, иной раз тут скапливалась целая очередь желающих улучшить свои бытовые условия, но сам Аршак Манвелович на месте бывал редко — говорили, что он «на объекте».

Низговоров чувствовал себя в подвешенном состоянии, поминутно ждал роковой развязки. Завел с Кудакиным осторожно:

— Что-то Потап Степанович упал духом…

— Что тут удивительного? Маргарита Разумовна упала телом, а он духом!

Кудакин хрипло расхохотался своей шутке, сплевывая на пол желтую слюну. Только тут Низговоров заметил, что он в сильном подпитии. Хотел сделать ему выговор, попросить больше не появляться на работе в пьяном виде, но глянул на часы — и передумал: была уже половина восьмого…

Иногда поздние бдения прерывались нетерпеливым шарканьем ног за дверью кабинета. Это шофер Миша напоминал, что все мыслимые сроки вышли и пора ехать домой. Суматошный, горячий, в любую погоду в неизменной замшевой курточке цвета детского поноса, он питал к Низговорову почти братскую любовь и однажды по дороге в башню выдал причину своего расположения:

— Если бы не вы, я бы до сих пор в той очереди гнил.

— Разве очередь еще существует? — удивился Низговоров.

— Куда она денется! Еще длиннее стала. Как сейчас помню свой номер: тысяча двадцать семь. Смотрите, въелось. — Он оторвал на секунду руку от баранки и показал Низговорову ладонь с чернильными каракулями. — Теперь уж, наверное, за две тыщи перевалило. Прием-то никто не ведет! А проблем у народа все больше.

Низговорову стало не по себе. Он и вообразить не мог, что в нескольких десятках шагов от его подъезда, в приемном накопителе того же здания, продолжают собираться несчастные, ждущие решения своей участи теперь уже от новой власти. В том числе и прежде всего от него, Низговорова!

— Все справедливости ищут, — продолжал Миша. — Я тоже искал, на работе хотел восстановиться. У меня двое детей, бабка параличная… Помните, как я на вас в очереди накинулся? Тут озвереешь! И вдруг вас делают начальником, после губернатора самым главным, и вы призываете меня к себе. Без Миши, мол, как без рук. Вот это я понимаю! Это поступок. А ведь могли бы в порошок стереть. Начальник не должен быть злопамятным, верно? Да и откуда мне было знать, что вы не простой проситель, а спецзадание имеете. Что по душу Кудряшова прибыли…

— Кто же это вам государственные секреты выдает? — спросил Низговоров, стараясь придать голосу веселую беспечность.

— Э-э, есть понимающие люди! Это сверху кажется, будто народ тупой. А он хи-итрый!

К ночи Низговоров занемог. От мыслей разболелась голова. Сердце билось неровно. Неужели Кудряшов прав, и пороки власти не зависят от людей, которые ею облечены? Неужели он, Низговоров, не в силах изменить тот порядок вещей, от которого столько настрадался сам? Положим, он пока еще не пытался его изменить. А не пытался потому, что не знал. Он видел с театрального чердака, как солдаты вышвыривали в снег засевших в накопителе бомжей, и решил, что теперь с очередью покончено. Странное недомыслие. Разве меньше стало голодных, бездомных, обиженных? Миша справедливо считает, что больше. Они плодятся с каждым днем. Но Асмолевский в ту ночь назвал их врагами свободы и призвал к расправе над ними. Кто позволил им вернуться? Почему никто ими не занимается? Это же позор для власти, демонстрация ее бессилия! Ему захотелось пойти проверить, так ли все на самом деле, как обрисовал шофер. Посмотреть на бедолаг, проводящих дни и ночи в накопителе с чернильными номерами на руках. Достаточно было спуститься, миновать двор и зайти в башню со служебного крыльца… Но ему как-то трудно было теперь представить себя идущим пешком и без охраны. Да и там — что его ждет? Низговоров не забыл пережитое им унижение. Положим, стражники с дубинами его узнают и не посмеют тронуть. Теперь на нем не протертая дерюжка, а темно-синее двубортное пальто из английского сукна, с гербовыми пуговицами, сшитое в лучшем ателье города. Но что он скажет людям? Что пообещает? Возможен ли с ними вообще какой-либо разумный диалог? Не приведет ли его инициатива к бунту, какой вызвало тогда появление Викланда и Маранты с благотворительным супом?

Промаявшись часов до трех без сна, Низговоров вспомнил, что в башне есть медпункт. Кажется, кто-то говорил о матери Асмолевского, будто она служила здесь фельдшером. Или до сих пор служит?..

— Проходите, больной!

Перед ним стояла девушка в белоснежном отутюженном халатике, застегнутая на все пуговки, трогательно деловитая.

— Я Низговоров, советник…

— Могли бы и не говорить. Кто же вас не знает.

Ее пальчики легко коснулись его лба, висков. Запахло сладкими духами. Она сама приподняла ему рубашку, дыханием согрела фонендоскоп. Пока прослушивала, он глядел на ее сосредоточенно нахмуренные бровки, на чистый лоб и причесанные волосок к волоску, уложенные на затылке в тугой пучок волосы… Когда девушка закончила осмотр и отвернулась к шкафчику с лекарствами, оставив свои коленки в тонких чулках вплотную прижатыми к коленям Низговорова, он не выдержал и положил руку на ее тугое бедро.

— Примете сразу две таблеточки, это способствует расширению сосудов.

Она улыбалась и спокойно глядела ему в глаза. Не сказала: «Перестаньте, больной!» Или, например: «Вам нельзя волноваться». Она просто не заметила его руки и тем самым не дала повода к продолжению. Это был высочайший класс выдержки и вышколенности.

— Спасибо, — пробормотал Низговоров, не зная, как теперь выйти из затруднительного положения.

Девушка поняла его состояние и деликатно поднялась первая.

— Очень советую вам обратиться в нашу поликлинику к профессору. Мне не нравится ваше сердечко. Ничего страшного, но лучше проверить. Нельзя так загружать себя работой, иногда надо и отдыхать.

— Простите, ваше имя…

— Наташа. Я фельдшер, дежурю через день. Всегда буду рада помочь. Но лучше — не болейте!

Остаток ночи он провел наедине с ее образом. Она сообщила ему свой график, это почти приглашение! Он решил отправиться к ней послезавтра с шоколадкой, купленной в кредит в магазине башни. И тут же невесело посмеялся про себя. Да у нее таких, как он… И не таких. Не с шоколадками. Вон как разит от нее Парижем! Такая свеженькая — и будто бы одна по ночам в башне, набитой всякой номенклатурной сволочью? Ждет его шоколадку? Размечтался. Ну и ладно. Зачем злиться и завидовать, как евнух. Женщина принадлежит тому, кто ее берет. Неужели история с Марантой так ничему его и не научила? Кстати, это же губернатор рассказывал про мать Асмолевского, что она была еще и сексотом! Уж кто-кто, а Потап Степанович должен быть в курсе. Выходит, Наташа тоже не простая фельдшерица, и вышколенность ее — профессиональная?

Низговоров уже сам не понимал, чего он хочет и хочет ли чего-нибудь вообще, и стискивал зубы, чтобы не завыть на всю площадь Победы, незримо простиравшуюся в темноте под окнами спальни…

Утром его ждала новость: выходит на работу Маргарита Разумовна, без костылей. Здание администрации напоминало потревоженный муравейник: вдруг появились в коридорах люди, все куда-то спешили и что-то друг другу передавали. Потап Степанович, судя по машинам у крыльца, уже прибыл. Двери в приемную были распахнуты, длинный стол уставлен цветами. Возле стола дежурил натужно улыбавшийся Асмолевский с папочкой в руках, готовясь, видимо, прочесть Маргарите Разумовне, которую ожидали с минуты на минуту, приветственный адрес.

Низговоров разглядел все это из коридора и прошел к себе. Если понадобится — позовут. Он тоже ждал Маргариту Разумовну для решения проблем, почему-то отложенных губернатором до ее возвращения, но отмечать встречу с ней как праздник души, да еще после тяжелой бессонной ночи, было бы с его стороны явным лицемерием.

Его не позвали. Зато перед обедом к нему в кабинет неожиданно вошел сам Потап Степанович.

Губернатор был в светлом костюме и ярком галстуке. Голова гордо откинута, грудь колесом. Один его глаз, полуслепой и потому всегда прищуренный, теперь почти сравнялся с другим, более зрячим, и оба блестели задорно.

— Вы вот что, — дружелюбно сказал он, словно продолжая только что прерванный разговор. — Составьте-ка мне докладную записку обо всем, что видели тогда на площади. Надо выяснить роль Асмолевского. Он ведь даже в известность меня не поставил. Кто дал ему грузовик? И с мертвецами тоже необходимо разобраться. Позвоните прокурору Постиле, она должна знать кое-какие детали… Скажете, что я поручил вам контроль над этим делом.

Итак, началось главное, для чего он был призван. Низговорову даже расхотелось идти на обед. Бессонная ночь, а теперь еще и задание губернатора напрочь отбили аппетит. Он был взвинчен, испытывал тревожный подъем. Следовало успокоиться и все тщательно продумать.

Низговоров положил перед собой чистый лист бумаги. Нарисовал небольшой кружок и вписал в него букву «Я». Это он сам, главный очевидец тех событий. Их можно поделить на две части. Первая — все, что происходило на площади, включая подстрекательские призывы Асмолевского и начавшуюся после этого драку. Вторая — то, что он увидел наутро возле дома с трубачами. Эта часть наиболее уязвима, потому что не было других свидетелей, за исключением разве что неведомого Низговорову охранника, который, видимо, выполнял секретный приказ и будет молчать (вполне вероятно, что его уже ликвидировали). Начать с более простой, первой части. Кто может подтвердить свидетельства Низговорова? Рядом с ним на чердаке были Викланд и… Маранта. Низговоров нарисовал еще два кружочка, вписал в них буквы «В» и «М» и соединил их линиями с первым кружком. Викланд, конечно, откажется давать показания по дипломатическим соображениям, его можно сразу зачеркнуть. Маранту Низговоров сам не станет тревожить, на ней — жирный крест. Сотни, может быть, тысячи людей были на площади, но искать свидетеля в огромной толпе не легче, чем иголку в стоге сена. Кто же еще? Щупатый! На бумаге появилась буква «Щ» в кружке. Конечно, он там был, Низговоров не раз видел сверху его заостренный блистающий череп. Но Щупатый — человек ангажированный, он слишком привязан к Асмолевскому и соврет ему в угоду. Уже здесь, на самом легком этапе, — тупик. Ни одного свидетеля! Низговорова легко можно будет объявить клеветником или сумасшедшим, в лучшем случае — сказать, что все это ему пригрезилось. Он представил, каким беспомощным будет выглядеть в глазах Потапа Степановича против всех них: злобно жалящего Асмолевского, умной и наглой Нины Мордуховны, циничного Кудакина, изворотливой Постилы… Кого-то забыл? Негробов! Этот флегматичный толстяк казался Низговорову честнее прочих. Интересно, был ли Негробов на площади?

Захотелось встретиться с ним сейчас же, не откладывая. Вызвать по телефону? Низговоров пока еще никого к себе не вызывал и не знал, как чиновники будут на это реагировать. Решил сам отправиться в другое крыло здания к Негробову.

— Где вы были в ту ночь, когда мы скидывали Кудряшова?

Вопрос нарочно был задан с политическим подтекстом. Где еще мог оказаться видный игрок губернаторской команды, как не в первых рядах бойцов, среди организаторов переворота? Тут уж не отвертишься.

Негробов листал «Плейбой», утонув в кресле, ноги в огромных штиблетах — на столе. Нехотя поднял голову, широко и сладко зевнул.

— Где был? Да спал. Я все ночи сплю, ни одной не пропускаю.

— Вы что, даже не выходили на площадь?!

— А чего я там забыл.

И снова уткнулся в картинки.

Низговоров опустился на стул. В нем все кипело.

— Давно хочу вас спросить… Ноги-то уберите, перед вами все-таки советник губернатора! Давно хочу спросить: зачем вы разрушили колледж?

Негробов оторвался, наконец, от журнала, сложил его и швырнул подальше. Спустил ноги, застегнул пиджак на большом животе.

— А вот это не по адресу. С этим лучше бы к господину Асмолевскому.

Такое признание многого стоило! Низговоров понял, что выходит на след.

— Вот как! Сходите-ка за ним. Я подожду вас здесь.

Вернулись втроем: Негробов, Асмолевский и… Биргер.

— Я услышала в коридоре разговор, не могу не вмешаться, — с порога накинулась на Низговорова Нина Мордуховна. — Почему вы запрещаете ломать уродливые здания? Неужели не понимаете, что ваша башня служит для людей символом старого режима? Если башня стоит — значит, ничего не меняется, значит, у нас по-прежнему все та же безбожная власть! Знаете, где ее построили? На святом месте! Разрушили церковь Козьмы и Дамиана!

— Какая еще башня, о чем речь? — вспыхнул Низговоров.

— Башня, в которой вы получили квартиру! Рядом с Кудряшовым, между прочим.

Асмолевский ухмылялся. Негробов стоял с отсутствующим видом, утопив руки в карманах просторных щегольских брюк.

Низговоров почувствовал, что дело идет к опасной черте. Его нервы и без того были на пределе.

— Я впервые слышу о том, что кому-то хочется сломать башню, но могу вас заверить, что сторонника этой идеи вы во мне не найдете, — сказал он. — И упомянутым соседством, о котором я тоже впервые от вас узнаю, меня не запугать. С Кудряшовым у меня свои счеты. И в ту ночь, в отличие от некоторых, я честно послужил людям. Что же касается полученной квартиры — я охотно обменяю свое жилье на ваше. Серьезно, не глядя! Хотите?

— Напрасно вы так, — прогудел Негробов, пытаясь выступить в роли арбитра.

— Нет, это вы напрасно меня прерываете, потому что я и для вас говорю, — резко отпарировал Низговоров. — Так вот, прежде чем что-то ломать, подумайте о том, где разместить бездомных. Постройте для этих несчастных новые дома, а после уж ломайте старые. Но речь — к вашему сведению, Нина Мордуховна! — шла не об этом. Мне хотелось бы знать…

— Слушайте, я только сейчас врубился, — энергично встрял Негробов. — Помните все эти сараюшечки-развалюшечки в наших старых дворах? С дощатыми дверцами и висячими замочками, толем крытые? У Нины Мордуховны и сейчас на заднем дворе такой стоит, да, Нина Мордуховна? Это же кайф! Как красиво. Ну что мы сейчас, понимаете, гоним одно и то же: квартиры в двух уровнях, мансардные окна… Был шаблон для бедных, теперь — для богатых. Надо беречь рухлядь, это точно. Надо реставрировать. Это же раритеты. Нет, честно, вы самую суть ухватили…

— Снова равенство в нищете? — Асмолевский кисло скривил рот.

— Да не равенство в нищете, а вот, советник верно говорит: кто как хочет, тот пускай так и живет. Это и будет свобода частной жизни и реальное многоцветье… Надо моему департаменту новое название придумать. Ну, что такое: департамент неплановой застройки? Бред какой-то. Департамент ветхих и нежилых строений, вот! Обязательно попрошу деда переименовать. Вы согласны?..

Заговорили о какой-то ерунде, перебивая друг друга. Низговоров уже не вслушивался, он ждал, когда можно будет спросить о разрушенном колледже. Казалось, оставался всего шаг до правды… И опять ему не повезло. К компании присоединился пятый собеседник — Маргарита Разумовна.

— Вот вы где! — сказала она Низговорову, уверенно перекрывая звонким голосом общие пересуды. — Обсуждаете большие проблемы? А я вас везде ищу.

Когда уединились в уютном, заставленном изящными безделушками кабинете Маргариты Разумовны, расположенном прямо напротив двери приемной Потапа Степановича, она сказала:

— Иду по коридору, слышу шум. Решила вас выручить. Трудно с ними?

Первым порывом растаявшего Низговорова было пожаловаться: как он проводил по заданию Потапа Степановича расследование о событиях на площади и попутно о колледже, как прижал к стенке Негробова, как позвали Асмолевского, и тут вмешалась эта сумасшедшая… Но — сдержался. Есть служебные тайны, которые, при всем расположении к Маргарите Разумовне, он не имел права разглашать.

— Нина Мордуховна человек знающий, интеллигентный, а ведет себя подчас как базарная торговка, — подсказала Маргарита Разумовна, словно читая его мысли.

— Да что она, вообще, себе позволяет? — вырвалось у Низговорова.

— Не один вы от нее страдаете. Она даже Потапу Степановичу грубит. Но вам все-таки не следует мучить Коляшу Негробова этим колледжем. И вы сами знаете, почему.

Низговоров сидел ошарашенный.

— Не знаю. Почему?

— Потому что вы человек заинтересованный. Вы не сможете быть объективным. Уверена, что вы никогда не опуститесь до мести, но со стороны ваши действия будут выглядеть именно так.

— Но разве вам самой не интересно было бы знать… Ну да, я понял. Век живи — век учись, — сказал он, вздыхая.

Маргарита Разумовна глядела на него с сочувствием.

— Очень уж вы переутомились. Хотите, я пришлю к вам доктора?

— Профессора из спецполиклиники?

— Нет, другого. Он может все сказать о человеке по внешнему виду, по глазам… Распознает любые болезни. Снимает усталость, напряжение. Укрепляет иммунную систему: после его сеанса никакая хворь не пристает. Вы просто слабенький, оттого Биргер на вас и налетает. Все клюют слабых… Хотите? Я давно пользуюсь его услугами. Его зовут Руслан. Руслан Гасанович Турмагомедов.

— Что-то знакомое. А!.. Нет, спасибо, я… Мне надо подумать.

В свой кабинет Низговоров вернулся в смятении, все продолжая с кем-то спорить и кому-то улыбаться. Сел за голый стол, рассеянно постучал по нему пальцами. И вдруг почувствовал, что здесь чего-то не хватает. Не сразу и вспомнил, чего. Схемы! Когда он уходил, на столе оставался листок с набросанной на нем схемой свидетелей. Теперь бумаги не было. Кто-то побывал без него в закрытом на ключ кабинете.

В тот день губернатор засиделся на работе допоздна и у крыльца еще долго прощался с Маргаритой Разумовной, не в силах с ней расстаться. Дождавшись его отъезда, Низговоров оделся и вышел. Под фонарем возле машины рядом с шофером Мишей стоял кто-то еще. Вначале Низговоров решил, что этот рослый человек в коротком пальто — из охраны; но Миша вел себя с ним странно, чуть не в драку лез, да и тот держался для охранника несолидно: втянув голову в плечи, отступал в сугроб, неуверенно отмахивался длинными ручищами…

— Счас позову охрану, они тебя уроют! — грозил Миша. — Отойди, у меня инструкция! Стрелять буду!

— Дай записку передать, будь человеком! — жалобно заныл детина…

Низговоров узнал голос и повадку Щупатого.

— Оставьте его, — попросил он Мишу, приблизившись. — Какая там еще записка?

Щупатый, опасливо косясь на шофера, вытянул из варежки сложенную бумагу, сунул Низговорову.

— Просили вот передать, — пробурчал с обидой.

— Может, там яд? — предположил Миша, не сводя глаз со Щупатого. — А у меня инструкция!

— Да ладно тебе, «яд»! — сказал Щупатый примирительно. — Я уже три дня эту записку таскаю.

— Через канцелярию положено!

— Лопнула моя лавочка, — пожаловался Щупатый Низговорову. — На той неделе последний хлам по дешевке сбыл.

— Вот видишь. А ты головнями на площади размахивал, — заметил Низговоров, вспомнив свои сегодняшние сомнения по поводу Щупатого. Впрочем, злорадства он не испытывал.

— Для вас же старался, — сказал Щупатый со злостью. — Думал, вы всем свободу дадите. А вам свобода только в башне нужна.

— Там ее тоже не много, — ответил Низговоров. Поколебался и продолжил: — Приходи послезавтра на прием, поговорим. Я тебе пропуск закажу.

В машине Низговоров, чему-то про себя улыбаясь, спросил Мишу:

— У вас правда пистолет есть?

— Да ну, откуда. Это я понарошку пугал. Вы чего себе телохранителей не потребуете? Так любой подойдет и что хочешь сделает! Оскорбить могут. Мало ли придурков. За границей, я слышал, даже тортами кидаются… Зажрались. Вон у Асмолевского: двое возле подъезда дежурят, один у двери.

— Значит, ему есть чего бояться, — отшутился Низговоров. Но Мишино сравнение больно его задело. До сих пор он как-то не задумывался, что число телохранителей свидетельствует о месте в чиновной иерархии, ему и одного Миши было порой многовато. Выходит, секретарь важнее советника? А как же порученное ему, Низговорову, расследование? Очередной абсурд. Надо будет прямо задать этот вопрос Потапу Степановичу…

Про записку вспомнил уже дома, когда наткнулся на нее, засовывая в карман пальто перчатки. Развернул — и в глазах потемнело.

Известная Вам семья, приютившая меня в своем доме, голодает. Помогите Алисе устроиться на какую-нибудь работу. Вам зачтется на Небесах.

Дети — не препятствие, я за ними присмотрю.

М.

Утром он раньше всего позвонил прокурору Постиле. Как бы там ни было, дело должно идти своим чередом. Вежливо представившись, Низговоров извинился, что вынужден побеспокоить ее теперь уже в своем новом качестве, и выразил надежду, что опыт прежнего общения поможет им легче найти общий язык…

— Короче, — оборвала его Постила. — В чем проблема-то?

Низговоров сказал, что ведет по указанию Потапа Степановича служебное расследование, и попросил подготовить для него справку о жертвах памятной ночи. Кто, как и почему погиб. Сколько уголовных дел заведено. Кто находится под следствием. Где захоронены останки.

В ответ раздалось насмешливое:

— Хм!

— Что вы сказали? — переспросил Низговоров.

— Да ничего. Ждите ответа! — Постила бросила трубку.

А затем по инициативе Низговорова состоялся большой разговор с губернатором — в присутствии зачем-то приглашенных Потапом Степановичем Маргариты Разумовны и Асмолевского.

Низговоров попросил Потапа Степановича уточнить его, Низговорова, права и должностные обязанности. Что он может и чего не должен. Кому подчиняется, и кто подчиняется ему.

— Вы мой советник и подчиняетесь мне, — уклончиво сказал губернатор.

— Вам все подчиняются, — возразил Низговоров. — А еще начальники надо мной есть?

Губернатор переглянулся с Маргаритой Разумовной. Асмолевский застыл с каменным лицом.

— Вас мы пока испытываем, — осторожно сказал Потап Степанович.

— Вы числитесь временно исполняющим обязанности! — быстро сориентировался Асмолевский.

— Это мне известно. Вопрос в другом: предполагает моя должность подчинение, например, господину Асмолевскому, или все-таки секретарь обязан выполнять распоряжения советника?

Маргарита Разумовна улыбнулась и порозовела. Низговоров понял, что она оценила его ход.

— У вас совсем разные обязанности! — попытался было вывернуться губернатор.

— Не скажите, Потап Степанович! — многозначительно вступила Маргарита Разумовна. — Не скажите…

Низговоров приободрился. Она была на его стороне.

— Ну, хорошо, — сказал губернатор. — Секретарь служит мне лично, ведет бумажные дела, но в вопросах, так сказать, общеполитических у вас безусловный приоритет. Тут и разговору быть не может. Да он и не занимается такими вопросами… Не будет больше заниматься. Вы это хотели услышать?

— А руководители департаментов? Кто выше рангом: я или они?

Краска спала с лица Маргариты Разумовны. Оно заострилось, приобрело жестковатые очертания.

— К чему вы клоните? — спросил Потап Степанович, недобро прищурив глаз.

— К тому, что меня нынешнее мое положение не устраивает. Вы призвали меня в помощь, чтобы отвести беду от города, но у меня нет никаких прав! За Асмолевским ходят три телохранителя — у меня ни одного!..

— Ах, это, — с облегчением произнесла Касаткина.

— Потап Степанович… — взвился было Асмолевский, но губернатор осадил его движением руки.

— Мой секретарь живет в обычном доме, на краю города! — приврал он для убедительности. — А вас поселили в хорошо охраняемой башне. Может, вы еще и моих охранников сосчитаете?

— Потап Степанович, — мягко сказала Маргарита Разумовна. — Мне кажется, эту проблему легко решить…

— Ладно. — Губернатор махнул рукой. — С завтрашнего дня у вас будет четверо. Еще что?

— Не нужно мне четверых, лучше увольте трех телохранителей Асмолевского! — Низговоров вошел в раж, его несло. — На что мы живем? Не работает ни одно предприятие. Ничего не строят, только ломают. Есть магазины, но нет покупателей. Откуда деньги? Кто платит зарплату охранникам?

— А вам кто платит? — съязвил губернатор.

— Вот и я говорю. Кто содержит меня, Биргер, Кудакина, Негробова?..

— Чем они вас не устраивают?

— Лично о каждом из них я пока ничего не могу сказать. Я мало знаю их как работников. Но в целом они творят черт знает что! В городе происходят дикие, ужасные события, и никто за это не отвечает. Нужна единая политическая воля. Общий план действий.

— А вы можете написать судебную кляузу лучше Кудакина? Составить смету ремонта вот этого хотя бы кабинета лучше Негробова? Или, например, лучше Маргариты Разумовны подобрать букет цветов для моей приемной?..

— Спасибо, Потап Степанович, — сказала Маргарита Разумовна.

— Да чего там — «спасибо»! Это вам спасибо… Не можете! И я не могу. Потому и учить их не возьмусь.

— Но в общеполитическом плане…

— В общеполитическом — дело другое. В общеполитическом вы главнее.

— Кадровая политика тоже в моем ведении?

Потап Степанович призадумался.

— Отчасти — да.

— Тогда я хотел бы дополнительно набрать инициативных работников, чтобы закрыть оголенные участки.

— У вас появились лишние деньги? — Асмолевский вставил шпильку.

— Если уволить ваших телохранителей — появятся. Вы знаете, сколько просителей скопилось в башне? Вы лично приняли хотя бы одного? Знаете, чем все это может кончиться?

Низговоров заметил, как встревожился при последних его словах губернатор.

— Раньше с ними разбирались городские советники, — пояснила для Потапа Степановича Маргарита Разумовна.

— Почему — «советники»? — нелогично вскричал Потап Степанович. — Кому и что они советовали? Я не получал от них советов. Вот вы, — он повернулся к Низговорову, — действительно мой советник!

Польщенный Низговоров перевел дух. Маргарита Разумовна тонко улыбнулась. Асмолевский сказал:

— Потап Степанович, у нас нет ни одной вакансии! Даже ваш советник пока за штатом…

— Перестаньте, Валя! — по-свойски оборвала его Маргарита Разумовна. — У Кудряшова был огромный штат чиновников! Теперь их работа легла на наши плечи, мы можем забрать себе эти вакансии.

— Значит, так, — решил Потап Степанович. — Просителями займемся отдельно. Соберем кабинет в полном составе. Занесите это в план! — приказал Асмолевскому. — А вы, — обратился к Низговорову, — должны разрабатывать стратегию! Какие у вас предложения?

— Ну, скажем… — Низговоров сделал вид, что думает. — Создать департамент торговли! Сегодня, ввиду угрозы голода, это очень важно.

— Согласен. Еще?

Пока шла, что называется, карта в руки, Низговоров вынужден был соображать на лету, так что язык опережал мысли. Но именно тогда впервые блеснула перед ним заманчивая идея собрать вокруг себя единомышленников.

— Для серьезных преобразований нужна мозговая поддержка. Группа ответственных экспертов. Проект в стадии доработки, я вам доложу о нем отдельно. А пока хочу взять на работу кое-кого из обслуживающего персонала…

Самым трудным было произнести эти последние, главные слова небрежно и как бы между прочим. Пожалуй, никто кроме Маргариты Разумовны не заметил, как при этом кровь бросилась в лицо Низговорову.

— Это мелочи! — Потап Степанович расщедрился. — Обсудите с Аршаком Манвеловичем, скажете, что я разрешил…

Когда расходились, заинтригованная Маргарита Разумовна подхватила Низговорова под руку, увлекла в свой кабинет.

— Я рада за вас. Потап Степанович просто души в вас не чает. Между нами: он уже в возрасте. Нехорошо так говорить, конечно, и дай Бог ему здоровья, но… Так или иначе, ему придется думать о преемнике. Вы удачно съездили в больницу, об этом говорят в городе. Людям вы нравитесь… Кого прочите министром торговли?

Говорить или не говорить? Низговоров был рад, что удалось избежать упоминания имени на совещании у губернатора. Трудно вообразить, что бы выкинул Асмолевский… Но, с другой стороны, дальше хранить секрет не имело смысла. Зато откровенностью можно подкупить Маргариту Разумовну, любящую все узнавать первой.

— Вам это имя едва ли скажет много… Щупатый, предприниматель. У него большой опыт в торговле.

Маргарита Разумовна выразила на лице разочарование. Протянула:

— Мне говорили, он педри…

— Что-что? Его зовут Никита.

— Гомик. Вы хоть знаете, что это такое? Имейте в виду, кое-кто уже зачислил вас в его постоянные партнеры!

Это было как обухом по голове. Низговоров вспомнил услышанную однажды от Маргариты Разумовны поговорку, машинально ввернул:

— На каждый роток…

— Фу, Вадим! От этого же бывает спид!

Похоже, она не шутила. Обижаться? Оправдываться? Топать ногами? Только усиливать подозрения, выставлять себя совсем уж в смешном виде. Все это было похоже на какой-то… вот, «отстрел». Он часто слышал на улице это ставшее популярным словечко. Его «отстрелили». Уничтожили. В очередной раз лишили опоры. И сделал это человек, в котором он видел союзника! И ведь так будет повторяться изо дня в день… Он брезгливо выбрался из глубокого мягкого кресла, молча направился к двери.

— Какой же вы неучтивый! А у меня для вас, между прочим, хорошая новость. Вам берут машинистку!

В тот же вечер, немного оправившись от удара, Низговоров, сославшись на разрешение губернатора, попросил Аршака Манвеловича взять на работу одну вдову. Бабулян вслух раскинул мозгами: получалось, что в башне есть вакансия уборщицы, и как раз на том этаже, где живет Низговоров. Такое странное совпадение Низговорова не обрадовало (похоже, Бабулян ждал совсем иной реакции), но он не роптал и думал только о том, как передать Маранте важную для Алисы весть.

Машинистка появилась на другой день. Это оказалась знакомая Низговорову тощая старуха с хриплым булькающим голосом, которую он когда-то назвал про себя «театралкой». По-настоящему ее звали Гадина. Тамара Семеновна Гадина. Кто и почему взял ее на работу в администрацию, осталось неизвестным. Гадину посадили прямо в коридоре возле двери его кабинета, где она медленно стучала по разбитым клавишам старой машинки темным кривым пальцем, подозрительно изучая всех входивших и выходивших. Машинкой она владела плохо.

Щупатый почему-то не удивился, что его берут министром торговли, принял это как должное. Вскоре после оформления приказа он уже ошалело носился по коридорам, едва замечая Низговорова, и тот собственными ушами слышал, как Негробов по поводу какой-то бумаги сказал Аршаку Манвеловичу:

— Это мы подпишем у Щупа!

После осторожных расспросов Низговоров выяснил, что записку Щупатый получил на улице из рук незнакомого ему парня (по описанию — брата Алисы) и понятия не имел, кем она послана. Никакого канала обратной связи у него не было. Можно было, конечно, отправить на кладбище машину с мигалкой и фельдъегерем и привезти сюда Алису, как когда-то привезли самого Низговорова, но — не много ли чести для уборщицы? Да и не хотелось Низговорову обходить Маранту как связующее звено. В конце концов, не для вдовы же он старался! Сам не желая себе признаться, он все это время, с того дня, как стал советником, втайне надеялся вернуть расположение Маранты, уповая на свое новое высокое звание. И то, что Маранта первая сделала шаг навстречу, только укрепило надежды. В сотый раз перебирая в уме фразы наизусть затверженной записки, он даже находил в них покаянные нотки.

Через пару дней Низговоров держал в руках первый неряшливо отпечатанный Гадиной документ, которому, несмотря на многочисленные ошибки, предстояло стать его неразлучным спутником на тяжелом, чреватом неожиданностями и опасностями служебном поприще. Это был список сотрудников администрации. Начинался он с высшего руководства:

Патап Степанович ДОБРОНОСОВ — Губернатор.

Валентин Аркадиевич АСМОДЕВСКИЙ — Личный Секретарь Губернатора.

Вадим Евстихнеевич НИЗГОВОРОВОВ — Советник Губернатора.

Почему Гадина напечатала именно в таком, оскорбительном для Низговорова и совершенно неправильном (в свете недавних указаний губернатора) порядке, он выяснить не смог. Гадина отреагировала на его вопрос крайне озлобленно, швырнула на пол стопку бумаг со своего стола и прохрипела, брызжа слюной, что переделывать такую трудную работу ни за что не станет.

Далее примерно в алфавитном порядке и тоже с опечатками, которые Низговоров при первом же чтении с карандашомом в руках постарался исправить, перечислялись руководители департаментов:

Маргарита Разумовна КАСАТКИНА — Департамент мимики и жеста Губернатора.

Нина Мордухаевна БИРГЕР — Департамент культуры, кино и исторического наследия Администрации Губернатора.

Антон Антонович КУДАКИН — Департамент юстиции.

Николай Николаевич НЕГРОБОВ — Департамент неплановой застройки.

Никита Зурьевич ЩУПАТЫЙ — Департамент торговли.

Аршак Манвелович БАБУЛЯН — Управляющий делами Губернатора.

Затем следовали незнакомые Низговорову имена мелких чиновников разных структурных подразделений, среди которых, однако, привлекла внимание

Тамара Семеновна ГАДИНА — Посажоная машинистка Советника Губернатора.

Низговоров долго размышлял: значило ли слово «посажоная» только безрадостную констатацию со стороны машинистки того факта, что ее к нему подсадили, или имело иной смысл и диктовалось кем-то наверху? Обращаться за разъяснениями было бесполезно.

Отдельным разделом стояла прокуратура:

Эльвира Григорьевна ПОСТИЛА — Прокурор.

Оксана Микитовна КОКУРИНА — Зам. прокурора, следователь по особо важным делам.

Как ни странно, фамилию Постилы Гадина напечатала правильно.

Ближе к концу пошла обслуга башни, где из общего ряда выделялся

Тимофей Павлович НЕКРАСОВ — Завхоз.

Низговоров впервые узнал фамилию Павлыча и усомнился в ее подлинности. Это скорее смахивало на псевдоним.

Скучающим взглядом он пробегал список до конца, не рассчитывая более на что-нибудь примечательное, но в одном месте запнулся и почувствовал на щеках легкий жар.

Наталья Георгиевна ГОРНОСТАЕВА — Фельдшер.

Секунду помедлив, Низговоров поставил против ее имени едва заметную галочку. Подумав, хотел еще вписать меленько: «через ночь», но — забыл, от какой ночи следует вести отсчет.

И уже в самом конце, после всех, уверенно дописал своей рукой новую позицию:

«Алиса — Уборщица»…

За этим занятием его и застал Потап Степанович.

— Сидите, сидите!

И сам сел, чтобы не смущать.

— Как работает новая машинистка?

— По-моему, у Гадины маловато опыта, — ответил Низговоров.

— У Гадиной. Гадина — ее фамилия. В родительном падеже — Гадиной.

— Простите, — смущенно сказал Низговоров, про себя восхитившись филигранным умом Потапа Степановича.

— Ничего. Учтите на будущее. Вы обращались с запросом к Постиле?

— Конечно, обращался! — с жаром заговорил Низговоров. — Она сказала «ждите ответа». Вот уже несколько дней жду. Надо бы, конечно, поторопить… Не доработал.

Потап Степанович встал, зачем-то выглянул в коридор, плотнее прикрыл дверь. Прошелся по кабинету, потирая руки. Заговорил почти шепотом:

— Не хотелось говорить при Асмолевском… Вы будете нужны мне для большого дела. Я готовлю масштабные реформы. Не раскрывайте себя раньше времени. Не тратьте силы на пустые перепалки. Не раздражайте их по мелочам. Они должны понять, что я вас поддерживаю, привыкнуть к вам…

— Кто — они? — спросил изумленный Низговоров.

— Ну… Прокурор и другие. Не звоните больше Постиле! Не проводите никаких расследований! Я сам подам знак, когда придет пора действовать.

— Слушаюсь, Потап Степанович, — пролепетал Низговоров.

— И вот что еще. Вы ведь живете недалеко от Кудряшова? Встречаетесь с ним? Ну, в коридорах, в лифте — как без этого!

— Я… Я видел его всего раз в жизни, еще в те времена… То есть предполагаю, что видел… Едва ли я узнаю теперь, если встречу…

В этот миг Низговорова озарило: попутчик в лифте с отрастающей бородкой и в темных очках — ведь это же был Кудряшов! Кто еще мог заговорить с ним, советником, в таком наставительно-ироническом тоне? Кудряшов продолжает за ним наблюдать, анализировать его поступки, преследует его!

— П-почему вы не покончите с ним раз и навсегда? — вырвалось у Низговорова.

В усталом глазу Потапа Степановича блеснула искорка.

— Как это — раз и навсегда? — громко сказал он. — Мы не будем уподобляться кудряшовцам! Мы не бандиты, нет! Мы гуманисты. Сейчас Кудряшов уже не опасен, он частное лицо. И пусть доживает свой век как частное лицо. Пусть его одна только совесть тревожит, если она у него, конечно, осталась.

— Доживает — в башне? Биргер уже поставила мне в вину, что я живу рядом с Кудряшовым! Она мажет нас одной краской!

— Ну, Биргер… Пусть в башне. А что? Там у него квартира. Там за ним легче присматривать. Я вам про другое толкую. Если встретитесь… — Губернатор снова понизил голос. — Заведите беседу как бы невзначай. Воспользуйтесь каким-нибудь поводом: напомните ему про ваше первое свидание, сошлитесь на общих знакомых…

— Какие у нас могут быть общие знакомые, Потап Степанович?

— А плясунья, которая на кладбище со своим котом живет — не знакомая, скажете? Уж не знаю, что она там с этим котом делает… Разговорите его. Войдите в доверие. И передайте, что мне нужно решить с ним кое-какие вопросы. При сдаче дел он не все оформил, как нужно. На некоторых бумагах не хватает его подписи. Он это знает и попытается использовать. Предложите решить дело миром. Передайте, что я готов с ним встретиться, но только в неофициальной обстановке, чтобы никто об этом не знал. Посылаю вас как разведчика. Надеюсь на ваш такт и на то, что все останется между нами!

После ухода Потапа Степановича Низговоров сразу, чтобы не забыть, вписал на поле списка против фамилии «ГАДИНА»: «Род., дат., предл. п. — Гадиной».

Так все начиналось. Впоследствии список будет испещрен самыми разными поправками, примечаниями и значками, в тот или иной момент казавшимися Низговорову жизненно важными.

Глава третья.

Совращение

Иногда Низговоров задумывался: по чьей инициативе ему посчастливилось стать советником? Кому из сильных мира сего взбрела в голову эта удивительная идея?

Пробыв в должности около месяца, он уже понимал, что ничто просто так в этой жизни не делается и за каждым новым назначением стоят высокие покровители или хотя бы чьи-то интересы.

Однажды Щупатый (забегавший к нему запросто на правах старого приятеля) разоткровенничался, что не знал, мол, как тяжко быть во власти и сколько дерьма льют хозяева здешних кабинетов друг другу на головы. Низговоров догадывался, что его мучают отношения с Асмолевским: тот Щупатого демонстративно сторонился, при встречах с ним корчил брезгливую гримаску и ни в какие разговоры не вступал.

— Про меня, думаю, тебе тоже немало порассказали? — шутливо спросил Низговоров. И — откровенность за откровенность — добавил: — До сих пор не понимаю, за какие грехи я-то сюда попал.

— С тобой как раз все ясно, — небрежно сказал Щупатый. — Плата за услуги. Ладно, это все пар!

Облагодетельствовав Щупатого, Низговоров стал относиться к нему лучше, чем прежде, при возможности оказывал покровительство, числил его в рядах «своей команды» (пожалуй, один только Щупатый пока в этой команде и состоял). Поэтому искренне огорчался, когда снова узнавал в нем мелкого, завистливого, подозрительного, недалекого, а теперь еще и неблагодарного трепача и зубоскала.

Но в известной мере Щупатый всегда говорил голосом «народа», толпы. По «народной» версии выходило, что власть заплатила Низговорову за определенные услуги, проще говоря — доносы. Этому не противоречило, например, и уважительное мнение шофера Миши, что Низговоров выполнял в башне некую секретную миссию. Народ всегда различал «шпиона» и «разведчика»: первый засылается врагами на погибель отечества, второй — его, отечества, слава и опора.

Но сам-то Низговоров знал, что ни в чем таком не замешан, и ломал голову, кому он в своей нынешней роли понадобился.

Ясно, что не хотели его назначения Асмолевский, Биргер (которая, впрочем, к тому времени могла знать о направлении мыслей Низговорова только со слов Асмолевского да по плакату на площади) и вся та разношерстная компания единомышленников Асмолевского, что собиралась у него в гостях.

Но другим он мог быть и выгоден.

Маргарите Касаткиной — как несчастный (она по натуре была жалостлива) и благодарно-послушный. Где применяя женское очарование, где по-матерински пригревая, а где и легонько шантажируя, она могла рассчитывать на использование в своих аппаратных интригах различных качеств Низговорова — его впечатлительности, неопытности, горячности, доверчивости.

Прокурору Постиле — хотя бы тем, что знал о трупах, служил живым укором и противовесом группе, опасно сплотившейся вокруг Асмолевского. А еще тем, что был наивно-принципиален — такими всегда удобно манипулировать.

Кудряшову? Ему-то несомненно, это могло входить в дьявольский замысел растления всего лагеря «победителей». Подбросить в главный штаб врага человека с совестью, да еще художника, — лучшей диверсии не придумаешь! Оставалось, впрочем, неясным, в какой степени и через кого он мог влиять на ключевые назначения после своей, так сказать, политической смерти.

Само собой, губернатору. Потап Степанович, судя по всему, не очень-то разделял варварские идеи Асмолевского и Биргер, побаивался своевольных птенцов и не хотел никаких заговоров под своим слабеющим крылом, а потому старался раздробить и рассредоточить команду. В идеале ему нужен был цепной пес, который, всех устрашая и расшугивая, не нарушал бы привычной идиллии отношений между старцем и его слугами.

Ну и другим, вроде Негробова с Кудакиным, по мелким шкурническим причинам (например, связать круговой порукой, чтоб «не развонялся»).

Отдельно — симпатизирующий Низговорову Аршак Манвелович. Но тот сам ненамного раньше пришел в администрацию и едва ли успел набрать силу, достаточную для кадровых решений столь высокого уровня. Да и симпатию его не стоило переоценивать: в те жаркие дни ему хватало своих забот, так что едва ли он хоть раз вспомнил о Низговорове. Вот сказать доброе слово, если кто-то (допустим, губернатор) поинтересовался его мнением, — это да.

Совсем уж отдельно — всесильный в своем ничтожестве Павлыч, влияние которого было подобно колдовству или гипнозу. Кому и что он мог нашептать, куда могла повернуть его волосатая рука колесо низговоровской фортуны, оставалось тайной.

Но еще большая тайна окутывала Маранту. Низговоров не сомневался, что она предопределила его взлет. Пускай только метафизически, самим фактом своего существования. Впрочем, не исключалось с ее стороны и прямое чудо, судя по тому, сколько места занимала Маранта в головах губернатора и других высших чиновников. Об этом Низговоров старался не думать — так недолго было и свихнуться.

Вероятно, многих он устраивал как провинившийся. В чем именно Низговоров провинился, он сам толком не знал, но чуть не каждый числил за ним какую-то вину и не упускал случая ему об этом напомнить.

И наконец, самый простой и реалистичный ответ: он стал тем, кем стал, по вздорной прихоти упрямого старика. Назло всем.

Низговоров предпочитал держаться именно этой версии, чтобы никому кроме Потапа Степановича не быть обязанным.

Тем более что прихоть, как оказалось, была не пустой. Хоть Низговоров явно не пригодился на роль цепного пса, оставались определенные надежды в отношении его разнообразных связей, пробивной силы и изощренной фантазии, — надежды, основанные на все том же «народном» мнении, напитанные сплетнями, доносами и странными стечениями обстоятельств. Судя по репликам, время от времени вырывавшимся у Потапа Степановича в разговоре, он изучил прошлое своего советника досконально и с большим пристрастием.

Было ли это веянием времени или странным взаимовнушением, но многим к тому времени стало казаться, что в основу жизнеустройства должен быть положен именно некий художественный проект, и тут Низговоров пришелся как нельзя кстати.

Впрочем, все эти люди, имея на Низговорова какие-то виды, могли исходить лишь из старых (не важно, искаженных или верных) о нем представлений. Между тем после того страшного дня, когда Низговоров, водя на почте тупым пером по телеграфному бланку, был поражен совершенно незнакомым ему собственным почерком, он продолжал так быстро и так сильно меняться, что каждый день себя не узнавал.

Единственное, в чем он пока стоял на мертвой точке, — это в своем отношении к женщинам. Попросту говоря, за все время пребывания в башне он еще ни с кем не переспал. Память о несчастной ночи, проведенной с Марантой, тяготела над ним подобно року.

В те дни, когда он гадал, как донести до Маранты результат своих хлопот, а вернее, как воспользоваться этим поводом, чтобы восстановить с ней хотя бы заочную связь, случилось невероятное событие.

«Двор» (так сами чиновники звали между собой администрацию, окружение Потапа Степановича) готовился к новогодним праздникам. Марат Сафарбеевич Козлов, зная о сгущавшихся над театром тучах, подготовил ударную концертную программу, выписав даже каких-то столичных знаменитостей, и нижайше просил руководство во главе с Потапом Степановичем пожаловать на генеральную репетицию.

Новость принесла Нина Мордуховна. У губернатора в то время собрались на маленькое совещание Низговоров, Маргарита Разумовна, Щупатый и Аршак Манвелович: речь шла о покупке новых ковров для администрации. Биргер, как обычно, ворвалась в кабинет подобно маленькому кривоногому смерчу и выпалила известие в лицо Потапу Степановичу одним залпом — не спрашивая разрешения, не извиняясь. И требовательно уставилась на него рачьими глазами.

Губернатор пожевал губами, недоуменно оглядел присутствующих. Он всегда терялся, когда налетали внезапно и чего-то требовали.

— Отлично! — произнес Щупатый со смаком. — Я тоже выступлю, почитаю новые стихи.

— Никита, вам как руководителю не пристало выходить на эстраду, — по-матерински одернула его Маргарита Разумовна.

Этого оказалось достаточно. Потап Степанович небрежно отмахнулся и сказал:

— Обойдутся без нас.

— Зачем нам посещать репетицию? — мягко заметила Маргарита Разумовна. — Мы же не театральный худсовет. Увидим все это во время новогоднего бала…

— И сделаем выводы, — неожиданно жестко добавил губернатор.

— Потап Степанович, вы прекрасно знаете мою позицию, — обиженно промолвила Нина Мордуховна. — Но именно для того, чтобы выводы не запоздали… Как хотите, я пойду.

— Идите, — неожиданно разрешил губернатор. — Я не против, если кто-нибудь еще пойдет… Например, вы. — Его полноценный глаз остановился на Низговорове.

А Низговорову как раз хотелось пойти, он молчал из трусости. Во-первых, со словом «театр» у него ассоциировалась Маранта, там витала ее тень. Да и как знать, не примет ли она участие в концерте? Во-вторых, важно было уравновесить заведомо однобокие впечатления Нины Мордуховны. Возможно, именно это держал в голове губернатор, остановив на нем свой выбор.

В назначенный час директор театра встретил Низговорова у парадного крыльца и с восточным подобострастием, забегая то справа, то слева, радушными жестами указывая дорогу, привел в центральную ложу. Здесь уже сидела Нина Мордуховна, сосредоточенно уставясь на опущенный занавес. Марат Сафарбеевич ушел готовить представление. Начало откладывалось, и Низговоров, поскучав возле недружелюбной старухи, решил осмотреть театр.

Надо сказать, что ни четверых, как грозился губернатор, ни даже одного охранника при нем по-прежнему не было, шофер Миша на сей раз получил указание ждать в машине, так что Низговоров мог перемещаться свободно, куда и как хотел. Подзабытая театральная атмосфера радовала как первый снег: парчовые ряды кресел, уютная подсветка, настройка инструментов в оркестровой яме… Некоторые уголки вызывали острую ностальгию. Задержавшись в дверях партера и запрокинув голову, Низговоров искал глазами ту ложу под куполом, откуда они с Дашей увидели на сцене Маранту, — и неожиданно наткнулся на кого-то за тяжелой бархатной портьерой. Он отступил, извинился (с удовольствием отметив про себя, что даже это выходит у него теперь не искательно и суетливо, как прежде, но величественно, будто он сам дарует милость прощения), задержал взгляд на том, кого нечаянно толкнул, — плечистом лопоухом пареньке — и тотчас его узнал.

Леша выглядел перепуганным. Низговорову показалось, что он хочет удрать.

— Передайте вашей сестре, — сказал Низговоров, благосклонно удерживая его за плечо. — Кажется, ее зовут Алиса? Передайте, что она устроена на работу в башню. Чем скорее она появится, тем лучше для нее. Пусть обратится к завхозу Некрасову. Легко запомнить: Некрасов! Так звали поэта, которого проходят в школе…

Леша торопливо кивнул.

— Скажите мне, как Маранта? — продолжал Низговоров. — Все ли у нее хорошо?

— Да, да, все отлично, — сказал моряк, опустив глаза. — Все отлично, спасибо. Алиса обязательно придет. Разрешите идти?

— Маранта будет сегодня танцевать?

— Она… Нет, что вы. Она уже давно не выступает. Ну, я пойду?

Леше явно не терпелось избавиться от общества высокого начальства.

— Постойте! — потребовал Низговоров. Ему хотелось воспользоваться удачей и дать Леше какое-нибудь поручение, касающееся Маранты… Какое? Передать письмо? Но оно не написано. Попросить о встрече? Но он все-таки не частное лицо. Завтра весь город, и раньше всех Потап Степанович, будет знать, что советник губернатора набивался на свидание с танцовщицей, которая живет на кладбище с котом… Что же делать? Может быть, познакомиться с моряком поближе, расположить его к себе, держать на всякий случай под рукой?

— Я очень сожалею, что она не выступает. Передайте ей это. На прошлом представлении ее тоже не было… Кстати, забавный случай: в тот раз я заснул прямо в зале, и мне приснилось, что она участвует в сценке. Играет нерадивую служанку Бопу. Честное слово, я даже имя запомнил! И эта Бопа, когда ее упрекают в неряшливости, говорит, что у нас в России все такие, как она… Такая вот служанка. М-да. Вы вот что. Вы как-нибудь приходите в администрацию. Ко мне на прием. Идет?

Он покровительственно потрепал диковатого парня по плечу и направился в ложу. Начиналась репетиция. И тут, уже на лестнице, его настиг голос.

Этот голос нельзя было перепутать ни с каким другим.

Почти уверенный, что у него начались слуховые галлюцинации, Нисговоров все-таки сошел назад и осторожно выглянул из-за угла. В тупике коридора, возле двери, ведущей в служебные помещения, беседовали двое. Они стояли боком к Низговорову, так что он хорошо их различал, оставаясь незамеченным. Это были директор театра Марат Сафарбеевич Козлов и Маранта.

Она почему-то нарядилась как для сцены: в яркую цыганскую юбку до пят и шелковую блузку; на шее — многочисленные бусы, на запястьях — сверкающие браслеты. Буйные распущенные волосы копной накрывали плечи. Легкий наряд подчеркивал ее стройность и худобу; Низговорову показалось, что она стала еще тоньше и грациозней, чем прежде, но особенно поразили его напряженно заострившиеся худые руки Маранты и ее гневно разящий взор. Разговор велся на повышенных тонах. По отрывистым репликам Маранты, доносившимся до Низговорова, он не мог понять предмета ссоры, но речь, очевидно, шла об оскорблении, ей нанесенном. На лице у директора играли желваки, косые глаза его сузились до едва различимых щелочек; наконец Марат Сафарбеевич тихо выдавил из себя нечто, судя по его тонкой улыбке, саркастическое — и в ту же секунду рука Маранты взметнулась, и раздалась звонкая пощечина.

Низговоров замер, не веря своим глазам.

В глупой злобе Козлов поймал руку обидчицы, крепко сжал ее — и тут перед ним возник моряк. Леша вышел из-за той самой портьеры, возле которой его оставил Низговоров. Маранта была тотчас отпущена; Леша подхватил ее под руку, оба устремились к лестнице. Широкая юбка Маранты обдала ветерком прижавшегося за углом Низговорова, до него долетел знакомый аромат волос. Сбежав по ступенькам к выходу, они скрылись за поворотом.

Постояв минуту с зажмуренными глазами возле прохладной стены, Низговоров машинально спустился следом за Марантой и Лешей, оделся, вышел на улицу и махнул рукой своему водителю, чтобы подъезжал ближе.

— Ну как концерт? — спросил Миша. — Стоит на него идти?

— Конечно стоит! — ответил Низговоров, думая о своем.

После Нового года говорили, что праздничный концерт был совершенно аморальным и оказал разлагающее влияние на молодежь. Низговоров ничего не мог на это возразить, потому что не был ни на генеральной репетиции, ни на балу. Щупатый несколько дней ходил надутый и что-то бурчал себе под нос — рассказывали, что он все-таки вышел на сцену и с успехом прочел пародию:

В степи под курганом

Лежит обезьяном

Засохший в земле партизан…

Это был единственный номер, заслуживший одобрение Биргер.

Между тем Низговоров не забывал о щекотливом поручении губернатора. Разузнал обиняками у обслуги, где живет Кудряшов. Иногда после ужина поднимался на восьмой этаж и прогуливался туда-сюда по длинному коридору мимо его двери, в надежде на случайную встречу. Не совсем ловко, но оправдание найти можно. Недавно он так же расхаживал по всем этажам, ища медпункт… С этого и решил начать разговор: а не знаете ли, где медпункт? Но все было тщетно. Дверь кудряшовской квартиры не отворялась, из-за нее не доносилось ни звука.

Во время одной из таких прогулок Низговоров увидел катившегося колобком навстречу по ковровой дорожке Павлыча. Сочетание косматой черной бороды и круглого живота с джинсами и кроссовками, которые полюбил носить Павлыч, производило забавное впечатление. Завхоз часто засиживался в башне допоздна, гонял чаи с какими-то темными личностями в своей служебке, а после неслышно бродил по этажам, вроде как проверял противопожарную безопасность.

Низговоров сухо его поприветствовал и успел разминуться, как вдруг Павлыч подал голос. Вышло так, что остановились прямо напротив двери Кудряшова.

— Противогазов не хватает, — посетовал Павлыч. — Случись что — фельдшерицы первыми без противогазов останутся.

— Я противогазами не занимаюсь, — отрезал Низговоров. — Обращайтесь к управделами.

— Ему что… Армяне баб не слишком жалуют. Даже не почешется. Один на хозяйстве верчусь. Вы бы подсказали Потапу Степановичу: пора Бабуляна менять! — Задумчиво склонил голову набок, как петух, и неожиданно предложил: — Может, тараканов погоняем?

Низговорову недосуг было разбираться, что за новую комедию разыгрывает этот шут, он лишь недоуменно пожал плечами и собрался продолжить свой путь.

— Тогда вылезет, — терпеливо разъяснил Павлыч, кивая на дверь Кудряшова. — Если гонять-то начнем. Всем жильцам в это время выходить положено, иначе и отравиться недолго.

Тут до Низговорова дошло.

— Зачем вы лезете не в свое дело? — вскипел он, решив, что завхоз над ним просто смеется.

— Как хотите, — сказал Павлыч с обидой и покатился дальше.

Настроение было испорчено. Низговоров уже изнемогал от этой повальной осведомленности в его самых тайных намерениях и делах. Знают даже про секретнейшее поручение, конфиденциально данное ему губернатором! Он в последний раз дошел до конца коридора и решительно повернул назад к лифту, намереваясь завтра же поставить перед Потапом Степановичем вопрос об охране тайны: в этом деле наблюдалось явное неблагополучие.

О Кудряшове он уже не думал и за дверью не следил. Поэтому не обратил внимания, что где-то щелкнул замок, и только возникшая на его пути солидная фигура в домашнем халате заставила остановиться.

— Зайдете на минутку? — вежливо предложил господин с потухшими глазами и знакомо подбритой бородкой, которая успела за минувшие дни изрядно подрасти.

Низговоров прошел в гостиную и сел в предложенное ему кресло. В голове вертелось: «Вы не знаете, как пройти в медпункт?» К счастью, он не успел этого произнести, Кудряшов его опередил.

— Я вам весьма признателен за то, что вы избавили меня от охоты на тараканов, — сказал с грустным юмором. — Неделю назад в моей квартире уже проверяли телефонную линию. А еще раньше продували вентиляцию. Так сильно пылили, что пришлось два дня прожить на даче. Одно и то же, никакой фантазии. Теперь стали действовать даже как будто грубее, топорнее.

— Чем при вас?

— Чем при нас. А поначалу этот Павлыч казался мне большим оригиналом, я надеялся, что он внесет свежую струю.

— Ну, Павлыч… — пробормотал Низговоров, обживая новую ситуацию. Квартира Кудряшова, не в пример его собственной, была обставлена хорошо, хотя и старомодно — с аскетическим имперским привкусом. Да и сам хозяин, все еще (несмотря на очевидные признаки кровоточащих душевных ран после недавнего падения) вальяжный, с глуховатым баритоном, спокойно-ироничный и предупредительный, располагал к уюту. — С Павлычем все ясно.

— Не рубите сплеча, — предостерег Кудряшов. — Никакой ясности ни с кем нет и быть не может. Не торопитесь ставить на людях кресты. Символы и слова имеют неприятную способность воплощаться. Навороченные нами вокруг собственной судьбы мифы на нас же и обрушиваются. Я желал бы ей легкой доли, но боюсь, что дело зашло слишком далеко…

Почему-то Низговоров сразу понял, о ком идет речь.

— У вас с ней? — спросил он упавшим голосом.

— Милый мой! Эх, милый вы мой… Сколько я помню, своих детей у вас пока нет? Только племянница? А и с ней не оберетесь горя, помяните мое слово. Не воображайте, у меня не было амурных связей с интересующим вас предметом. Она вообще ничья не любовница, о чем вам следовало бы знать лучше других. И не дочь мне, конечно, хотя от такой дочери я бы не отказался. У меня сынуля. Вы с ним встречались однажды в театре, когда ухаживали за этой особой, не припоминаете?

Низговоров сразу подумал о развязном худосочном юнце с торчавшей колом на груди манишкой, почему-то врезавшемся в память в тот вечер, когда они с Дашей неожиданно столкнулись в фойе театра с Марантой в окружении поклонников, но предпочел уклониться от ответа.

— А он вас тогда заметил, вы колоритная личность. Прозвал «вечным студентом». Он у меня ушлый. Повеселил меня описанием вашего пальто и пылающих взглядов, которые вы бросали на предмет обожания. Не обижайтесь, это обычная ревность. Мой мальчик, думаю, тоже немножечко в нее влюблен… А я помню ее маленькой девочкой. Теперь, пожалуй, и не узнаю, если встречу. Мы очень давно не виделись. С тех самых пор, как Кудряшов стал ненавистен всему прогрессивному человечеству. Просто в свое время я обещал ее отцу, что она получит хорошее образование. Нас с ним связывала долгая дружба и совместная работа… Весьма ответственная… Далеко отсюда… Простите мне эти старомодные всхлипы. Он трагически погиб при исполнении служебных обязанностей, грустная история. Как видите, я сдержал слово. Остальное от меня не зависело. Она слишком рано повзрослела, захотела быть во всем самостоятельной. Уже несколько лет старательно избегает всяких контактов со мной. И тешится играми, которые кажутся ей невинными. Окружает себя тайнами, сочиняет легенды, творит вымышленную реальность, рассчитывая, как всякий художник, на здоровый интерес окружающих. А люди примитивнее и тяжелее, чем ей представляется. Опаснее. Они все принимают за чистую монету и ведут себя соответственно уровню своей тупости. Кто чувствует себя оскорбленным, кто завидует, кто пытается использовать… Есть, конечно, и такие, кто жалеет, но их мало. Вы-то на какую легенду польстились? Ладно, молчу… Короче говоря, все то, что я время от времени о ней узнаю, оптимизма не вызывает. Не исключая и вашего с ней несчастного знакомства. Когда сталкиваются два фантазера, их убийственные энергии не просто складываются — они перемножаются. Поэтому, милый, так нелегко и опасно быть политиком. Политик ведь тоже фантазер, тоже творец. Он руководит огромной труппой, в просторечии именуемой «народ». Обязан работать на любую публику, ублажать ее, подобно девочке по вызову. Как добиться, чтобы каждый тебя полюбил? Сделай так, например, чтобы с прилавков разом исчезла соль. А когда толпа зашумит, скажи: «Я вам твердо обещаю, что соль — будет». И начинай потихоньку продавать… Не все сразу, изредка и по килограмму в одни руки… Чтобы напряжение оставалось, очередь с ночи занимали, дежурили всей семьей, молились на тебя… Фантазии политика, в отличие от ваших вольных фантазий, должны действовать исключительно в положительном направлении, усмирять и успокаивать. Конечно, не всегда это получается… Что, думаете, вы найдете другие пути? Их просто нет!

Кудряшов говорил убедительно, Низговоров готов был ему поверить. Но теперь ему не давало покоя недавнее происшествие в театре. Марат Козлов, морячок Леша… Кудряшов мог ничего не знать об этих связях Маранты. А если и знает, у него нет резона открываться Низговорову до конца.

— Да не переживайте вы так! — сказал Кудряшов, прочувствовав его состояние. — Все меняется. Жизнь выкидывает удивительные фокусы. Вот вы, например, — единственный человек, который появился во власти не случайно…

— Вы оговорились? — вскинулся Низговоров. — Или насмехаетесь? Я каждый день ощущаю случайность и нелепость своей новой роли!

— …Единственный человек, который появился во власти не случайно, а со вполне осмысленным намерением облагородить мировой порядок вещей, — вы уже который вечер неприлично торчите под моей дверью, исполняя прихоть выжившего из ума старика. Вам не жаль попусту тратить силы и время? Это имущественный спор, касающийся только нас двоих. Он не имеет отношения к городу, к несчастным бедным людям. От того, что некая собственность будет принадлежать не мне, а Потапу Степановичу, им не прибавится ни гроша. Вспомните, о чем вы мечтали совсем недавно: вам больше всего на свете хотелось закончить свое полотно. Где оно теперь, это полотно? На что вы его променяли?..

Возвращаясь от Кудряшова ни с чем, Низговоров недоумевал: откуда у этого разумного и многоопытного человека столько наивных предубеждений? Похоже, не зря нынешние прагматики упрекают прежних руководителей в романтизме. Больше всего смущала несправедливость Кудряшова по отношению к Потапу Степановичу, прямо-таки патологическая непризнь к нему. Низговоров, напротив, чем дальше, тем больше убеждался в интеллигентности, широте и свободе взглядов губернатора. Кто бы ни стал следующим — равных Потапу Степановичу не будет…

Между тем у двери собственной квартиры Низговорова поджидал сюрприз.

Посторонних в башне обычно не было. Если через ворота во двор еще попадали, бывало, случайные люди (например, сборщики пустых бутылок или торговцы мелким товаром) — служивый в будке возле ворот мог кого-то проморгать, а кого-то и «пожалеть» за определенную мзду, — то охрана в подъезде всех своих знала в лицо, а у гостей подолгу проверяла документы. Кастелянша и уборщицы появлялись в строго определенные часы и заканчивали работу, как правило, до вечера. Поэтому маячившая в коридоре у самой двери небольшая женская фигура в черном платке, почти скрывавшем лицо, насторожила Низговорова. На миг он подумал, что это вдова Алиса, не знающая здешних порядков, пришла убирать его квартиру (в те дни она как раз должна была выйти на работу), — но та, насколько он помнил, была пошире и повыше ростом.

— Кого ищем? — громко спросил Низговоров, застигая лазутчицу врасплох.

Женщина не испугалась, не отскочила, она лишь повернулась к нему и неловко, но почтительно поклонилась в пояс. У нее под мышкой он заметил потрепанную книгу.

— Хочу побеседовать с вами о Господе, который наставляет нас в добрых делах наших и удерживает от греха…

— Ты хоть знаешь, к кому пришла? — довольно грозно спросил Низговоров, отпирая дверь.

— Перед Господом все равны, — заученно ответила женщина. — Спаситель заповедал: Господу Богу поклоняйся и Ему одному служи.

— Тебя завхоз прислал? — гадал Низговоров. Он решил серьезно поговорить завтра с Аршаком Манвеловичем насчет Павлыча. И распорядиться, чтобы примерно наказали охранников, пропустивших эту бродяжку.

— Не имею начальников на земле, ни мужа, ни отца с матерью, ни родных. Сирота я. Повинуюсь одному только Господу Богу, Отцу нашему небесному…

В дрожащем голосе женщины слышалась обида. «Обиженные не должны встречаться с обидчиками», — вспомнил Низговоров когда-то им же придуманное. Он уже собирался захлопнуть перед носом странствующей проповедницы дверь, но что-то — может быть, именно эта пришедшая на ум фраза, пробудившая связанные с ней образы, — его удержало.

— Чего тебе дать? — спросил он, всматриваясь в заостренные черты маленького, прикрытого сверху платком лица. — Хлеба? Денег?

Тонкие губы женщины дрогнули, она сдвинула назад платок, вытирая сухой ладошкой набежавшие слезы, — Низговоров увидел все лицо…

— Господи Исусе! — воскликнула женщина, сама в тот же миг его узнав. — Это вы! Здесь! Могла ли я думать, что встречу… Простите меня. Я шла к великим грешникам, хотела открыть им глаза, а вы… Вам…

— Откройте глаза мне, — серьезно попросил Низговоров. — Вы можете. Наверное, только вы одна и можете.

Они проговорили до поздней ночи. Женщина (ее звали Анна) поведала ему о смерти своего отца-профессора: печальное предвидение Волка сбылось, он не протянул и двух дней. После похорон она заперлась в пустой квартире, иной раз не выходя на улицу неделями, читала книги из отцовской библиотеки.

— В эти дни я много о вас думала. Мне казалось, что, будь вы рядом, я бы знала, как жить дальше. Но у меня не было никакой надежды встретить вас.

Тогда-то и наткнулась впервые на Библию. Отец не был церковным человеком, придерживался скорее атеистических взглядов, держал эту книгу для справок. Она стала читать — и все в мире обрело для нее осмысленное положение…

— Даже смерть отца?

Анна отмолчалась, низко склонив голову с жиденькими пепельными волосами.

Низговоров выложил на стол хлеб и сахар, поставил на огонь чугунный чайник и под его заунывное пение начал рассказ о себе. Анна отреагировала живо и с этого момента уже не спускала с него глаз. Может быть, поэтому хотелось рассказывать дальше и дальше — давно уже никто его так не слушал. Исчезли страхи и опасения, куда-то ушла подлая привычка заранее предполагать в собеседнике недоброжелателя и взвешивать каждое слово, вплоть до тончайшей интонации, чтобы, не дай Бог, не раскрыться, не выдать настоящие чувства и намерения, не дать повода к использованию сказанного против тебя. Он говорил легко, увлекаясь, пускаясь иногда в длинные замысловатые рассуждения, чтобы самому тут же что-то впервые уяснить или перепроверить, нисколько не заботясь о том, будет ли это интересно и понятно Анне, — она слушала, затаив дыхание. Морщинки на лбу ее разгладились, лицо посветлело, и вся она излучала ровное тепло, как восковая свечечка. Узнала про неоконченный труд художника Несговорова. Про его скитания с Дашей по чердакам, безуспешные попытки найти справедливость, про плакат на театре. Про неожиданный, головокружительный взлет Низговорова, теперь самого большого чиновника при губернаторе, — и ничто в ней не дрогнуло, когда впервые поняла, с кем разговаривает, так же тихо улыбалась и светилась глазами.

Узнала и про Маранту.

Разве мог Низговоров вообразить, что когда-нибудь отважится рассказывать о той ночи, которая для него самого до сих пор оставалась тайной за семью печатями, и о проруби, где едва не остался навеки, и обо всем жутком и срамном, что передумал и чем грезил последующими ночами, вплоть до сегодняшней? Да еще совершенно незнакомому человеку. Да еще женщине!

Любящая женщина поняла все.

— Это грех! Разве ты не веришь в то, что проповедуешь? — удивленно пробормотал он, еще дрожа от пережитого за рассказом волнения, когда она сбросила с плеч платок, расстегнула кофточку и обеими руками крепко привлекла его голову к своей худенькой теплой груди.

— Верю. Как же ж не верить? — тихо ответила Анна. — Евангелие учит: «Все испытывайте, хорошего держитесь». Бог захотел, чтобы я тебя снова нашла. Это не может быть дурным.

Он почувствовал на щеке ее остренький неразвившийся сосок и раздумал возражать.

Как будто само милосердие раскрыло ему в ту ночь свои объятия. Не имели значения ни робость Низговорова, давно не знавшего женщин и уже потерявшего после пережитого веру в себя, ни естественные телесные препоны не очень-то юной девы. На время оба как будто лишились своих тел, весь жар и вся мощь их стремительного сближения сосредоточились в иных, внетелесных пределах: в его мучительной жажде и ее неприкаянной любви. Низговоров сам не заметил, как все случилось, и с радостным изумлением уже получал от содрогающейся в его руках Анны дары, на какие давно не смел рассчитывать. Худородная, она оказалась в постели страстной и ненасытной, и в порывах любви все части ее маленького изможденного тела непривычно округлялись, становились упругими, наполнялись соками как будто не плотского происхождения, подобно тому как разглаживалось и просветлялось ее лицо за вечерней беседой…

О том, что прежде он испытывал к Анне лишь брезгливую жалость, Низговоров вспомнил только к утру, когда различил в выморочном свете ее серое лицо с ввалившимися щеками и вялую грудку на худых ребрах. Она дремала. Он не стал отказывать своему телу во вновь пробудившемся желании и уверенно вошел в спящую, такую, какой она была, а чтобы не видеть лица, закрыл глаза и представил себе фельдшера Наташу с разведенными тугими бедрами.

Утром он, помня прежнюю ее навязчивость, ждал объяснений, претензий и упреков. Приготовил уже и твердую отповедь: «Здесь тебе оставаться нельзя». Но Анна собралась сосредоточенно и тихо, отказалась от предложенного чая и только возле двери посмела спросить:

— Мне прийти еще?

— Как хочешь. — Низговоров искренне пожал плечами. — Но зачем?

После ее ухода заметил на столе возле графина Библию и подумал с раздражением: нарочно забыла, чтобы вернуться! Но раскрыл книгу на заложенной Анной странице — и понял: оставила для него.

В тот день вышла на работу Алиса. Вечером она ожидала в коридоре Низговорова, чтобы получить от него указания по уборке квартиры — так велел ей сам Бабулян. А Низговоров с утра мучился угрызениями совести (все-таки неблагодарно обошелся с Анной), но не только: хорошо размявшееся накануне тело требовало достойного продолжения. Так что об уходе Анны он уже и жалел, с тоской думая по дороге домой о предстоящей ночи… Поэтому с особенным интересом пригляделся к новой уборщице: еще молодая, полнотелая, с хорошей простой улыбкой на лице. И почему эта женщина когда-то вызывала у него неприязнь?

— Указания? — переспросил Низговоров, отперев дверь и галантно пропуская даму вперед. — Ну какие там указания, кроме того чтобы все было чисто, уютно… Ты ведь умелая и смышленая, по глазам вижу. Симпатичные у тебя глаза, между прочим! Сама лучше меня разберешься. Давай пройдем вместе, посмотрим. Вот здесь спальня. Я сплю один. Совсем один. Понимаешь?

Алиса понимающе кивнула и, глядя в сторону, распустила кушачок рабочего халата. Низговорову понравилось все: и старенькие штопаные чулки, и розовые фланелевые штанишки, которые там, возле проруби, отчего-то возбудили в нем одну только ненависть… Правда, когда Алиса стала стеснительно спускать свои панталоны сразу вместе с трусиками и чулками (по скованным движениям ее он понял, что она давненько не делала этого в присутствии мужчины, может быть, после смерти мужа никого больше и не знала, и сильно теперь переживает), на Низговорова вдруг пахнуло куриным пометом, но он почти не обратил на это внимания. Очень уж вкусной оказалась эта здоровая, истомившаяся без мужской ласки, преданно-послушная и такая милая в своей застенчивости баба…

С Алисой договорились, что она будет приходить убираться через день. По каким именно дням (а точнее, вечерам), Низговоров пообещал сказать ей позже: вначале требовалось уточнить график работы фельдшера.

Наташу он застал на другой вечер и сразу овладел ею там же, в медпункте. Он как будто переродился, стал другим человеком, как будто даже сменил внешность: уже при первом взгляде на него Наташа, прежде такая церемонная, все поняла и торопливо щелкнула дверным замком. А когда он поднял ее, томно постанывающую, с кушетки и немного привел в чувство — даже попрекнула, зачем не приходил так долго: оказывается, после памятной первой встречи, когда он не слишком успешно попытался ее соблазнить, а вернее, сам не устоял перед соблазном, она ждала его каждую смену.

Скоро установилось правильное чередование, которое Низговорова вполне устраивало. Алиса была отзывчива и щедра на простые ласки (к запаху ее он притерпелся и даже находил в нем определенный шарм). Наташа — прихотлива и бесконечно элегантна. Когда она приходила к нему, он не уставал восхищаться ее походкой, ее жестами, ее выучкой; а однажды, проводив ее до туалета и невольно придержав дверь, пока она, оглядываясь, одной рукой опускала сзади себя на унитаз пластиковую дощечку, а другой уже тянула кверху тесную юбку, он был настолько заворожен красотой и жизненностью позы, что впервые за все дни в башне вспомнил о своем настоящем призвании и упросил ее замереть так, потерпеть немного, пока он сбегает в комнату за бумагой и ручкой. И долго рисовал ее в простом блокноте для записей, присев на корточки в замусоренном туалетном углу. Сначала такую, какой она застыла по его просьбе: вздернутая юбочка, тревожный разворот головы, напряженная шея — как бы не решается начать, повинуясь древним инстинктам, осторожничает, прислушивается, не прячется ли там кто за кустами — великолепная породистая молодая самка, девушка во всем роскошестве своих природных сил! Потом, когда уже ей, бедной, стало совсем невтерпеж, — сидящую на унитазе по малой нужде (Наташа не жеманилась, все исполняла с невозмутимостью и простотой, достойными восхищения). Потом как она вставала, промокала себя туалетной салфеткой, как подтягивала (немного по-детски) трусики, как, развернувшись назад, спускала воду…

В тот вечер она взяла в рот. С Низговоровым это случилось впервые, но никакого особенного ощущения он не испытал. Все оказалось гораздо будничней, чем в мечтах. А когда, уже в конце, Наташа неосторожно заглотнула сперму и быстро отвернулась от него, закашлявшись, он подумал, что насилие над женщиной, а тем более ее унижение, наверное, вообще не могут доставить ему удовольствие, такая уж у него, Низговорова, натура, и что самое правильное — ничего не отвергая, позволять женщинам делать то, что им самим нравится: большего для себя он от них все равно никак иначе не получит.

Дни Наташи и Алисы были помечены в списке против их фамилий одному только ему понятным шифром.

Об Анне Низговоров вспоминал с теплым чувством, понимая, что теперешними радостями обязан прежде всего ее милосердной любви, но не жалел, что она не приходит: это нарушило бы безмятежную размеренность его и без того полной новой жизни…

Покой опрокинуло совсем другое событие, о каком и не думалось.

Как-то в конце недели, холодным и метельным вечером, Низговоров возвращался домой в машине с надежным Мишей за баранкой и, с трудом припоминая, чей же сегодня день, мечтал: а не свести ли ему в эти выходные Наташу и Алису вместе? Они, без сомнения, знали о существовании друг друга; пора было и познакомиться. Ему захотелось уложить в постель сразу двух — одну по правую, другую по левую руку. Такого он еще не пробовал. Наташа, конечно, отнесется к этому правильно, со свойственной ей железной выдержкой, а вот за сентиментальную Алису он немного опасался. К тому же придется сбить чей-то рабочий график. Интересно, как они станут его, Низговорова, делить? Кто чем займется? Ну, Наталья-то всегда найдет, чем заняться…

Улицы, как обычно, были погружены во тьму. Свет фар едва пробивался сквозь пургу и выхватывал на поворотах редких одичалых прохожих.

— Мордуховна-то, — зубоскалил угодливый Миша, — на Рождество всю ночь в церкви отстояла! Потапа Степановича с собой звала, но он велел ей только свечку за себя поставить. А в Крещенье, говорят, она в прорубь залезет, нагишом!

— В какую такую прорубь?

— За кладбищем, где пруд большой. Я слышал, там специальные лавы и раздевалку для нее готовят. У нас ее знаете как зовут? «Железная леди»! Мы с ребятами из гаража хотим пойти, на голую Мордуховну гля…

В этот миг Низговоров увидел чью-то метнувшуюся наперерез машине тень. Это случилось так быстро, что он и испугаться не успел. Миша резко тормознул, Низговорова кинуло к ветровому стеклу. Шофер выскочил сразу. Поежившись, Низговоров тоже принялся выбираться, неумело дергая за все подряд блестящие ручки: он редко выходил сам, обычно Миша открывал ему дверь снаружи. Миша тем временем уже орал на лежащего под колесами человека, замахиваясь кулаком.

— Не б-бейте меня, — услышал Низговоров умоляющий охрипший голосок. — Я п-п-поскользнулась…

В свете фар он узнал Дашу.

Она сильно заикалась и вообще была в необычном состоянии, поначалу принятом Низговоровым за шок. Ее била крупная дрожь: поверх осеннего клетчатого пальтишки, в котором он ее когда-то оставил, была для тепла накинута еще ветхая грязная хламида — не то старая шаль, не то половичок. Миша успел остановить машину в считанных сантиметрах от нее.

Низговоров помог Даше забраться на заднее сиденье. Сообразительный шофер не возразил: он сразу понял, что дело идет не о простой маленькой нищенке. Все случилось недалеко от площади: слева темнел массив театра, впереди мерцала редкими огнями башня. Что делать дальше, никто не знал.

— Везти в больницу? — предположил Миша. — Давайте, вас я все-таки доставлю домой, тут уже близко, а ее потом отвезу…

— Не н-надо в б-б-больницу! — мучительно прокричала сзади Даша.

— Поехали, я заберу ее пока к себе, — решил Низговоров.

На кухне Даша жадно, как зверек, вгрызалась в булку и громко отхлебывала горячий чай. Лихорадка унялась и сменилась апатией. Низговоров задавал осторожные вопросы, Даша отвечала с огромным затруднением и не всегда, похоже, его понимала. Удалось узнать только, что она специально выслеживала маршрут его машины и сторожила на улице много вечеров, пока ей не посчастливилось. Никакого другого способа встретиться с дядей Вадиком у нее не было.

— Почему тебе захотелось меня увидеть? — ласково спросил Низговоров. — Соскучилась?

Даша не поняла вопроса и сосредоточенно принялась колупать краску на стене грязными обгрызенными ногтями. Иногда она словно забывала значение самых простых слов.

Пришла Алиса с ведром и тряпкой, по-хозяйски направилась в спальню. Низговоров выглянул к ней и тихо попросил сегодня не прибираться: у него гостья.

— Это т-твоя б-б-блядь? — хрипло спросила Даша, едва закрылась дверь за Алисой. В замутненных глазах девочки впервые мелькнул интерес.

— Это уборщица, — сказал Низговоров наставительно. — Кто тебя научил плохим словам?

Потом он с тайной гордостью показывал ей квартиру, зная, что Даше должны понравиться просторные светлые комнаты. Сказал:

— Когда окончишь школу, будем жить здесь вместе!

— А где м-м-мастерская? — спросила Даша.

— Мастерская? У меня пока нет мастерской. К твоему возвращению обязательно заведу! Вот этот зал с большими окнами — чем плох для мастерской?

— А где в-в-в-ведро?

— Ведро? Не пойму, какое еще ведро. Ах, ты про это!.. Здесь не нужно никакого ведра. У вас в интернате что, нет унитазов? Но если хочешь, я попрошу уборщицу, она принесет тебе чистое ведро…

— Где н-н-наше в-в-в-ведро? — упорствовала Даша.

— Зачем тебе то вонючее ведро? — спросил Низговоров, раздражаясь. — На чердаке осталось твое ведро! Там, где стояло.

— А к-к-к-к-к-картина?

— Перестань заикаться! — не выдержал Низговоров…

Он постелил себе и Даше на разных краях своей широкой кровати (другой не было). Сначала оба лежали смирно, притворяясь друг перед другом, что спят. Внезапно она громко спросила:

— Ты п-помнишь, как я к-к-кричала во сне?

Он не помнил, когда это она кричала во сне, но, чтобы успокоить ее, сказал, что да, помнит.

— У м-м-м-меня отняли с-сережки, ко-ко-которые п-п-п-подарила Маранта… Долго б-б-били, п-п-потом отняли. Думаешь, она обидится на м-м-меня?

Он сказал, что это не беда. Гораздо хуже, что она до сих пор не умеет себя вести. Еще недавно они с ней замерзали на улице и не знали, что будут завтра есть. Сейчас она поужинала и лежит на мягкой чистой постели. Недавно ей грозила опасность навсегда остаться малограмотной. Теперь она учится в школе. Разве не об этом она мечтала? Пусть ей что-то там не нравится, с кем-то не сложились отношения… Жизнь вообще не бывает гладкой. Не все сразу. Надо научиться терпеть и ждать. Ему тоже нелегко было бросить на чердаке любимую неоконченную картину, забыть на время про то, что он художник. Но он себя преодолел. Что толку мнить себя художником, оставаясь в полной безвестности и нищете? Стоит ли кичиться постыдной беспомощностью, выдавая ее за талант? Зато теперь его знают как влиятельного политика, люди верят в него, связывают с ним надежды на лучшее будущее. Его лицо, его суждения — в газетах и на экране телевизора. Он реально может делать (и делает) добро очень и очень многим. У него есть власть, большая квартира, служебная машина с личным шофером, неплохой оклад. А у нее, между прочим, — гарантия обеспеченной жизни. Она должна понять, что ее перспективы напрямую зависят от его карьеры. Преуспеет он — сложится жизнь и у нее. Станет танцевать в театре ведущие партии, а может, отправится выступать в столицу или даже за рубеж… Кстати, пожелай он сам через какое-то время, когда упрочится его положение, вернуться к живописи — любая его картина будет цениться на вес золота!

В глубине души Низговоров сознавал, что лжет, клевещет на самого себя, говорит чудовищные пошлости, достойные какого-нибудь Асмолевского, но ему казалось, что в данном случае это поистине ложь во спасение. Положение с нежданно свалившейся на голову Дашей виделось ему к ночи все более и более неприятным. Ради ее же блага тут нужно было применить суровость, быть жестким, если не жестоким. Или она найдет в себе силы выплыть, или потянет на дно их обоих.

— С-с-слышу речь не м-мальчика, но м-м-м-мужа!

Даша явно говорила чужими словами. В темноте он не видел ее лица и не мог понять, какое чувство вложила она в эту фразу.

— А ты? — продолжил тихо воспитывать ее Низговоров после недолгого смущения. — Не нашла ничего лучшего, как сбежать из интерната и броситься под машину! И это родная племянница советника губернатора. Завтра об этом будет судачить весь город. Скандал!

Дашу как будто снова забило в лихорадке. Низговоров дотянулся до ее лица — оно было мокрым от слез. Она жадно схватила его руку:

— Т-трахни меня п-п-по-настоящему, дядя Вадик. От меня уже не уб-б-б-будет!

Он ушел в одних трусах на кухню. Посидел там, сжав голову руками и сокрушенно покачиваясь в такт невеселым мыслям. Зачем-то выглянул в тихий ночной коридор — прямо так, не одеваясь. Как чуял, что Алиса еще копошится в кладовке, не уйдет домой, пока не повидается с ним. Встретила — горьким взглядом и каскадом мелких слезинок. Она считала постель необходимой частью своих служебных обязанностей и теперь гадала, за что ее наказали, не находила себе места.

— Господи, сколько горя! У каждого свое. Это же девочка, моя племянница. Больная девочка. Не могли ведь мы при ней?.. Потерпи. Надеюсь, она пробудет у меня не долго.

Обтер ей слезы. Помявшись, подтолкнул к большой коробке с рулонами туалетной бумаги. Хоть и несолидно так вот, на ходу, среди веников и тряпок, когда своя квартира в двух шагах, а куда денешься! Сзади пропустил руку под розовые панталоны — ладонь сразу напиталась перебродившим сиропом…

Выбрался весь в пене. Вздохнул, шлепнул Алису по мягкому месту, чтобы одевалась.

— Ты сегодня щедра как никогда. Поди, от ревности?..

Утром за Дашей пришли сразу трое: назвавшаяся Дашиной классной дамой Софья Ивановна Шмыг, в круглых очках-линзах похожая на паука (Низговоров помнил ее как припадочную вахтершу в театре), директор приюта Мальвина Тимофеевна Некрасова, в которой нетрудно было узнать ту экзальтированную девицу, что собрала вокруг себя сочувственную толпу в доме Асмолевского, и Павлыч, ее отец.

— Как вам не стыдно! — рыдающим голосом отчитывала Низговорова Мальвина Тимофеевна, молитвенно сложив на пышной груди ладони и воздев глаза к потолку. — Мы ищем вашу девочку по всему городу, сбились с ног! Если бы не папа, так бы и не узнали, что она у вас!

— Здесь ей быть не положено, — подтвердил непривычно хмурый Павлыч. — Сами знаете.

— У нас теперь не простой детдом, как раньше, у нас частный приют! Част-ный, вы понимаете это? Что скажут родственники других детей? Кто возместит нам моральный ущерб? — Мальвина Тимофеевна вынула платочек и прижала его к глазам.

Даша стояла рядом с Низговоровым ни жива ни мертва, крепко вцепившись ему в руку.

— Девочка жалуется, что ее бьют, — заметил Низговоров, понимая, что все равно придется уступить, и стараясь не превращать разговор в базарную перепалку. — У вас что, применяются физические наказания?

— Д-д-дядя Вадик, н-не надо! — Даша вся затряслась.

— Она жалуется?! У вас очень, очень трудный ребенок! Если так будет продолжаться, мы вынуждены будем подумать о расставании с ней.

— В колонию отправим, — уточнил Павлыч.

— Что вы там порете, какая колония? — не сдержался Низговоров.

Тут молчавшая до поры классная дама крепко ухватила свободную Дашину ручонку и со страшной силой рванула к себе. Заорала:

— Казенный половик стащила, хрюкала такая! Воровка!

Взбешенный Низговоров хотел было вступиться за Дашу, но та быстро-быстро замотала головой, как лошадка, давая, очевидно, понять, что теперь уж ему лучше не вмешиваться.

— С-с-скандал, дядя Вадик! С-с-с-с-скандал…

У Низговорова просто оборвалось сердце. Когда увели Дашу, подумал, что весь этот ужас, если уж без него никак нельзя, не должен куда-то кануть бессмысленно и бесследно. Невозможно предавать и причинять боль из прихоти или чтобы тебе самому стало лучше; за такое надо расплачиваться великим служением, жертвенным подвигом, а если придется — жизнью.

Глава четвертая.

Максимы

С коврами тоже вышел скандал. Самый красивый и теплый, предназначавшийся для кабинета Маргариты Разумовны (Потап Степанович лично наблюдал, как Бабулян на коленках ползал у нее по паркету, вымеряя длину и ширину), вместе с еще двумя, попроще, для украшения приемной, неожиданно исчезли. Кто видел тот главный ковер в магазине, говорили, что на нем вручную была выткана чудная горная долина, вся усеянная яркими цветами… Закупку всей партии из девяти ковров Аршак Манвелович доверил наиболее надежному и ухватистому хозяйственнику — Павлычу.

— Что было бы вам поехать самому! — сердился на Бабуляна губернатор.

— Да не переживайте вы так из-за меня, Потап Степанович! — храбрилась Маргарита Разумовна, сама чуть не плача. — Ваша приемная тоже, смотрите, голой осталась.

— Я и без ковров проживу! А вы простудитесь. В туфельках по холодному полу, да еще после травмы… Зачем мне простуженный министр?

Низговоров, случайно оказавшись в ту минуту поблизости, вслух высказал убеждение, что самым разумным было бы вызвать завхоза Некрасова и спросить его, куда делись три ковра из девяти. Ковер все-таки не иголка, его трудно обронить по дороге.

На эту речь все трое отреагировали довольно странно. Маргарита Разумовна побледнела и скрылась у себя, громко хлопнув дверью. Потап Степанович проворчал в сердцах: «Ах ты, черт!» — и тоже удалился, сгорбившись. Бабулян, отводя смелые глаза в сторону, заговорил о погоде: вот, мол, была бы зима помягче — и ковры, может, не понадобились бы…

А вечером, когда Низговоров дома пил чай и поджидал Алису, раздался деликатный стук в дверь. Это был Аршак Манвелович. Он появился в квартире впервые с тех самых пор, как вселял сюда Низговорова.

— Ка-ак тут наш советник устроился? — ласково пропел он, кидая по сторонам быстрые взгляды. — Ну-ка, посмотрим, всего ли ему хватает, нет ли каких неудобств? — От смущения он говорил с Низговоровым как с малолеткой или, скорее, как врач с безнадежно больным пациентом, но тем временем, однако же, резво перемещался из комнаты в комнату, повсюду стреляя глазами. Заглянул даже в поломанные шкафы.

Обойдя все помещения, спросил разочарованно:

— А где же у тебя, понимаешь, ковер новый? Мне говорили, ты обзавелся хорошим ковром…

— Нет у меня никакого ковра. Замерзаю вот.

— Холодно, холодно! Нужно бы тебе ковер. Ладно, чаю я с тобой после как-нибудь выпью, сейчас мне пора. Дела!

На работе все шло своим чередом, о коврах больше не затевали. Правда, в эти дни Низговоров перестал видеть в коридорах башни Павлыча, и кто-то из служащих обмолвился, что он слег в спецбольницу с сердечным приступом.

Но однажды Павлыч вдруг заявился к нему домой среди ночи собственной персоной.

— Пришел попозже, чтобы не беспокоить, — сказал с виноватым видом.

А Низговоров и не собирался укорять его за поздний визит: он только-только проводил Наташу, которая была в тот вечер в ударе, выдумывала все новые и новые штуки. Спросил о другом:

— Хотел ковер на меня повесить?

— Три ковра, — тихо уточнил Павлыч и прокашлялся в кулак. — Трех ковров не досчитываемся.

— Кто не досчитывается, ты, что ли?

— Бабулян. Он всех закладывает, — сказал Павлыч все тем же тусклым голосом, не меняя тона. И добавил зачем-то: — В приюте сейчас холодно, почти не топят. Во всем городе угля не хватает.

— И что?

— Мои ребята ошиблись, извините их. Думали, вы себе ковры затребовали. А вы для приюта постарались, чтобы дети не мерзли.

— Сложно как-то у тебя получается, Павлыч. Пожалуй, на этот раз тебе не выпутаться.

— А вы помогите. Я навел справки: за границу можно только с заячьей губой или волчьей пастью. Когда требуется сложная многоэтапная операция. Заик не отдают.

Низговоров рассвирепел:

— Да уж вы с дочкой постараетесь, чтобы и заячья губа появилась! С чего это Даша заикаться вдруг стала, не скажешь?

— Не знаю, отчего. Вам виднее.

Дерзость Павлыча была особого рода, смирной и угрожающей. И к ответу не притянешь, и голову можно сломать…

— Говоришь, в приюте ковры?

— Христом-Богом клянусь!

Утром Низговоров подробно доложил о ночном разговоре Потапу Степановичу. Сказал, что за последнее время у него накопилось к завхозу Некрасову немало и других серьезных претензий.

— Я вам верю, — обронил губернатор. — Но мы ничего не можем поделать. Его взял на работу Бабулян.

Низговоров возразил, что Аршак Манвелович, конечно, будет на их стороне, потому что вся эта гнусная история бросает тень и на него. Что надо немедленно возбудить уголовное дело, направить в приют следственную группу с ордером на обыск и изъять похищенные ковры (если они, конечно, там), а заодно проверить всю деятельность этого подозрительного заведения. Что он, Низговоров, готов взять на себя организацию и общее руководство.

Потап Степанович надолго задумался. Низговорову показалось даже, что он успел вздремнуть.

— Вам нельзя, — сказал наконец губернатор, наставив на него как никогда ясный и зоркий глаз. — Вы лицо заинтересованное и не сможете быть объективным. Скажут, что вы сводите счеты.

Сделал паузу, чтобы дать возможность переварить. А переваривать было что. Память Низговорова еще хранила очень похожее нравоучение Маргариты Разумовны по другому поводу. И опять нечего было возразить. Низговорову действительно хотелось воспользоваться историей с коврами, чтобы выручить Дашу.

— Примите еще во внимание, что мы платим частному приюту за вашу девочку немалые деньги из городской казны, что не вполне законно. Прокуратура уцепится за это в первую очередь.

— И что, деньги тоже идут… воровской семейке? — Низговоров был совершенно раздавлен. — Но разве я когда-нибудь об этом просил?..

— Это не имеет отношения к делу. Не будем торопиться. Мы их спугнем, а доказать ничего не сумеем. Пускай еще покрутятся, дадут нам побольше фактов.

— Но ковры!..

— Не ваша забота. На это есть управляющий делами. У вас совершенно другие задачи. Когда-то я поручил Асмолевскому записывать за мной мысли… Знаете, разное в голову приходит, иногда дельное. Да вы замечали, наверное.

— Я преклоняюсь перед вашей мудростью, — горячо заверил Низговоров.

Он не преувеличивал. Напротив, ему казалось, что в силу природной сдержанности он всегда недобирает в выражении своих истинных чувств к губернатору.

— Ну вот, — продолжил Потап Степанович. — Только Асмолевский делал это из рук вон плохо. Без любви. Он не видит дальше своего носа, у него не хватает совести…

— Вы хотели сказать — воображения?

— Это одно и то же. Теперь я решил передать это вам. У Асмолевского хранятся листочки со старыми записями, поинтересуйтесь у него. Их тоже надо включить в собрание. Там про многое есть. Про евреев… Очень неплохо, между прочим, у меня про евреев сказано. А это щекотливая тема. Вы спросите, пускай он вам отдаст!

Асмолевский был сильно уязвлен решением губернатора, но перед Низговоровым напустил на себя вид равнодушный и даже несколько ироничный.

— Вы все сохранили? — спросил Низговоров.

— Не-а. Многое выбросил.

— Выбросили?!

— Знаете, кое-какие мысли Потапа Степановича напоминали мне один бородатый анекдот… Плавал по морям старый и очень удачливый шкипер. Любые ураганы ему нипочем. Но имел странную привычку: перед тем как подать ту или иную команду, всегда заглядывал в крохотную замусоленную шпаргалку. Моряки гадали: что написано в той бумажке? Вот бы выведать секреты удачи! И однажды подкараулили, когда шкипер крепко уснул, стащили эту бумажку из кармана его кителя и прочли: «Перед — нос. Зад — корма»... Такой же вот шкипер и наш дед. Когда делает, все делает правильно… Почти все. Но когда берется философствовать — хоть святых выноси!

Низговоров прочел записи в том порядке, как они были сложены Асмолевским.

Большая нога

Большая нога говорит об устойчивости, маленькая — о более тонкой организации.

И в самом деле. Человек удерживается в вертикальном положении только благодаря ступне. Отсеки ступни — будет падать. Чем длиннее ступня, тем выше устойчивость. Но это чисто механически. Если же иметь в виду весь организм человека, его подвижность, его чувственную организацию, то живому и ладно скроенному повышенная статическая устойчивость не так уж и важна, не то что какому-нибудь увальню. Есть натуры, про которые можно сказать, что они «парят» над землей: зачем таким большая ступня?

Оттого-то маленькая ступня и присуща аристократам, людям высокоорганизованным и нервным. Но и большой ступни, с другой стороны, стыдиться нечего. Она надежнее, а в жизни бывает всякое.

О вещах

Люди смертны, камень почти бессмертен (в пределах истории). Если бы люди прошлого (мастера) не уважали и не ценили вещи из камня более самих себя, пренебрегая своими немощами, болями, старением, самой смертью, — не было бы культуры.

Не следует, конечно, любить вещь более, чем близкого тебе человека. Но ее можно и должно любить более самого себя. Всякое творчество связано с самоотречением, все прекрасное и вечное создается в порыве самозабвения.

А так, если каждый день переживать по поводу «новых дырочек» в собственных зубах…

О числах

Магическая природа числа три. Берем куб: число вершин и ребер в нем кратно четырем, вид — самый четырехугольный. Берем одну из вершин его — и что же видим? К вершине сходятся три грани и три ребра!

Три — символ устойчивости. К двум ногам нужна третья. Треножник — не просто оптимальная (с наименьшим числом ног) опора, но и самая совершенная! Не хромает и не качается.

Три — символ жесткости. Ни один шарнирный многоугольник не умеет держать форму, кроме треугольника.

О счастье

Чтобы быть чуточку счастливее, надо забыть людскую множественность и представить себя единственным.

Например, в постели. Одна постель, один человек. Как король.

А не 100 миллионов грязных постелей на 100 миллионов голых существ!

О каннибализме

Едва ли люди переродятся, если начнут питаться человечиной. Едва ли что-то сильно в них изменится. Разве какой мизерный, почти незаметный сдвиг произойдет. Потому что и без того все привычно, ко всему готовы… Куриные лапки, свиные рыльца. Жилы и кишки. Печень. Сердце. Языки. Задние проходы. Гениталии… Все едали. По-всякому сношались.

Об истории

Какие бы общественные перевороты в истории ни случались, главным и самым трудноразрешимым для современников и потомков остается вопрос: откуда взялось в ту пору столько мясников?

Ибо в относительно спокойные периоды жизни людям почему-то кажется, что их мало.

Вот точка зрения, с которой может быть написана новая история. Революция и реакция, прогресс и регресс, либерализм и консерватизм, равно как и все прочие оппозиции, с этой точки зрения — пустая игра слов.

«Счастье» и судьба

Человек принципиально не ведает своего «счастья». Каждый человек в любом положении, в любой момент своей жизни имеет все основания полагать, что это — лучшее, что с ним могло случиться. Именно такая закрытость, непредсказуемость человеческой судьбы и дает широкие возможности властвовать над людьми, владеть их телами и душами: они в массе охотно подчиняются, ибо сами не знают, что для них лучше.

Студентом меня заставляли работать в колхозе. Грязно, сыро, холодно, противно. Но именно там я встретил свою будущую жену, с которой долгие годы был счастлив.

Дело тут не в режимах и системах власти. На этом законе строится вообще всякое становление людей. Кого в детстве терзают учебой — вырастает умным (бывает, но не обязательно). Кого много бьют — вырастает живучим (справедливо в отношении не только отдельных людей, но и целых народов). Попав в беду, выигрываешь, потому что мобилизуется воля к сопротивлению: знаменитыми путешественниками, например, часто становились люди с врожденными недостатками, слабые, болезненные и т. п.

Испорченность и отклонения

Так называемая испорченность — это всего лишь избыток предприимчивости, авантюрности и, главное, ощущение дозволенности. Когда сам себе разрешаешь, и никто не останавливает, и ты идешь все дальше и дальше…

А так называемые отклонения — это просто любовь к телу. Любому. В том числе детскому, например. Или даже своему. Увлечение его, тела, неплотской сущностью.

Гомосексуализм

Мода на гомосексуализм. И чем больше шума, чем сильнее фыркают одни и качают права другие, тем шире захват. Можно ведь все человечество сделать гомосексуальным, если без конца об этом болтать. Смешно ссылаться на природные наклонности: подавляющее большинство людей имеет широкий спектр возможных (неосновных) влечений, и куда толкнуть, туда все и покатятся.

Педофилия

То же и педофилия. Кто не тянется к детям! Другое дело, как тянуться.

Любители чая

Обязательно нужно было придумать легенду (и затем повторять ее на фирменных упаковках), что лучшие сорта чая собирают маленькие девочки своими чуткими пальчиками. И теперь всякий вообразит за чашкой чая аромат и привкус этих крохотных пальчиков, самых кончиков их… Мир полон сластолюбцев, а те, кто потрафляет их вкусам, — богатеют.

Предрассудки

Почему гадают на кофейной гуще? Потому что это свойство человеческой натуры: выпив кофе, посидеть и подумать, глядя в чашку. А на дне чашки — гуща.

И еще много так называемых предрассудков и предубеждений (если не все) связано с не контролируемыми разумом свойствами человека. Оттого и называются они столь правильно и точно: это то, что идет впереди рассудка и убеждения, предшествует им.

Градуировка

Жизнь поглощается не временем как таковым, а часами. Градуировкой времени. Само по себе время бесконечно. Но вот годы, месяцы, недели, дни, часы, минуты… «А, это отложим на будущий год». «А, позвоню на той неделе». «А, через полчаса ужинать, не стану приниматься за работу»…

Вот где убивается время. Вот на что уходит жизнь.

Мы настроены все округлять. И цена в 199 рублей для нас все-таки 100, а не 200. Этим повальным слабоумием охотно пользуются торговцы. Мы постоянно тратим в жизни много больше, чем признаем в округленных расчетах, и оттого — банкроты.

Достоинство

Сегодня нам говорят, что представления о гуманности, свободе и личном достоинстве приходили и продолжают приходить в Россию с Запада. Сегодня нам ставят в пример западного человека (жизнь которого на самом-то деле давно нивелирована — не только в быту, но и в культуре). Будто бы именно он, в отличие от русского, волен поступать по-своему и всегда сам за себя решает! А как же знаменитая русская несговорчивость? Как же известная тяга к религиозному сектантству, идущая из самых крестьянских глубин? Фанатичная готовность идти в защите своего личного Бога и своей личной веры до конца — через мучительство, пытки, огонь, смерть?..

Тщеславие

Творчество суть процесс удовлетворения тщеславия.

Если мы научимся удовлетворять тщеславие каждого, это будет посильнее «рынка».

Ведь «рынок» — не панацея. Главное для жизни — личный интерес. Советская власть погибла оттого, что его убивала, а капитализм гибнет оттого, что дает разгуляться далеко не каждому, не всем интересам, и к тому же в весьма уродливой, психологически ущербной форме соперничества. Так что уже второй по богатству человек в мире не может чувствовать себя вполне довольным: ведь он — второй. Что же говорить об остальных?

Кажется, Энгельс писал, что Маркс взял лишь одну сторону человеческого интереса (экономику), а все стороны не охватят и сорок Марксов.

Не пора ли переключить внимание? На творчество?

Народ

Гудят обществоведы, свирепствуют философы: что же это такое — народ? Кто это?..

Народ — те, кто позволяет любому делать с собой все, что заблагорассудится ему.

Самоубийство

Самоубийство — признание человеком ошибки своего появления на свет. По мнению некоторых, акт высшей свободы. Самоубийство народа — признание исторической ошибки его рождения. Не это ли чувство внушается русским? Не окажется ли русская нация все-таки впереди других — в своей готовности к высшей свободе?

Геноцид

И что говорить о геноциде, разве геноцид (уничтожение целых видов живого) не заложен в самой нашей природе? Разве не стремится человек ради спокойствия своего извести всех мух, всех комаров или, вот, немногочисленный народец тихих черных жучков, питающихся фасолью и ни на что другое не претендующих?

Идеи

Нет разницы между либералом и экстремистом, между терпимостью и ненавистью, между примирением и отчаянием. Из либерального начала растет эгоизм и безразличие, мысль о вреде демократии и опасности всякой свободы, точно так же как мизантропия и нигилизм суть плоды неосмотрительного человеколюбия.

Все человеческие идеи равны друг другу. И не следует доверять суждениям человека о себе самом, когда он заявляет о своей приверженности той или иной идее.

Русские доказали это в общенациональном масштабе (своим самоотрицанием).

Идеология

Человек по природе идеологичен, идеологией своей дорожит и старается спасти ее любой ценой. Хотя бы и ценой лжи.

И тут уже не важно, какая это идеология.

Причем он может сам не принимать своей лжи.

Этим и губит жизнь, а впридачу к ней — саму идеологию.

Столярное дело

В молодости я одно время работал столяром. Между красивой рамой из полированной сосны и лаской крепкой молоденькой девушки было много общего. То и другое принадлежало к одному строю жизни, истинной и неущербной.

Гибель мысли

Мысль сама себя истощает. На редкость бесплодна, например, многовековая мысль некоего народа, живущего между Европой и Азией, о том, по какому же пути этому народу следует развиваться. Представьте себе подобное занудство в чьей-то личной судьбе: мужика, всю жизнь мечущегося между двумя бабами!

Цивилизация

Вся современная цивилизация с ее технологиями сводится к преодолению материи, времени и пространства. Человек хотел бы постоянно иметь при себе весь мир, причем невесомым и не занимающим места — «портативным».

Книги

Если бы мы, следуя христианской заповеди, прощали своих должников, на свете не было бы книг.

Ибо все книги, начиная с Библии, вызваны к жизни непрощением, обидой, недобрым чувством. И только само писание освобождает человека от греха вражды.

Слово

Когда принимаешься прикидывать слово в голове и ощупывать его языком (любое, самое простое и обыкновенное), оно начинает казаться чудовищным извращением.

Помню, впервые это чувство поразило меня в детстве. «Во-да…» Нелепость!

Есть ощущения вечные, неустаревающие, преследующие человека с рождения до смерти. О таком никогда не скажешь, в какой год оно пришло. Оно с тобой всегда.

Какую бы мне еще правду сказать?..

— Как это вам? — неуверенно спросил Потап Степанович пару дней спустя, заглянув к Низговорову под вечер и застав его за переписыванием своих мыслей в толстую тетрадь. Губернатор нервничал словно школьник, сочинивший первое в жизни стихотворение.

— Вы здесь очень разный, — ответил Низговоров, волнуясь и начиная, как водится, не с того конца. — Для меня бесценно, что вы, так чувствуя все, к чему неудержимо влечет людей, прощаете их. Нельзя прощать злой умысел, но как не простить природу? Вы проницаете самые укромные уголки жизни и судите ее судом художника. А иного суда и быть не должно. Вы мне стали как отец… Простите за фамильярность. Просто это понятие для меня всеобъемлюще, я вкладываю в него очень много смыслов. И теперь я понимаю, почему так отреагировал на это Асмолевский.

— А как он отреагировал? — живо спросил губернатор.

— Ну… Вы же сами говорили, что он писал без души… Вы его отстранили… Кстати, среди записей я нашел вот такой листок. На нем написано: «Почему я не люблю евреев?» И все. Ничего больше.

— Так и надо. Я еще ничего не придумал.

— Но в прошлый раз вы мне говорили, что сумели очень точно высказаться на эту щекотливую тему, специально обращали мое внимание…

— Зачем поднимать такие вопросы? Один русский, другой еврей, третий татарин… Разве мы должны от этого относиться друг к другу хуже?

— Нет, конечно!..

— Что нам между собой делить? Мы все живем одной семьей… А вопрос пока оставьте. Но его нельзя освещать отдельно. Мной была задумана целая серия: «Почему я не люблю евреев?», «Почему я не люблю хохлов?», «Почему я не люблю татар?», «Почему я не люблю русских?» Русских тоже ведь есть за что не любить, и я об этом высказываюсь… Пусть будут пока одни вопросы. Я в каждой мысли ставлю вопросы. У меня их гораздо больше, чем ответов. Иначе нельзя. Кстати, как бы вы определили все вместе? Размышления? Поучения? Энциклопедия?

— Максимы, — выбрал Низговоров.

— Пусть будут максимы. Вы замечали, как устроен наш организм? Как машина: забирает — производит, забирает — производит… Попробуйте снять с языка овсяную лузгу или достать ржаной ус, нечаянно попавший в глотку, когда вы жевали колосок! Наш рот устроен так, чтобы забирать, втягивать, он ничего не отдает назад. Так же устроены и все живые организмы. Страсть, с которой они поглощают чужую жизнь, может сравниться только со страстью, с какой они терзают друг друга для продолжения рода… Подождите записывать, мы еще не обозначили тему. Хотите сами задать?

— Я не смею об этом и мечтать…

— Тогда называйте.

— Жизнь!

Жизнь

Кто-то сказал, что на первом месте по удовольствию стоит освобождение прямой кишки и мочевого пузыря, на втором — половой акт, то есть тоже в известном смысле освобождение от накопившейся слизи. Еда, питье и прочее — уже после них.

Если так, то это лишний раз подтверждает, что жизнь есть бремя, нечто такое, от чего человек мучительно освобождается на всем пути от рождения до смерти. Это очень вписывается в жизненную логику. Радость набивать желудок — еще не радость. Достигать житейских благ — еще не благо. Попробуйте от всего этого освободиться! Только тогда и достигнете настоящей радости и настоящего блага. Жизнь иногда бывает хороша. Но умереть — лучше: это уж наверняка и навсегда.

Смерть есть желанное освобождение сразу от всего, чем нам доводилось набивать себя в течение жизни. Великолепная универсальная дефекация.

— Все это довольно пессимистично, — сказал разочарованный Низговоров, кончив писать.

— Я уже не в том возрасте, чтобы требовать от жизни других радостей, — возразил Потап Степанович. — Но и огорчения моя интерпретация вызывать у вас не должна. Хорошо, укажите предмет повеселее.

— Власть.

— Эта тема очень большая и наиболее темная из всех, какие я знаю. Мы с вами обсудим ее отдельно.

— Тогда — деньги.

— Почему вы не скажете «любовь»? Ведь любовь это не встреча двух людей, как обыкновенно думают. Те же двое могут в другое время тереться друг возле друга, годами работать и жить бок о бок, и ничего… Любовь — это состояние атмосферы. Художник обязан раньше всего помнить о любви!

— Я уже не художник, Потап Степанович. То есть в данную минуту, на рабочем месте я не имею права чувствовать себя художником… И потом, это всегда очень личное. Нет, не хочу.

— Скажите, откуда она знает иностранные языки? Кто у нас после школы знал языки?.. Ну, деньги так деньги.

Деньги

В моей (нашей?) крови заложено отсутствие расчета. Корысть — да, но никакого расчета! Мы и понятия не имеем, что такое деньги и как они добываются. Когда я, например, попросил Кудряшова (в ту пору мы еще работали вместе) дать интервью приехавшему из далекой страны профессору Викланду, то и в мыслях не держал, что за такое можно требовать деньги; более того, покраснел за него, когда он намекнул мне на это… То есть он-то говорил, конечно, о своем гонораре за встречу. Но вполне мог предположить, что и я с этого что-то имею, беря с Викланда деньги за сводничество — по-нынешнему, «откат».

Если бы мне тогда хоть капельку в этом смыслить, быть не таким лопоухим!

Либеральные писаки относили эту черту на счет «совковости». Но и в стародавние годы вокруг меня (нас?) полно было людей, которые хорошо умели считать деньги и смеялись мне (нам?) в лицо.

А Викланд Кудряшову тогда заплатил. Правда, совсем немного.

— Вы знакомы с профессором Викландом? — удивился Низговоров.

— Я-то ладно, а вот вы откуда его знаете? Но хорошо, что мы о нем вспомнили. Он оказал нам в борьбе с Кудряшовым определенную поддержку, я обязан его поблагодарить. Свяжитесь с ним. Пригласите ко мне на неформальную беседу… Минут на пять-десять, чтобы не было лишних расспросов. Сошлитесь на мою крайнюю занятость. И позаботьтесь о толковом переводчике.

— Но Викланд, по-моему…

— Это мне известно. Но он путает слова. Пойдет нести околесицу, я вынужден буду как-то реагировать, а потом еще он меня переврет, тиснет где-нибудь… Пусть лучше каждый говорит на своем языке.

Низговоров обрадовался неожиданному поручению. Его притягивало все, что было связано с прежней жизнью, в особенности с Марантой. После несчастной встречи с Дашей ностальгические переживания стали еще острее, приобрели трагический привкус. Он начал догадываться, что утраты невосполнимы и прошлое уже никогда не вернется. Воспоминания о Викланде были дороги вдвойне. Во-первых, он возник рядом с Марантой, да еще в минуты, когда чувство Низговорова, ею поощряемое, разгорелось в полную силу; благословенные тепло и свет того огня достались и ему. Во-вторых, Викланд и сам по себе был человек светлый, деликатный, умный, в чем-то даже трогательный, а к тому же иностранец. Над пришельцами с Запада в России до сих пор витает нимб.

Викланд, судя по голосу в телефонной трубке, тоже был рад услышать Низговорова. Поздравил с должностью. Просьбу о переводчике встретил с пониманием.

— Найти его будет нелегко, — сказал только. — Язык моей страны у вас не самый популярный, да? Впрочем, я знаю, кто сможет переводить. Вы тоже ее знаете…

— Это исключено, — ответил Низговоров упавшим голосом.

На самом деле он только о том и мечтал, как бы ему увидеть Маранту, получить возможность пообщаться с ней. Готов был воспользоваться для этого любым поводом. Ему казалось, что теперь все между ними должно быть иначе. Он уже не наивный мальчик, ждущий от жизни чуда, каким был совсем недавно. У него теперь другой почерк, другая осанка, другой взгляд. Он знает, чего хочет любая женщина от мужчины. Он приобрел завидное положение. Быть может, Маранта сразу все поймет и покорится, подобно фельдшеру Наташе. В любом случае ей должно быть лестно возобновить знакомство — ведь она безмерно, ненасытно честолюбива, как все артисты…

Однако Маранта, к несчастью, была для губернатора персоной non grata. Низговоров и заикнуться бы о ней не посмел.

— Может, вам говорить по-английски? — предложил он.

Но тут Викланд заупрямился: он не любил этот сухой язык и не видел смысла в двойных переводах. Тогда уж русский!

Выход из положения нашла Маргарита Разумовна. Решили посадить Викланда подальше от Потапа Степановича, в противоположном конце длинного стола для заседаний, а посередине друг напротив друга уселись сама Маргарита Разумовна и Низговоров. При этом Викланд должен был негромко говорить по-русски, а Низговоров — громко повторять, как бы переводя с другого языка. Маргарита Разумовна, в свою очередь, должна была тихо переводить слова губернатора для Викланда на якобы норвежский.

— Жалко, что я не смогу с вами долго разговаривать. — Такими словами приветствовал гостя губернатор.

— Спасибо, — ответил Викланд, отреагировав, видимо, на первое слово и приняв его в переводе Маргариты Разумовны за выражение сочувствия.

Низговоров затруднился с переводом ответа. Но губернатора это не смутило.

— Зимой, знаете ли, всегда много дел, — продолжал Потап Степанович. — То снег, то мороз. То кто-нибудь упадет, и его на ноги ставить надо. — Он с ласковым укором поглядел на Маргариту Разумовну. — Ваши западные журналисты вообразили, наверное, невесть что, а человек всего-навсего поскользнулся и упал.

— Нынче у вас мягкая зима. Почти как у нас в Скандинавии, — дипломатично вышел из положения Викланд. («В вашей стране изменился политический климат. Мы возлагаем на это большие надежды». — Так Низговоров решился перевести эту многозначную реплику.)

Губернатору перевод понравился.

— И вот о чем бы вам у себя на Западе задуматься, — сказал он. — Сколько творческих сил у нас сразу высвободилось! Сколько одаренных людей появилось! Наша новая эпоха даст миру великие имена.

— Гм, — сказал Викланд. — Мы… То есть я… Никогда в этом не сомневались. В том, что ваша земля богата. Только хорошо бы сберечь будущие таланты. Накормить и обогреть…

— Все изменилось. В считанные дни все взошло, как квашня! — продолжал губернатор, не дожидаясь перевода.

— Квашня! — со вкусом повторил Викланд.

Довольный Потап Степанович рассмеялся. Он нарочно ввернул иностранцу сочное словцо.

— Переведите ему как-нибудь! — приказал Маргарите Разумовне. — Да у них ведь нету таких слов…

— Все расползлось, как квашня по печке! — вдруг выкрикнул с веселой яростью Викланд. Присутствующие растерялись, и больше других — Низговоров, на котором лежала ответственность толмача. А Викланд громко продолжал: — Вместо того чтобы запасать муку и топливо, ваши чиновники заняты имитациями… Я много неочарован таким финалом.

— Вы хотели сказать, что обнадежены? — попытался поправить дело Низговоров.

— Да… Нет, смущен. Как это? Очарован с обратным знаком.

— И почему «финалом»? — задорно вмешалась Маргарита Разумовна, выручая Низговорова. — Нас хоронить еще рано. Мы только начинаем жить. Вы перепутали «финал» и «явление». Речь идет о явлении эпохального масштаба!

И в самом деле, помогла. Низговоров успел собраться с мыслями и перевел губернатору:

— Я весьма обнадежен этим явлением.

— Вот и хорошо. Когда мы чувствуем поддержку, нам легче работается, — подвел итог Потап Степанович.

После официальной встречи Низговоров позвал гостя к себе в кабинет. Викланд сделал ему комплимент:

— Новые таланты — это, я полагаю, прежде всего вы? Что вы сейчас пишете?

— Вот, «Максимы» губернатора, — сказал Низговоров с улыбкой, указывая на толстую тетрадку на столе. — А как художник — ничего. Работа отнимает все силы. Потап Степанович, как вы заметили, был в разговоре с вами чересчур оптимистичен…

— Он ведь очень старый человек? — сказал Викланд. — Его нужно поддержать. В следующий раз я принесу ему «Капли датского короля». А эта женщина, министр лица, — она хотела бы всем немножко управлять, да?

Низговоров коротко изложил Викланду расстановку сил во власти, как он сам ее видел. Сказал, что губернатор слаб, но обладает тонким политическим чутьем и глубоким пониманием жизни. Способен мыслить и страдать. Что на сегодня замены ему нет, и он действительно нуждается в поддержке — не только физической и моральной, но и интеллектуальной. Для этого Низговоров задумал создать при администрации независимую структуру, что-то вроде консультативного совета по реформам, и хотел бы видеть в нем Викланда.

— Это должно быть вам интересно, — сказал Викланд. — Интриги и конспирации — тоже творчество, да? Такое творческое освоение действительности…

Низговоров предостерегающе поднял к губам палец. Он никогда не забывал, что за дверью сидит Гадина.

Глава пятая.

Вечерние беседы

— Вы спрашивали меня о власти… — Так начал Потап Степанович очередную беседу с Низговоровым, изготовившимся писать. — Помните сказку «Зимовье зверей»? Я недавно ее перечитывал. Там так: приглашает бык барана, свинью, гуся и петуха сообща строить к зиме избу. И все отказываются, ленятся. Выстроил один, живет в ней. А как грянули морозы — все просятся к нему. Бык решил поначалу не пускать никого. Во-первых, он всех сильнее, какой резон уступать? Во-вторых — обидно! Они же не строили? Разве это по справедливости? И что: вся эта мелкая скотина начинает быка шантажировать! Баран грозится бревно вышибить. Свинья — столбы подрыть. Гусь — мох из стен повыщипать. Петух — землю с потолка сгрести… Пустил! Что тут поделаешь. Потеснился. Могу представить, каково ему с ними зимовать было. А ведь за ним и сила, и правота… В этой сказке есть еще вторая часть, но там чистая пропаганда, она к делу не относится. Теперь пишите.

Терпимость

Жизнь общества регулируется только страхом.

Терпимость — это и есть страх. Терпимость к агрессивному собеседнику, к неприятному соседу. К выходкам идиотов. К нахальству детей. К капризам любовниц. К произволу начальников. К докучливым, глупым, мстительным…

Вся цивилизация держится на страхе и старательно его прячет.

Особенно же видно это в полуцивилизованном мире.

— Теперь на Западе носятся со своей политкорректностью, надеются таким путем избавиться от страха, — продолжил Потап Степанович. — Придумали даже: «политкорректное лицо»! То есть располагающее к себе, не опасное, без затаенных мыслей. У нас еще царская охранка того же добивалась, у Салтыкова-Щедрина есть, только называли тогда эту политкорректность по-другому… В России с ней туго. Слишком много разночинцев. Вот тут и смотри: кто или что правит миром? Не сила. Не справедливость. Страх? Но и не один страх. Что еще? Мудрость? Не исключено. Но неужели Наполеон или тот же Гитлер были мудрейшими из мудрых?

— Тщеславие, — подсказал Низговоров.

— Так-то оно так, это все лежит на поверхности… Но где-то скрывается и тайна. Вот говорят: мировой заговор, жидомасоны. Кто их видел, жидомасонов? Где они? Какой такой знак они подают друг другу? Если их нет, то и говорить не о чем. А может, они рядом, да мы не знаем? Хочу вам поручить: почитайте на эту тему побольше. Египетские жрецы, каббала, розенкрейцеры… Что они знали такое, чего не знаем мы? О каких таких тайных рычагах власти? Я вам больше скажу: Кудряшов наверняка принадлежит к какому-нибудь тайному ордену. Он очень долго правил. Кудряшов и эта, которая с котом… Вы знаете, о ком я. Хорошо бы разведать их секреты. Вы с ними знакомы. Попробуйте расспросить обиняками, как бы между прочим…

К вечеру Потап Степанович обычно уставал и терял ясность ума. Его дряблые щеки и лоб наливались кровью, открытый глаз мутнел, а призакрытый слезился. Казалось, его вот-вот хватит удар. Он становился нетерпим, подозрителен, по-детски капризен. Нередко запутывался, сам себе противоречил, терял нить. Низговоров уже знал по опыту, что в такое время ему лучше не перечить. И все-таки не выдержал (слишком больно затрагивало его это поручение), возразил:

— Потап Степанович, но кто-то и за вами, возможно, видит знаки тайного заговора! Да тот же Кудряшов. Ведь вы его одолели. И власть теперь не у него, а у вас… Не правильнее ли употребить разум на то, чтобы поискать разгадку власти в самой жизни? Как вы и делали до сих пор? Власть сотворена вместе с миром, она от Бога. Так, во всяком случае, толкует Библия.

Потап Степанович уставил на него зрячий глаз и неожиданно легко согласился.

— Вы правы в одном. Если они посвятят вас в свое знание, вы уже перестанете принадлежать себе и будете руководствоваться законами ордена. Они не прощают измены. Ничто не проникает наружу, к обычным людям. Тайна остается тайной, и никакого выхода из этого порочного круга не предвидится… И в другом правы. Но это именно доказывает, что всякие ссылки на Бога и священное писание тут беспочвенны. Вот, послушайте-ка:

Преступление и наказание

Господь, если он Господь, должен бы сразу, на месте карать преступников. Все другое мстительно и подло, похоже на отложенный выстрел пушкинского Сильвио. Если тебя убивают — что толку знать, что твои убийцы будут когда-нибудь наказаны? И окажется ли наказание соразмерным злодейству? Не вернее ли испепелить их прямо сейчас, до того как они успели поднять на тебя руку?

Если он Господь. А иначе и говорить не о чем.

— Или вот еще, давно у меня складывалось:

О душе

В христианстве недостает одного: признания души за всем, что живет. У меня нет никаких сомнений, что душой в равной мере с человеком обладают не только млекопитающие, но и птицы и рыбы, бабочки и цветы… Все.

Как можно отнимать душу у собаки, кошки, лошади, у которых она виднее, чем у человека?

Думаю, это шло от иудаизма, самомнения иудейского. Евреи и людей другой крови считали «псами». Расовую дискриминацию христианство с грехом пополам преодолело (не сразу, противоречиво и болезненно), но дальше не продвинулось.

Это тупоумие. Это пресловутые гордыня и хула, которые «не простятся человекам».

Душа — есть. У всего живого. Есть жизнь. И есть, наверное, всевышний ее создатель.

Но человек не более травы. И Бог совсем не похож на него.

Потап Степанович слишком устал, окончательно запутался, и на этой записи, поселившей в душе Низговорова необъяснимую тревогу, пришлось в тот раз закончить.

На другое утро в коридоре администрации Низговоров застал странный разговор между Касаткиной и Биргер.

— Я с огромным уважением отношусь к заслугам Потапа Степановича, — говорила стоявшая к Низговорову спиной Нина Мордуховна. — Но его доморощенное богохульство с этим, так сказать, дееписателем, готовым поддакивать чему угодно и любую пакость переносить на бумагу, рисовать даже сидящих на унитазе голых девок, — оно слишком дурно пахнет! И Потапу Степановичу невозможно объяснить, что с этого начинал Адольф Гитлер!

— Ну, нашему Потапу Степановичу начинать уже поздновато, — с ехидством поддела собеседницу Маргарита Разумовна.

Заметив Низговорова, обе смутились и быстро разошлись по кабинетам.

Враждебность Биргер не была для Низговорова новостью. Неприятно поразило то, что даже руководители департаментов не гнушались шпионить за ним и обсуждать подробности его личной жизни, вплоть до интимных рисунков из блокнота, глубоко упрятанного дома под матрацем. Но пора было, кажется, привыкнуть и к этому.

Что же до наветов на Потапа Степановича — тут ограниченность и упрямая слепота Биргер могли вызвать лишь удивление. В записанных накануне его высказываниях (а на чем еще она могла строить свои домыслы, как не на «Максимах», неосторожно оставленных Низговоровым на столе в своем кабинете?) было не богохульство, но неудержимое желание Потапа Степановича уверовать и хоть как-нибудь оправдать тот глухой тупик, каким предстала ему в конце долгого пути земная жизнь. Весь грех старика состоял в том, что он как раз чрезмерно уповал на божественный разум и вознамерился получить от Бога прямые ответы на свои простые, жизненно важные вопросы, без уклончивых ссылок на непостижимость промысла. Полагая, вероятно, что если не добьется этих ответов он, взошедший на вершину земного опыта и славы, то у всех других надежды еще меньше, и человечество останется во мраке неведения до скончания веков… Именно эта забота, это радение об истине, скорее угаданные, чем расслышанные Низговоровым, затем и усиленные его художническим воображением, и вызвали в нем вчера безотчетную тревогу, а ночью не давали уснуть. Он даже отослал ни с чем Наташу, радостно впорхнувшую было к нему после своих затяжных месячных (отчего-то они с Алисой, словно сговорившись, испытывали женские недомогания в одни и те же дни), и впервые взял в руки оставленную Анной Библию.

К очередной беседе Низговоров приготовил для Потапа Степановича соображения, которые, как ему казалось, должны были успокоить возмущенный разум старика.

Губернатор согласился его послушать.

Низговоров начал с того, что есть два рода служения: служить людям и спасать свою душу. Они не только не совпадают, но прямо исключают друг друга, хотя иногда ошибочно объединяются «служением Богу».

Служить ближнему (людям вообще) — значит идти в мир и принимать на себя грехи мира. Какими бы благими намерениями ни диктовались мирские дела, их последствия непредсказуемы. Тут надо заранее смириться с разочарованиями и неправотой и целиком отдаваться душевным порывам. Жизнь неправедна. Она трагически ошибается и тут же поправляет свои ошибки еще более трагическим образом. Каждое живое существо — одновременно и злодей, и жертва.

Известен ответ Христа на каверзный вопрос, какая заповедь Ветхого Завета наибольшая: «возлюби Господа Бога»! Правда, на втором месте и чуть ли не рядом с этой заповедью он упоминает другую: «возлюби ближнего твоего, как самого себя». Однако многие другие высказывания Иисуса, а также вся последующая практика христианства ставят под сомнение вторую заповедь. Душу можно спасти, только забыв о себе («отвергнувшись себя»), порвав все связи и влечения, исключив или крайне формализовав любые контакты с внешним миром. На пути небесного служения земные любовь, жалость, сострадание — помехи, ибо они сиюминутны и недальновидны, продиктованы животными инстинктами…

Тут Потап Степанович не выдержал, прервал Низговорова и начал ему возражать, приказав записывать.

Бог

Нас учат, что Бог непознаваем. Что промысел его жесток и не имеет никакого отношения к доброте и нравственности. «Делай что должно, и будь что будет».

Но ведь так живут звери. Например, кошки. Плодятся и не думают, что станет с потомством.

Чтобы так жить, зачем разум, самосознание и вера? Разве они не в борьбе с таким укладом рождены?

Человеку предлагается забыть, кто он есть? А как же «по образу и подобию?»

Отказ от себя (от человечности) равносилен отречению от Бога.

Записав это, Низговоров хотел воскликнуть: «Вы же противоречите себе вчерашнему!» — но понял, что из этого уже будет не выкарабкаться, и осекся. Губернатор помолчал, понурив голову, и вдруг энергично продолжил — без уведомления, не предварив новые слова никаким заглавием. Однако Низговоров по его взволнованному лицу догадался, что Потап Степанович решил подвести итог нечаянному спору:

Уходить от близкого, отказываться ему служить — это самомнение.

Мысль, что проживешь и один, еще даже лучше, — фальшивая мысль.

Мы можем быть только хорошими. Плохие мы никому не нужны, в том числе самим себе.

В этом случае вся жизнь лишается смысла.

Все это было выпалено одним духом и прозвучало как стихи, и Низговоров, торопясь поспеть за речью, почувствовал холодок в спине и мурашки на теле — то особенное состояние, какое бывает только при соприкосновении с великим и прекрасным и какого он не испытывал, пожалуй, с тех пор, как расстался с Марантой.

Самое же главное — он понял: это звучит и его нерв, это те самые слова, какие он искал и не мог найти на протяжении своей второй жизни, начавшейся у проруби.

Дома он опять отказался от услуг — на сей раз Алисы, не поглядев и на ее слезки. Женщины ему прискучили. Алиса теперь все норовила подставить широкий тыл (ей, похоже, понравилось, как это получилось у них тогда в кладовке), и он вынужден был ковыряться в складках набухшей сырой гузки, вдыхая запах размороженной курицы и не зная потом, куда девать перемазанные чем попало руки. Что касается чистоплотной надушенной Наташи — она, при всей своей замысловатой акробатике, была проста и предсказуема, как резиновая кукла. С некоторых пор Низговорову гораздо интереснее стало следить за неожиданными поворотами собственной мысли по следам бесед с губернатором. Возбудилась душа, тело могло и подождать.

Он взял в постель Библию. Ему захотелось найти то место, которое он читал у Маранты. С ним, словно с неясным воспоминанием из раннего детства, было связано что-то важное и заманчивое, разгадка целой жизни, до которой можно добраться только напряжением всех душевных и умственных сил, постепенно придавая туманным образам определенные черты и знакомые наименования.

Где же это? А, вот:

«Услышавши о воскресении мертвых, одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время».

Какой сюжет! Трудно даже понять, что водило рукой автора: тонкая насмешка или святая простота. Эти, которые подтрунивают, — ведь они по-своему правы. Павел предстает им провинциалом, просто дикарем. И чем человек неразвитее, чем больше мучается невысказанным, тем охотнее принимается учить других — тех, кто знает много больше него, кому на самом-то деле он втайне завидует. Учит по праву свежей крови, неразъеденного мыслью чувства. Они много знают и успели, похоже, от знаний своих притомиться, ищут новых впечатлений, развеивают усталость иронией… Он — прямодушен. И они перед его несуразной упрямой верой сознают ограниченность своего срока. Идут, наступают с окраин жадные и страстные, кто еще не тронут сомнениями. Сгорая от зависти к роскошной гордой культуре, они ее надломят и осквернят, сумев понять и употребить себе на пользу лишь малую часть, самое элементарное и малоценное, подобно тому как грубый солдат походя пользуется захваченными им в стане врага прекрасными утонченными женщинами для опрастывания своей мошонки…

Но то Павел. Всего лишь Павел. А сам Христос?

Впрочем, был еще знаменательный эпизод с Павлом, который проливает свет на многое: в Филиппах, в отличие от культурных Афин, его не зовут на беседу к мудрецам, но бьют за проповеди палками и бросают в темницу (власть еще имела средства, чтобы за себя постоять), а затем выпускают. И что же Павел? Он не спорит с властью, когда она сильна. Он уважает силу. Больше того: в себе самом он уважает, оказывается, не просто человека, «тварь во Христе», и даже не посланника Господа, проповедующего Его именем, но прежде всего — римского гражданина! И наносит властям римской колонии удар под дых, как какой-нибудь современный правозащитник, какой-нибудь диссидент-отказник: «нас, Римских граждан, без суда всенародно били и бросили в темницу, а теперь тайно выпускают? Нет, пусть придут и сами выведут нас». И перепуганные воеводы — образец правовой дисциплины! — действительно являются и приносят свои извинения…

Как Павел — плешивый низкорослый еврей из глухой провинции, из фарисейского рода, одержимый тяжкими недугами, накладывавшими отталкивающую печать на всю его внешность, — получил римское гражданство? Заслужил ревностным преследованием христиан в первую половину своей жизни? А может, еще раньше кто-то в его роду выложил за это хорошие деньги? Как бы там ни было, ссылка на гражданство со стороны Павла не уловка и не юродство, как чудится из глубин нынешнего цинизма; это ему слишком близко и дорого; за этой позицией — истинное, в крови заложенное и всем жизненным опытом усвоенное преклонение провинциала перед могуществом и блеском Римской Империи!

Вот ключ, с которым можно было обратиться назад, к Христу.

«Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова.

Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…

Иессей родил Давида царя; Давид царь родил Соломона…»

Зачем Христу, Богу и сыну Бога, наследование от Давида? Зачем ему помазание и царский титул?

Низговоров вытащил из-под матраца блокнот и на чистой странице крупно вывел:

Не с самозванства ли пошла вся эта история?

На этом его сморил сон.

Снилась местность: внешне почти незнакомая, но по внутреннему чувству до тоски сердечной близкая. Длинная извилистая улица. По сезону как будто ранняя весна: потемневший снег на обочинах, множество пробивающихся из-под него ручейков. Дорога круто берет вниз, и Низговоров замечает под ногами обугленную, зачерненную сажей почву, как будто здесь жгли сухую траву. Вихри метут по дороге мусор из мелких листочков да перышков, тоже словно поджаренных на огне. Воздух темнеет, становится вязким. Низговоров пугается, он не различает даже своей руки. Подносит ее к глазам — вся она покрыта толстым слоем пепла! Под ним расстилается низина, окутанная непроглядным маревом. Он узнает это место по железной трубе, вместе с черными клубами дыма изрыгающей огонь. Пахнет серой. Небо темно, нет другого света кроме этого чадящего факела. В его багровых отблесках Низговоров замечает на обочине дороги фигурку. С головой завернутая во что-то черное женщина стоит на коленях, склонившись перед Низговоровым до земли, как будто молится или просит милостыню. Задним умом Низговоров знает, что на ней ковер, похищенный из кабинета Маргариты Разумовны. «Ты воровка!» — кричит он не своим голосом… Из-под накидки выглядывают детские чумазые руки с обгрызенными ногтями, затем лицо. Перед ним Маранта. «Это печать греха!» — говорит она и показывает рукой на огненную трубу. Низговоров замечает, что на ней нет ничего кроме легкой полупрозрачной шали. Он с изумлением и восторгом оглядывает ее тело. Рядом теплый сухой пригорок, прогретый не то весенним солнцем, не то адским огнем из трубы. Низговоров тянет Маранту туда, в заросли невысокого кустарника, увлекает на шуршащую траву и влагает руку между ее бедер, весь обомлев от ожидания неведомого, от предчувствия неземного блаженства…

«Душа сожжена печатью греха».

То ли Маранта выкрикнула напоследок эти слова, то ли другим путем они прорвались к Низговорову из подсознания, он не уследил. Но очнулся с требовательным зовом в ушах. Потрясенный пророческой формулой, принялся, как часто бывает, еще во сне ее запоминать, а запоминая — перевирать, и по пробуждении в голове засело другое: «Печать греха, выжигающая совесть». Низговоров сразу решил, что так будет называться его новое сюрреалистическое полотно. Общее впечатление от сна было сильным и в целом необычайно тяжелым. Он надеялся воссоздать свое переживание, когда станет писать обнаженную женщину под черной накидкой, одиноко преклонившую колени на обочине дороги, ведущей во мрак преисподней.

В тот день Потап Степанович потребовал его к себе раньше обычного часа. Низговоров на всякий случай прихватил с собой тетрадь, но оказалось — звали для другого. У губернатора уже сидела Нина Мордуховна, заранее разобиженная и разгневанная; к вошедшему Низговорову даже не повернула головы, на приветствие не откликнулась. Вскоре присоединилась к ним и Маргарита Разумовна.

— Я уже говорила с вашим советником и встретила полное непонимание, — с полуслова накинулась на Потапа Степановича Нина Мордуховна. — Это уродливое здание, построенное при безбожной власти на месте разрушенного храма святых Козьмы и Дамиана, становится просто вызовом всем нам! Там процветает разврат. Там плодятся заговоры. Оттуда идут богохульство и еретический бред. Вы хорошо знаете, о чем я. Помяните мое слово, не за горами кровавые бунты, и оплотом их станет все та же башня!..

— Что вы предлагаете? — спросил губернатор.

— Башня должна быть немедленно снесена! Политическим преступникам место за решеткой. Чиновников администрации, кто там живет, можно устроить более скромно. Валентин Аркадьевич Асмолевский, например, остался в своей старой квартире, и это нисколько не мешает ему отлично справляться с обязанностями. Я тоже живу в своем доме, никуда не переезжала, хотя мне и предлагали… Да я бы и дня в этой башне не вынесла!

— Нина Мордуховна, дорогая, я бы тоже не вынесла, но у нас с вами уютные дома. А кому негде жить? — вмешалась Маргарита Разумовна. — У меня в голове не укладывается, зачем ломать такое большое здание. Его можно сдавать в аренду и получать за это хорошие деньги. К нам приходят талантливые, инициативные люди. Предлагают замечательные проекты. Им негде развернуться, нет площадей. А мы будем ломать? Может, я чего-то не понимаю…

— Маргарита Разумовна, один ваш инициативный и талантливый уже прибрал к рукам два больничных корпуса, теперь зарится на поликлинику. Скоро в городе не будет ни одного врача, останутся только шарлатаны!

— Нина Мордуховна, я же не кричу о том, как вы собираетесь использовать наш замечательный театр? Ну? Я же не называю ваших проповедников плохими словами?

— Тише, тише, — примирительно сказал Потап Степанович. — Сломать — и что? Оставить груду мусора? Пустырь? Так будет красивее?..

— Раньше тут была церковь Козьмы…

— Ну так давайте поставим у входа в башню памятник Кузьме! Это выйдет дешевле, чем ломать.

— …и Дамиана…

— И Демьяну поставим! По разные стороны ворот.

— Потап Степанович, как вы не понимаете? Необходимо восстановить храм! Это послужит покаянию и возрождению.

— Послушаем мнение советника, — решил губернатор.

Биргер оскорбленно пожала плечами и отвернулась.

— Надо поступать как Понтий Пилат, — сказал Низговоров. — Иудеи возненавидели его за то, что он использовал казну храма на постройку водопровода. Но без Понтия Пилата не было бы не только водопровода в Иерусалиме. Без него не было бы и Христа.

— Поясните! — потребовал Потап Степанович.

— Я представлю вам письменный отчет, — сказал Низговоров. — Мне самому надо еще во многом разобраться, пока это на уровне ощущений. Могу лишь сказать, что деньги, если они у города имеются, правильнее было бы потратить не на культовые сооружения, а на людей. Чтобы помочь им пережить зиму.

— Мы — губерния должников! Какие у нас финансы, — сказал вдруг губернатор. — Я упразднил департамент финансов.

— О чем мы тогда разговариваем? — гневно вскинулась Нина Мордуховна.

— Кто же платит нам зарплату? — спросил Низговоров.

— Постила начисляет, а платит Оксана Кокурина, — продолжил удивлять губернатор. — Всю бухгалтерию я передал в прокуратуру. Даже не знаю, сколько у них там денег осталось. Пусть сами занимаются, чем нас потом проверять.

Маргарита Разумовна хранила невозмутимость, но ее прозрачные ушки чуть порозовели. Низговоров догадался, что тут не обошлось без нее.

— А пенсии, пособия?..

— Они там разберутся. Я свою пенсию получаю исправно.

— Расходы на медицину, культуру…

— А вот закроем театр, и больше никакой культуры не останется. Культура в такое время — это, знаете, накладно.

Спорить с губернатором дальше, ждать от него каких-то разумных доводов было бесполезно. Выйдя от Потапа Степановича, Низговоров заглянул к Щупатому: этот новоявленный Меркурий, за короткий срок ставший почти для всех олимпийцев из администрации «своим в доску», по-старому любил посплетничать и мог сообщить что-нибудь новенькое.

— Мордуховна хочет сделать из театра какой-то экуменический центр, — поведал Щупатый. — Она уже папе римскому написала, позвала его прочесть у нас проповедь. Дед еще ничего не решил, ему эта затея жутко не нравится. Закрыть театр — это же катастрофа, земляк! Где я стихи читать буду? Где твоя Маранта будет плясать? Это же последний бастион свободы! Вся надежда на Риту. Сам знаешь, какие у нее с Мордуховной отношения…

— Да, они и сейчас сцепились… А что за история с этим целителем, протеже Маргариты Разумовны? Чем хоть он занимается?

— Турмагомедов? Ты сам-то видел его, нет? Во такой мужик! Вдувает бабам в задний проход, а после туда же мочится. Очень полезная клизма!

Низговоров понял, что надо торопиться с консультативным советом. Он попросил верного Мишу доставить Викланду и Волку запечатанные конверты с приглашением на первое заседание ровно через неделю. Очень хотелось позвать Маранту, но — не решился. Подумывал привлечь к работе Щупатого, скорее по инерции (все-таки тот считался его, Низговорова, «человеком». В администрации чуть не каждый был чей-нибудь «человек»: Бабулян — «человек Негробова», Павлыч — «человек Бабуляна». Один Низговоров, пожалуй, чувствовал себя бесхозным…). Других кандидатур пока не было.

А вечером дома обложился книгами, подобранными в подвальном хранилище башни, и сел писать.

САМОЗВАНЕЦ

Царь Ирод (тот самый, что отдал приказ уничтожить в Вифлееме и окрестностях всех младенцев, после того как услышал о рождении там «Царя Иудейского») славился, по свидетельству Иосифа Флавия, необычайной тягой ко всему, что сейчас именуется «открытостью» и «глобализацией». Он тратил огромные средства на строительство городов — не только в пределах своего царства, но и за границей; щедро жертвовал на их благоустройство, на восстановление языческих храмов, на образование и науку, даже на проведение приходивших в упадок олимпийских игр, за что получил от греков звание их учредителя. Палестина при нем отличалась многонациональностью населения, прозрачностью границ и оживленной миграцией. Ирод был, так сказать, гражданином мира. Он ревностно служил великой Империи, побуждая своих подданных не только к политическому, но и культурному сближению с Римом — тогдашним центром мировой цивилизации. Он был всей душой предан Цезарю, испрашивая у него разрешение даже на казнь собственных сыновей, — чем заслужил от императора Августа как покровительство и награды, так и, например, с омерзением оброненное: «Лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном».

О том, как относились к этой стороне деятельности своего царя иудеи, рассказывает приводимый Флавием характерный эпизод:

«В Иерусалиме жили два вероучителя, почитавшиеся особенно глубокими знатоками отечественных законов и пользовавшиеся поэтому высоким авторитетом в глазах всего народа. Один из них был Иегуда, сын Сепфорея, другой Матфия, сын Маргала. Много юношей стекалось к ним, чтобы слушать их учение, образовывая вокруг них каждый день целые полчища. Когда те узнали, как болезнь и горе снедают царя, они в кругу своих учеников проронили слово о том, что теперь настало удобное время спасти славу Господню и уничтожить поставленные изображения, нетерпимые законами предков… А между тем царь поставил над главными воротами храма золотого орла. Вот этого орла законоучители предлагали сорвать и прибавили, что хотя с этим связана опасность, но что может быть почетнее и славнее, как умереть за заветы отцов…

Среди белого дня, когда множество народа толпилось вокруг храма, юноши опустились на канатах с храмовой кровли и разрубили золотого орла топорами».

Прыткие юноши, во многом ставшие прототипами современных антиглобалистов (так и кажется, что Флавий, изображая их протестную акробатику, скашивает глаза на телеэкран), вместе со своими идейными вдохновителями были по приказу тяжело больного, уже близкого к могиле Ирода сожжены живьем.

Особо заметим «законоучителей» и «полчища» юношей, к ним стекавшихся. В Палестине той поры существовало много разных религиозных общин. Были самозванные «пророки» и, конечно, «цари»… И хотя изоляционистские, патриотические и ортодоксальные настроения, как видим, среди иудеев преобладали, европейски просвещенная и приближенная к власти часть общества неизбежно должна была заразиться иными — западническими или культуроцентричными взглядами. Пример таких взглядов являет сам Иосиф Флавий, цель писаний которого, по словам позднейшего комментатора, была «оправдать свою проримскую позицию и в то же время примирить своих новых господ с иудейством».

Флавий, родившийся в 37 году от Рождества Христова, всего лишь повторял путь еврейского интеллигента, уже проторенный до него.

Что означает злосчастное понятие «интеллигенция»? Поскольку слово русское, не будет лишним обратиться за разъяснением к русскому историку Г. Федотову. «Интеллигенция? Знаете ли, кто первые русские интеллигенты? При царе Борисе были отправлены за границу — в Германию, во Францию, в Англию — восемнадцать молодых людей. Ни один из них не вернулся».

Речь идет не о космополитизме или продажности как таковых, но о гораздо более сложном и многозначном феномене: особом типе провинциального (колониального) сознания, безоглядно втягивавшего молодых даровитых честолюбцев в центростремительную культурную воронку.

С этой точки зрения иудеи, ценой жизни противостоявшие засилью Рима, никак не могут быть названы интеллигентами.

Кровожадного «западника» Ирода, конечно, тоже трудно отнести к интеллигенции, как, впрочем, и всякого царя: хотя бы потому, что власть всегда вынуждена оглядываться на народ и под его давлением в той или иной мере блюсти национальные интересы и традиции, не позволяя себе совсем уж «онемечиться».

Интеллигентом мог стать лишь человек, воспитанный недостаточно патриотичной властью на невольных сравнениях, на «забугорных» идеалах, но вполне свободный от ее, этой власти, пут. Особенность и трагедия России, например, в том, что в течение многих веков, отставая в развитии от западных стран, она возглавлялась правителями, равнявшимися на Запад (по Пушкину, правительство в России — единственный европеец). Само по себе отставание было еще бедой не великой, вполне изживаемой временем; а вот комплекс неполноценности, внушенный русским людям их собственной (хотя и чужеродной по происхождению) властью, как раз и создал нигде более не виданную армию отщепенцев, страстно желающую стать выше, лучше, праведнее своего народа, отречься от своего прошлого и своей почвы…

Но самым первым интеллигентом был, наверное, Иисус Христос.

«Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев, Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море; ибо они были рыболовы,

и говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков.

И они тотчас, оставивши сети, последовали за Ним.

Оттуда идя далее, увидел Он других двух братьев, Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, в лодке с Зеведеем отцом их, починивающих сети свои, и призвал их.

И они тотчас, оставивши лодку и отца своего, последовали за Ним…

И следовало за Ним множество народа из Галилеи и Десятиградия, и Иерусалима и Иудеи, и из-за Иордана».

Иисус — «человек общительный». Он как раз из тех проповедников, что собирали вокруг себя полчища. По его же иронической самооценке (приведенной у Матфея), «человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам». Его остроумие и находчивость, уверенность в себе, умение держаться с достоинством, но без высокомерия, открытость и твердость не могут не привлекать. Он прирожденный гений общения. В какой-то момент он это осознает и, почувствовав открывающиеся перед ним возможности, уже не в силах противостоять честолюбивой эйфории лидерства и забывает про все на свете — «выходит из себя»:

«Приходят в дом; и опять сходится народ, так что им невозможно было и хлеба есть.

И услышавши, ближние Его пошли взять Его, ибо говорили, что Он вышел из себя…»

«Взять» — наверное, для того, чтобы прежде всего накормить, дать отдохнуть. Какая мать не тревожится о сыне?

«Около Него сидел народ. И сказали Ему: вот, Матерь Твоя и братья Твои и сестры Твои, вне дома, спрашивают Тебя.

И отвечал им: кто матерь Моя и братья Мои?

И обозрев сидящих вокруг себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои…»

А ведь родственные, родовые связи, от которых отрекается Иисус, в ту пору играли особо важную роль. Родственники постоянно в ближнем окружении Иисуса, из них и первые ученики: Иаков и Иоанн Зеведеевы — это, собственно, его двоюродные братья, дети родной сестры его матери, которые попросят у своего учителя особо почетные места в будущем его царстве, захотят сесть рядом с ним… И разве не по праву? Разве это не естественное продолжение честолюбивых устремлений самого Иисуса?

Откуда им было знать, что его честолюбие — особенного, еще не слыханного ветхозаветным человеком свойства, и что в голове у «Царя Иудейского» — совсем иное царствование?

«Учитель! Мы знаем, что ты справедлив, и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лицо», — с такими речами подступают к Иисусу на глазах всего собравшегося народа желающие погубить его фарисеи. — «Итак скажи нам: как Тебе кажется: позволительно ли давать подать кесарю, или нет?» Как относился в большинстве своем иудейский народ к этой подати и к самой власти Рима, известно. Иисус разгадывает опасный замысел, но не может отступиться от своей просветительской миссии. Он просит показать ему монету: «чье это изображение и надпись? Говорят Ему: кесаревы. Тогда говорит им: итак отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу».

Империя, ее ценности, ее политика в глазах устремленного к Западу провинциала не подлежат обсуждению. Риму не хватает разве что усердия и строгости в деле приобщения «рода неверного и развращенного» к культуре, умения использовать местные национально-религиозные условия, которые могли бы ему в этом споспешествовать.

Абориген Иисус сам берется восполнить эти недостатки имперского администрирования. Обращаясь к старым заветам своего народа, он превозносит все, что не противоречит культуроцентризму и «глобализации», по-новому толкует то, что может хоть как-то сгодиться, и полностью отвергает лишь элементы, совершенно чуждые западной традиции. Он пытается пересадить греко-римскую цивилизацию на родную почву, внедрить ее органично, понимая, что всякий иной путь губителен и для его народа, и для самой цивилизации.

Увы, «не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем». Переживание Иисусом неизбежных в таком деле неудач, обостренное максимализмом молодости, оборачивается нетерпимостью и упреками: «Горе тебе, Хоразин! Горе тебе, Вифсаида!.. И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься…» Иисус сурово осуждает свой народ, за спасение которого взялся, — ибо есть с чем сравнивать. Есть «лучшие» народы, более просвещенные и гуманные, более богатые…

«Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть».

Вот почему: «если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником». Эту привычную, родную, но неправедную и темную жизнь требуется возненавидеть и оставить — ради другой, высшей. Вот почему: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч…»

«Царство Небесное силою берется».

У кого сила? Несомненно, она есть у местных царей; потому и Иерусалим — «город великого Царя». Еще больше ее у императора. Но главная сила не в мирском могуществе и блеске, не в численности войск, а в истине, стоящей за мировым владычеством Рима. Апостол Иоанн, тот самый восторженный юноша, что хотел царствовать на почетном месте под боком Учителя, повествует о встрече Иисуса с Понтием Пилатом. «Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине», — доверчиво открывается Иисус римскому наместнику, к которому насильно приведен в трагическую и отчаянную минуту своей жизни. Пилат должен понять, ведь именно Пилат стоит к истине ближе других, он просто обязан ей служить — иначе какой же это наместник? Но Пилат смеется ему в лицо: «Что есть истина?»

Вот она, казнь! Для человека, ничего не пощадившего ради торжества истины (или того, что ему представлялось истиной), худшей не придумаешь.

В этом существо скрытого конфликта между Иисусом и Пилатом. Пилат в глазах Христа просто нерадивый чиновник. Он недостаточно последовательно проводит верную и единственно возможную цивилизационную политику. И все-таки во всех Евангелиях на темном фоне царей, первосвященников и народа — своих, родных! — чужой Понтий Пилат, называющий Иисуса праведником и «умывающий руки», остается фигурой пускай и противоречивой, отягощенной человеческими слабостями (зажрался на хлебном месте, как сказали бы циничные римляне), но светлой и загадочной: представителем совсем иной, высшей, более гуманной среды.

А между тем римские историки единодушно свидетельствуют, что Иисуса казнил именно Пилат…

Рим не увидел и не принял руки, протянутой ему с Востока. Не захотел взять под свое крыло просветительское движение, которое вело к бескровному завоеванию всего мира. И лишь тогда христиане стали подтачивать Рим, когда убедились, что он не оправдал их идеальных надежд.

Истина там, где сияет солнце культуры. В ту пору она исходила из Рима. Но истина выше Рима, и если Рим несовершенен, подпорчен скепсисом и развратом, то греко-римская цивилизация должна быть, в свою очередь, подвергнута критике и разрушена — по праву свежей крови и не тронутого сомнением чувства. Все относительно для самонадеянного провинциального ума, абсолютна лишь его культуроцентричная страсть. (И разве русские интеллигенты, оказавшись на вожделенном Западе, не принимались чуть не тотчас его бранить — к изумлению западных жителей, давших беглецам приют — именно за то, что он не соответствовал их, русских интеллигентов, высоким идеалам?) Прорыву провинциала к культуре неизбежно сопутствует бунт: не умея освоить ее сразу во всей протяженности и сложности, принять такой, какая она есть, со всеми противоречиями и недостатками, отважный неофит-максималист пытается перекроить ее на свой лад.

Христианство — религия провинциального сознания, европоцентричная по своим корням. Оттого так глубоко и безнадежно проросло оно на русской почве. Вполне закономерна реакция культурного Востока, не пожелавшего вечно жить колониальным, периферийным сознанием и ответившего на христианство исламом. Россия же, не успев войти на равных в число стран-устроителей христианского мира, так и не сумела стать самодостаточной, осталась вечной провинцией, растворилась в ощущении себя как чьего-то придатка и до сих пор не может от этого сознания, от своей интеллигентности избавиться…

— Вы мне очень помогли, — загадочно сказал Потап Степанович после того, как ознакомился со статьей. В его затянутом мутной влагой глазу проглядывало уважение. — Ну, берегитесь: теперь Мордуховна вам задаст!

За дверями Маргарита Разумовна по секрету шепнула Низговорову, что Потап Степанович полон решимости приступить к коренным преобразованиям и намерен в ближайшие дни посвятить этому специальное заседание кабинета. Грядет настоящая революция. Возможно, полетят чьи-то головы.

Глава шестая.

«Удерживающий теперь»

Вокруг заседания происходило много непонятного и сумбурного. Вначале его назначили на тот самый день, когда Низговоров собирал свой консультативный совет. Затем перенесли на день раньше. Низговоров вздохнул с облегчением: не понадобится дергать людей, отменяя назначенную встречу. А тем временем губернатор, несколько раз переговорив за закрытыми дверями с Маргаритой Разумовной, снова изменил планы и назначил общий сбор на два дня позже, сразу после низговоровского совета. По странному совпадению все вертелось вокруг одной даты, словно Потап Степанович только и думал о затеянном его советником маленьком совещании — о котором, кстати говоря, Низговоров даже не поставил его в известность, предполагая доложить после, когда будут какие-то результаты.

Однажды поутру Низговорова навестила Маргарита Разумовна.

— Вы хотите кого-то здесь собрать? Надо бы сказать Потапу Степановичу.

— Скажу, когда будет о чем говорить, — буркнул Низговоров.

— А вы скажите сейчас. Ему все равно доложат, по-дружески вас предостерегаю. Будет лучше, если он услышит это из первых уст.

Низговоров пришел в бешенство и в категоричной форме прервал разговор, сославшись на занятость. А когда Маргарита Разумовна удалилась, поуспокоился, пораскинул мозгами — и отправился к губернатору с повинной.

— Кто хоть соберется? — с напускным равнодушием спросил Потап Степанович, выслушав сбивчивое объяснение.

Низговорову не хотелось называть Волка и Викланда: кого-то из них, а то и сразу обоих Потап Степанович вполне мог сгоряча забраковать. Это поставило бы Низговорова в крайне неловкое положение. Ответил уклончиво:

— Самые уважаемые горожане и зарубежные эксперты.

— А-а… Думаете, придут?

Через час-другой, еще пару раз посовещавшись с Маргаритой Разумовной, губернатор объявил новое решение: кабинет созывается все-таки на день раньше!

Перед заседанием Низговоров чувствовал себя уверенно. Губернатор к нему явно благоволит. Если и полетят чьи-то головы, то уж никак не его. Реформаторская стратегия Потапа Степановича обещала быть правильной, хотя за тактические подходы придется, конечно, побороться… Единственное, что омрачило настроение, — Мишин язык. Подвозя Низговорова утром на работу, шофер завел любимую пластинку:

— Бабуля новые «мерседесы» получил. Вам бы тоже машину поменять! Эта вся уже сыпется. Замучился латать: то одно, то другое… Да и вид не тот, несолидно.

«Бабуля» — так все вокруг звали Аршака Манвеловича. Низговоров не успевал делать в своем списке пометки: «Щуп», «Бабуля», «Железная леди»… Не знал только, как они промеж себя называют его самого. Но не в том дело. А дело в том, что администрация действительно приобрела на днях новые машины (сколько — держалось в тайне), и теперь приходилось гадать, кого ими осчастливят. Низговоров был уверен, что его при дележке постараются обойти. Получит, конечно, Маргарита Разумовна, получит Асмолевский, затем Негробов, Постила (не зря же она прибрала к рукам финансы!), может быть, Аршак Манвелович. А то и Щупатому дадут, очень уж любит он ныть да прибедняться; вот уже и насчет квартиры в башне удочку забрасывал. Биргер — едва ли; во-первых, ее не жалуют, а во-вторых, она к таким вещам почти равнодушна… Что говорить, скорее Павлыч прибавит к своему джипу персональный «мерседес», чем его получит Низговоров!

Низговорову не терпелось немедленно поговорить об этом с губернатором — конечно, в присутствии Аршака Манвеловича. Вопрос вот-вот решится келейно, без участия Низговорова, и махать кулаками будет уже поздно. Но предстоящее заседание путало все карты: не станешь же прилюдно поднимать такую тему!..

Собрались в кабинете губернатора, украшенном портретами его великих предшественников. Были, кроме Низговорова, главы департаментов, секретарь, управделами и прокурор (как ответственная за финансы). За все время в должности советника Низговоров видел Постилу впервые; с памятной вечеринки у Кокуриной она почти не изменилась. На его приветствие ответила сквозь зубы. Впрочем, о Постиле Низговоров думал меньше всего. Заседание для него началось с неприятности: ближние к Потапу Степановичу стулья были уже заняты. Во главе длинного стола по правую руку от губернатора уселась Маргарита Разумовна, по левую — Асмолевский. Скандалить и доказывать свои права было смешно. Пришлось довольствоваться местом между Асмолевским и Щупатым, прямо напротив Нины Мордуховны. Потап Степанович не заметил беспорядка, как будто так и должно было быть, что дополнительно раздражило Низговорова и невольно придало его лицу брезгливое выражение.

Шум постепенно улегся, и члены кабинета — кто с напряженным ожиданием, кто с любопытством — повернули головы к губернатору.

Потап Степанович начал с того, что удивил всех. Он сказал, что собрал кабинет для обсуждения одного-единственного вопроса: из чего состоит православная вера и какой от нее нынче прок.

Первой от шока оправилась Биргер. Она предположила, что Потап Степанович, вероятно, имеет в виду не православие, а христианство в целом, против которого советник Низговоров написал на днях злобный и лживый памфлет. Лично ей неприятно обсуждать столь высокий предмет в тоне прозвучавшего вопроса, и вообще она не видит здесь темы для дискуссии. Русские сделали свой выбор более тысячи лет назад.

— Обратитесь к летописям, они однозначно говорят о поддержке народом этого выбора.

— Летописи-то кто составлял? — возразил губернатор. — Такие же вот, как наша Кандыба с телестудии. Пишущая братия себе не принадлежит, ей надо чем-то питаться… Да я ничего не говорю, журналисты, конечно, очень нам помогли.

Биргер сделала вид, что не заметила выпада, и продолжила: если Потап Степанович осознанно упомянул именно православие, то она считает, что светская власть не вправе брать на себя решение вопроса о филиокве…

— О чем, о чем? — изумился Потап Степанович.

Нина Мордуховна твердо повторила: о филиокве. И добавила, что особенно неуместен такой разговор после учреждения в городе экуменического центра и передачи ему театрального здания, о чем Потап Степанович сам вчера подписал распоряжение.

Для Низговорова это известие было как гром среди ясного неба.

— Нина Мордуховна, неужели вы, министр культуры, не заплачете, если город останется без театра? — воскликнул он.

Биргер сделала обиженное лицо.

— Да что вы опять заводите! — неожиданно кинулась ей на выручку Маргарита Разумовна. — Театр уже закрыт! Вопрос в том, как нам трудоустроить Марата Сафарбеевича.

— Когда Нина Мордуховна заплачет, мир перевернется! — пошутил многозначительно Потап Степанович. И спросил: — Кто еще хочет высказаться?

Маргарита Разумовна, успевшая понервничать, взволнованно сказала, что в церковь заходить стыдится — там столько бедных и несчастных! — но когда идет мимо, всегда подает нищим, и не только возле церкви. Носит для этого отдельный кошелечек с мелочью.

— Вам ли с вашими доходами подавать! — пожурил ее губернатор. — А кто по-настоящему богат, тот ведь ни копейки не вынет.

Щупатый сказал, что Бог, по его мнению, учит вести дела честно и экономно, а это как раз то, чего не хватает нынешним предпринимателям. Что народу нужны строгие духовные наставники, какие, он слышал, были на Западе в эпоху реформации. Тогда все у нас пойдет на лад.

Его неожиданно поддержал Асмолевский, уточнив, что нужны не столько наставники, сколько жесткая регламентация всей жизни, возрождение сословий и суровые законы. Закон — лучший учитель.

— При условии, что он будет исполняться! — хрипло влез подвыпивший Кудакин. — Я понапишу вам кучу офигенных законов, но если наша многоуважаемая мадемуазель, — он с поклоном обернулся к Постиле и осклабился, — не проследит за их исполнением, толку не будет! Не бу-дет!

Аршак Манвелович рассудительно поведал, что пережил на своем веку немало разных установлений начальства. В его молодые годы о Боге и заикнуться было немыслимо, а если сейчас о нем принято говорить, да еще так широко и с уважением — значит, этого и следует держаться.

Негробов сказал, что он тоже не понимает, зачем нужно наезжать на Бога, который ему лично ничего не задолжал.

Постила при этих словах прыснула в кулачок.

Низговоров со скукой глядел в окно, где на пасмурном фоне февральского неба кружила над старой березой стая ворон. И тут его осенило. Он сложил ладони коробом и поглядел одним глазом в образовавшееся прямоугольное окошко на Маргариту Разумовну с Ниной Мордуховной. Получилась живая законченная картина в рамке. Разъял руки — вся прелесть поз и характеров тотчас рассеялась, перед ним снова сидели чиновницы, шло унылое заседание.

— Всякое искусство есть искусство наложения рамки! — провозгласил Низговоров.

Многие обернулись к нему удивленно, кто-то и с негодованием. Маргарита Разумовна мигнула Щупатому, тот толкнул его локтем в бок; оба, вероятно, решили, что Низговоров задремал и только что проснулся. А Нину Мордуховну всю прямо передернуло. Она всегда вздрагивала, заслышав его голос.

— Недавно я слышал по радио песню, — сказал губернатор, не придав значения выходке Низговорова. — Где-то записал… Что такое! Не могу найти.

— Вы ее не выложили из портфеля! — озабоченно предположила Маргарита Разумовна.

— Да нет же, только сейчас передо мной была… Вот, вот она:

Я прошел огонь и воду

Не спеша.

Изучал свою природу:

Тело, душа.

Но по дороге

Вспомнил о Боге…

— Так и все нынче: вспомнили по дороге… Что ж, спасибо. Вы мне очень помогли.

Он повторил те самые слова, которые совсем недавно слышал от него Низговоров, но на этот раз они прозвучали без энтузиазма.

Воцарилась долгая пауза.

— Потап Степанович! — осмелилась прервать ее Маргарита Разумовна. — Главное-то мы будем обсуждать?

— А что — главное? — спросил губернатор потерянно.

— Ну, как дальше жить будем…

— Как жили, так и будем жить.

— Все-таки у вас юбилей на носу, надо подумать, как отметить…

— А никак его не надо отмечать.

— Но ведь ваши министры не просто так здесь собрались, их что-то тревожит!

— Хорошо. Пусть каждый скажет о том, что его тревожит.

— Предлагаю переименовать мой Департамент неплановой застройки в Департамент ветхих и нежилых строений! — сказал Негробов.

— Давайте переименуем. Я не возражаю.

— Ну, Потап Степанович, — все теребила Маргарита Разумовна. — Вы же обещали нам сенсацию!

— Я скажу, — вызвался тонким голосом Асмолевский. — Уже из нашего заседания видно, что власть сегодня находится в ступоре. За последние недели, несмотря на раздутые сверх меры штаты администрации, не предложено ни одной идеи, не выработано никакой программы! Мы не имеем сегодня стратегии, не знаем, куда идем!

— Ты зря, Щуп нормально работает, — подал голос Негробов.

Выпуклые глаза Нины Мордуховны заблестели.

— Я должна согласиться с Коляшей Негробовым, что Никита Зурьевич успел хорошо себя зарекомендовать, — заявила она. — Чего не скажешь, к сожалению, о советнике Низговорове. Я понимаю, есть процессы неизбежные. Приходится утешаться словами первоверховного апостола Павла: вначале приходит человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом… Поправьте меня, Вадим Евстигнеевич, если я неточно цитирую… Там еще важные слова о том, что тайна беззакония не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. Удерживающий теперь — это вы, Потап Степанович, дай Бог вам здоровья и долгих лет. Вы прекрасно ведете наш корабль через штормы и рифы. На вас только один грех: вы не задумываетесь о подготовке смены. Когда-нибудь нам всем придется уступить свои места: и мне, и даже вам, как это ни прискорбно. Но, с другой стороны, пока мы, старое поколение, не уйдем, ничего по-настоящему и не начнется. Приглядитесь к Асмолевскому, Негробову, да и Щупатому. Может, у них пока маловато опыта, но они рвутся в бой, это уже слаженная команда, настоящие молодые волки!..

— Волков нам только не хватало, при нашем-то разорении, — тихо, но внятно произнесла Маргарита Разумовна.

Потап Степанович, видимо, не все разобрал.

— Вы что, костоправа Волка хотите на мое место посадить? — раздраженно спросил он Нину Мордуховну. — Сажайте! Я уже слыхал про такие планы, меня не удивишь.

— Если вы и слышали, то уж никак не от меня, — оскорбленно сказала Биргер и умолкла.

Попросил слова Щупатый.

— Я благодарен за высокую оценку, которую дали мне товарищи по работе, — сказал он растроганно, по привычке втягивая бритую голову в плечи. — Сделано пока мало, но я воспринимаю ваши слова как аванс. Мне до сих пор трудно поверить, что я работаю в таком замечательном коллективе, что рядом со мной известные реформаторы, и к ним можно запросто подойти, заговорить, даже руками их потрогать… Честное слово, просыпаюсь иногда ночью — и не верю! Все кажется, что пойду утром в свой ларек, трусы продавать.

Возникло общее оживление. Маргарита Разумовна беззвучно похлопала в ладоши и повернулась с улыбкой к Потапу Степановичу, приглашая его разделить удовольствие. Но тот и так слушал Щупатого внимательно, даже ладонь приложил к уху.

— Не могу обойти еще одну тему, — продолжил Щупатый, по привычке почесывая голый затылок. — Насчет того, что паршивая овца, мол, все стадо портит… Знаете, я бы не хотел, чтобы наше заседание превращалось в чье-то персональное дело. Мы все разные, пришли сюда разными дорогами. Кто-то, наверное, возвысился не вполне заслуженно. Точнее, имеет такие, с позволения сказать, заслуги, которые не будут востребованы новой эпохой. На нас еще давит прежняя система, когда процветали наушничество и коррупция. Я уверен, что все вместе мы с этим наследием справимся. Вот говорят: элита, элита… Раньше я, честно вам скажу, даже к самому слову с каким-то недоверием относился. А теперь вижу, что элита — это самые нужные городу люди. По-моему, в целом Потап Степанович гениально подобрал команду, у него есть особое чутье, и за это нам всем нужно низко ему поклониться!

С этими словами Щупатый поднялся, вышел из-за стола, больно задев коленом Низговорова, и церемонно поклонился губернатору.

Раздались громкие аплодисменты. Не хлопали только Низговоров и Асмолевский.

— Ну что ж, — задумчиво сказал Потап Степанович. — Тут упоминалось о коррупции… Я не считаю, что коррупция чиновников что-то такое особенное, что она хуже обыкновенного мошенничества. Ограбление народа началось, как только у нас объявили так называемый рынок и открыли мошенникам дорогу. Кто разбогател первым? Те, кто вез из-за границы компьютеры, стиральные машины, утюги, другие дефицитные товары и продавал здесь втридорога. О чем говорить, когда уже ботинок в стране не делали, печенья не выпекали! Скажите, чем этот мошенник и спекулянт, по-вашему, лучше коррупционера? Все одним миром мазаны. Так что не надо устраивать вокруг коррупции этакий, понимаете, хоровод невинных малышей из детсада.

— Потап Степанович! — воскликнули сразу несколько негодующих голосов.

— Потап Степанович, вы просто ставите проблему с ног на голову, опрокидываете все, что мы с вами делали! — визжал Асмолевский с подпрыгивающей губой.

— Вы сами не верите в то, что говорите! — увещевала Биргер.

— Отрицать рынок — это уже ни в какие ворота! — тихо бормотал Щупатый, низко пригнув голову.

Губернатор не ожидал столь бурной реакции. Он растерянно озирался, ища поддержки. Остановился взглядом на Низговорове.

— Вы-то что молчите?

Все разом смолкли и насторожились.

— Я не молчу, я говорю, но меня не слышат, — возразил Низговоров. — Всякое искусство есть искусство наложения рамки. В том числе, вероятно, и искусство политики. Все, что не обрамлено, — сплошной хаос. Вот сейчас мы тут с вами сидим, беседы ведем. Не всегда, конечно, порядочно себя держим, но главное, что интерьер вполне приличный. Это одна картина. А тем временем в накопителе башни и возле городских помоек тысячи человек буквально смердят. Они много дней провели в своих прелых лохмотьях на морозе. Они пухнут с голоду и умирают. Они уже мочатся под себя, потому что им все равно. Маргарита Разумовна, которая им подает, должна хорошо знать, как они выглядят и как пахнут. Это уже совсем другая картина. Это пострашней пришествия антихриста. Для большинства ваших сограждан, Нина Мордуховна, давно правит бал не антихрист, а сам Вельзевул, и вы лично не только не попытались выставить перед ним заслон, но с радостью открыли все запоры! Не буду врать, я не видел всей этой жути с того самого дня, как был назначен советником, но зато до этого наблюдал ее постоянно, варился в ней.

— Деревенские плохо пахнут, — зачем-то сказал Щупатый. — Из деревень много понаехало…

— Я еще не кончил, — оборвал его Низговоров. — Завтра я собираю у себя консультативный совет, мы будем решать, что делать с бомжами и беспризорниками, как спасать город. Идя сюда, я был уверен, что правительство озаботится тем же. Эти люди, которых господин Асмолевский давно уже предложил извести как тараканов, ждут вашего, нашего решения. Их число растет, по уровню жизни с ними сравнялся почти весь город, и только остатки человеческого достоинства еще удерживают многих от того, чтобы выйти на помойки. Прикиньте, до каких пор они позволят вам проноситься мимо них на «мерседесах»? Кстати, Потап Степанович, вы уже наметили, кому достанутся новые машины? Наверное, раньше других Асмолевскому? Я могу представить картину, как Маргарита Разумовна подает на паперти. Я вижу ее, она в рамке. Но хотелось бы представить и другую: например, господина Асмолевского, утешающего бродяг в накопителе башни. Или, прости Господи, Нину Мордуховну, омывающую им ноги, как поступали когда-то истинные христиане.

После дерзкой речи какое-то время царила предгрозовая тишина.

— Это девятнадцатый век, давно все пропахло нафталином, — прошелестела губами Нина Мордуховна.

— Спасибо, что не отсылаете во времена инквизиции, — резко парировал Низговоров.

— Откуда взялись эти бомжи? И что это, скажите, за профессия такая — бомж? — гневно вопросил губернатор, багровея с затылка.

— Ну, Потап Степанович, — ласково урезонивала его Маргарита Разумовна, — нищие всегда были! Просто раньше они назывались по-другому.

— Они что, в самом деле не моются? И это… вот, что он только что сказал?

— Все делают, Потап Степанович. И не моются.

— Да к ним на километр не подойдешь, так они воняют! — выкрикнула с девической непосредственностью Постила.

— Ну уж, — не согласился миролюбивый Аршак Манвелович. — Разве немного сырком припахивают…

— Не понимаю, как можно дойти до такого скотского состояния, — пробормотал Щупатый.

— Но ведь замерзнуть можно, если обмочился на улице? — недоумевал губернатор.

— Потап Степанович, ну какой же вы, право… Все бывает.

Губернатор распрямился и медленно обвел взглядом собравшихся за столом. Кровь бросилась ему в лицо и достигла макушки, глаз горел голубым пламенем.

— Вы мой кабинет, — с трудом вымолвил он отяжелевшим языком. — Я требую, чтобы вы немедленно в двух словах, самое большее — одной короткой фразой, обозначили главную задачу, стоящую в этих условиях перед властью. Нашу стратегию. Кто как ее понимает. В двух словах и не более! И никаких перепалок! Приступайте.

— Формирование элиты, — сказал Асмолевский.

— Согласен, — тотчас поддержал Щупатый.

— Я бы внесла коррективу, — рассудительно начала Биргер, но, поймав пристальный взгляд Потапа Степановича, закончила скороговоркой: — Не столько формирование, сколько смена правящей элиты. Ее омоложение. Все. Извините.

— Вы? — Губернатор, пропустив оторопелые лица других участников заседания, остановился на Низговорове.

— Равенство, — сказал Низговоров.

— В нищете? — язвительно уточнила с конца стола Постила.

— В красоте!

Потап Степанович кивнул. Похоже, он ожидал чего-то близкого к этому.

— А теперь я вам скажу, как я нашу задачу понимаю. Диктатура сердца! Вот как.

— Это уже было. Это снова девятнадцатый век! — едва слышно прошептала Биргер. Она чувствовала, как опасно в такую минуту возражать, но ничего не могла с собой поделать. Маргарита Разумовна, которой формулировка губернатора, судя по выступившему на ее щеках горделивому румянцу, пришлась по душе, поглядела на возмутительницу укоризненно.

К счастью для Нины Мордуховны, до губернатора ее слова не долетели.

— Пока вы тут перемывали косточки моему советнику, я набросал план первоочередных дел, — сказал Потап Степанович, понемногу остывая. — Это бы ваше дело, планы работы составлять, но вам Низговоров покоя не дает. Только о нем и думаете. Ладно. Тогда слушайте. Вот, прочтите-ка вслух. — Губернатор протянул исписанный лист своему секретарю.

Асмолевский живо вскочил, чтобы принять бумагу.

— Я думаю, вам удобней читать отсюда, с этого места вас лучше услышат, — сказал ему Низговоров, освобождая свой стул.

У Асмолевского запылали уши. Застыв на секунду в замешательстве, он нехотя, не глядя на Низговорова, поменялся с ним местами и дрожащим от обиды голосом прочел:

«Для наведения порядка в городе считаю необходимым возродить институт дворников. Дворник — главное лицо. От него зависят и чистота, и дисциплина. Дворник первый останавливает хулигана и ловит за руку воришку. Каковы дворники, таковы и горожане.

Дворниками назначаются лучшие, самые трудолюбивые и ответственные жители города. Дворник должен иметь приличное образование. Зарплату дворника приравнять к зарплате министра.

Костюм дворника должен быть цвета сухой травы (цвета совести). Совесть всегда имеет цвет сухой травы».

Асмолевский огласил все это вполне серьезно, без малейших ужимок. Он был перепуган и едва ли сознавал, что читает.

Остальные сидели, опустив глаза.

— Интересно, из каких денег мы будем платить им зарплаты министров? — подала с дальнего конца стола голос Постила.

— Эля говорит, нам не хватит денег, — перевела Маргарита Разумовна недовольно вскинувшемуся губернатору.

— А эти костюмы, как вы выражаетесь, цвета сухой травы — знаете, в какую копеечку они нам влетят? — продолжила Постила.

— Что за черт! — отреагировал Потап Степанович.

— Да вы не волнуйтесь, все получится, — сказала Маргарита Разумовна. — Просто в этом году бюджет, видимо, уже сверстан… Да, Эля?

— Хм. Можно, конечно, отказаться от празднования юбилея и на эти деньги пошить костюмы…

— От юбилея мы не будем отказываться, — твердо сказала Маргарита Разумовна. — Мы должны бы за каждый день, что Потап Степанович с нами, Бога благодарить. Каждый день ему праздники устраивать… А как в будущем году? Что у нас там с деньгами, Эля?

— Хм. До него еще дожить надо.

— На будущий год обязательно сделаем все так, как вы задумали, Потап Степанович, — успокоила Маргарита Разумовна. — А нынче, если денег мало, надо устроить субботник. Как раньше делали. Мы же все бегали на субботники, весело было! Каждому метлу, лопату в руки — и к вечеру город как новенький!

— Все-то у вас весело получается, — отозвался подобревший губернатор. — Тогда вот что. Субботник, да не такой. Только для работников администрации! Снизу доверху! Всех — в башню. Поставить чан с водой, каждому дать чистую тряпку. И пусть отмывают этих бомжей или как их там…

— Холодно же, Потап Степанович! Бррр… Даже у нас руки застынут, а этим беднягам каково?

— А ничего. Воду согреть можно.

Когда расходились с заседания, Низговоров не удержался, обронил через плечо Асмолевскому:

— Это, уважаемый, и есть демократия: ни нашим ни вашим. А вы хотите всех за горло железной рукой — и чтоб не пикнули?

На другое утро сияющий Миша подал к подъезду башни новый серебристый автомобиль. Усаживаясь в комфортабельный салон, Низговоров чувствовал себя победителем. Вчерашние волнения не изгладились; продолжая их мысленно перебирать, он сам поражался безграничным, как оказалось, своим ресурсам. И хотя его решительная контратака в конце заседания, опрокинувшая врагов и их трусливых приспешников, с политической точки зрения выглядела безупречно и вполне согласовывалась как с его публичной позицией, так и, казалось бы, с собственными убеждениями, — сомнения все-таки были неизбежны. Он почему-то вспомнил нотацию, прочитанную в постели Даше; вспоминал и более далекие по времени эпизоды, вроде истории с Анной или визита в качестве советника в больницу, вплоть до той сложной внутренней борьбы с самим собой, когда он малевал на чердаке театра «Человека огня», — и пришел к парадоксальному выводу: побеждать радостно, но противно; выгодно, но безнадежно.

Однако следовало держаться достигнутого. Он уже упускал из рук вожжи, расслаблялся, и вот к чему это привело: к попытке путча. Время от времени необходимо нагонять страх…

Викланд прибыл к нему на совещание первым, опоздал всего на три минуты и счел нужным извиниться:

— Меня задержал в коридоре сексуально озабоченный министр… Простите, это звучит не слишком прилично. Я хотел сказать, ваш знакомый, почему-то назвавшийся министром. Передал новые стихи. Что вы об этом думаете?

Низговоров кинул взгляд на рукопись.

Стать маленьким и сжать свой крохотный конец,

И так, с ним в кулачке, от неги разомлев, скончаться.

Это, должно быть, написалось у Щупатого после вчерашнего заседания. Вполне равнодушный к собственному унижению, он очень тяжело переживал за безответно любимого им Асмолевского.

— Вам везет на озабоченных, — пошутил Низговоров. — Одних беспокоит маленький конец, других огромная Россия…

— Да-да, Россия… Так он министр? Это может вызвать у издателей дополнительный интерес. По-моему, у него идет развитие, но это консервы, да? Мы не знаем, что в банке. Ее нужно распечатывать. Здесь пригодился бы доктор Фрейд. Все русские — законсервированные художники. Даже министры. А у вас по-прежнему творческий кризис?

— Напротив. Теперь я знаю, над чем и как стал бы работать. У меня совсем другая рука, другой почерк. Чувствую в себе силы все написать заново.

— Все — это…

— Все — это все.

— Вам надоели старые боги, хочется нового?

— Возможно.

— Я слышал, вы написали статью. Ее нигде нет, но про нее говорят. Она вышла в самиздате? Это немножко опасно. Не самиздат, конечно (теперь у вас свобода), а слишком серьезное отношение к культуре. Мы на этом уже горели… Обжигались. Поэтому Европа боится Россию. Наша «цветущая сложность» — это тривиально… кхе… цветочки, вот! Цветочки по сравнению с вашим доверчивым отношением к разным идеям. Вы все утяжеляете и превращаете в трактор. Иногда в танк. Сначала нас попридавливал ваш Достоевский. Потом вы подобрали Маркса, обули его в траки и поехали на нем: пур-пур-пур-пур… А теперь повсюду лязгают русские гусеницы экономического либерализма! Я не шучу. Ваша пресловутая отзывчивость только усугубляет угрозу. Мы в Европе не любим Америку. Она слишком простая, да? Она примитивна. Там все так, как раньше было у вас в колхозе: люди думают и говорят одинаково. Им кажется, что все должны жить как они, что ничего лучшего просто не может быть. Но Америка изобретает для людей тупые забавы, которые отвлекают их от проклятых вопросов. Американец обременен жизнью, он не так быстро заводится и не мечтает всякий раз перевернуть вселенную вверх дном. И сейчас европейцы оказались перед непростым выбором. Как у вас говорят, посередине двух огней. Открыть двери противному американскому стандарту и потерять свое умное лицо — или со страхом ждать новый трактор… Не обязательно русский. Возможно, чей-нибудь еще. Который приедет отнимать жизнь…

— Можете не продолжать. Я догадываюсь, что выберет европейский обыватель. — Низговоров был рад нежданному аргументу в пользу своей теории. — Мировой центр переместился в Штаты. Европа в целях безопасности готова смириться с ролью культурной провинции. Вы все-таки неисправимые христиане…

— Да-да. Европейцы не так крепко любят Бога, чтобы его убивать. Цивилизованные разводы стали обычным делом. У нас философствуют и творят легко, для удовольствия, и при этом не забывают о простых вещах вроде жизни или свободы. Вы бы выбрали самобытность?

— Россия по своей натуре глубоко либеральная страна, — сказал Низговоров. — Вас настораживает, что русские все еще привязаны к своей зыбкой почве, а по-моему, в этом наше общее спасение. Иметь умное или какое бы там ни было, но собственное лицо — это ведь и есть свобода. В русском народе за века накопился громадный протестный потенциал, вполне позитивный в своей направленности. В нем тоска по свободе и человечности. Жаль, что это мало кто понимает. Здешняя почва растит стихийных гуманистов. Это не всегда комфортно: стихия — она и есть стихия. И все же следовало бы не задавливать протест, а помогать ему высвобождаться. Я чувствую, что где-то там в глубине прячутся совсем новые идеи…

— Но у вас почти не осталось народа, он вымирает?..

— И никому до этого нет дела! — пророкотал ввалившийся в кабинет лохматый увалень. — Крепостники худо-бедно заботились о своих крестьянах. Даже рабовладельцы следили, чтоб тягловая сила не дохла. А нынче народ обуза! Лишние рты да завидущие глаза. Нынче такие деньги в обороте, что ни свой, ни чужой труд никому не нужны. Грошовая затея — работать…

Низговоров радостно поднялся навстречу, и они с Волком нежданно для самих себя крепко обнялись.

— Как только держатся в этом ужасе люди! — сокрушался Волк, обмениваясь рукопожатием с Викландом. — Хотя все в общем-то живут не как свободные люди, постоянно изменяют себе ради чего-то там… Ради других? — Он повернулся к Низговорову. — Кстати, вы позвали Маранту?

— Маранту? — медленно переспросил застигнутый врасплох Низговоров. Хотелось притвориться, будто он уже и забыл, кто это, произнести «Морэнта» или еще как-нибудь…

— По-моему, идея неплохая? — подхватил Викланд. — Вы ведь работали вместе на чердаке, и весьма продуктивно? Пусть в совете будет женщина, иначе вас могут упрекнуть в дискриминации.

Низговоров мог бы заявить им, к примеру, что Маранта не знает ни слова по-русски, а переводчик с испанского сейчас в отпуске. Сказал бы такое не моргнув глазом: он прошел хорошую школу. Реакцию Волка предвидеть трудно, а Викланд проглотил бы это за милую душу, он большой дипломат. Но Низговорову самому хотелось видеть Маранту. Волк разбередил старую рану. И чего, собственно, бояться? Кто и когда запрещал звать ее сюда? Это ведь свидетельствовало только о слабости Низговорова — то, что он долгое время старался обойти стороной обширную зону наветов, слухов и домыслов, среди которых, как в мутной воде, каждый ловил что хотел. Кстати, губернатор сам просил его кое-что выведать у Маранты. А вот о Волке Потап Степанович не далее как вчера высказался крайне резко — и что? Выгонять Волка?

— Где наше не пропадало! — бесшабашно воскликнул Низговоров.

Вызванный через Гадину шофер Миша получил наказ: срочно ехать на кладбище и без Маранты не возвращаться.

Викланд обрадовался впервые услышанной пословице, припоминая сходное по настроению: «Однова живем», «Помирать, так с музыкой»… А Волк ни с того ни с сего возьми да брякни Низговорову:

— Девочка-то сейчас с вами?

Тот не сразу и сообразил, о ком речь. Изменился в лице. Секунду-другую Волк смотрел на него в упор, потом как-то поскучнел и отвернулся.

Посидели, вяло перебрасываясь малозначащими фразами. Низговоров был занят предстоящей встречей с Марантой, не мог думать ни о чем другом. Викланд тем временем стал рассказывать невыносимо затянутую историю про то, как он впервые попал несколько лет назад в этот город. Его поселили в номере для очень важных персон, где были даже тумбочка возле кровати и шкаф для одежды. Тумбочка была битком набита скелетами местных видов рыб, а из шкафа, когда его откроешь, с грохотом сыпались пустые бутылки. Он, Викланд, первым делом решил, на свою беду, смыть под душем дорожную пыль…

Дверь кабинета скрипнула и начала потихоньку приотворяться. Все повернулись к ней с ожиданием.

На пороге переминался с ноги на ногу широкоплечий лопоухий юноша в тельняшке.

— Маранта не придет, — сказал он, немного робея в непривычной обстановке и оттого стараясь быть развязным. — Я вместо нее.

Всем стало неловко. Низговоров молчал, словно и не заметил вошедшего. Только бледность да стиснутые зубы выдавали его чувства. Леша еще немного потоптался и, не дождавшись приглашения, присел на кончик стула возле самой двери. Викланд, с сомнением подвигав бровями, продолжил рассказ:

— В совмещенном санузле было очень тесно. Чтобы встать под душ, приходилось громоздиться на унитаз, потому что душевой — как это? рог? — душевой рог был упрямый… Очень негибкий. Указывал всегда одно направление, как рука вождья на постамьенте.

Увлекаясь, Викланд коверкал русские слова. У него выходило невольно, но так получалось смешнее.

— А на два крана полагалась одна ручка, такое железное колесо со спицами. Его надо было надевать на граненые штырьки. Оно вырывалось и падало на пол с очень неприятным звуком. У вас тогда в магазинах ничего не было, люди стояли в очередях. Вода тоже открывалась по очереди. Я надел колесо на первый штырьек и повернул его. Рог задрожал, из него пошли разные звуки и полилась очень темная и очень холодная вода. А я уже стоял на унитазе совсем голый. Мне было не увернуться. Тогда я решил поскорее добавить тьеплой воды и трьепетно переставил колесо на другой штырьек. И тут ржавое устройство наверху… Ну, то, в котором вода справедливо распредельяется… Оно не выдержало такого давления… Такой безжальостной эксплуатации… Оно страшно разгневалось, зарычало и кинулось мне в голову! Вместе с кипьятком! Как называется по-русски это устройство, где вода справедливо распредельяется?

— Приемник-распределитель, — с нарочитой серьезностью ответил Волк.

Тут все, не исключая Низговорова, расхохотались. Леша, который тоже давился от смеха, чуть не упал со стула.

— Кстати, — вспомнил Низговоров. — Вчера на банные проблемы обратил внимание сам губернатор. Распорядился перемыть всех бродяг. — Он не стал вдаваться в подробности.

— Правильно, — одобрил Волк. — К лету могут начаться жуткие эпидемии. Только одними банями тут не поможешь…

— Тогда я… — со смехом продолжал Викланд, — я подумал, что этот народ надо было хотя бы раз побьедить в войне, тогда бы все у него работало!

— Нас надо оккупировать! — с неожиданной яростью выкрикнул Леша, справившись с весельем.

Викланду стало неловко, он недоуменно вздернул брови и прокашлялся.

— Что ж ты в свои-то силы не веришь, моряк? — грубовато спросил Волк.

— В свои-то как раз верю! — с вызовом ответил Леша. Собирался еще что-то сказать, но раздумал.

— Это самое интересное, да? — заметил Викланд. — Что думают молодые люди, получившие свободу. Что хотели бы делать для общей пользы…

— Да ничего! — проворчал Волк. — Я говорю медсестре: подмети, это же наш приемный покой, сюда придут больные, каково им в грязи сидеть? Не понимает, дурочка. Приходится самому веник брать. Как мы докатились до такого после нашего социализма? Человек стал врагом всему общественному. Таких глупых оголтелых индивидуалистов, наверное, в целом мире больше не сыскать. Гадят друг другу и самим себе…

— У вас была не мысль о социализме, а система принудительного распределения, — рассудительно сказал Викланд. — Людям не приходилось каждый день решать трудные вопросы общей жизни. Все привыкли получать от государства паек. А тут — пуффф! — шарик лопнул, и сердитый человек остался один напротив несправьедливой природы, рядом с другими такими же сердитыми и одинокими, как он сам, и без единой социальной мысли в голове. Есть опасность, что пустое место займут другие идеи…

— Вы опять боитесь русского трактора? — спросил Низговоров.

— Раньше всех надо бояться вам. Сердитых легко собирать по углам и сталкивать. Эти ваши новые, у которых нынче много денег, — им же надо чем-то занять остальных… Русские — не американцы. Вас не увлечешь новой версией компьютерной игры про звездные войны… Вам подавай глобальные проекты.

— А скажите, скучно жить стало, да? — сказал Волк. — Совсем недавно мальчики по всей земле просыпались утром с мыслью, что уже к вечеру опрокинут этот старый гнилой мир и на его руинах построят что-то небывалое… Русские мальчики — свое, немецкие — свое. Был свой план и у английских, и у французских, и у датских, и у прочих, хотя некоторые не так буйно свои проекты афишировали…

— Да-да. Был, — подтвердил Викланд, скромно потупившись.

— Разрушителей у нас и сегодня хватает, — желчно сказал Низговоров, припомнив вчерашнее заседание. — У них свое понимание светлого будущего: корпоративная верхушка, а под ней что-то такое не слишком обременительное и вполне управляемое…

— Разве вы лично не входите в могущественную корпорацию власти? — возразил Викланд. — Разве не можете ничего менять? Предложите людям заново учиться жить вместе. Терпеливо выращивать в себе солидарные идеи. С тем же терпением, с каким воспитывают детей или лечат хронические заболевания. Это не так уж безнадежно: на Западе каждое новое поколение тоже всему учится заново.

— Удивительно, — пробормотал Волк. — Все такие разные, а вот говорим и даже понимаем друг друга…

— С вами я чувствую себя совсем русским: обо всем говорю с болью! — воскликнул Викланд, трогательно моргая.

— Если мы продолжим собираться — а мы продолжим, теперь я в этом уверен — я когда-нибудь напишу картину «Совет», — сказал Низговоров. — Вот эта самая комната, вся в легком синеватом дыму… Кто-то из вас курит, нет? Ну, не имеет значения… И люди за беседой. Умные свободные люди. Такие разные и такие близкие. Ничего кроме контуров лиц и рук за пеленой дыма, выразительных цветовых пятен, как в «Арабской кофейне» у Матисса. Возможно, это будем не мы, какие-то другие люди-боги… А почему не мы, собственно? Написать так, чтобы всякий, кто взглянет на картину, проникся к этим людям доверием и уважением. Захотел препоручить им свою судьбу. А иначе зачем дан ум? Зачем трагический опыт человечества? Зачем властные институты? Зачем искусство, наконец?!..

Викланд немного нахмурился и уже собирался возразить (и Низговоров заранее знал, что он скажет: никакому совету, никому другому не следует вверять свою судьбу!), но его опередили.

— Возьмите меня в совет! — неожиданно выпалил Леша, весь пунцовый от волнения. — Я хочу быть с вами.

— А? Вот это, по-моему, достойное завершение нашей дискуссии. — Викланд обвел присутствующих веселым взглядом. — Теперь не пропадем. Художник, врач, бравый моряк… А вы страдали, что нет здоровых молодых сил!

— Профессор, — уважительно дополнил список Низговоров.

— Да-да. Всегда рад помочь. Это как русская сказка про репку, нет?..

Низговоров уже не сердился на Лешу. Не поощрил его жаркого порыва, но не стал и отталкивать. Мелькнула даже мысль, что этот наивный, мечущийся в поисках внутреннего пристанища и образцов для подражания юноша может быть очень даже полезен в его начинаниях. За ним легион таких же растерянных мальцов, огромная сила, которая и будет в конце концов определять, как дальше пойдет жизнь… Но досада на Маранту и затаенная ревность не дали этой мысли развиться, о чем Низговоров впоследствии горько сожалел.

Волку, покидавшему кабинет последним, Низговоров сказал, что видит его в перспективе министром здравоохранения. Это вполне реально, Низговорову уже удалось ввести в правительство своего человека, который, к сожалению, пока не оправдывает возложенных на него надежд…

— Не знаю, что у вас на душе, я врач, а не исповедник, — сказал Волк. — Но вы скверно выглядите! Вам не других пристраивать, вам бы самому куда-нибудь бежать спасаться.

Когда Низговоров, проводив гостей, возвращался по коридору к себе — выпорхнула из своего кабинета любопытная Маргарита Разумовна, ухватила за рукав:

— Ну? Решили что-нибудь?

— А чего решать? — осторожно сказал Низговоров. — Вчера на заседании правительства все решили. А мы так, посидели, поговорили…

— Что же вы! Другой вон карандаши чинит, а ходит гоголем, все уверены, что он и есть самый главный… Не любите вы власть. Не так ее нужно использовать. Но как красиво говорит!

— Кто? — не понял Низговоров.

— Валя Асмолевский! Его родители держали салон, у них весь цвет города перебывал. Если бы вы, с вашим-то талантом и положением, умели так витийствовать…

— Маргарита Разумовна, спросите там, что они решили? — донесся из приемной голос губернатора.

— Да ничего они не решили, Потап Степанович! — разочарованно и с какой-то даже печалью ответила Касаткина. — Как всегда, ничего не решили…

Не успел Низговоров разминуться с Маргаритой Разумовной — встала на пути Нина Мордуховна:

— Зачем вам понадобилась Маранта? Зачем будите лихо?

В гневе она даже правильно произнесла имя. Не дожидаясь ответа, повернулась и быстро засеменила прочь.

Что мог значить выпад Биргер, Низговоров не знал и знать не хотел. Он запретил себе думать о Маранте, посмевшей так отреагировать на его, советника губернатора, личное приглашение. Как же он сразу не догадался, что она трахается с этим мальчишкой? Спала, конечно, и с Кудряшовым, и с директором театра… Предпочитала начальство, шлюха. Решила заделаться звездой, раздувала из себя невесть что… Все эти фантастические россказни про пустыни, приюты, цыганские таборы, казни родственников, побеги из тюрем, про женихов-миллиардеров, католиков, масонов, Фергану, Гвадалахару и Сан-Франциско — это все из ее вздорной головенки. Низговорову ли не помнить, как она умела запудривать мозги! А Волк, вполне возможно, поимел ее еще малолеткой, и его трудно за это осуждать — легко ли здоровенному мужику, по роду занятий имеющему неограниченный доступ к телу, удержаться при виде такой игривой самочки?..

Так или иначе, Низговоров решил, что Маранта для него умерла.

Глава седьмая.

У корыта

Последующие дни были полны знаков и предзнаменований, которые Низговоров либо не понимал, либо не хотел признавать.

В пятницу вечером он из окна машины увидел возле парадного подъезда башни какую-то возню: несколько работяг таскали железные листы и трубы, вспыхивал в сумерках огонек сварки. В стороне мелькнул Павлыч с длинной черной бородой. Низговоров рассеянно отметил про себя все это и подумал, что идет ремонт. Как бы совсем не отключили на выходные отопление! Топили с каждым днем все хуже. Если б высказать опасение вслух, верный оруженосец Миша наверняка бы все ему растолковал; но Низговоров не высказал.

О субботнике он вспомнил только в понедельник утром, когда увидел (опять-таки из окна автомобиля) стоявшее на том самом месте у крыльца огромное железное корыто, все в наледях, с разлившимся вокруг него настоящим катком.

В то утро Асмолевский при встрече в коридоре поприветствовал его с подчеркнутым вниманием и улыбнулся как-то особенно. На вопрос, что случилось, ответил: так, ничего. Просто скоро весна, масленица, юбилей Потапа Степановича, потом великий пост — тоже доброе время для верующего, а там не за горами и светлый праздник Христова Воскресения. В минувшую субботу выходили на площадь Победы, отмывали там сирых и убогих, и так вдруг пахнуло весной! Разве Низговоров не чувствует, что весна близко? Как жаль, что его не было на субботнике…

Низговоров сказал, что сам об этом сожалеет, но никак не мог, отвлекли государственные заботы; что обязательно отработает свое в следующие выходные. Сердечно пожал Асмолевскому руку, а отходя — обратил внимание на его хромоту и необычно толстую ногу под брюками.

Маргарита Разумовна пришла на работу со значительным опозданием. У нее было перевязано горло. А Низговоров нарочно высматривал ее, сразу заспешил за ней в кабинет и первым делом, конечно, сочувственно справился о здоровье.

— Пустяки. — Маргарита Разумовна нервно отмахнулась. На Низговорова не глянула, демонстративно от него отворачивалась. — Не подходите, могу вас заразить. В субботу вышла на площадь в ботиночках. Пришлось и чумазеньких отмывать, и ведра самой носить… Из мужчин были только Валя Асмолевский да Никита Щупатый. Ну еще Аршак Манвелович, но тот больше рабочими командовал, сам к корыту не приближался. Остальные проигнорировали. Вот и промочила ноги насквозь. Всю зиму из болезней не вылезаю… Да ладно, сама виновата.

Говорила сипло — как показалось Низговорову, не столько из-за простуды, сколько от обиды.

— Может, вы и правильно сделали, что не пришли! Мы только руки да лицо могли им помыть, много ли от этого проку? Лохмотья как были на них, так и остались, а что под лохмотьями… Не хочется и думать. Их тащишь, а они упираются. Знаете, что с Валей-то Асмолевским стряслось? Не знаете? Ох, невнимательный вы к людям, Вадим! Когда-нибудь это вам отзовется. Там был горбун, просто какое-то чудовище, в нем уже ничего человеческого не осталось. Валя подошел к нему с мокрой тряпочкой, а он его — зубами за ногу! Чуть кость не хрустнула. Мы все теперь за Валю переживаем. Только бы не было заражения!

— Надо обратиться к Волку, — предположил Низговоров.

— Да хватит нам волков, Вадим! Хватит уже. И без того покусанные ходим. Ну вылечил он вашу девочку. А что толку? Вы ею попользовались и бросили… Ладно, может, я лишнее сейчас говорю. Не обижайтесь. Сами видите, какое у меня состояние.

Низговоров не обиделся. Так, нахмурился для порядка, чтобы тут же самому вымолить прощение. Обижаться было не в его интересах. Именно от Маргариты Разумовны зависело, как история с субботником будет преподнесена губернатору.

Потап Степанович, позвавший Низговорова, как всегда, ближе к вечеру, ни словом его не попрекнул, но был угрюм.

— Пора почистить то, что мы с вами написали, — сказал он. — Там было про Бога… Зачеркните это.

— Все? — робко спросил Низговоров.

— Все. Про жизнь тоже уберите, это глупость! — Говорил с таким раздражением, словно все написанное было навязано ему Низговоровым. — Историю, счастье, достоинство, идеалы, судьбу — все, все перечеркивайте!

— «Гомосексуализм», «Педофилия»? — читал Низговоров по порядку.

— Какая к чертовой матери педофилия! Замучился я с вами… Все долой!.. Ну, что у нас остается? — устало спросил в конце.

— «О числах» и «Большая нога».

— Хорошо. Пусть будет одна «Большая нога». Там вроде не к чему придраться.

Низговоров не возразил. В его положении, с грузом тяжкой вины, это было бы неразумно. Он лишь подосадовал про себя на слабость губернатора, столь подверженного влияниям, и тихо сказал:

— Потап Степанович, люди, которые придираются, которые клевещут на вас и на меня — они ведь сами небезгрешны. Можно ли на них полагаться? Та же Нина Мордуховна без конца твердит мне о Маранте… Ну, танцовщице этой… Которая живет на кладбище с котом… Не знаю, чего она добивается — может, хочет с моей помощью призвать ее сюда, устроить у вас под боком масонский вертеп?

Он понимал, конечно, что переступает последнюю черту. Причем не только в моральном, но и в эстетическом смысле. Ведь на него клеветали легко, с воодушевлением, искренне, — а у него получилось тяжело и гнусно. Но слишком уж тревожный выдался день. Необходимо было предотвратить еще одну вероятную угрозу, опасный донос, который мог исходить от Биргер. В страхе наносил упреждающий удар. Биргер — враг, с ней идет открытая война, а Маранта… Маранта для него больше не существовала.

Потап Степанович поднял маленький зоркий глаз — и Низговоров понял, что старик его раскусил. Без осуждения, с невозмутимостью мудреца. Даже как будто весело, с затаенной озорной мыслью: на миг вздрогнула в выцветшем глазу знакомая искорка… Показалась и исчезла.

Однако информация дошла и будет использована, понял Низговоров. Так или иначе, но будет.

— А что с моей статьей делать? — покорно спросил он. — Тоже уничтожить?..

— Как хотите.

Нога Асмолевского успешно заживала, горло Маргариты Разумовны тоже, история с субботником понемногу забылась. Только Щупатый продолжал дуться. Казалось бы, это Низговорову следовало на него обидеться после заседания правительства, а вот — нет; субботник и ему дал фору: он ведь был особенно чувствителен к нетоварищескому поведению. Надо было как-то мириться, не воевать же сразу со всеми! Низговоров решил подойти к делу философски, беря в этом пример с губернатора. Щупатый всегда становился на сторону сильного — значит, удерживать его при себе следовало не столько лаской, сколько силой.

— У Потапа Степановича близится, как ты знаешь, юбилей, — сказал ему однажды Низговоров. — Надо продумать сценарий праздника. Официальной частью будет кому заняться, а вот развлечения для народа, разные потехи, игрища… В этом, по-моему, тебе нет равных.

— Да ты… вы что! — взвился Щупатый (он теперь то и дело перескакивал с «ты» на «вы» и уже не решался говорить ему, как прежде, «земляк»). — Массовик-затейник я вам, что ли?

— Праздник должен стать поистине всенародным, — твердо продолжал Низговоров, не слушая возражений. — Веселым, зажигательным! Это привлечет людей гораздо лучше, чем агитация или угрозы. Мы должны продемонстрировать торжество победителей и внушить народу, что победил именно он. Он сам. Продумай театрализованное шествие, фейерверки, привлеки мастеров культуры. Конечно, надо развернуть уличную торговлю. Это уже полностью по твоей части. Дешевое питание, напитки… Пусть покупают водку не у старух из-под полы, а открыто, красиво. Пусть напиваются до одури!

— Понятно. Пьют и писают, пьют и писают, — хохотнул Щупатый. — Для этого дела, сам знаешь, что потребуется. — Он пошуршал в воздухе пальцами.

— Запроси у Постилы.

— Нет уж, вы сами! Я ее боюсь, она в трусах пистолет носит.

Несколько дней Низговоров размышлял, как подступиться к Постиле с разговором о деньгах для праздника, а тут она заявилась к нему с этим сама.

Низговоров ничего не понимал в бумагах, которые Постила перед ним выложила. Она сказала, что на юбилей Потапа Степановича нужны деньги, много денег. Платить за подарки, за праздничный стол, за разные увеселения, за выступления приглашенных артистов… Мало ли за что еще. Одна только уборка улиц влетит в копеечку. А бюджет города тощий, и если с каждой суммы отчислять все положенные налоги, от праздника останется пшик. К тому же мало кто соглашается в таких случаях на безналичную оплату: знаменитости требуют деньги в конверте, желательно — зеленые. Так что, с какой стороны ни глянь, нужно вначале обналичить бюджетные средства, переведя их на счет частной фирмы в порядке оплаты фиктивных услуг, и затем расплачиваться возвращенными этой фирмой живыми деньгами. Схема отработана, партнер надежный, выгода очевидна. А Низговоров должен всего лишь поставить свою подпись.

Постила была терпелива и доброжелательна, объясняла подробно, не жеманясь и не выкидывая фокусов. В этот раз она ему понравилась.

У Низговорова, правда, возник вопрос: почему именно он? Он всего лишь советник. До сих пор никаких финансовых документов не подписывал…

Но ведь он второе лицо после Потапа Степановича, сказала Постила уважительно. (Скорее даже вразумляюще: мол, что ж ты, академик, цены-то себе не знаешь?) Не странно ли будет, если Потап Степанович завизирует траты на свой собственный юбилей? Не упрекнут ли его в нескромности, а то и в чем-то похуже?

Тем самым заранее отклонялся второй волновавший Низговорова вопрос: знает ли об этом губернатор? Не знает и знать не должен. Денег будет достаточно, прибавила Постила, предварительная смета несколько завышена, а если еще удастся сэкономить… В общем, из излишков можно будет кое-что и для себя выкроить.

Низговоров на секунду обомлел. Предложение было шокирующим, если поглядеть со стороны — просто чудовищным. Но заманчивым. А главное, произносилось хотя и вполголоса, но тоном самым обыденным, деловым. Может, так уже мыслят и живут все, а он, Низговоров, — какой-то анахронизм, посланец из позапрошлого века, как однажды сказала Даша? Кому, в самом деле, будет ущерб, если небольшая часть денег, предназначенных для праздника, попадет в карман Низговорова, и он сможет потратить их на ту же Дашу, купить ей, наконец, теплую шубку? Меньше спаленных петард, меньше выпитой водки? Так это же благо!

— Кроме нас с вами кто-нибудь в это посвящен? — спросил он со значением.

— Дура я, что ли! — в своей обычной манере отрывисто ответила Постила.

— Что ж, — сказал Низговоров, беря со стола ручку. — Вы прокурор, вам виднее…

Постила придвинула к нему бумаги, руки их соприкоснулись.

— До сих пор не попросил у вас прощения за тот безобразный ночной визит к вам. — Низговоров попытался придержать ее руку. — Я был пьян и вел себя ужасно, глупо, как мальчишка. Но все помню и, поверьте, дорожу этим воспоминанием. Сейчас мне жаль, что у нас с вами тогда ничего не было.

— Не жалейте, — сказала Постила, с потупленным взором выравнивая на столе стопочку подписанных бумаг. — Никогда ни о чем не жалейте. У нас еще много чего будет, все впереди.

Он был так тронут, что отважился нежно поцеловать ее на прощанье в шершавую щечку, и хотя она при этом хмыкнула со свойственной ей иронией, но явно осталась довольна.

А когда вышел с ней в коридор — лицом к лицу столкнулся с моряком Лешей. В этот раз Леша выглядел непривычно: стриженые вихры приглажены, вместо курточки и тельняшки — зеленый пиджак с чужого плеча, рубаха в горошек и неумело завязанный оранжевый галстук.

Низговоров постарался не выдать удивления, по-свойски потрепал его по плечу:

— Как жизнь?

— Не жизнь, а сказка! — заученно откликнулся Леша, едва удостаивая Низговорова взглядом.

Оказывается, он ждал Постилу. Она быстро пошла к выходу, Леша вразвалочку припустил за ней, и Низговоров видел, как они обменялись какими-то бумагами.

В один из тех дней Маргарита Разумовна мимоходом похвалила Низговорова:

— Вы хорошо с праздником придумали! Просто замечательно. Эта работа как раз для Щупатого. Один Никита, конечно, не справится, но мы попросим помочь ему нового советника…

— Кого-кого? — Низговоров подумал, что ослышался.

— Марата Сафарбеевича, советника губернатора! Он большой специалист по организации всяких шоу. Что вы на меня уставились, Вадим? Вам плохо?

Скоро в коридоре администрации замелькал и сам Марат Козлов. Он с помпой вселялся в кабинет по соседству с низговоровским: несколько рабочих под его присмотром заносили туда новую мебель, какую-то электронную аппаратуру в коробках, дорогие сувениры, картины, книги… Низговорова при встрече поприветствовал с особенным восточным радушием, почему-то навевающим мысль об изменчивости и коварстве судьбы.

В тот день, как назло, губернатора на работе не было. А к Марату Сафарбеевичу уже сновали то Асмолевский, то Щупатый. Заглянула даже непримиримый критик театральных постановок Нина Мордуховна — и вышла от Козлова сияющая. Низговоров все это видел, потому что ему не сиделось на месте, он нервничал, то и дело выскакивал в коридор и прохаживался там, сводя с ума пристально следившую за ним Гадину. Пытался понять суть происходящего. Спросить, навести справки (у Маргариты Разумовны или у всезнайки Щупатого, например) не позволяло самолюбие. На поклон к Козлову, как другие, тоже не пошел — с чего бы? Дело касалось высшей служебной субординации. Один Потап Степанович мог все расставить по местам. А он исчез.

Здоровье пошло вразнос. Вечером Алиса не смогла оживить Низговорова, так и ушла ни с чем. Чего только не передумал он бессонной ночью, каких резкостей не наговорил Потапу Степановичу в длинных жалобных монологах!

Но когда встреча состоялась, Низговоров не успел и рта раскрыть — губернатор его опередил:

— Я конфиденциально поручал вам одно деликатное дело, касающееся Кудряшова. Вы с ним справились?

Вопрос застал врасплох. Низговоров начал путано оправдываться…

Губернатор только того и ждал.

— Вы не справились, — сурово подытожил он. — Иначе давно бы доложили мне об исполнении. А дело имеет важность чрезвычайную. Поэтому я взял еще одного советника, чтобы он этим занимался.

— Но… Чем буду теперь заниматься я? — растерянно спросил Низговоров.

— Чем занимались, тем и будете заниматься. Записывать максимы.

Низговоров лишь горько усмехнулся.

— Я не понижаю вашего статуса, — миролюбиво сказал Потап Степанович. — В зарплате вы тоже не потеряете. Вы толковый работник и даете немало дельных советов. К вам прислушиваются министры. Кое-какие ваши инициативы, конечно, носили провальный характер, я прежде всего имею в виду субботник…

— Потап Степанович, но это была не моя инициатива!

— …Заблуждения случаются у всех. Вы искренне печетесь о горожанах, хотите им помочь. Это меня устраивает. Нравится мне и ваш боевой настрой, то, что вы собираете вокруг себя активистов… этих, как их… Ну, ваш общественный совет.

— Кто из нас главнее: я или Козлов? — прямо задал Низговоров больше всего тревоживший его вопрос.

— Вы оба мои советники. Если хотите, я могу назвать вас первым советником, поскольку взял на работу раньше.

Низговорову показалось, что губернатор чувствует за собой вину, пытается как-то смягчить последствия своего шага, и решил, что сейчас самое время обратиться к нему с трудной просьбой.

— Потап Степанович, меня действительно тревожит положение горожан, ради них я готов отдавать все силы на том месте, куда вы меня определите. Люди пропадают от холода, голода и болезней. Близится весна, с ней придут эпидемии. Город буквально вымирает. Сейчас ключевой вопрос — сбережение жизни людей, их здоровья. Нам крайне необходим департамент здравоохранения. Его должен возглавить авторитетный специалист, человек честный и самоотверженный. Вы догадываетесь, о ком я. Волк вполне справится с руководящей работой, он хорошо проявил себя в консультативном совете…

— Консультанты — это консультанты, — сказал Потап Степанович с досадой. — Не надо смешивать.

— И все-таки…

— У нас совсем нет денег. Вы же помните, что говорила на заседании Постила!

— Я продолжаю настаивать, Потап Степанович, целиком полагаясь на вашу мудрость. Это назначение, может быть, станет лучшим, самым полезным для народа за всю историю вашего правления. Волк спасет город от многих напастей.

— У нас же интеллигентное правительство! Вот вы, например, художник, Козлов — театровед…

— Волк интеллигент до мозга костей! Вы не смотрите, что он зарос как дикарь. Если надо, я заставлю его постричься. Пригласите для разговора, сами будете очарованы.

— Он уже в годах, а наше правительство молодое. Нам нужны энергичные люди!

— Потап Степанович, неловко даже говорить… Но разве вы не подаете всем нам пример неистощимой энергии в значительно более преклонном возрасте?

— Хорошо. Я обещаю вам подумать.

Низговоров остался доволен беседой и самим собой: он тоже научился влиять, давить и пользоваться подходящим моментом.

После этой беседы Низговорову стало легче общаться с Маргаритой Разумовной. Возникшее было между ними недоразумение отпало; обижаться на нее, при ее отзывчивости и доброте, было невозможно; если же у нее с языка иной раз слетало то, что другие держали на уме, так это являлось скорее ее плюсом, нежели минусом. Она была бесценным источником самой потаенной информации, а возвышение Марата Козлова, явно ею протежируемого, лишний раз подтверждало ее близость к Потапу Степановичу и практически неограниченное влияние на него. К чести Маргариты Разумовны, она не ходила, подобно другим министрам, на поклон к Марату Сафарбеевичу, — наоборот, он сам старался при удобном случае к ней заскочить, скромно присаживался в уголке и заводил вкрадчивую беседу. Бывало, что они с Низговоровым сходились там вместе; бывало, к ним еще присоединялся Асмолевский — он старательно обхаживал нового советника, надеясь, видимо, использовать его в борьбе с Низговоровым. Эти встречи и разговоры позволили Низговорову поближе узнать Козлова, оценить его житейскую философию. Не обходилось и без стычек, и без занятных совпадений.

— Марат Сафарбеевич, вы когда-нибудь занимались рекламой? — заводила Маргарита Разумовна.

— А как же! — невозмутимо откликался Козлов. — «Подними Ему настроение!» Есть такая реклама колготок. Конечно, «Ему» с большой буквы. А на картинке полуобнаженная дама терзает себя между ног. Это я придумал.

— Да нет, я серьезно! Иногда смотрю по телевизору — ведь это ужас! У нас, смотрите, какая беднота, сколько нищих, несчастных, а на экране и на плакатах — кровь, насилие, жестокость!

— Секс! — добавлял Козлов со вкусом.

— И вы смеетесь! Вот если бы у вас была дочь… — Тут Маргарита Разумовна запиналась и почему-то бросала осторожный взгляд на Низговорова. — Нельзя осмеивать все подряд! Есть вещи…

— А если смешно? — отвечал Козлов, бестрепетно глядя на нее холодными глазами-щелками.

— У нас есть победивший класс, с него и спрашивайте, — говорил Козлов. — Реклама — булыжник буржуазии. Если я ошибаюсь, пусть Валентин Аркадьевич меня поправит.

Асмолевский принимался горячо доказывать, что буржуазный порядок основан на строгих традициях протестантизма и перечисленные безобразия не имеют к нему ни малейшего отношения.

— Да вы теперь сами в буржуазном правительстве! — говорила Козлову Маргарита Разумовна. — Вы что, красным себя, что ли, считаете?

— Я розовый, — говорил Козлов. — Это чтобы меня не путали с голубыми.

— Фу, бесстыдник! — негодовала Маргарита Разумовна. — Вот вам художественная интеллигенция!

— А вы чего ждали? — спрашивал Козлов. — Существовало когда-то архаичное общество, в котором каждый обязан был хорошо себя вести. Долг вещь тяжелая. Художники, по натуре люди распущенные, страдали от него больше других и свои муки преподносили нам в виде творений. Мы глядели и думали: бедный, как он мучается! какая у него высокая совесть! И переживали катарсис…

— Что хоть это такое, Марат?

— О, это такая штука… Это, Маргарита Разумовна, когда вы встречаете нищего калеку и вдруг вам приходит в голову, что вы с ним — брат и сестра. Сразу, понятно, слезы из очей, ангелы в вышине с дудочками порхают… Такой театр. Но нас эта постановка почему-то не устроила. Мы сказали: люди рождены разными, их нельзя заставлять быть похожими друг на друга. Они рождены гадкими, их нельзя заставлять вести себя прилично. Если он ворует у меня — тогда, конечно, в тюрьму его, линчевать и так далее, потому что собственность священна. Но если он завшивел, дохнет с голоду, пьет тормозную жидкость, сношается, извините, со свиньей в хлеву, идет вешаться — никакого вмешательства! Потому что свобода тоже священна. Собственное благо человека, физическое и моральное, не служит достаточным основанием для насилия над ним. Это я цитирую буржуазного классика. У них тоже есть классики, вроде как у нас раньше были Маркс с Энгельсом… Вот что такое свобода. Мыть — нельзя. Лечить — нельзя. Учить и воспитывать — нельзя. То есть нельзя против воли, понятно. Но воли и желания для всего этого тоже мало, нужны еще денежки. Всякие товарищи Дзержинские и Макаренки с их принудительными прожарками, бесплатными лечебными учреждениями и республиками ШКИД — кошмарный призрак тоталитаризма. Судите же: где в таком благословенном мире место для совести? Чем прикажете мучиться художнику? Зато непристойности всегда в цене. Не только постановка изменилась, сцена стала другой.

— Господи, какой цинизм! Из-за этого вы и театра лишились, — сокрушалась Маргарита Разумовна.

Не мог смолчать и ядовитый Асмолевский:

— Некто говорил: «нищих всегда имеете с собою, а меня не всегда имеете». У него тоже не было совести?

— Отвечаю по порядку. Я действительно лишился театра оттого, что потерял эталон. Его просто не осталось в жизни, кругом одни осколки. Откуда же ему взяться в искусстве? Нельзя из руин, из хаоса наскоро слепить гармонию. На что я должен глядеть, с чем сверяться? Господин Низговоров не даст мне соврать, что сейчас, например, выставленная каким-нибудь концептуалистом ржавая консервная банка или, прости господи, писсуар идут наравне с полотном Рубенса, на которое великий мастер потратил годы работы. Здоровый визг или забористое словцо с эстрады стоят дороже, чем прекрасный романс. Я и повизжать могу, но пусть общество сделает заказ! Пусть решит, наконец, чего оно хочет. Общество, а не одна Нина Мордуховна. Пока заказ не сформулирован — терпите все, что вам предлагают, и веселитесь.

— Как же общество может сделать заказ, если оно само, как вы сказали, в осколках?

— Заказывать будем мы!

— Валя, но у нас демократия…

— Пока большинство отмалчивается, разговоры о демократии лишены оснований.

— Ох, не завидую я вам, когда это большинство заговорит!

— Демократия не обязательно ведет к свободе. Бывало и наоборот.

— Да, тысячу раз слышали!..

Уже изнемогая, Маргарита Разумовна взывала к безучастно сидевшему Низговорову:

— Вадим, вы художник, скажите ему!

— Надо учиться работать на любой сцене, — нехотя выдавливал из себя Низговоров.

— А как же. Мы с вами и учимся, — отвечал Марат Сафарбеевич внешне бесстрастно, но, как чудилось Низговорову, не без задней мысли.

Впрочем, беседы не всегда проходили столь бурно. Маргарита Разумовна старалась придать им характер легкий, подчас игривый. Однажды сказала с неподдельным ужасом:

— Я слышала, за границей придумали еще «голые новости»! Молодые дикторши начинают рассказывать о событиях дня и на ваших глазах раздеваются, непринужденно так снимают и лифчик, и трусики, остаются без ничего!

— Без ничего — наверное, когда уже доходят до новостей из России? — предположил Марат Сафарбеевич. — Не принимайте близко к сердцу, это идет от извечных мужских комплексов! Мужчины, чтобы вы знали, робки и самолюбивы. Больше всего на свете они боятся отказов. Поэтому предпочитают свободным женщинам пленниц. Или служанок. Или подруг жены. Или своячениц. Или вот даже виртуальных особ. Кто всегда под рукой и не преподнесет сюрпризов…

В тот вечер Козлов ровно в шесть заспешил домой, а Низговоров, задумавшись, остался наедине с Маргаритой Разумовной в кресле у стола и продолжал по привычке следить за живой сменой акварельных тонов на ее лице, отражавших сложную игру ума. Он уже научился узнавать по этому лицу о зарождении многоходовых интриг, о реальных и мнимых опасностях, о перспективах того или иного дела, о том, как следует реагировать на ее слова (часто вопреки их значению) или, того пуще, на ее говорящее молчание…

— Вы тоже предпочитаете пленниц свободным женщинам? — грубовато пошутила она, желая вывести его из оцепенения.

Низговоров смешался.

— Ваше лицо… — сказал он. — Вы не боитесь его? Оно ведь выдает вас с головой.

— Да я только рада этому, мне нечего скрывать!

— Не скажите. Но вы сами, наверное, не догадываетесь, какие тайны свободно разгуливают по вашему лицу. Вы как барометр: поглядев утром на вас, я уже знаю, какая весь день будет погода.

— Вадим, вы нахал! Хотите сказать, что раздеваете меня против моей воли? Смотрите «голые новости»?

— Помните нашу первую случайную встречу в театральном фойе? Как вы меня тогда отличили в толпе, как тепло приветили… Знаете, у меня есть чувство, что ваша тогдашняя улыбка предопределила весь мой путь, вплоть до сегодняшнего вечера.

— Господи, да мне просто жалко вас стало! Видный молодой человек, интеллигентный, а держится застенчиво, в каком-то рваном пальтишке… Не занимайтесь мистикой. Мы с вами сейчас слишком возбуждены.

— Возбуждены? Вы, хладнокровная похитительница чужих сердец, возбуждены?!

— Перестаньте издеваться. Послушайте лучше, как мое сердце стучит. Да чего вы испугались!

Низговоров действительно немного оробел. Можно ли так далеко заходить с языческой богиней, в которой ищешь участия и от которой в немалой степени зависит твое благополучие? Древние полагали, что можно. Он придвинулся со своим креслом вплотную, неуверенно положил руку на небольшую надежно упакованную грудь Маргариты Разумовны.

— Ну?..

— В самом деле. Это радостное волнение.

— С чего бы?

— Вам удалось сблизить меня и Марата Сафарбеевича. Между нами не возникло вполне вероятных в данной ситуации вражды и соперничества. Вы предотвратили маленькую войну и, по-моему, законно празднуете успех…

Ладонь его медленно сползла с груди и с неизбежностью легла на юбку между колен Маргариты Разумовны.

— У вас сегодня меланхолическое настроение, — промолвила она зазвеневшим голосом.

— Я ведь тоже тогда отличил вас. Вы мне сразу понравились, даже снились…

Юбка была длинная, из плотной шерсти, и все, чего он достиг осторожными и довольно вялыми движениями своей неловко вывернутой через два кресельных подлокотника руки — это нащупал под ней еще более тугую преграду с жесткими рубчиками швов и пряжками застежек.

— Перестаньте, Вадим. Для вас я уже старуха, — сказала Маргарита Разумовна, забирая его руку своими двумя, но не отталкивая. — Признайтесь честно, вы любите кого-нибудь? По-настоящему?

Он уже понял, что ввязался в безнадежное предприятие, не чувствовал в себе ни малейшей тяги к продолжению и обрадовался отвлекающему вопросу.

— Кроме вас? Любил, Маргарита Разумовна. Но это было давно.

— Вот язва! Кто бы мог подумать! Не зря говорят, что в тихом омуте… Уберите-ка руку, войти могут.

— А я никого не боюсь. Кроме Потапа Степановича, он ревнивый. Но ведь он уже уехал.

— Ох, этот Потап Степанович… — Маргарита Разумовна вздохнула. — Лгунишка вы, Вадим. Я ведь знаю про ваши страсти-мордасти с цыганочкой из театра. Скажете, не тоскуете больше по ней? Все испарилось?

— Я переродился, Маргарита Разумовна. Прежняя жизнь похожа на сон: может, когда и вспомнится, растревожит — а что толку? Входа туда нет.

— Это верно. У нее, конечно, тоже характерец… Марат Сафарбеевич расторгнул с ней контракт, надеясь спасти театр, а она ему залепила пощечину. Только вы никому об этом не рассказывайте, он мне по большому секрету проговорился! И чего добилась? Теперь ее никто на работу не возьмет. С голодухи, наверное, пропадает… А такая талантливая!

От двери донесся тихий звук, как будто поскреблась кошка, и тотчас показалась голова Асмолевского. Низговоров отдернул руку.

— Вы чего-то хотели, Валя? — спросила Маргарита Разумовна, заливаясь детским румянцем.

— Э-э… Я завтра зайду.

— А я вам что говорила? — огорченно сказала Маргарита Разумовна, когда дверь закрылась.

— Ну, Асмолевский… — равнодушно протянул Низговоров.

— Вы, как всегда, ничего не знаете, — сказала Маргарита Разумовна. — Асмолевский давно сплетничает, что мы с вами делим одну постель, что только благодаря этому вы стали советником. Он… Он просто больной. Всех подозревает в половых связях. У него с этим делом не все в порядке. Если бы вы слышали, что он говорит!.. Не берите в голову. За вами ведь такого греха не водится, вы никогда не сочиняете про других гадости, верно?..

На площади несколько дней шла какая-то стройка. Однажды вечером Низговоров бросил взгляд из окна кухни — и увидел, что слева от потухшей, еще ни подо что не приспособленной громады театра засветился стеклянный куб с яркой неоновой вывеской над ним: «Абнава».

— Что это за «Абнава» у нас завелась? — спросил он утром шофера.

— Центр досуга! — с гордостью ответил Миша. — Салон модной одежды, бар, казино… Говорят, богатый англичанин открыл. Денежки в город потекли! Теперь заживем.

На крыльце администрации Низговорова в то утро поджидала жирная Оксана Кокурина из прокуратуры. Бесцеремонно ухватила за рукав пальто, за дверями сразу потащила к столику вахты, сунула какую-то бумагу:

— Подпишите, это срочно!

Низговорову стало стыдно перед вылупившим глаза дежурным лейтенантом, перед шедшими на работу служащими. Сердито освободил рукав от цепкой хватки, догадался сказать:

— Вы пройдите в гардероб, разденьтесь сначала. И мне дайте раздеться. После посмотрим, что там у вас.

Ждал Кокурину в кабинете, немного заинтригованный — что за дела могли быть к нему у этой тумбы, да еще срочные? — а она как в воду канула. Прошли полчаса, час… Низговоров начал уже переживать, что напрасно обидел женщину, можно было побеседовать и там, у входа, расспросить (мало ли: умер кто, срочно собирает пожертвования на похороны — все в жизни бывает!). И тут как раз она к нему ввалилась, пыхтя, как паровоз, а следом — смурной Павлыч.

Павлыч в администрации раньше не показывался. Низговорову явление смешной парочки напомнило звуки чавкающего в ночи насоса.

Вошедшие заняли сидячее положение. Кокурина снова подсунула Низговорову бумагу, молча ткнула коротким пухлым пальцем, где подписывать.

Низговоров вчитался. Это была доверенность на получение крупной суммы денег, выписанная на имя Некрасова Тимофея Павловича и адресованная генеральному директору фирмы «Абнава», некоему А. М. Лиходееву.

— Что все это значит? — спросил Низговоров.

— Одежду в магазинах покупали? — рявкнула Кокурина.

— Кто, я? Давно не покупал. Я одеваюсь в ателье управления делами, деньги вычитали из моей зарплаты… — Низговоров смутился. Неужели пошив его пальто и костюма был как-то не так оформлен, и теперь его хотят за это привлечь?

— Я спрашиваю, хоть раз в жизни носили что-нибудь новое? — продолжала орать Кокурина. — Ну, раньше, в детстве?

— Да. Возможно…

— Так-то лучше, — сказала она с удовлетворением и поправила очки. — Это и значит «абнава», когда новое покупают.

Низговоров почувствовал, что на лбу у него выступила испарина. Никогда в жизни ему еще не приходилось иметь дело с дознавателем прокуратуры.

— Вообще-то я спрашивал не о том… И кто придумал такое название? Англичанин?

— Да вы что, издеваетесь? Какой еще англичанин? — снова закричала Кокурина. — Наш, местный предприниматель. Пришел регистрировать фирму, Эльвира Григорьевна подсказала ему название, я вписала в реестр… По-моему, отлично звучит. Вы что, впервые это русское слово слышите? Хватит резину тянуть, подписывайте!

— Но при чем тут я? Если этот предприниматель… Если господин Лиходеев что-то задолжал Тимофею Павловичу, пусть уж они без меня разбираются.

— Вот чайник, а? Ну и чайник! — восхитилась Оксана Микитовна, переглядываясь с Павлычем. — Это бюджетные деньги к нам возвращаются! Вы забыли, как договора подписывали? Те, что Эльвира Григорьевна вам приносила? Или хотите, чтобы наши денежки тю-тю?

— Как! Но она же сказала, что кроме нас с ней…

Низговоров вовремя умолк. До него только теперь начал доходить простой и очень обидный смысл всей этой фантасмагории. Значит, Постила солгала? Или просто не смогла утаить операцию от напарницы? Но зачем было присылать ее к нему, да еще с Павлычем?

— Вы-то какое отношение к этому имеете? — поинтересовался он у Павлыча.

— Миленький, отец наш родной, нам ведь тоже кушать хочется! — возопил Павлыч. — А вы как думали? Святым духом питаемся?

Они все-таки переборщили: Низговоров не мог позволить так собой вертеть. Ему сразу вспомнилась история с коврами. Чем сильнее и грубее давили на Низговорова, тем больше он сопротивлялся. Такая уж была натура. Одно — разумные компромиссы в интересах дела, и совсем другое — шантаж со стороны какого-то отребья. Даже если Павлыч пронюхал о том невнятном соглашении с Постилой… Совершенно невнятном; Низговоров мог что-то такое подумать, что-то предположить, но ни единым словом себя не выдал… Даже если пронюхал — они не свяжут его круговой порукой. Кто он, и что они!

Он отшвырнул бумагу.

— Пусть ко мне зайдет Эльвира Григорьевна и все объяснит.

(Потом пожалеет: нужно было не отдавать, оставить доверенность у себя.)

Спорить они не стали, покинули кабинет в зловещем молчании. И в тот день никто Низговорова с этим делом больше не тревожил.

Но вечером завязались новые непостижимые узлы, да там, откуда меньше всего можно было ждать напасти. Головоломку задала Алиса. Она так резво и весело прибирала квартиру, что он не стал дожидаться чинной и скучной, почти супружеской церемонии в постели, улучил момент и пристроился сзади, как тогда, в кладовке, зная, что ей это особенно по нутру, а когда уже заканчивал — Алиса уставила на него снизу раскрасневшееся довольное лицо и сказала:

— Спасибо вам. Мы квартиру получили.

Как ни запыхался Низговоров, у него от удивления все же вырвалось:

— Квартиру?!..

Наученный опытом, не стал дальше выдавать себя и отпираться. Спустя время, уже оправляясь, задал наводящий вопрос:

— Чем в доме-то было плохо?

— А вы попробовали бы этот дом натопить! Да когда нет дров! Да с двумя малыми детьми на руках! Попробовали бы воды из проруби натаскать на мытье, на стирку!.. — Алиса завела было привычную для нее крикливую жалобу, но опомнилась, поймала руку благодетеля и сердечно прижалась к ней губами и щекой.

— А ваша соседка… Та актриса, что живет внизу… Маранта?

— Как? Разве не вы распорядились передать ей весь дом?

Он и тогда не задумался, не попытался разгадать посланное судьбой предупреждение. Трусливо отвлек Алису другим (впрочем, тоже весьма важным для него) вопросом: а что братец, переехал с ними на новую квартиру или как?..

Затаив дыхание, ждал ответа. Ведь если не переехал — конец сомнениям: значит, Маранта с ним.

— Алексей Максимович? — переспросила Алиса, с подчеркнутым уважением произнеся полные имя-отчество. — Да ведь у него теперь свое дело. Центр досуга на площади, не видели? «Абнава» называется. Там и живет.

На следующее утро к Низговорову пришла целая делегация: Козлов, Постила и Щупатый. Марат Сафарбеевич спросил, почему Низговоров хочет отстранить завхоза Некрасова, замечательного организатора, от подготовки празднования юбилея. Щупатый сказал, что без Павлыча все они — как без рук, и если Низговоров сам ничем не способен им, устроителям, помочь, то не надо хотя бы мешать. Смущенный их натиском Низговоров стал оправдываться, что речь шла только о доверенности на получение денег, выписанной на имя Павлыча, и что он всего лишь попросил у прокурора-казначея дополнительных разъяснений…

Постила, до той поры молчавшая, заявила, что это какой-то бред, что доверенность на получение благотворительной суммы — вот она, адресована генеральному спонсору праздника, фирме «Абнава», но выписана не на Некрасова, а на министра торговли Никиту Зурьевича Щупатого, официально уполномоченного распоряжаться бюджетом юбилейных торжеств.

Она держалась холодно и отчужденно, совсем не как в прошлую встречу. На Низговорова не глядела, отгородилась от него глухой стеной. Только однажды ему показалось, что ее ускользающие глаза коротнули презрительным: «Дурак, сам все испортил!» — но это, скорей всего, была искорка его воображения. А когда он попробовал возразить, что своими глазами видел в той бумаге имя Павлыча, Постила бросила ему в лицо:

— Вы лжете!

И отвернулась, прикрыв глаза ладошкой.

И Щупатый, еще недавно боявшийся пистолета в трусах Постилы, ласково взгромоздил свою лапу на плечико ее форменной тужурки и сказал Низговорову с укоризной:

— Земляк, тебя зрение подводит, очки надо носить!

А Марат Сафарбеевич веско добавил:

— Я бы мог и сам подписать эту бумагу, но вы ведь хотите быть везде первым, и к тому же раньше визировали какие-то денежные документы!

Припертый к стене Низговоров подписал доверенность, а затем все-таки спросил, откуда же возникла проблема с Павлычем, если он нигде не фигурировал, и чем так уж отличился этот… (Низговоров хотел назвать Павлыча подобающим словом, но удержался) организатор, что за него встали горой столь серьезные и ответственные люди? Козлов наставительно сказал, что дело не в поводе, из-за которого разгорелся конфликт, дело в служебной этике, в отсутствии у Низговорова элементарного доверия к сослуживцам, а Щупатый, поломавшись для пущей важности, как бы нехотя сообщил, что Тимофей Павлович придумал и взялся осуществить грандиозную феерию: полет юбиляра на дирижабле.

Глава восьмая.

Ночь Дирижабля

Празднование юбилея, приходившегося на середину марта, решили приурочить к ближайшему воскресенью, совместить с проводами масленицы.

Накануне вечером Наташа пахла по-особенному. Наигравшись с Низговоровым в постели, она где-то ближе к полуночи с таинственным видом взяла его за руку и повела по коридорам и лестницам к себе, в кабинет медпомощи, распахнула дверь — ему в нос ударила густая волна чудесных ароматов. Маленькая комната была буквально завалена цветами: розами, фиалками, гиацинтами, нарциссами. Они лежали на столе, на подоконнике, на кушетке для осмотра больных, ковром усеивали пол… Наташа сказала, что получала букеты весь день. Что в башне накануне больших праздников принято дарить девушкам и женщинам цветы и духи, и только он, Низговоров, варвар и недотепа, не догадался купить ей хотя бы крошечный букетик, но все равно она любит его больше всех на свете, — и в доказательство своих слов заставила его, порядком израсходованного, возлечь с ней тут же прямо на цветах… И как раз часы пробили полночь.

Начинался долгожданный праздник, впоследствии не совсем правильно нареченный в народе Днем Дирижабля.

Утром, несмотря на выходной, у подъезда в урочный час стояла машина, чтобы везти Низговорова в администрацию на официальную церемонию чествования Потапа Степановича. Однако времени до начала церемонии оставалось много, погода была прекрасная, теплая, мягко светило сквозь легчайшую пелену перистых облаков солнышко, и Низговорову захотелось прогуляться. Он шел впереди, Миша на серебристом «мерседесе» следовал за ним. Пересекли пустынную площадь (Низговоров слышал, что с открытием «Абнавы» рынок перенесли куда-то на окраину города, и теперь вдоль театра прохаживалась пара блюстителей порядка с дубинами, гоняя редких непослушных торговок), свернули на проспект. Низговоров впервые за много месяцев оказался на улице; у него было чувство, будто он только что вышел из тюрьмы или больницы: пьянил воздух, слепило глаза, даже ноги с непривычки подкашивались… Он неуверенно ступал краем проезжей части, отделенной от тротуара и домишек высоким бруствером лежалого снега. Под ногами похрустывали истонченные наледи, бежали ручейки талой воды. Порывистый ветер шевелил волосы на голове, задирал полу длинного двубортного пальто из дорогого английского сукна… Это была редкая, исключительная для советника Низговорова минута безотчетной радости. Он почувствовал себя ребенком. В такой же мартовский день он стоял рядом со старшей сестрой Шурой на берегу вспученной половодьем речки и смотрел, как мать, едва удерживаясь в тяжелых валенках с галошами на скользких деревянных мостках, полоскала пододеяльники и простыни, вздувавшиеся на темной воде огромными белыми пузырями… Между тем пятилетним малышом в резиновых сапожках, закутанным в старый материнский платок поверх обносков с плеча сестры, и сегодняшним Низговоровым пролегла пропасть; но такой же ветер обвевает его лицо, тот же сахарный хруст ноздреватого снега слышен под ногами, и так же он бессмысленно счастлив. Из чего складывается счастье? Так ли уж оно бессмысленно? Низговоров отчетливо помнил, что в ту давнюю минуту возле реки он был совсем не безмятежен, напротив — полон тревог: боялся за мать, которая вот-вот могла оступиться и угодить в ледяную воду, за белье, вырываемое из ее озябших рук стремниной, пугался сумасшедших порывов ветра… Почему же в памяти осталось ощущение блаженства?

Он заметил, как много на улице мусора. На кучах подтаявшего снега обнажились груды рухляди. Тряпки, бутылки, обломки старой мебели, изношенная обувь перемешались с падалью. Издали приметил на обочине большую серую тряпку, а приблизившись — отшатнулся: это лежала, оскалив пасть, выцветшая от солнца и воды дохлая собака. На ледяном гребне ветер трепал останки растерзанной вороны. Задавленная кошка, успевшая иссохнуть под весенними лучами, глядела на Низговорова мертвым глазом, и этот глаз почему-то светился зеленым металлическим блеском.

Завороженный ужасом, он брезгливо всматривался в картины оттаявшей смерти. Весна принесла с собой тлен и смрад. На тротуаре недвижимо стояли два осовелых мужика в порыжевших телогрейках и ушанках — они тоже будто вышли из-под снега. Позади них у забора высилась грязная ледяная гора, с одного боку изгрызенная солнцем, вся набитая мусором, как булка изюмом, и в ее недрах ищущий взгляд Низговорова тотчас приметил мочало длинных спутанных волос и заветренный рукав женского пальто. Там могла лежать жена или мать кого-то из этих…

— Эй! — крикнул Низговоров с дороги, стараясь привлечь внимание мужиков еще и взмахами руки. — Эй! Эй!

На их мертвых лицах ничего не отразилось. Какую-то секунду они в упор смотрели на него, затем молча показали спины и разошлись в разные стороны.

— Догнать? — предложил шустрый Миша, выскакивая из машины.

— А? Нет, зачем. Погляди-ка там, в куче… Что такое рыжее, спутанное?

— Мочалка.

— Да? Может быть… Почему народ не откликается? Больные все, что ли?

— По-научному у них авитаминоз, — сказал Миша. — Но я рассуждаю проще: давно не пороты!

Двор перед зданием администрации был битком набит нарядными людьми. Съехались руководители всех городских учреждений и фирмачи со своими экзотически разодетыми дамами. Тут же и пресса, и многочисленная охрана в парадных белых перчатках, и невесть как просочившиеся зеваки, в основном охочие до развлечений девицы. Поздравители выстроились на прием по рангу и значимости. За очередностью доступа к Потапу Степановичу, а также за тем, чтобы не затесался кто случайный, строго следили: Асмолевский внизу, возле усиленной по этому случаю вахты, а Марат Сафарбеевич у входа в приемную.

Низговоров сразу прошел в приемную и пристроился к свите позади Потапа Степановича (тут уже были Щупатый, Аршак Манвелович, Биргер). Маргарита Разумовна стояла всех ближе к юбиляру, сбоку от него, и наблюдала, чтобы никто не утомлял старика чрезмерными изъявлениями преданности или слишком крепкими объятиями, а также за тем, чтобы он сам держался молодцом и не киснул (и для того постоянно подбадривала его своими улыбками). В паузах между поздравлениями Маргарита Разумовна подходила к губернатору, поправляла ему галстук, разглаживала под пиджаком воротничок рубашки, что-то шептала в самое ухо, от чего Потап Степанович заметно оживлялся и розовел…

Приемная вся была уже заставлена коробками и цветами, а подарки все несли и несли. Низговоров не мог и вообразить себе, что в его бедном, угрюмом, грязном городе можно в одночасье раздобыть столько прекрасных букетов.

Гости подходили вначале к Потапу Стапановичу, самые приближенные троекратно с ним целовались, все высказывали губернатору свои пожелания, передавали дары (если вещь была тяжелой, ее подхватывали и пристраивали Бабулян или Щупатый), а затем те, кто разбирался в этикете (таких было большинство), поворачивались под ревнивым оком Потапа Степановича к Маргарите Разумовне, целовали ей руку, произнося, судя по выражениям лиц, почтительные и приятные слова, и вручали приготовленные для нее вторые, уже не столь громоздкие, но не менее изысканные подарки. Больше никому из свиты таких знаков внимания не оказывали.

В этом, собственно, и состояла официальная часть торжества. Потапа Степановича, ввиду его преклонного возраста, решили избавить от сидения в президиуме и выслушивания длинных речей.

Среди гостей Низговоров заметил Викланда, поприветствовал его улыбкой и кивком. Викланд в свой черед вручил Потапу Степановичу набитый всякой заграничной всячиной пакет, оставшись со вторым пакетом, поменьше. Маргарита Разумовна уже улыбалась ему, готовая принять свой подарок. Викланд, конечно, отлично знал правила игры. Но он замешкался, как будто забыл, что делать дальше. И — шагнул к Низговорову:

— Тут мелочи, разные сувениры, — сказал, радушно пожимая руку. — Может пригодиться!

После чего скромно отошел с чувством выполненного долга.

Низговоров не стерпел и заглянул в пакет: там лежали пастельные карандаши, отлично изданный альбом репродукций с «Человеком огня» на обложке и небольшая бутылочка — должно быть, обещанные «Капли датского короля».

Он поднял растроганный взгляд, рассчитывая еще застать Викланда в приемной, и напоролся на багровое от гнева лицо губернатора.

— Он ошибся, — с натугой сипел, обернувшись к Низговорову, Потап Степанович. — Передайте Рите… Это для нее.

Низговоров торопливо сунул пакет Касаткиной и только тут заметил у самых дверей Викланда с подскочившими на лоб бровями.

Это было, пожалуй, единственное недоразумение во время официальной церемонии — да не то чтобы недоразумение, а так, мелкая оплошность зарубежного визитера, по незнанию нарушившего протокол, после чего один только Низговоров пребывал некоторое время в столбняке.

Дальше все шло по плану. Торжественный обед для членов правительства и избранных гостей в зале приемов и собраний. Хвалебные тосты (во время которых ярче всех блеснул красноречием Щупатый, хотя и другие не шибко отставали). На одном из самых почетных мест, между Щупатым и Негробовым, сидел за столом лопоухий Алексей Максимович, владелец «Абнавы» и генеральный спонсор праздника. К нему то и дело подскакивал Павлыч (угощавшийся за другим, более низкого ранга столом в конце зала) и подолгу стоял позади стула в почтительной позе, как лакей. На обеде также присутствовал инкогнито — господин с аккуратной бородкой и в темных очках, с которым советник Марат Сафарбеевич уединялся на диване в укромном углу и о чем-то живо беседовал. В этом странноватом пестром собрании, где каждый пользовался возможностью распустить все свои перья, Асмолевский как-то стушевался, так что Низговоров, сидевший рядом, счел долгом вежливости с ним заговорить:

— А наш Потап Степанович неплохо держится во всем этом…

— Бедламе, вы хотите сказать? К сожалению, сие не подвластно ему, он сам в некотором смысле жертва бесовщины.

— Вообще-то я не сторонник того, чтобы все на свете демонизировать.

— Однако имели возможность убедиться, как глубоко проникла зараза. Когда они прилюдно отняли у вас подарок… Такого срама я давненько не видел. Власть окончательно себя дискредитирует. Всем заправляет дама из низов, не сумевшая даже окончить институт.

У Низговорова чуть не вырвалось, что Асмолевский ведь и сам не доучился, но он вовремя вспомнил недавно прошедший в администрации слух, что Валя теперь большой ученый — защитил где-то диссертацию по государственному строительству.

— Спасибо за информацию, — промолвил он. И, чтобы отделить себя в глазах Асмолевского от Маргариты Разумовны, добавил: — Но в уме и таланте, что ни говорите, ей не откажешь. Чтобы так непринужденно и красиво присосаться к власти, тоже нужен дар.

— Это точно. Содомских талантов хоть отбавляй. Вон там, за Бабуляном, видите? Черный, лоснится весь. Это ее протеже Турмагомедов, тот самый… Не думайте, что они отказались от своих сатанинских планов. И мы сидим с такими за одним столом.

— Да здесь, пожалуй, не только что без диплома, но и с неоконченным начальным найти можно, — пошутил Низговоров, скашивая глаза на лопоухого Лешу.

К Потапу Степановичу непрестанно подходили, спьяну целовали его теперь уже все без разбора, причем в губы, смачно, и мужчины и женщины. Сидевшую по правую руку от него Маргариту Разумовну это явно коробило, однако удержать веселье в рамках регламента было не в ее силах. Из новых лиц она особенно отличала Алексея Максимовича; раз крикнула громко через стол:

— Леша, посмотрите, какой галстук надел Потап Степанович на юбилей, в вашем салоне таких нет!

Алексей Максимович, изрядно набравшийся, подошел на нетвердых ногах к губернатору, забрал в горсть его галстук вместе с воротничком (так что вымученно улыбавшемуся Потапу Степановичу пришлось приподняться на стуле, чтобы не задохнуться), пощупал.

— Нет, господа… Простите великодушно. Качество не моих поставщиков!

Тем временем Кудакин обнимался с хихикающей Постилой, прокуренными пальцами заталкивая ей в рот пирожное. Негробов, задрав ботинок сорок шестого размера выше стола, тушил о каблук сигару. Щупатый в центре зала декламировал стихи. Нина Мордуховна с умилением возвещала, что кушает скоромное в последний раз, завтра начинает поститься. А Маргарита Разумовна, звонко ее перебивая, просила хотя бы в такой великий день не поминать о боженьке на небесах, потому что сегодня главный и всеми обожаемый боженька — Потап Степанович…

Из зала Низговоров выходил об руку с Асмолевским. Щупатый шел за ними и громко приглашал всех полюбоваться долгожданным примирением однокашников. Негробов лопотал, что берет Вадюху с собой в разведку. Марат Козлов, с влажными от избытка чувств ресницами, приобнял Низговорова и на ухо передал сердечный привет от известного лица, признавшись, что уважение, которое питает это весьма значительное лицо к Низговорову, было для него, Козлова, приятной неожиданностью. Алексей Максимович, к концу обеда ставший для всех Лехой, покровительственно похлопал Низговорова по плечу (больше для того, чтобы опереться и устоять) и заверил, что поможет его консультантам раскрутиться.

— Но иностранцу твоему передай: ему лучше жевать, чем говорить!

На крыльце рыжая Кандыба (она тоже пировала в зале) потянула Низговорова за рукав, придавила мощной грудью к колонне и расцеловала, а после кричала пьяным голосом оператору:

— Снимай его, снимай! Он красиво плачет!

В эти минуты Низговоров любил их всех.

Резкий, заметно усилившийся к вечеру ветер весьма кстати способствовал отрезвлению, потому что пришло время переходить к наиболее занимательной части праздника, которая должна была соединить чествование юбиляра с массовым народным гуляньем по случаю масленицы. На лужайке перед особняком уже раскачивался на тросах сигарообразный аэростат с подвешенной к нему люлькой. Как только на крыльце появился Потап Степанович, его подхватили на руки и гурьбой устремились к аэростату. Павлыч важно стоял на помосте возле корзины, поправляя на животе бороду, весь расплывшись от самодовольства. Леша (вспомнив, должно быть, что он спонсор всего этого) полез вперед через толпу, толкаясь и подтягиваясь на чьих-то плечах, вскочил на помост рядом с Павлычем, вскинул кулаки, заорал на весь парк:

— Ну что, забацаем веселье?!..

Низговоров обратил внимание, что все, что Леша произносил в этот день, было позаимствовано из навязчивых вульгарных рекламных роликов.

Толпа откликнулась ревом и аплодисментами. Бедного Потапа Степановича подняли, кое-как поставили в люльку; старик низко пригнулся и уцепился дрожащими руками за бортики.

— Потап Степанович! Мы здесь, рядом! Не бойтесь, мы с вами! — звонко кричала ему с земли Маргарита Разумовна, хохоча и вытирая слезы.

Убедившись, что корзина крепко привязана к помосту и ничего страшного не происходит, старик начал понемногу распрямляться, неуверенная улыбка снова появилась на его лице.

— Город ждет!.. Йе!.. — орал Леша, приплясывая.

— Как вам спонсор? — обратилась Маргарита Разумовна к подошедшим Низговорову с Асмолевским. — Прямо какой-то фонтан энергии! Говорят, самый богатый человек в городе?

— Хотелось бы знать, откуда взялось его богатство, — сказал Низговоров.

— Вадим, в наше время задаваться такими вопросами неприлично!

— Он просто нафарширован слоганами! — заметил Асмолевский.

Низговоров хотел уже повеселить компанию рассказом о том, что такое «абнава», но тут в разговор вмешался Марат Сафарбеевич.

— А вы вспомните, чем большинство было нафаршировано раньше, — сказал он. — «Кина не будет, кинщик заболел», «Надо, Федя, надо!», «А не хотите ли кофею?», «Овсянка, сэр!»… Одно другого стоит. Люди где угодно этого наберут. Если хотите, у них такое чувство юмора.

— Значит, наш Леха просто удачно вписался в заготовленную формочку. Счастливый! — подытожил Низговоров. — Инга, идите-ка сюда! — закричал он, увидев неподалеку Кандыбу. — Мы придумали для вас новую рубрику: «Интимно о легитимном»!

— Хе-хе-хе, — зашелся в мелком смехе Асмолевский. — «Смиренно о сокровенном», хе-хе-хе-хе…

— Вот опять мы над народом издеваемся! — с укором сказала Маргарита Разумовна. — А народ, смотрите, какой дирижабль надул… Это дирижабль?

— Нет, это аэростат, — сказал Козлов. — Дирижабль бывает с двигателем.

— Но мы же его потащим, станем двигать, — возразил Низговоров. — Значит — дирижабль!

— Потап Степанович, мы здесь, мы вас не бросим! — снова крикнула Маргарита Разумовна…

Тем временем Павлыч взял в руки топор и пошел обрубать концы. Люльку резко накренило и стало трясти: сигара аэростата колотилась в воздухе под шквальным ветром. Потап Степанович, обвыкнувшись в новом положении и потеряв, видимо, всякую опаску, перегнулся через бортик и с интересом следил за работой Павлыча. Все, даже кровно заинтересованная в безопасности губернатора Маргарита Разумовна, спокойно наблюдали эту картину, ничего не понимая в происходящем. Наблюдал и Низговоров, отвлекаясь на беседу, все еще в той приятной расслабленности от выпитого, когда окружающее воспринимается от случая к случаю, отдельными эпизодами, мало между собой связанными. Но по ходу событий им начала овладевать тревога. А когда Павлыч занес топор над последним истонченным от натуги тросом и замешкался, трусовато огляделся вокруг, когда его глаза встретились с глазами Низговорова — тот сразу все понял. Сейчас аэростат взмоет вверх, его подхватит свежий ветер… Ведь сама сигара не закреплена; фалы, за которые предполагалось тащить аэростат, свободно лежат на земле, о них пока никто не позаботился. Воздухоплаватель помоложе и поопытней, наверное, покувыркался бы в воздухе в свое удовольствие, подождал, пока оболочка немного охладится и сдуется, а затем мягко приземлился где-нибудь в окрестностях города. Но для Потапа Степановича такое путешествие должно было стать роковым.

Все ахнули секундой позже, словно один большой вздох пронесся над застывшей от ужаса поляной. Низговоров успел к тому времени взлететь на помост и ухватиться за самый кончик привязанного к люльке троса. Ноги потеряли опору, его стремительно подкинуло, над собой он увидел зеленое лицо Потапа Степановича с широко раскрытым беззубым ртом. Низговоров сразу понял две вещи: что его веса не хватает, чтобы удержать аэростат, и что сам он сумеет провисеть на выскальзывающем из рук конце очень недолго. Но даже и не подумал прыгнуть. Рискуя жизнью, цеплялся из последних сил.

С аэростатом между тем творилось что-то странное: он не взмыл, чего так боялся Низговоров, а начал вставать на дыбы. Люлька завалилась набок, из нее раздались отчаянные вопли потерявшего опору старика. Низговоров с надеждой бросил взгляд вниз: там Бабулян тащил на себя кормовой фал, за который чудом успел ухватиться; ему на помощь уже спешили другие; кто-то догадался зайти с противоположного конца, дотянуться до носового троса… Понемногу выровняли, поставили сигару горизонтально, подтянули к земле, держа теперь каждый трос в двадцать рук.

Низговоров в изнеможении свалился на траву неподалеку от Маргариты Разумовны, энергично направлявшей усилия спасателей. По ее лицу, впрочем, понял, что она испугалась не сильно: снизу все выглядело не так страшно, походило на занятный аттракцион. Ее заботило другое. Когда подошел усталый Аршак Манвелович — Низговоров от всего сердца его обнял, похлопали друг друга по спине, поздравили, — она в небывалом, немыслимом для нее тоне тихо распорядилась:

— Некрасова немедленно уволить!

— Под суд его, подлеца! — добродушно согласился Аршак Манвелович.

Низговоров огляделся — Павлыча нигде не было, как сквозь землю провалился.

Вокруг Потапа Степановича, конечно, было много ахов и суеты. Его пытались вытащить из люльки, кто-то побежал за врачом. Но старик, едва поднявшись с четверенек и нащупав руками знакомый бортик, вдруг заявил, что никуда отсюда не пойдет: это его юбилей, и он имеет право встретить его так, как было задумано, то есть паря над городом и приветствуя свой народ из корзины аэростата. Ничего такого, чтобы ломать первоначальный план, по его мнению, не произошло, и он не сомневается, что его советники и министры сумеют обеспечить безопасность. Касаткина, ко всеобщему изумлению, Потапа Степановича поддержала.

Решили на этот раз применить двойную страховку. Несколько мужчин повыше и помассивней (среди них Щупатый с Негробовым) ухватились непосредственно за днище люльки и привязались к ней тросами, с таким расчетом, чтобы Потап Степанович плыл над головами и его было хорошо видно отовсюду. Низговоров с Бабуляном тянули носовые фалы, для надежности также обвязав их вокруг пояса, направляя таким образом движение аэростата, а кормовые оттяжки взяли на себя Козлов с Асмолевским. Остальные пристроились кто сбоку, кто сзади, и пешком двинулись к площади Победы. Процессию замыкала кавалькада непрестанно гудевших служебных лимузинов и машин охраны.

Шли долго. Ветер стих, вместе с сумерками опустился туман. В одном месте Низговоров приметил возле большой кучи снега две унылые кургузые фигуры — ему показалось, что это те самые мужики, которых он видел утром. Ближе к площади на проспекте стали попадаться предусмотрительно расставленные Щупатым фанерные лоточки с дымными жаровнями.

— Потап Степанович, вы там еще не задремали? — услышал Низговоров за спиной нарочито бодрый голос Маргариты Разумовны. — Не спите, скоро придем!

На площади расплывалась в тумане неоновая вывеска над стеклянным заведением, лучились гирлянды электрических лампочек на башне. Возле жаровен толклись любители блинов и сбитня. В дверях «Абнавы» в честь праздника всем бесплатно наливали по стопке водки. Публика ждала обещанного представления; едва передние ряды процессии ступили на площадь, по ней прокатилось нестройное «ура», вразнобой затрещали в разных концах петарды, зашипели ракеты. Появились факельщики, крепкие ребята в одинаковых черных тужурках (Низговоров не сразу и догадался, что это переодетые охранники): они обступили выплывший на середину площади аэростат и сгрудившихся возле него гостей плотным кольцом; снаружи еще одним кольцом встали солдаты.

Потап Степанович попросил поднять его повыше. Тросы ослабили, люлька взмыла над головами. Лицо губернатора, подернутое туманной мглой и озаряемое факелами, выглядело значительным. В толпе снова раздались одобрительные и просто пьяные крики. Где-то хором затянули песню. Потап Степанович смущенно улыбнулся, помахал слабой рукой.

— Он может простудиться, очень сыро, — сказала Маргарита Разумовна Низговорову и Бабуляну, зябко передергивая под шубкой плечами и с состраданием глядя на одиноко парящего в призрачной вышине губернатора. — Надо заканчивать.

— Как бы и вам не простыть! — озаботился Бабулян.

— Маргариту Разумовну! Поприветствуйте Маргариту Разумовну! — едва слышно взывал к своему народу сверху Потап Степанович.

— Маргариту Разумовну наверх! — заорал Низговоров, восприняв этот призыв. — Опускай корзину, Маргариту Разумовну туда!

В мгновение ока веселая команда приземлила аэростат; Маргариту Разумовну подхватили сразу много рук и, как она ни упиралась, легко забросили в люльку, прямо в объятия потерявшегося от радости губернатора; аэростат тяжело поднялся, теперь с двумя пассажирами. Площадь огласилась свистом и улюлюканьем. От факельщиков отделились несколько человек, побежали в дальний конец площади, где высился причудливый темный силуэт, приблизились к нему — и тут же с разных сторон вспыхнуло, шипя, огромное соломенное чучело.

— Зачем это? — воскликнул Низговоров.

— Зимнюю нечисть выгоняют, — пояснил Аршак Манвелович. — Обычай такой.

Это стало завершающим актом представления. Все его участники подустали. Аэростат больше не нуждался в страховке, под тяжестью двух пассажиров он постепенно снижался, его бока заметно опали. Низговоров дернул свой фал и повел аэростат с площади, как лошадь под уздцы. Люлька задевала землю, подпрыгивая. Группа провожатых стремительно таяла: гости садились в машины и разъезжались по домам. Маргарита Разумовна уже кричала, чтобы ее с Потапом Степановичем высадили.

— Никаких! — крикнул Низговоров, дурачась. — Доставим в лучшем виде. Ну что, в ангар?

— В ангар! — в тон ему подхватили Щупатый с Негробовым, с двух сторон державшие люльку.

Припустили бегом. Низговоров выхватил у одного из черных парней факел, чтобы освещать дорогу, и они с Бабуляном (пожилой Аршак Манвелович был на празднике неутомим) помчались впереди, как опытные рысаки; Щупатый с Негробовым — возле корзины, теперь подтягивая ее кверху, чтобы не задевала за грунт; сзади Козлов с Асмолевским: кинули свои веревки, руками толкали обмякшую корму. На крутом повороте сигара по инерции проскочила дальше, чем следовало, ткнулась носом в стену дома; измученный Потап Степанович от неожиданности ахнул, снова вцепился в борт корзины; Маргарита Разумовна опять закричала:

— Ну хватит уже, хватит! Высаживайте нас!

— Никаких! — командовал разыгравшийся Низговоров, дергая за свою вожжу. — Дотянем!

— Пускай везут, — согласился Потап Степанович и шутливо добавил для Маргариты Разумовны: — С вами я ничего не боюсь!

Будь на улице посветлей, она заметила бы, как он порозовел.

Во дворе администрации, куда все-таки доволокли окончательно поникший летательный аппарат (правда, без пассажиров — им пришлось сойти на полпути), возбужденный Низговоров отпустил Мишу с машиной, сказав ему, что хочет прогуляться пешком. Это было против правил и вопреки инструкциям, но Миша, тоже измотанный долгим праздничным бдением, неожиданно легко уступил и даже не передал куда надо, чтобы обеспечили советнику Низговорову пешее сопровождение.

Шагая в промозглом ночном тумане по хрустящим наледям, Низговоров с удовлетворением думал, как все-таки милосердна к нему судьба. Изрядно помучив, поколебав туда-сюда коромысло весов, она позволила благу устойчиво возобладать над злом. В немалой степени, конечно, благодаря его, Низговорова, собственным усилиям. Кто бы мог подумать, что он, снедаемый неврозами художник, когда-нибудь сможет похвалиться политической волей и выдержкой? Однако знаки симпатии и уважения, которые Низговоров ловил в течение всего дня с самых неожиданных сторон, неопровержимо свидетельствовали, что он теперь не просто номинально «второй человек». Его признали, начали с ним считаться. Больше того: на него равняются, он стал лидером. Потап Степанович доверяет ему больше всех, чувствует в нем глубинное сродство. Для Низговорова он теперь как отец родной. Негробов, Щупатый — в целом замечательные, простые ребята. Бабулян — испытанный соратник, служит не за страх, а за совесть. Пришел вторым советником Козлов — и оказался отнюдь не прощелыгой, каким прежде рисовал его себе Низговоров, но человеком разумным, с принципами и, что крайне важно, не жадным до власти. Даже в Асмолевском есть человеческие струнки, из него со временем можно сделать если не союзника, то хотя бы предсказуемого партнера. Что касается Маргариты Разумовны, чей властный характер демонизирует Асмолевский, — ее нежная дружба с Потапом Степановичем не может вызывать ничего кроме умиления. Своевременно нейтрализована враждебная пропаганда Биргер, теперь мнительный старик станет критичнее относиться к ее наветам. Волей случая полностью уничтожен Павлыч — фигура хотя и смешная, даже жалкая, но в определенных условиях способная принести много вреда. Зависли отношения с Постилой; однако Низговоров верил, что, набравшись терпения и снисходительности, вновь заслужит благосклонность вздорной девицы, которая, судя по некоторым признакам, к нему неравнодушна. (И причитающуюся ему долю выручки после праздника притащит, не посмеет обойти! Он же все про них знает. Сам бумаги подписывал. Провалиться ему на этом месте, если не будет у Даши шубки.) Кто там еще? Кудакин? Этому хорошую цепь на шею да кость в зубы, и он будет самым преданным псом!

Сделав некогда выбор над прорубью в пользу жизни, по сути родившись заново, Низговоров только теперь, впервые с того страшного дня, почувствовал, что не ошибся. Жизнь того стоила. Прорубь дала ему право и силу через многое переступить. Рука стала твердой, стиль — жестким. Необходимость постоянно расширять границы возможного — общее место для тех, кто пытается что-то сделать в искусстве; но это правило, оказывается, распространяется на все и вся, оно универсально. Иными словами, первое наконец-то вполне удавшееся Низговорову творение — это он сам, сегодняшний Низговоров. Он сумел дочиста соскоблить с холста свой прежний анемичный лик и написать совсем другой, полный жизни портрет.

Последняя мысль как-то срифмовалась в его голове с Марантой, в свое время горячо рассуждавшей, что артисту можно и чего нельзя. На этот раз он подумал о ней легко, без обиды. Как она там, одна в большом старом доме, что поделывает? И кто все-таки подарил ей этот особнячок? Наверняка не обошлось без высоких покровителей. Но лопоухий Леша, теперь ясно, тут ни при чем, у него другие интересы. Забавно, что Низговоров мог соединить в своих фантазиях умнейшую изысканнейшую Маранту с этим пошлым недорослем. Господи, да если вспомнить, каким олухом сам-то Низговоров перед ней явился! Правильно сделала, что прогнала, не могла не прогнать. Почему бы, кстати, не сказать это ей в лицо, не повиниться перед ней? Увидит его нового, состоявшегося, способного взглянуть на прошлое с иронией — и у нее камень с души. Поди-ка все еще переживает, казнит себя, мучается… Так бы славно было провести эту ночку с ней за разговором! Вместе посмеяться и поплакать над той, давней ночью, что нагнала столько тьмы и жути! В самом деле, не завернуть ли к Маранте на огонек?

Он бы и завернул, пожалуй, это отвечало его настроению, да вот беда: не мог понять, куда забрел в своих рассеянных мечтательных скитаниях. В тумане не было видно ни зги. Откуда-то близко веяло гарью, раскаленным мангалом, горячим сбитнем. Как будто доносились даже разрывы петард. Должно быть, с площади, — где еще в городе могли так долго праздновать? Значит, он почти дома. Поход к Маранте придется отложить, устал. Сейчас поставит на огонь чайник, попросит Алису согреть постель… Или кто там сегодня, Наталья? Смущала неровная, вся в ледяных наростах, нечищенная, мало наезженная дорога — в центре города к середине марта не оставалось таких улиц. Ориентируясь по всполохам света в ночном небе, он сделал еще сотню-другую шагов в правильном, как ему казалось, направлении…

То, что предстало затем его взору, походило на сон, в котором вспоминается другой страшный сон. Низговоров вышел на открытое место, к началу крутого спуска, и вдалеке под горой среди непроглядного ночного марева увидел огонь.

Он не обознался. Это была та самая гора, что являлась ему во сне. Горел, казалось, сам воздух. В багровом тумане маячил знакомый силуэт трубы над зловещим бараком, но огонь исходил не оттуда. Пожар был дальше, за кладбищем. С треском и гулом полыхало единственное на всю округу жилое строение — большой деревянный дом Маранты.

Низговоров помчался к дому напрямик. Запутывался в полах своего роскошного пальто, по колено проваливался в рытвины с талой водой, запинался о поваленные кресты, падал лицом в глину свежих могил, поднимался, весь грязный, и снова бежал. Уже издали было ясно, что дом обречен и сгорит дотла. Пламя вылетало через лопающиеся окна, со свистом прошивало остатки кровли; ухали, проваливаясь, стропила, взлетали к небу столбы искр… Низговоров не надеялся потушить пожар, он летел с одной мыслью — о Маранте. Прекрасная, ненавистная, обожаемая, проклинаемая, мучимая и мучающая, близкая и недоступная, ежесекундно изгоняемая из памяти и против воли наполнявшая каждую клеточку его тела — она держала этот мир на своих хрупких плечах, все на свете одухотворяла своим присутствием, делала осмысленным и освящала верой. Фантазерка, никогда не перестававшая играть в игру, что поважнее всякой жизни, и святая, искупавшая своим существованием все грехи мира… Только благодаря ей, ее молитвенному заступничеству он продолжал жить, бороться и чего-то достигать, наивно полагая, что его успехи сокращают дистанцию между ними. Сейчас ему важно было удостовериться, что она жива и здорова, что мир еще постоит, не превратится за одну ночь вместе со старым домом в груду пепла и грязи. Хотелось услышать ее живое дыхание и стук ее сердца, не затерять ее след на земле…

Он был уже совсем близко, когда, наполовину ослепший и оглохший, с разбега наткнулся на чью-то массивую тушу.

Перед ним среди жара, дыма, пламени, воя и треска вырос, казалось, сам дьявол с черной головой и длинным хоботом вместо носа. Потрясенный Низговоров не сразу сообразил, что это рослый пожарник в противогазе. Он с надеждой стал озираться, но не увидел рядом ни машин, ни брандспойтов, ни других пожарников. Не было никого кроме этого страшного, неподвижно глядящего на него круглыми стеклами великана.

— Я Низговоров, первый советник губернатора! — крикнул Низговоров. — Мне надо видеть хозяйку этого дома. Где она?

Пожарник или тот, кто выдавал себя за пожарника, не проронил ни звука. А когда Низговоров, не желая тратить время, рванулся к дому в обход, случилось то, чего он уже не успел осознать: сильнейший удар по голове свалил его с ног.

Часть третья

ЛИЦО ВОЙНЫ

Беззаконного уловляют собственные беззакония его, и в узах греха своего он содержится.

Он умирает без наставления, и от множества безумия своего теряется.

Притчи Соломоновы.

Глава первая.

Молебен

Утром Миша, как обычно, подал машину к жилому подъезду башни минут за семь до назначенного Низговоровым срока и очень долго ждал, пока ему не пришло в голову справиться о причине задержки обычно пунктуального шефа на вахте. Охранники, беззлобно позубоскалив насчет того, что после такой ночи немудрено и проспать, принялись названивать в квартиру по внутренней связи. Не добившись отклика, догадались заглянуть в книгу регистрации: по ней получалось, что Низговоров как вышел из башни вчера утром, так не возвращался. Один из дежурных на всякий случай сбегал на шестой этаж, долго звонил и даже колотил в дверь. Все напрасно.

Миша вернулся в гараж и доложил о происшедшем начальству. Ему приказали ждать и никуда не отлучаться.

Маргарите Разумовне тревожную весть доставила пронырливая Гадина. А вскоре в кабинете Касаткиной появился озабоченный Аршак Манвелович и скорбным голосом попросил уделить ему несколько минут для конфиденциальной беседы. Плотно закрыв дверь и даже повернув с позволения хозяйки ключ, он поведал следующее. У него только что побывал завхоз Некрасов — весь в ссадинах, с огромным фингалом под глазом — и заявил, что ночью в пьяной драке на площади погиб возвращавшийся с праздника пешком советник Низговоров. Будто бы Павлыч, увидев драку из окна служебного помещения (он всю ночь дежурил в башне, следя за противопожарной безопасностью, что, конечно, правильно — эти фейерверки могли кончиться бедой), выскочил ему на помощь, но отбить не сумел. Аршак Манвелович добавил, что Павлыч может и приврать, ему нельзя полностью доверять, особенно после вчерашнего, но информацию следует принять к сведению. Докладывать об этом Потапу Степановичу или подождать — пусть решает сама Маргарита Разумовна, Бабулян же до времени будет нем как рыба, и Некрасову тоже строго-настрого наказал молчать.

Маргарита Разумовна оказалась в крайне затруднительном положении. Ее отношения с Потапом Степановичем строились как раз на том, что она обо всем узнавала первой и немедленно ставила его в известность. Что, если она сейчас затаится, а кто-то другой принесет ему новость раньше нее, да тот же хитрый Бабулян? Кроме того, ее натура не позволяла хранить секреты дольше нескольких минут, она должна была немедленно кому-то их передать, иначе она просто заболевала, у нее начинался нервный срыв. Но тревожить Потапа Степановича понапрасну, ничего как следует не разведав, тоже не хотелось.

Губернатор по телефону из дома предупредил ее, что приедет попозже, умаялся накануне и хочет отдохнуть, так что у нее оставалось время подумать.

Выручил Никита Щупатый. Явился после Бабуляна, когда она предавалась сомненьям, и сказал:

— Не хочется верить, но если это правда… Ну, насчет Вадима… Я бы занял его квартиру. Ты ведь знаешь, Рита, в каких я условиях живу. Поговори с Потапом Степановичем, а? Он тебя послушает.

После Щупатого пришли с удрученным видом Козлов и Асмолевский, устроили у нее что-то вроде маленького совещания.

— Надо же думать было, кого брать советником! — раздраженно сказал Асмолевский, метя в Потапа Степановича, но косвенно задевая, конечно, и Маргариту Разумовну.

— М-да… — протянул Козлов. — Теперь по городу разойдется, что в администрации пьяницы да дебоширы.

Ничего, само собой, не решили — что тут решишь?

Негробов тоже заходил — спросить, кто собирает деньги на похороны.

У Маргариты Разумовны немного отлегло от сердца: новость разошлась, теперь главным было не кто доложит первым, а кто скажет больше и вразумительнее.

Решилась позвонить прокурору Постиле: она-то хоть знает ли? Нет, ни о чем таком она не слыхала.

— И что теперь делать? — с несколько преувеличенной беспомощностью спросила ее Маргарита Разумовна.

— Было бы о ком жалеть! — презрительно сказала Постила. — Ничтожество. Хотел соблазнить — и не соблазнил. Хотел украсть — и не украл…

— Кого украсть? Что соблазнить? Элочка, вы хоть справки по своим каналам наведите, а то мы здесь все как на иголках. Лучше дурная новость, чем никакой!

— Я понимаю, Маргарита Разумовна, ваше нетерпение, но что вы мне прикажете? Его голову на тарелочке вам принести?..

Кем-то сориентированный начальник гаража поторопился объявить Мише, что с завтрашнего дня тот отправляется в бессрочный отпуск без содержания.

После обеда приехал хмурый губернатор (все по его лицу решили, что он в курсе) и тотчас пригласил к себе Асмолевского, Маргариту Разумовну и почему-то Нину Мордуховну. В этом не совсем обычном составе просовещались за плотно закрытыми дверями больше часа. Лица вышедших от Потапа Степановича были одинаково озадаченны. Нина Мордуховна тут же из приемной стала дозваниваться в епархиальное управление, Асмолевский спешно куда-то выехал, а Маргарита Разумовна молча прошла в свой кабинет.

Она как раз сидела за столом в прострации, точно впервые в жизни столкнулась с запредельным явлением, не поддававшимся даже ее гибкому мозговому инструментарию, — когда до нее из приемной донеслись через неплотно прикрытую дверь громкие слова Нины Мордуховны.

— Я вас предупреждала, — сурово выговаривала та кому-то, полагая, очевидно, что ее не слышат посторонние. — Это вы во всем виноваты!

Догадавшись, что такое говорится не епископу в трубку, Маргарита Разумовна встряхнулась, подошла к двери, растворила ее настежь — и лицом к лицу столкнулась с Низговоровым.

Чего у нее было не отнять, так это умения владеть собой.

— Как вы вчера перемазались с этим факелом, Вадим! — сочувственно сказала она. — Вы хоть умывались? Гляньте-ка в зеркало!

Низговоров как будто впервые кинул взгляд на свои черные руки, вывалянное в грязи и золе пальто, облепленные глиной ботинки. Тупо молчал.

— Как вам праздник? — продолжала Маргарита Разумовна. — По-моему, все прошло замечательно! Потап Степанович давно так не веселился. Ему особенно понравилось, как вы нас по городу везли. Ну и выдумщик вы, Вадим! Сколько в человеке талантов прячется…

— А у нас в администрации все талантливые! — с вызовом обронила, удаляясь к себе, Нина Мордуховна.

Наедине с Низговоровым Маргарита Разумовна дала, наконец, волю чувствам:

— Господи, что случилось, Вадим? На вас страшно смотреть. Не показывайтесь никому на глаза, а то ведь наговорят, что перепились… Где хоть вас носило?

Впрочем, ответы на вопросы, похоже, ее не слишком интересовали. Затащив Низговорова к себе в кабинет, стала звонить в гараж.

— Сейчас поедете домой, вам надо отдохнуть.

— Он здесь? — с усилием вымолвил Низговоров, едва разлепив рот.

— Кто? Валя Асмолевский? Нет, он уехал по делам…

— Губернатор. Я пойду к нему.

— Не советую. Очень вам не советую. Вы можете лишиться всего.

Загадочная угроза почему-то подействовала. Язык у Низговорова едва ворочался, и все же он принялся довольно бессвязно рассказывать Маргарите Разумовне свою историю — ему хотелось перед кем-нибудь выговориться… Та слушала и не слушала. Вела себя как врач: то вроде заранее знала, на что станет жаловаться больной, то вдруг настораживалась, но так, чтобы не подать вида, не встревожить.

— Вы ведь ее любили, — бормотал Низговоров. — Скажите мне, что с ней стало? Больше ничего, только это.

— Вадим, милый, откуда мне знать, где сейчас ваша подружка? — уклонялась Маргарита Разумовна, изводясь в ожидании шофера. — Я же не ясновидящая. Спросите у завхоза Некрасова, это он у нас ясновидящий…

— У Павлыча? Он же уволен!

— Да кто его уволит! Больничный взял. Говорит, кружилась голова, ничего не помнит. Никогда Аршак Манвелович не даст его уволить.

— Вот как… Губернатору не даст?

— Вы что, хотите, чтобы Потап Степанович лично занимался всякой ерундой? Мало у него дел!

Низговоров воспринимал все как будто издалека и сквозь густую пелену, но все-таки до него дошло, что со вчерашнего вечера многое изменилось. Он замкнул уста.

Исключение сделал только для Алисы. Когда та, ничего не подозревая, пришла убирать квартиру, Низговоров оторвал разбитую голову от подушки (к вечеру ему стало хуже, появилась тошнота) и задал ей все тот же вопрос: где Маранта?

— Дома, поди, где же ей быть еще, — простодушно ответила Алиса. — Дом у нее теперь большой, надо и натопить, и прибрать…

Она ничего не знала про пожар. Низговоров попросил ее передать брату, что хочет как можно скорее с ним встретиться, и провалился в тяжелый, полный бессвязных кошмаров сон.

Ближе к ночи его потревожила вызванная перепуганной Алисой пожилая фельдшерица (по ее особой холеной стати он догадался, что это мать Асмолевского), наложила на голову повязку и долго оставалась возле постели, в расчете, видимо, услышать какие-то невольные признания в бреду. Низговоров лежал с закрытыми глазами и терпеливо ждал, когда она уйдет.

После этого он уже не уснул. Как будто постоянно пребывал в забытьи, но в то же время ни на минуту не переставал помнить о Маранте. Он был не настолько наивен, чтобы усомниться в умышленном поджоге. Чего стоил один только головорез, выполнявший чьи-то инструкции. После скажут, конечно, что это был пожарник, что он вынужден был пойти на чрезвычайные меры, спасая Низговорову жизнь, уберегая его от огня. И для того же, видимо, Низговорова в беспамятстве перевезли на площадь, бросили в кучу мусора и пепла, оставшуюся после сгоревшего соломенного чучела. На спланированность злодеяния прямо указывало и запальчивое признание Биргер. Похоже, сама-то Нина Мордуховна в этом не участвовала, лишь предвидела нечто подобное и теперь искренне огорчена происшедшим, но боится выдать свои чувства. Все чего-то или кого-то страшно боятся. Кого? Неужели дряхлого, беспомощного старика? Низговоров перебирал в уме оброненные губернатором в разное время реплики, которые могли иметь хоть какое-то отношение к Маранте и оттого глубоко врезались ему в память: загадочное предостережение не водить компанию с «жидовкой», которая получает наказы «от самого папы римского»; упоминание о плясунье, которая живет на кладбище с котом и неизвестно что с ним делает; раздражение по поводу хорошего знания иностранных языков; наконец, догадку о принадлежности «этой, которая с котом», к какому-нибудь тайному ордену, об ее осведомленности в каббале… Вспомнил и радостный блеск в свинячьем глазу Потапа Степановича, когда он, Низговоров, плохо отозвался о Маранте, фактически подтвердив ранее слышанные от старика бредни. Оставалось понять, какое отношение имеет губернатор к поджогу. Он водит, или его водят? Сам отдает преступные приказы, или кто-то разбойничает за его спиной, а затем шантажирует, требуя политического прикрытия? То и другое было одинаково вероятным. В любом случае знать всю правду мог только он, губернатор. В том числе и главную правду о судьбе Маранты.

С лихорадочным нетерпением Низговоров представлял себе, как войдет утром к губернатору, расталкивая челядь, как взглянет на замешкавшуюся Маргариту Разумовну, чтобы та выскочила из кабинета, поджав хвост, а затем возьмет старика за шиворот и — силой ли, уговорами, мольбами — выбьет из него признание. Надо дождаться утра!

Мир, в котором Низговоров до сих пор обретался и цену которому, казалось бы, хорошо знал, только теперь предстал во всей обнаженной фальши. Он уже не понимал, как мог терпеть от самых разных людей столь наглую и бесцеремонную ложь в течение долгих месяцев, что заставляло его самого в этой лжи участвовать. Хотелось немедленно раскрутить события назад, подобно киноленте, вернуться к отправной точке, начав расколдование с Маранты, с «навороченных» ею, как однажды выразился Кудряшов, вокруг себя мифов.

С них-то, чудилось, пошли и прочие, совершенно уже безумные, дела.

Почему он сразу, в самом начале все не прояснил?

Почему, столь сильно озадаченный таинственными противоречиями в судьбе Маранты, не выложил перед ней в первые же дни знакомства все обрушившиеся на него версии и не спросил, которая из них истинна? Ладно, в ту пору он был без памяти влюблен, надеялся на взаимность, боялся спугнуть Маранту, считал ее манеру темнить и уклоняться от прямых ответов неотъемлемым свойством одаренной души и даже, быть может, хорошим тоном; но почему не пришел к ней после, уже став советником, не попросил на правах старого друга сбросить все личины и открыться? Ведь к тому времени они оба, каждый по-своему, успокоились, перестали ждать и надеяться, им незачем было морочить друг другу головы. Низговоров продолжал ее заочно любить, однако это уже была любовь не к блестящей загадочной актрисе, вхожей в некие заманчивые высокие сферы и способной творить чудеса, а просто к женщине, пускай и очень талантливой, но не слишком счастливой, и все лишнее, всякая показуха такой любви только досаждали. По характеру, да и по роду своих занятий оба они тяготели к подлинному, к предельной искренности и открытости. Для обоих настоящая жизнь была не менее интересна и значительна, чем придуманная… Какой же смысл в продлении маскарада?

Почему, узнав о сгущавшейся вокруг Маранты опасности, он не поступился мелочным самолюбием и не постарался ее предупредить, не уговаривал, не валялся в ногах, чтобы она отреклась, очистилась от своих мистификаций, делавших ее столь уязвимой? Где была его хваленая интуиция, когда чуть не каждый день являлись все новые признаки готовящейся расправы? Почему он из раза в раз не осмеливался опротестовать безумные нападки губернатора, и хуже того — сам в конце концов мстительно и низменно ему подыграл?

Последнее обстоятельство было из самых жутких, оно подводило черту всему.

Но оставались и другие вопросы, с Марантой уже не связанные. Почему с первых же дней и часов в роли советника он не занялся самым главным — облегчением участи обыкновенных людей, каким еще недавно был сам? Почему продолжал ежедневно встречаться, мирно разговаривать, вести общие дела, даже приятельствовать с теми, кого считал врагами рода человеческого? Почему принял их правила игры, позаимствовал их глумливый тон? Погрузился в мелкую возню, в придворное соперничество, — не столько помышляя о власти, деньгах и сладкой жизни, как другие (что хотя бы можно понять), сколько чтобы переспорить, настоять на своем! Увяз в чужой грязи глубже и испоганился гаже всех. И с чего только пришло ему в голову, будто Маранта за него, такого, молилась?..

Хотелось уже наконец правды. Хотелось ясного дневного света.

Рано утром раздался стук в дверь; это была Алиса. Она добросовестно передала слова брата: «Если Низговорову надо, пускай сам меня ищет», — а затем известила, пряча глаза, что с завтрашнего дня будет убираться на другом этаже. Ждала вопросов, заранее заготовила ответы. Низговоров ни о чем не спросил, и у нее от обиды вырвалось лишь:

— Не могу больше, устала от всего этого!

От чего она устала, он так и не узнал. Выждав еще какое-то время, Алиса, всхлипывая, удалилась в кладовку — собирать вещи и переселяться.

В машине, как обычно, ждал Миша. Сказал, что вчера испереживался, и не столько за себя (хотя его и грозились уволить), сколько за шефа.

— Вы больше так не своевольничайте. Сейчас в городе полным-полно всякой мрази…

Низговоров с удовольствием пожал ему руку. Слава Богу, есть еще нормальные, остро чувствующие несправедливость люди, рядом с которыми отдыхает душа.

— По их расчетам, русский народ через пятьдесят лет вымрет, — туманно говорил Миша в дороге. — Останется кучка рабов, нефтяные скважины на Крайнем Севере обслуживать… Но ведь именно наш народ поставляет государству воинские и трудовые ресурсы, разве не так? Кто будет эту мразь защищать, кормить-одевать? Подумали они об этом? Ладно… Одно поганое гнездо выжгли, скоро и до остальных доберемся.

— Какое гнездо? — встрепенулся Низговоров. — Кто выжег?

— Ну, начальник… Проверяешь, что ли? Не боись. Откуда мне знать, кто. Наши! Как вы точно ее тогда вычислили — ну, помните, когда еще посылали меня за ней? Глаз-ватерпас! А я-то и не знал, с какой поганой тварью дело имею. Думал, ваша приятельница, вежливо с ней так, знаете, с поклончиком… Если б знал, тогда же своими руками бы ее удавил. Мразь! Сколько народу успела перепортить. Я по-омню, как она с этим долговязым иностранцем похлебку раздавала. До сих пор пучит от ихней похлебки. Вы чашку, я видел, тихонечко так отставили — мол, спасибо, как-нибудь без вашей отравы обойдемся. Молодец! А я не допер.

На крыльце Низговорова встретила Маргарита Разумовна с круглыми глазами. Почему он опаздывает? Его что, не предупредили, что с утра вся администрация выезжает на молебен? Освящать место под новую церковь. Нечего нос воротить, она сама тоже неверующая. Это дело не столько церковное, сколько государственное. Потап Степанович с епископом уже уехали. Быстренько в автобус, сэкономим народные денежки. Все уже собрались, ждут его!

Низговоров не воротил нос, это она присочинила в своем вредном уме. Куда там! Он был в очередной раз опрокинут враждебным стечением обстоятельств. Не вышло, как задумывал ночью, ворваться с налета к губернатору и все узнать… Да в нем самом к этому времени, после чудовищных речей, услышанных в машине, в очередной раз что-то надломилось. Со стороны — безжизненно-бледный, с обмотанной бинтом головой — походил на ватную куклу. Хотел одного: как-нибудь дотянуть день, продержаться, не упасть. В автобус так в автобус…

В переднем ряду Щупатый, руками выписывая кренделя, читал свои стихи Марату Сафарбеевичу. За ними Негробов заполонил широким задом сразу два места и все равно морщился и тужился от тесноты. Миниатюрная Нина Мордуховна тоже устроилась отдельно, смотрела просветленным взором в окно. Кудакин донимал байками деловито похмыкивающего Аршака Манвеловича. Из-за них выставил любопытную мордочку умыто-розовый Асмолевский с расчесанными кудельками… Давненько не ездили все они в общественном транспорте. Чувствовался коллективный подъем, словно собрались по старинной традиции на профсоюзный пикник.

Низговоров пробрался в задний конец салона, умышленно никем не замечаемый. Последней зашла хлопотунья Касаткина, закрыли двери, поехали — конечно, с машинами охраны впереди и сзади, с мигалками и сиренами…

На разбитом железнодорожном переезде автобус закачало с боку на бок, и публика развеселилась, нарочно наваливаясь друг на друга, будто вывезенная на прогулку детвора. Звенел возбужденный голос Маргариты Разумовны, пытавшейся урезонить сидевшего с ней обок шалунишку Асмолевского, по-старушечьи умилялась Биргер. Дальше так и пошло: по колдобинам, ледяным наростам узкой колеи, петляющей между убогими, придавленными сырым снегом домишками.

— Куда едем-то? — простовато спросил среди хохота и визга Негробов.

— Ты что, Коляша, проснулся? На кладбище! — И новый взрыв смеха.

На кладбище так на кладбище…

На кладбище?!

Низговоров ведь побывал там вчера утром еще раз, уже после того, как очнулся в куче мусора на площади. Груда головней уже подернулась пеплом, но продолжала излучать нестерпимый жар. Из нее нелепо и ненужно торчала русская печь с трубой. Вокруг не было ни души, как будто никто в городе пожара и не заметил. Низговоров долго бродил возле пепелища, с безумным упорством вглядываясь во мрак неприступного нутра. Однажды спустился по засыпанной пеплом тропе к проруби, чтобы охладить обожженные лицо и руки. Как раз выглянуло солнце, подкрасило сквозь туманную дымку дальний берег и в беспорядке набросанные возле проруби куски изумрудного льда. Он присел на одну из ледяных глыб, и ему до спазмы в горле, до рыдания захотелось вернуть тот хмурый морозный день в самом начале зимы, когда он так же сидел над прорубью, собираясь умереть. Все это время он считал, что не было в его жизни дня страшнее. Но тогда на высоком берегу еще стоял дом, и в нем еще жила Маранта…

Когда автобус прибыл к месту назначения, еще несло гарью. На холодном ветру кучка министров, ежась и сразу растеряв веселье, прибилась к губернатору и молодому краснощекому епископу, стоявшим на специально брошенных под ноги широких белых досках. В стороне толклись чиновники низших званий; на берегу пруда стояло еще несколько пустых автобусов с надписью «служебный» над лобовым стеклом. Здесь же чего-то ждал бульдозер, угрожающе опустив забрало.

— Господи, посли Духа Твоего Святаго с вышним благословением на место сие, нечестивцами оскверненныя, яко да вооружено силою небесного заступления хотящим его употребляти, помощно будет к спасению и заступлению и помощи, о Христе Иисусе Господе нашем, — быстро-быстро читал епископ. — Аминь!

Вымолвив все это, он обмакнул кропило в подставленную дьяконом чашу, трижды брызнул водой в направлении черной печи с высокой покосившейся трубой, а затем обратился к пастве:

— Братья и сестры, благословен огнь Господен, коим грехи постыдные сожигаются, смиряя гордыню сатанинскую и выставляя пределы непослушанию, блудодействам, содомии, колдовству, тайным сношениям с диаволом и прочей скверне и ереси…

— Остановитесь! — вскрикнул Низговоров, не помня себя.

— Тише! — возмущенно зашипела Нина Мордуховна.

А Маргарита Разумовна повела в сторону Низговорова глазами и предостерегающе покачала головой.

— Вы же уберегайтесь впредь от гибельного греха и противных нашему городу, его многомудрому главе и православной церкви обычаев, — продолжал епископ, — помня реченное апостолом Павлом: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующия же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нея…»

Внезапно Потап Степанович качнулся, как будто оступившись на ровном месте, его повело в сторону.

— Ничего, ничего, — раздраженно бормотал он, освобождаясь от подскочивших к нему Касаткиной и Щупатого, но по мутным глазам губернатора было видно, что он плохо сознает происходящее вокруг.

И как раз в этот момент взревел бульдозер…

Когда на месте пожарища осталась примятая гусеницами глинистая площадка, Нина Мордуховна первой подошла к руке преосвященного.

— Благослови, владыка!

За ней потянулись другие: Асмолевский, Козлов, Щупатый, Негробов, Кудакин, Бабулян, Касаткина…

— Благослови, владыка! — прошамкал и Потап Степанович, поддерживаемый с двух сторон Маргаритой Разумовной и Ниной Мордуховной, и зачем-то рассмеялся счастливым детским смехом.

Маргарита Разумовна решила поехать назад вместе с Потапом Степановичем, беспокоясь за его здоровье. Остальные разместились в автобусе в прежнем порядке: Щупатый с Козловым, Негробов, Нина Мордуховна, Асмолевский, Кудакин с Бабуляном…

Низговорова не было, и отсутствия его никто не заметил.

Он появился в администрации часа через три, усталый и забрызганный грязью. Узнав, что Потапа Степановича сразу после молебна отвезли домой, направился к Козлову.

Кабинет второго советника выглядел солидно. Повсюду бросались в глаза атрибуты власти. Из угла за письменным столом свисал государственный флаг. Над головой хозяина красовался на стене чеканный двуглавый орел на алом бархате, с другой стены из светлой рамки смотрел молодой улыбчивый Потап Степанович. На столе громоздилось множество разноцветных телефонных аппаратов неведомого назначения, иные с гербами на дисках. Телевизор, современная мебель… Во всем чувствовалась рука опытного постановщика, не испытывающего недостатка в реквизите. Сам Марат Сафарбеевич покачивался в модном пружинистом кресле.

— Я все гадаю, на кого вы похожи в повязке, — первым заговорил он. — Может, на Чапая? Впереди, на боевом коне…

Низговоров подсел к столу. Некоторое время думал, с чего начать. Мысль текла неровно, то с лихорадочной быстротой, то медленно, а то вообще куда-то западала, и нужно было ее искать.

— В этом доме жила Маранта…

Он допускал, что Козлов попросит повторить, наморщит лоб и скажет, как когда-то Щупатый, что такого странного имени не слыхивал. Или задаст вопрос: в каком доме? Это была бы с их стороны самая надежная тактика. Несколько подобных разговоров с разными людьми — и Низговоров, пожалуй, поверит, что сошел с ума. А если и не поверит, все равно поостережется настаивать на своем. Ведь за кладбищем на берегу пруда нет больше никакого дома. Нет, а значит и не было. Был пустырь, теперь стройплощадка, собираются ставить церковь…

— Думаете, я не знаю? — сказал Марат Сафарбеевич. — Во времена оны сам ходил к Кудряшову, чтобы выпросить ей жилье. Тогда театру кое-что перепадало от города.

На его восточном лице не дрогнул ни один мускул. Все тот же пристальный взгляд раскосых глаз и та же холодная улыбка в углах тонкого рта.

— В последнее время вы были на нее в обиде? — спросил Низговоров. — Поссорились?

— С чего вы взяли?

— Скажите, за что ее?..

— А за что пожгли Джордано Бруно? За что спалили Орлеанскую Деву? Время от времени, дорогой Вадим Евстигнеевич, народ возвращается в свое первородное детское состояние, и тогда на какое-то время воцаряется средневековье. Насколько я осведомлен, народ решил, что она ведьма и колдунья, наводящая порчу, лазутчица масонов и шпионка папы римского, носительница эзотерического знания, осведомленная в черной магии, оккультизме, науках египетских жрецов и каббале. Народ ведь у нас теперь шибко грамотный и очень дальновидный. Узрели, что она работает на многие иностранные разведки, а заодно и на Кудряшова, который намерен с помощью ее удивительных чар вернуть себе власть не только над городом, но и, возможно, над всем миром… Такова версия изгнания.

— Изгнания?!..

— То есть вы… Фью! Я только теперь нахожу объяснение вашей, как бы это помягче сказать… Неадекватности. Нет-нет, что вы, у нас живьем не сжигают. Ей посоветовали выехать из города. Спровадили как раз накануне пожара, потому что страсти были слишком накалены. Так, по крайней мере, говорят.

— Кто говорит?

Марат Сафарбеевич неопределенно пожал плечами.

— И куда ее отправили?

В это время в кабинет вошел Щупатый. Увидев Низговорова, скорчил гримасу.

— Сейчас нам Никита Зурьевич скажет, — извернулся Козлов. В его тоне Низговорову почудилась насмешка. — Никита, Вадим Евстигнеевич интересуется: где теперь артистка, которая за кладбищем жила?

Щупатый нарочито громко вздохнул. Уселся напротив Низговорова, сощурил на него один глаз:

— Земляк, у тебя есть очень плохая черта: занудство!..

Вернувшись к себе, Низговоров выглянул в окно: его низкорослый оруженосец стоял в окружении других водителей, поджидавших своих хозяев, и занимал их какими-то байками. Может быть, рассказывал, как раскусил Маранту.

Оставался еще человек, которого сама Маранта называла честным, справедливым и надежным и даже прибегала к его защите. Леша должен был знать, что с ней стало, и мог открыть правду: ведь он вне заговора, никому не служит и ни от кого не зависит.

Низговоров сказал Гадиной, что вынужден отлучиться по делам, и если через полчаса не вернется, то пусть Миша ставит машину в гараж и идет домой: сегодня он больше не понадобится. Сам же, чтобы не столкнуться с шофером у парадного крыльца, спустился по хозяйственной лестнице к разбитой задней двери, прошел мимо изумленного сержанта-вахтенного в старый сад, а там по обледенелым тропам через дырку в ограде — на улицу.

Спустя полчаса он уже объяснялся у входа в «Абнаву» с ответственным за фейсконтроль швейцаром в ядовито-зеленой диннополой шинели и фуражке с желтым околышем.

— Так-то оно так, — говорил швейцар, с высокомерием маньяка разглядывая служебное удостоверение советника Низговорова. — Только вот с головой у вас не все в порядке! Ладно, что с вами делать…

За дверью на звон колокольчика вышла юная особа в мини-юбочке, венчающей длинные детские ноги. Предложила крэзи-меню: последние модели одежды и обуви из Парижа и Лондона, спирт «Ройал», рулетка, боулинг, бильярд, массаж…

— Вам что, Алексей Максимович нужен? Только он и никто другой? А он вас, простите, ждет?

На счастье Низговорова, со второго этажа как раз сбежал по лестнице сам Леша.

— А, советник… Светочка, обслужи.

— Мне надо с вами переговорить, — сказал Низговоров.

— Я уезжаю… Ладно, залазь в машину.

— Хотелось бы наедине.

— А у меня от друзей секретов нет! Или жди. Свет, когда я обычно домой возвращаюсь? Скажи товарищу.

— Ой, не знаю, Алексей Максимович… Когда в полночь, когда еще позже…

Низговоров молча забрался следом за Лешей в высокий черный джип, где, кроме шофера, сидел молодой человек с перебитым носом, шрамом на подбородке и странным взглядом: один глаз у него как будто умер и смотрел с того света. Машина рванула, взвизгнув шинами, Леша суетливо завертел головой, рассматривая мелькавших на улице девиц.

— Во идет, смотри! Смотри, Димон!

— Гамно, — каждый раз коротко отвечал ему с переднего сиденья кривой.

— Я насчет Маранты, — сказал Низговоров. — Вы можете сказать, что с ней и где она?

— Не могу. Меня это не интересует.

— То есть как?..

— А так. Есть вещи, которые меня сильно интересуют. Есть — не сильно. А это ну совсем не интересует! Тут навара нету. Да, Димон? — снова обратился Леша к напарнику.

Тот обернулся и хохотнул, оскалив крупные желтые зубы.

— Она считала вас своим другом и заступником, — тихо сказал Низговоров.

— Да? Таким друзьям, будем так говорить, я бы не обрадовался. Ее друзья сидят где-нибудь в ЦРУ!

— Как?.. Что вы сказали?

— Что слышали. Она всех русских за дерьмо держала. Забыли, как выпендривалась на сцене: «В России все такие же грязные и неумехи, как я, Бопа!»? Я не забыл.

— Да не было такого! Эту сценку я же вам и рассказал в шутку, она мне приснилась, я сам во сне ее выдумал!

— Ладно. Не было так не было. Мне по хуй, пускай спецслужбы этим занимаются. Вот сейчас мы с Димоном едем на кладбище осматривать участок под новую церковь. Завтра подпишу договор с Негробовым, начнем искать субподрядчиков… А может, не подпишу. Это уж как договоримся, да, Димон? Но там — навар. Поэтому есть о чем разговаривать. А с вами — не о чем.

Машина, вылетев на открытое место, нырнула вниз. Показалась труба крематория. Низговоров попросил высадить его здесь, не доезжая до кладбища. Постоял в растерянности на обочине, поглядел в ту сторону, где раньше был дом, словно перепроверяя себя, а затем медленно побрел назад в гору, оскальзываясь на талой дороге, сгорбленный, за два дня постаревший на много лет…

Вечером делать перевязку пришла Наташа. Он ее вначале и не узнал: на длинных ресницах темно-синяя тушь, веки размалеваны холодной, как рыбья чешуя, краской, губы ярко-фиолетовые. Выступала в новых длинноносых туфлях на высоченном каблуке, неестественно вывернутые ноги казались жесткими и жилистыми. Вела себя подчеркнуто официально. Издали коротко приказывала, как сидеть и куда наклонять голову, брезгуя лишний раз прикоснуться к Низговорову надушенными руками. Размотав старый бинт, грубо рванула присохший к ране конец. Низговоров ойкнул от боли и неожиданности, она закричала:

— Держите себя в руках! Слизняк какой-то, а не мужчина.

С остервенением намотала новый бинт, будто затягивая лошадиную подпругу, только что каблуком в живот не уперлась, и гордо ушла, сверкнув мускулистыми икрами.

Забываясь в постели тяжелым сном, Низговоров думал, что теперь, когда все складывается против него, он обязан сосредоточиться на своем долге и выполнить самое важное и необходимое, пользуясь властными полномочиями, которые никто у него пока не отнял. Завтра же остановить работы за кладбищем, настоять на возбуждении уголовного дела по факту поджога и возможного убийства, заставить прокуратуру тщательнейшим образом обследовать место пожара, руками просеять каждую горсточку земли! Затем дать распоряжение Бабуляну, чтобы немедленно перевез сюда Дашу. Отныне они с ней будут неразлучны, как и поклялись когда-то, ведь она — единственное родное и близкое ему существо. Помимо прочего их связывает Маранта, живая память о ней… Их да Волка! Как можно было забыть про Волка? Ведь он, учитывая его решительный нрав, наверняка что-то уже предпринимает для поисков Маранты. Необходимо как можно скорее с ним связаться, но прежде потребовать от губернатора выполнить обещание ввести его в правительство. Вместе они еще повоюют!

При этом Низговоров, конечно, сознавал, что кресло под ним зашаталось, а возможности значительно сузились. Он и прежде-то был скован по рукам и ногам, и все его эфемерное значение держалось на прихоти дряхлого старика с капризным и переменчивым нравом. Теперь губернатор либо шибко ослаб, либо предал его (вполне вероятно, то и другое вместе), и Низговоров остался один против многочисленных и крайне опасных врагов, не признающих никаких правил.

Глава вторая.

Запах страха

Утром Маргарита Разумовна перехватила Низговорова в коридоре и потащила в кабинет к Марату Сафарбеевичу:

— Сейчас нас показывать будут, на празднике снимали!

Перед телевизором собрались все: Козлов, Асмолевский, Биргер, Щупатый, Негробов, Кудакин, Бабулян… Не было, конечно, Постилы — та вообще редко появлялась в администрации, предпочитала сидеть в своем малиновом особнячке, хотя и числилась по совместительству министром финансов. И не было Потапа Степановича.

Кто успел, расселись на креслах и стульях, остальные встали сзади полукругом. Даже Гадина приковыляла, заняла позицию в дверях, одновременно бдительно приглядывая за своим рабочим местом. Хрипела на Низговорова, чтобы отошел, не заслонял ей экран.

Вначале показали Потапа Степановича в его рабочем кабинете. Голос Кандыбы за кадром рассказал о жизненном пути губернатора и его заслугах. Затем мелькнули два коротких интервью: с Ниной Мордуховной, которая высказалась в том духе, что общество взрослеет на глазах, переходя от губительной конфронтации с властью к сотрудничеству с ней, и со Щупатым. Каждый раз при появлении на экране знакомого лица публика оживлялась, слышались одобрительные шутки. Щупатому даже зааплодировали. Он сказал, что горожан губит зависть.

— На свете не так уж много людей, которые умеют что-то организовывать, зарабатывать большие деньги. Это же курицы, которые несут золотые яйца! Они создают рабочие места! Во всем цивилизованном мире их уважают! А нам, при нашей нищете и безработице, на богатых молиться нужно! Мне говорят: «Мы тут вкалываем, а они на иномарках разъезжают». Ну и что?!!

Так надрывался экранный Щупатый. А живой Щупатый скромно глядел на себя из кресла и принимал поздравления.

После дали общие планы: торжественная церемония, вручение подарков (промелькнула сцена, где красный от раздражения Потап Степанович оборачивается к Низговорову, чтобы потребовать у него отдать пакет Маргарите Разумовне), застолье. Довольно долго показывали Низговорова с Асмолевским: как они беседуют, наливают себе вина, чокаются… Среди зрителей при этом царило гробовое молчание. Вот экранного Асмолевского что-то встревожило, он вертит светлой головкой, нечаянно утыкается глазами в камеру — и какую-то долю секунды на зрителей смотрит недоразвитый, болезненно самолюбивый, жестокий ребенок. Всего лишь долю секунды, экранный Асмолевский тотчас справляется с собой, заметив, что его снимают. Но это увидели все. Увидел и реальный Асмолевский.

— Ну что, хорошенького понемножку? — с напускным равнодушием сказал он, шумно поднявшись из кресла и зачем-то охлопывая карманы своего френча. — Пойду, работы много…

Низговоров вышел следом.

— Где Потап Степанович?

— Еще не приехал. Говорят, неважно себя чувствует. — У Асмолевского прыгала верхняя губа.

— Кто говорит?

— Рита. Он ей одной звонит. А у вас неприятности… Вы к себе? Сейчас Бабулян освободится, мы вместе к вам зайдем.

Аршак Манвелович, как вошли, начал неуклюже успокаивать:

— Ничего особенного, ничего страшного. Пришла жалоба. Пустяковая, от бабы. Они всегда плачутся. Все это яйца выеденного не стоит, но взять на заметку надо.

Он достал из папочки и положил перед Низговоровым разлинованный листок из школьной тетрадки. Жалоба была адресована завхозу башни Т. П. Некрасову. Уборщица Алиса в простых словах просила его довести до сведения губернатора, что советник Низговоров, пользуясь своим служебным положением, надругался над ее женским достоинством и в течение длительного срока систематически занимался сексуальной эксплуатацией.

— Это правда? — спросил Асмолевский с брезгливой гримасой, когда Низговоров кончил читать.

— Бабьи сплетни, — ответил за Низговорова Бабулян. — Вадим Евстигнеевич ее пожалел, помог устроиться на работу, она увидела, что человек порядочный, добрый, вот и решила еще что-нибудь с него поиметь… Это дело надо тихо уладить. Думаю, Потапу Степановичу незачем об этом докладывать.

— А если у нее будет ребенок? — продолжал допрашивать Асмолевский с каким-то детским интересом. Низговоров вспомнил слова Маргариты Разумовны, что он немного тронулся на половом вопросе.

— Куда ей еще ребенка! У нее и так двое, — по-житейски решил Бабулян. — В общем, Вадим Евстигнеевич, постарайтесь поладить миром, предложите деньги… Что делать, женщина небогатая… А бумажку оставьте себе, нам она ни к чему.

— Мы, конечно, не будем расстраивать Потапа Степановича, тем более что он не вполне здоров, — степенно сказал Асмолевский. — Но жалоба пусть побудет в секретариате. Так надежнее.

За все время, пока они сидели, Низговоров не проронил ни слова. О чем было говорить?

Оставшись один, он вспомнил ночной перечень неотложных дел и набрал номер Постилы.

— Объявились! — злорадно сказала Постила. — А я думала, вы уже того…

— Вы завели уголовное дело по факту поджога дома на кладбище? — спросил Низговоров.

— А что, был поджог? Вы мне всегда какую-нибудь увлекательную историю расскажете! Наверное, на ночь детективы читаете? Или некогда, сплошная эксплуатация женских достоинств?

Он понял, что она знает о жалобе. Да и как не знать, если Алиса подала ее Павлычу!

— Скоро вам привезут мое заявление с подробным изложением фактов, — сказал Низговоров. — Если к вечеру дело не будет открыто… Это как минимум халатность. Не исключены преступный сговор и укрывательство.

— Круто! — сказала Постила. — Ну-ну, присылайте, почитаем.

— Поджог сопровождался исчезновением человека, хозяйки дома, — продолжал Низговоров. — Возможно, она убита или сгорела. Кто-то заинтересован в уничтожении улик, вчера на этом месте уже работал бульдозер…

— Это во время молебна, что ли? — лениво спросила Постила. — Меня там не было, но я слышала, что дедуля наш совсем скис на солнышке, и вам пришлось взять командование на себя… Правда?

Низговоров задохнулся от ее наглости. Проглотил сухую слюну. Надо было держаться выбранной интонации, не выдавать растерянности.

— Немедленно приостановите там строительные работы и займитесь самым тщательным расследованием. Вы все поняли?

— Нет, не все, — сказала Постила.

В трубке раздалась отдаленная перепалка, и Низговоров расслышал, как ему показалось, крик Оксаны Кокуриной: «Пускай сначала деньги отдаст!»

— Успеется, — сказала Постила в сторону. А затем громко повторила для Низговорова: — Не все! Вы сами-то где были во время пожара? Куда-то пропали, дома не ночевали… Утром вас видели в довольно странном виде… Откуда вам так хорошо известны подробности?

— Какие еще подробности?

— Ну, про то, что это поджог… Что женщину убили…

— Я не говорю «убили»! — закричал Низговоров.

— И правильно делаете, что не признаетесь. Труп мы пока не нашли. Но надежды не теряем. Зато нашли кое-что другое. Ваше пальто близко висит? Осмотрите рукава.

Низговоров бросил на стол трубку и кинулся к шкафу, где висело пальто. На обшлаге левого рукава были пришиты четыре небольшие пуговицы. Он их даже и не замечал никогда. На правом — осталось три, а на месте четвертой торчали ниточки…

Постила по его шумному дыханию почувствовала, что он вернулся к телефону.

— Теперь вы видите, что мы не сидим сложа руки?

— Теперь вижу. Где Мар… Где та женщина, что жила в доме? Вам удалось что-нибудь узнать о ней?

— Тайна следствия. Объясненьице-то все-таки напишите, пригодится. И укажите поподробнее, в каких отношениях вы были с пропавшей дамой.

— Я сейчас слышал разговор про какие-то деньги, о чем это вы?..

Но Постила уже положила трубку.

Это их обычная тактика, решил Низговоров, успокаивая себя после беседы с Постилой. Не хотят лишней работы, поэтому запугивают заявителей. Что нового, собственно, она ему сообщила? Что он был на пожаре? Так он и не собирался этого скрывать! Об этом как раз и пойдет речь в его заявлении. Больше того, он напишет о нападении, об увечье, ему нанесенном, потребует немедленно найти и арестовать преступника. Вполне вероятно, что нападавшим и поджигателем (если не убийцей Маранты — но об этом думать не хотелось) было одно и то же лицо, в котором Низговоров чем дальше, тем увереннее предполагал рябого громилу, специалиста по кровавым делам. Его даже в противогазе ни с кем не спутаешь. Когда-то Низговоров уже не чаял найти его живым, но нет, они вовсе не торопятся избавляться от исполнителей, обнаглели от безнаказанности, им такие по-прежнему нужны… А от рябого потянется ниточка ко многому. Шаг за шагом раскрывать, выставлять на всеобщее обозрение эту подлую кухню — только так можно выбить почву у них из-под ног. Первая задача — правдиво описать все как было, не упуская ни одной детали. Начать с того, что после праздника, отбуксировав аэростат на штатную стоянку возле здания администрации, он решил прогуляться пешком и отослал шофера… Необычное, конечно, желание для солидного руководителя, да еще в столь поздний час, да после целого дня утомительных мероприятий на воздухе… А дальше? Заблудился в густом тумане. Как можно заблудиться в своем городе? И попал на кладбище. Это несколько километров от центра. Он что, не заметил, как прошел несколько километров по отвратительной разбитой дороге? И почему именно в сторону кладбища? Хорошенькое место для ночных прогулок! Что потом? Увидал вдалеке пожар, очертя голову кинулся туда. Зачем советнику губернатора мчаться по грязи, по разжиженным могилам к какому-то неведомому горящему дому? Разве он пожарник? Куда разумнее было дойти до ближайшего телефона, вызвать пожарную команду… Потом его ударили. Кто ударил? Где свидетели? Как доказать, что он не перепил на юбилейном банкете и не наполучал тумаков в драке на площади? А вот у них свидетели есть. Все обратили внимание на его эксцентричное поведение, когда он с факелом в руке тянул аэростат. Нина Мордуховна с Маргаритой Разумовной видели, каким он пришел в администрацию на другой день. Биргер, кстати, сразу крикнула: «Это вы виноваты!» Что она имела в виду?

Странная все-таки история с этой пуговицей. С одной стороны, уничтожают все следы и делают вид, что ничего не было. С другой — пуговица. Это же как надо искать, чтобы разглядеть на пожарище потерянную кем-то пуговицу, а потом еще вычислить владельца? Да там ли вообще она была потеряна? Не в шкафу ли ее оторвали? Получается, никаких улик против Низговорова, никаких доказательств, что он был на пожаре, кроме этой пуговицы, наверняка похищенной здесь, в его кабинете, той же Гадиной, и нет? И если он напишет сейчас заявление, то оговорит сам себя?

Он решил повременить с заявлением. Тем более что дело, судя по всему, закрутилось, кто-то с ним разбирается.

А тут снова явился Аршак Манвелович.

— Что-то наш советник голову повесил, — посетовал. — Это все Некрасов, подлюка, он уборщицу надоумил. До того вреднющий! Я слышал, она пришла к нему со слезами, просить о переводе на другой этаж, а он и воспользовался. Чем-то ты ее обидел… Не переживай, попробуем уладить. Должны уладить. Тут есть информация посерьезнее. Сегодня день такой, одни неприятности. Я уж не стал об этом при Асмолевском, дело щекотливое, дай, думаю, прежде с советником с глазу на глаз потолкую…

Начал рассказывать издалека: ему поневоле пришлось заниматься Днем Дирижабля и хозяйственными хлопотами, связанными с юбилеем. Щупатый только номинально руководил, он ничего в делах не понимает, ничему пока не научился. Зачем-то настоял на установке вдоль проспекта этих дорогущих расписных ларьков, которые теперь превратились в отхожие места… Но суть не в этом. Нынче у Бабуляна собрались, наконец, все счета, что были выставлены разными организациями. Счета сильно завышенные, конечно, никто этих барыг не проверял, а сам он не мог поспеть везде. Покупку аэростата, например, возложил на Некрасова, тем более что это была его затея; и что? В соседней губернии такой же точно аэростат можно было купить в два раза дешевле! Половина денег ушла в карман перекупщиков. И продали-то бэушный, потертый на сгибах, воздух из него выходит. Вестимо, что тут и Павлыч руки нагрел. Аэростат, с одной стороны, вроде как больше не нужен, но с другой — может и понадобиться… И опять-таки не в этом дело.

— У нас всегда воровали и будут воровать! Но должна быть, понимаешь, мера. Я посчитал, сложил все расходы… Не получается. И трети не покрывает того, что по липовым договорам в эту «Абнаву» из бюджета ушло. Постила пока молчит, всю документацию прячет, но я-то знаю, у меня свои каналы…

Бабулян стал нудно жаловаться, что городские финансы, по его выкладкам, на нуле. Неделя-другая — и нечем будет платить в администрации шоферам, охранникам, поварам, уборщицам, портным, машинисткам… Даже руководящий состав останется без зарплат, не говоря уже о тысячах бюджетников по всему городу, которым и без того по полгода не платят. Не на что купить бензина и угля, вот-вот встанет весь транспорт, погаснут котельные, промерзнут дома, начнутся перебои с хлебом…

Голова Низговорова была занята другим. Как всякий нервный человек, которому мешают сосредоточиться на важных мыслях, он начал понемногу приходить в бешенство. А Бабулян все говорил и говорил монотонным голосом какие-то банальные вещи, давно набившие оскомину.

— То эта фирма именуется в бумагах генподрядчиком, то даже спонсором. Я так понимаю, что спонсор — тот, кто дает деньги, а не отбирает. Согласен?

— Согласен, согласен, — буркнул Низговоров. Он еще надеялся, что Аршак Манвелович почувствует его настроение и уйдет сам, без подсказки.

Бабулян посмотрел ему в лицо и сокрушенно покачал головой.

— Соглашаться мало… Не мое, конечно, дело, но… Надо как-то и отвечать.

— К сожалению, сам я ничего в финансах не смыслю, но вам полностью доверяю, — нетерпеливо сказал Низговоров. — Разберитесь и доложите результаты. Недели вам хватит?

Бабулян диковато скосил на него глаза и зачем-то немного отодвинулся.

— Подпись-то на договорах твоя, — сказал он.

— Подпись?.. — рассеянно повторил Низговоров. — На каких договорах?

— На тех самых, что с «Абнавой» заключались. На строительство дорог, коммуникаций, очистных сооружений… Ладно дороги, их каждой весной размывает, под это дело можно и списать, но где я для ревизоров коллекторы, где водозаборы возьму? У нас и реки нет, про которую там написано… Тебе-то хоть перепало что-нибудь из этих денег?

— Мне?!.. Нет… Мне никто ничего не давал!

— Вон что. Они и тебя вокруг пальца обвели. Воспользовались твоей неопытностью. Я и подумал: где ему… То есть, — он торопливо махнул рукой, — не станет Вадим Евстигнеевич мараться, в казну руку запускать, не в его это правилах… Ты пока обо всем молчи. Я сам попробую с нужными людьми поговорить. Этих ведь так просто не возьмешь, у них все схвачено, тут обмозговать надо… А ты за здоровьишком последи. На тебе лица нет!

На прощанье Аршак Манвелович крепко пожал локоть Низговорова своей маленькой сухой рукой.

После его ухода Низговоров заметался по кабинету. Машинально поглядел в зеркало: на него смотрело темное, изможденное, закрытое лицо, скованное страхом. Лицо мизантропа, переставшего доверять самому себе. Чем больше он хотел подняться, тем глубже тонул. До него только теперь дошел элементарный способ внезапного Лешиного обогащения. И смысл того, что сотворила его, Низговорова, руками Постила. И тот убийственный факт, что еще каких-нибудь три дня назад он (не подозревая, конечно, о масштабах аферы — но какое значение имеют масштабы?) сам ждал от Постилы скромной доли своего барыша…

Тут Низговоров вспомнил, на что хотел потратить эти деньги, и спохватился: ведь он забыл сказать Бабуляну, чтобы ему немедленно вернули Дашу. Кинулся вдогонку — и столкнулся в коридоре с Маргаритой Разумовной.

— Пришел Потап Степанович, хочет вас видеть!

У дверей губернаторского кабинета предупредила:

— Он нездоров, будьте осторожны.

Маленький, безвольно обвисший в кресле, губернатор едва возвышался над столом. При появлении Низговорова вяло кивнул. Маргарита Разумовна тоже вошла, устроилась на стуле подле Потапа Степановича и взяла его бледную, с выступившими пигментными пятнами руку, словно была врачом или сиделкой.

— Что там у нас с деньгами? — спросил слабым голосом губернатор.

Низговоров решил, что Бабулян не выдержал, проговорился.

— Мы их вернем, — сказал он не слишком уверенно. — Работа уже идет.

— Не могу руки поднять, — пожаловался губернатор. — Что за черт! Это все она наворожила, колдунья проклятая.

— Перестаньте, Потап Степанович! — одернула его Маргарита Разумовна. — Хоть вы-то не будьте таким суеверным!

— Она жива? — Низговоров весь подался вперед.

Потап Степанович застыл с приоткрытым ртом. Маргарита Разумовна закусила губу, но тотчас совладала с собой, сказала звонко:

— Что же вы не отвечаете, Потап Степанович? Вас спрашивают, колдунья-то жива?

— Жива, жива, — недовольно сказал старик, приходя в себя. — Видите, как меня крючит… Значит, жива. Когда деньги будут?

— Скажите, где она сейчас? — умоляюще воскликнул Низговоров, не замечая вопроса.

Рука, которую держала Маргарита Разумовна, дернулась. Послышалась отчетливая дробь зубных протезов. Свободной рукой старик пытался затолкать назад выпадавшую челюсть.

— Потап Степанович! Потап Степанович, вам нельзя так волноваться! — причитала Маргарита Разумовна, бросая на Низговорова грозные взгляды.

— Есуи я уам скажу… Есуи скажу, — зашамкал старик, — вы отдадите деньги?

Еще никогда губернатор не выглядел таким жалким и униженным. Низговоров увидел в подернутом слизью глазу встречную мольбу и страх. Его покоробило. Он догадался, что его принимают за шантажиста.

— У меня нет никаких денег, Потап Степанович, — сказал Низговоров. — Их поисками хотел заняться Бабулян… Все знает Постила, но она, видимо, сама соучастница хищения…

— Бабулян? Постила? Соучастница хищения? — быстро переспросила Маргарита Разумовна. Ее безотказный аналитический аппарат заработал в ускоренном режиме, что-то сопоставляя, а что-то откладывая на потом в надежные оперативные хранилища. Она уже залилась победным румянцем, готовая выложить кое-какие умозаключения, но — заметила Асмолевского, подававшего ей от двери таинственные знаки.

— Валя, что там у вас? — крикнула, поднимаясь навстречу.

— Потап Степанович, скажите мне правду о Маранте, — еще раз попросил Низговоров, пользуясь тем, что остался с губернатором наедине. — Я вас ни словом не попрекну. Я сам больше всех виноват. Делайте потом со мной что хотите, только скажите, где она, заклинаю вас!

Старик был похож на брошенного без присмотра малого ребенка. Его взгляд блуждал в поисках защиты, иногда с подозрением и страхом останавливаясь на Низговорове.

— Я не знаю, — вымолвил, наконец, он. — Мне говорили, что ей помогли уехать в Америку… Гадина говорила… Не знаю!

— В конце-то концов, послать на кладбище солдат, окружить это место колючей проволокой! — послышался от двери возмущенный возглас Маргариты Разумовны.

Асмолевский что-то тихо ей ответил.

— Думаете? А справитесь?

— Что там опять такое? — капризно спросил губернатор.

— То же самое, Потап Степанович, — сказала Маргарита Разумовна, возвращаясь на место. — Копают. Кто-то решил поиграть на наших нервах. Валя считает, что это сатанисты устраивают ночные оргии. Не волнуйтесь, он разберется! Давайте-ка вернемся к нашим баранам, то бишь деньгам. Тут вышла какая-то путаница, Потап Степанович.

— Никакой путаницы, — сказал губернатор. — Кудряшов сам позвонил утром и назвал сумму. И я сразу дал расписку этому, как его… который «Абнава»…

— Алексею Максимовичу Лиходееву, — подсказала Маргарита Разумовна.

— Да, Лиходееву. Он специально приехал ко мне домой вместе с другом. Хотят поскорее начать строительство церкви.

— Потап Степанович, но ведь это ваши личные деньги! — ужаснулась Маргарита Разумовна.

— Мало ли! — сказал губернатор. — А если в казне ничего нет? Совсем ничего? Сидеть сложа руки? Мне уже скоро в могилу, пусть хоть церковь останется. Мы все в этом заинтересованы…

— Не то слово, — подтвердила Маргарита Разумовна, вздохнув. — Ну? Он назвал сумму, и что?..

— И сказал, что отдал деньги в руки Козло… Тьфу ты, черт! Козлову! Я перепутал моих советников.

— Ничего, ничего, — сказала Маргарита Разумовна. — Зато мы кое-что новое услышали… Марата Сафарбеевича нет, вчера он отпросился до конца недели, хочет где-то отдохнуть… У него путевка. Вас не было, я взяла на себя ответственность, отпустила. Да перестаньте вы так нервничать, Потап Степанович! Не порите горячку! Вернется Марат Сафарбеевич, тогда и получим деньги.

— Потап Степанович, остановите это безумие! Не умножайте зло! — закричал Низговоров. — Не слушайте ничьих советов, не давайте никаких расписок, ничего не стройте! Какие деньги? Кому вы хотите поручить строительство? Этот прохвост уже все украл! Он втянет вас в новые растраты! Зачем вы окружили себя такими людьми?..

— Тише, тише, — залепетал Потап Степанович примирительно. — А с кем работать? Других нет. Скажете, у вас нет недостатков?..

Низговоров сник.

— Я не про себя, — сказал он упавшим голосом. — В городе еще остались разумные и честные люди. Надо же разобраться, наконец, что происходит, иначе мы все здесь сойдем с ума. Пригласите Волка, как мы с вами договаривались. Дайте ему широкие полномочия…

— Хорошо, что напомнили, — злорадно встряла Маргарита Разумовна. — Потап Степанович…

— Я уже подписал, — сказал губернатор. — Народ будет пьянствовать, лезть под машины, разбивать в драках носы, а мы за это плати? Не должно быть такого. Пускай обращаются в частную клинику. Тогда у них, может, на водку меньше останется. Вас это не коснется, — небрежно бросил он Низговорову, — вы приписаны к спецполиклинике.

Маргарита Разумовна приняла у него из рук бумагу. Это было то самое распоряжение о ликвидации городской больницы, заготовку которого когда-то показал Низговорову Асмолевский.

После отъезда Потапа Степановича Маргарита Разумовна сама позвала Низговорова к себе для серьезного, по ее уверениям, разговора.

— Порекомендуйте вашему приятелю Волку как можно скорее покинуть город, — сказала она. — Ему нельзя здесь оставаться.

Низговоров горько усмехнулся и вслух посетовал, что Маргарита Разумовна, видимо, теряет навыки тонкой аппаратной интриги: раньше она не опускалась до примитивного запугивания. Но если дело зашло так далеко, не пора ли открыть карты? С Волком понятно, он стоит на пути ее приятеля-шарлатана; но зачем она погубила Маранту? С какой целью? Не зря говорят, что она вертит губернатором, как хочет…

— Я не собираюсь перед вами оправдываться, — произнесла Маргарита Разумовна холодным тоном. — Ваше мнение меня не интересует. Думаю, вы еще пожалеете обо всем, что сейчас сказали. А пока советую прислушаться. Волка подозревают в покушении на жизнь губернатора. Ему грозит арест.

— И вам не совестно нести такую чушь? — спросил Низговоров. — Какое еще покушение? Откуда? Так и говорите, что вашему Турмагомедову приглянулось здание больницы. Постыдились бы, ведь все знают, чем он вас, с позволения сказать, лечит!

Маргарита Разумовна порывисто встала и вышла. Низговоров подумал, что она удалилась выплакать обиду. Посидев некоторое время в замешательстве, он уже собрался покинуть чужой кабинет, как она вернулась — с глазами совершенно сухими, надменная — и швырнула перед ним на стол разлинованный рукописный том. Низговоров поглядел с недоумением: это была книга регистрации посетителей, заполняемая внизу на вахте.

— Посмотрите первые числа декабря, когда вы привозили сюда Волка, там подклеен протокол изъятия! — гневно бросила ему Маргарита Разумовна.

— Да, я помню, у него в кармане халата нашли пинцет…

— В протоколе ясно написано: при задержании Волка изъят ланцет!

— Неправда. Но что это меняет?

— Это меняет все.

Она добавила, что нарушает закон, разглашая случайно ставшие ей известными намерения правоохранительных органов, и делает это, конечно, не ради Низговорова, но только из сострадания к талантливому доктору, мастеру своего дела. Ему надо немедленно уехать, скрыться в другом городе или даже за границей. С его способностями он нигде не пропадет.

В коридоре Низговорова нагнал Асмолевский.

— Что я вам говорил? Это только начало. Потап Степанович постепенно выбывает из игры. Теперь фактически правит она.

— Чего вы от меня-то хотите? — резко спросил Низговоров.

И совсем уж потерял над собой контроль, когда, подойдя к своему кабинету, едва не столкнулся с выскочившей оттуда Гадиной: на весь коридор стал кричать, что знает теперь, кто ворует его бумаги и срезает пуговицы на пальто, — нес полную ахинею с точки зрения выскочивших на шум Щупатого, Негробова и Биргер. Гадина поначалу опешила, забормотала про какую-то повестку, но, чувствуя поддержку собравшихся, захрипела, что с нее хватит, больше она не позволит какому-то урке над собой измываться, что теперь им наконец-то займутся компетентные органы, и в заключение швырнула со стола под ноги Низговорову пишущую машинку, разбив ее вдребезги.

Гадину бережно подхватили под руки и повели успокаивать. А Низговоров, еще кипя, влетел в свой кабинет — и сразу увидел на столе бумагу из прокуратуры с печатью.

Гр. Низговорову Вадиму Евстигнеевичу,

прож.: пл. Победы, д. 1, кв. 62.

Согласно расследования уголовного дела №86-П о растрате бюджетных средств, мошенничестве и хищении в особо крупных размерах Вы вызываетесь в прокуратуру к следователю по расследованию преступлений в сфере экономики и должностных преступлений, юристу 2 класса Кокуриной О. М. для предъявления обвинения и последующего допроса на завтра к 8 часам.

Одновременно разъясняю, что с момента вынесения постановления о привлечении в качестве обвиняемого Вы имеете право иметь защитника.

Следователь по особо важным делам, юрист 2 класса

Кокурина О. М.

По дороге домой Низговоров попросил Мишу заехать в больницу, надеясь застать там Волка. Постоял у наглухо закрытых железных ворот, обвязанных толстой цепью с замком. Хотел задать вопрос сторожу в камуфляже, не спеша направившемуся к нему через двор от той самой двери приемного покоя, куда он однажды ночью входил с больной Дашей на руках, — но издали разглядел знакомое изрытое оспой лицо и торопливо спрятался в машине.

— Посмотри внимательно, — шепнул Мише. — Ты знаешь его? Кто это?

— Нормальный мужик, — сказал Миша с вызовом. — Я его давно знаю, он в очереди порядок наводил. Справедливый, никого зря не тронет. Теперь и здесь будет порядок. Ведь черт-те что творилось, когда этот хозяйничал… Ну, волосатый, со звериной фамилией… Все стонут, каждый с какой-нибудь болячкой. Кто посмотрит, скажет: да в этом городе одни калеки живут! Для того все и делалось… Что хоть вас не устраивает-то?

— Все хорошо. Это я так… Тебя испытываю.

Поверил ли, нет ли — не понять. В этот день Миша вообще держался отчужденно и недружелюбно, скрытничал. У башни, выпуская Низговорова из машины, хмуро известил:

— Завтра вместо меня другой водила будет. Я выхожу в ночь, город чистить.

— Вас что, к уборке привлекают? — удивился Низговоров.

В ответ ничего внятного не услышал.

Низговоров чувствовал себя как в шахте или тесном колодце с гладкими стенками: все быстрее скользишь вниз, уже падаешь, и не за что зацепиться…

Впрочем, в лифте одна зацепка все-таки пришла на ум. На своем этаже выходить не стал, проехал дальше — как был, в пальто и с портфелем в руке.

Кудряшов долго не откликликался на звонки. Распахнул дверь внезапно, заслонил проем массивной фигурой, не дал и рта раскрыть:

— Передайте вашему начальнику, что у меня с ним не осталось никаких общих дел! Теперь я частный человек и хочу пожить спокойно. Прошу более не тревожить!

Говорил так, будто Низговоров успел надоесть ему с визитами.

— Жаль, — пробормотал Низговоров, отвечая на свои мысли.

В это время из-за спины Кудряшова выскользнула в коридор Наташа в наспех наброшенном на голое тело халатике, со скомканной одеждой в руках. На Низговорова не глянула, обошла стороной… Кудряшов проводил ее мечтательной улыбкой, затем перевел рассеянный взгляд на Низговорова.

— Ну и видок у вас! Что, не по Сеньке шапка? А я вас предупреждал, что Россия нынче — это не монастырские подворья с березками, как вы ее изволили себе представлять. Зачем пожаловали?

— Я думал… Нехорошо, конечно, но… Вы могли бы задержать выплату. Губернатор, я знаю, страшно этого боится. И поставить кое-какие условия… Да что теперь об этом толковать.

Кудряшов секунду-другую молчал, затем небрежным жестом приказал ему войти.

— Когда вы говорили с губернатором?

— Пару часов назад. Он тревожился о судьбе каких-то денег, вами обещанных. Козлов на неделю уехал, вот я и подумал, что вы еще…

— Даже не знаете, о каких деньгах речь? Не слишком-то с вами считаются, — обронил Кудряшов свысока. Раздеться и пройти в гостиную не предложил. Так они и стояли в прихожей: худой сникший Низговоров в пальто, за последние дни изрядно обносившемся, и дородный Кудряшов в желтом шелковом халате, чем-то похожий на самоуверенного Понтия Пилата с картины Ге. — Мы с вашим Потапом Степановичем сообща владели кое-какой городской недвижимостью. Приватизировали в свое время напополам, когда еще ладили, чтобы не обижать друг друга… Глупо, конечно. Здание театра, еще кое-что. Я предпочел выкупить его долю. Собираюсь вдохнуть в эти развалины новую жизнь. Город не должен подыхать вместе с многоуважаемым губернатором… А Козлов уехал, говорите? Гм… Чувствуете, какая перспектива?

— Я занимался в эти дни пожаром. — Низговоров, не понимая смысла вопроса, говорил о своем. — Пытался выяснить причины. На меня завели уголовное дело…

— А вы чего хотели? — насмешливо спросил Кудряшов. — Власть обязана себя защищать, на то она и власть. Объявили всем войну? А теперь ваши собственные косточки затрещали? Так не нужно было ощериваться. Приподнять губу, показать самые кончики клыков — дело другое. Но не до конца! Тут уже обратного хода нет. И они, конечно, вас съедят, потому что их больше и они сильнее. Хотя как сказать… Подключите-ка свое безудержное воображение. Представьте: Козлов напроказничал и навсегда исчезает из города. А в это время Маргарита Разумовна узнает, что Асмолевский под нее копает — мы ведь с вами знаем, что копает, — и сворачивает этому цыпленку голову. Руками Потапа Степановича, конечно. Все! Путь открыт! Вы — преемник! Потому что Рита хороша при ком-то, весь воз она не потянет, сама откажется. Постила, Негробов и прочая мелочь — не в счет, это профессиональная обслуга, их нужно просто взнуздывать и почаще бить кнутом. В обращении с людьми нынче требуется физиологическая дотошность: точно знать — где, сколько и как именно кто гадит. От этого идет все… Но поторопитесь. Времени на обдумывание у вас очень мало, Потап Степанович одной ногой в могиле, и кое-какие предсказуемые события могут, как это ни печально, ускорить его уход. Вы все поняли? Не бойтесь сплетен. Сплетни украшают жизнь. Ведь люди сочиняют про вас то, что сами страшно хотят делать, и боятся, и все-таки делают — тайно, с опаской, в грязи — и мечтают о свободе для своего тайного, и с завистью приписывают эту свободу другим… Судя по тому, с чем вы ко мне шли, вас уже ничто в этом мире не может смутить, а?

— Не знаю, о чем вы говорите. Я шел с одним: предложить вам спасти Маранту, поставив это условием вашей выплаты. Или хотя бы вырвать у них таким способом правду о ней, если спасать уже поздно…

— До чего благородный молодой человек! — воскликнул Кудряшов. — Пытается обрести утраченное достоинство, вернуть себе лицо. У него, естественно, не получается, и он с досады начинает на всех кидаться, устраивает никому не нужные скандалы и разборки… Догадываюсь, что в ваших глазах я что-то вроде демона, знаю и говорю такое, чего не знают другие. Что ж, слушайте. Забудьте о ней! Никто не виноват. Это просто игра неразумных сил, стечение обстоятельств. Таков сейчас мир. Такой была она. Она сама навлекла на себя беду, и я вам, помнится, это предсказывал. Вокруг нее витал дух мятежа, разрушения, стыда за Россию… Пусть этот дух уходит вместе с ней. Она и так слишком многих успела опалить. Не взывайте к нему!

— Я думал, что на такую примитивную ложь способны только недоумки, — с дрожью в голосе вымолвил Низговоров. — Вам ли кого-то упрекать в разрушении? Вспомните, какой театр абсурда вы создавали из одной только очереди к самому себе! С вас-то и началось. Вы заодно с ними всеми. Да и могло ли быть иначе?..

— Попридержите ваши сарказмы: я ведаю, что говорю, — сказал Кудряшов. — Лучше обратитесь на себя, каким вы были и каким стали. Ах, у вас изменился стиль, даже почерк! Вы избавились от природной вялости и нерешительности, обрели силу, радикально поменяли взгляды на жизнь! Да не взгляды вы поменяли, а убили свою личность. Вы предали самого себя, свою природу, своих папу с мамой, если угодно. Сначала как будто ради любви; затем от обиды на весь мир; затем из благодарности к тем, кто вас нечаянно пригрел; затем от страха… Предавали и предавали, и уже не только себя, но и других, что еще хуже. И поводы для предательств становились все более мелкими. С какого-то момента вас даже людские страдания трогали лишь постольку, поскольку годились для интрижек, помогали утереть нос сопернику. Вы и женщинами пользовались как завоеватель, ничем с ними не делясь, не считая себя ничем им обязанным. Скажете, сочиняю? Поинтересуйтесь у особы, которая при вас меня покинула. За все время она не получила от вас даже букетика цветов. Знаете ли, во что мне обходится то, что вам доставалось даром? Счастливчик, баловень судьбы! Но нервишки-то в конце концов не выдержали. Жилы не те, чтобы в завоевателях ходить. Натура, она всегда свое возьмет… Может быть, в мое время и был театр абсурда. При наличии порядка и дисциплины в труппе это не так уж плохо, во всяком случае, не смертельно. Бред тоже бывает организованным, порой весьма жестко, — вам ли, художнику, этого не знать? И тогда в нем зарождается смысл. Подите на улицу, спросите у первого встречного, когда ему лучше жилось: при мне или теперь?.. Все верно, я не на вашей стороне. Потому что я достаточно состоятельный человек и мне нужна стабильность. У меня больше нет политических амбиций, я частное лицо. Вот подремонтирую и открою театр, буду устраивать в нем выставки, презентации, показы мод, конкурсы красоты… Местную труппу они загубили, ее теперь не возродишь, но можно приглашать артистов со стороны… Власти так или иначе придется самоорганизовываться, остепеняться, по мере своего укрепления отказываться от явных безобразий, становиться почтеннее. Пусть приходит в себя, я подожду. Я на стороне силы, какой бы она ни была. А вы самозванец. И не ищите сочувствия. Помяните мое слово, вас ждет страшный суд!

— Но Маранта… Она-то в чем виновата?

— А?.. Нет никакой Маранты, — устало сказал Кудряшов. — Нет и не было.

Придя к себе, Низговоров тщательно запер дверь и оставил ключ в скважине, чтобы снаружи никто не мог заглянуть или открыть. Машинально водрузил на огонь чайник. Прошелся по квартире, осматривая каждый угол. Из ящика стола извлек рукопись «Самозванца» и все черновики к статье. Из-под матраца — тетрадку с эскизами. Наташа на унитазе в разных позах. Несколько вариантов «Совета». Последний по времени замысел, под условным названием «Диктатор»: голая баба, немного похожая на Алису, обняла дородными руками злого тощего мальчика в резиновых сапожках, с умильно-глуповатым взором опустила к нему щедрую грудь, а перед ними до земли склонилась благоговейная толпа… Там же, конечно, — наброски к масштабному трагическому полотну «Печать греха, выжигающая совесть», позировать для которого должна была сама Маранта.

К этому Низговоров прибавил закладки из Библии с пометами (саму книгу, с некоторым сомнением подержав в руках, отложил на прежнее место), кинул все в ванну и поджег. Постоял, пока последние листы не вспучились черными пузырями, затем пустил воду. Когда все было кончено — повалился в чем был на неразобранную постель. Думал о том, что все равно его достанут. Не одни, так другие. Весь город, должно быть, уже говорит о том, что он обчистил городскую казну. Убьют не сразу, будут пытать…

Где-то запел далекий погребальный хор. Он встрепенулся. Долго прислушивался, пытаясь разобрать вещие звуки, но в какой-то момент устал от напряжения и провалился в сон…

Проснулся в полной темноте как будто от толчка. Надрывно билось сердце. Пахло раскаленным металлом и еще чем-то. Одеяло, край простыни, подушка, даже старый матрац и спинка кровати — все пропиталось этим невыносимым кислым духом.

Глава третья.

Лестница

Еще ничего не соображая, Низговоров инстинктивно кинулся на кухню и выключил газ под выкипевшим раскаленным чайником. А затем ощупал себя: одежда липла к телу, рубашка, особенно под мышками, — хоть выжимай. От всего шел незнакомый тошнотворный запах. Запах смертельно напуганного животного.

Чтобы преодолеть животный страх, человеку требуется напрячь всю волю. Самое верное средство от такого страха — заставить себя немедленно отправиться туда, где еще страшнее.

В эту ночь, вспомнил Низговоров, всего страшнее будет на кладбище.

Он узнал об этом совершенно случайно, из чужого разговора, и сразу постарался выкинуть никчемные сведения из головы. Это его не касалось. Ему хватало своих забот и неприятностей. Зачем помнить, что на кладбище бесчинствуют сатанисты и Асмолевский собирается принять против них какие-то меры? На самом деле он понимал, что лукавит для самоуспокоения, чтобы не презирать и не казнить себя за бездействие. Из реплик Маргариты Разумовны известно, где именно копают, хотя и совсем не ясно, кто и зачем. В существование пресловутых сатанистов как некой организованно орудующей в городе секты Низговоров не очень-то верил. А какими запредельными методами пользуется в подобных случаях трусливый Асмолевский, знал не понаслышке. Но зачем травить себе душу, если все равно ничего нельзя изменить?

Проснувшись ночью в поту, он так уже не думал.

Низговоров надел свежую белую рубашку. Изнутри прорывался временами озноб, зарождавшийся где-то в кишках, руки тряслись, пуговицы не попадали в петли, но мозг работал на редкость четко. Низговоров не забыл причесаться, повязать галстук, положить в карман служебное удостоверение, проверить наличие на руке часов, которые в этот вечер не снимал. Пожалел, что в свое время не вытребовал себе право носить оружие. Перед выходом, уже в пальто, зашел на кухню — и тут память как отшибло. Он не мог сообразить, зачем зашел. Еще раз проверить, выключен ли чайник? Нет, не то. Стоял и оглядывал пустые стены, мучительно пытаясь вспомнить. Тело, он знал, действует само по себе, часто опережая сознание, и всегда — безошибочно. Тело бывает умнее. Наконец догадался: нож! Обернул длинный кухонный клинок полотенцем, заткнул под ремень брюк.

Теперь надо было обойти вахту, чтобы никто раньше времени не узнал о его планах. В конце коридора есть выход на пожарную лестницу, но она хорошо освещена и видна с площади, там его непременно кто-нибудь заметит. Лучше выбраться через окно на первом этаже, где хозяйственные и дежурные помещения. Ночью многие комнаты бывают открыты: сторожа кипятят себе чай, разогревают еду, коротают время у телевизора; приходят и уходят, забывая или не считая нужным повернуть ключ.

Низговоров не решился вызвать лифт. Вышел на лестницу и на цыпочках спустился до площадки первого этажа. Прислушался. Надавил на створку двери, ведущей в коридор. Оглушительно заскрипели петли. Низговоров замер, прижался к стене, какое-то время не двигался. В дальнем конце коридора, где за углом при входе сидела охрана, было по-прежнему тихо. Он оторвался от стены, сделал несколько неслышных шагов по ковру, взялся за ручку ближней двери…

Это был кабинет завхоза. Низговоров сразу узнал массивный дубовый стол с резными ногами, приобретенный в антикварной лавке: хвастливый Павлыч демонстрировал его всем жильцам. Стол был накрыт на две персоны: красивые тарелки из тонкого фарфора с позолотой, возле каждой множество серебряных ножей и вилок, свечи в серебряных же подсвечниках. Еды не было. Низговоров обогнул стол и пробрался к тяжелой шторе, спускавшейся с потолка до самого полу. Она должна была скрывать окно. Он потрогал плотную ткань в одном, в другом месте; за ней прощупывались какие-то рубчики и пряжки, но окна не было. В коридоре послышались вкрадчивые шаги. Так умел ступать только Павлыч в своих кроссовках. Низговоров запаниковал; он точно знал, что окно в кабинете есть, более того — представлял его расположение: шагах в двух от того места, где он щупал. Нужно было сделать всего два шага, приподнять штору, отпереть шпингалеты — и он спасен!

— Как раз к ужину, — раздался сзади голос Павлыча. — Я знал, что дождусь.

Низговоров резко повернулся к нему и напустил на себя независимый, даже несколько заносчивый вид. С презрительным смехом сказал:

— В тарелках-то пусто!

Павлыч не должен был знать, что он боится.

— А у меня дичь! — невозмутимо отреагировал Павлыч. — И наедимся, и кровушки напьемся… Ты думал, там окно? Нету там никакого окна.

Он рванул штору с другого конца. За ней открылся потайной ход. «Так вот где Павлыч встречается с разбойниками!» — подумалось Низговорову. Он с любопытством двинулся следом и осмотрелся. Помещение было узким и глухим, как чулан, каменный мешок без единого оконца. Свет от свечей на столе сюда почти не проникал, поэтому требовалось время, чтобы глаза привыкли и что-то разглядели. На стене в конце чулана Низговорову удалось различить большое распятие, под ним — что-то вроде кушетки для осмотра больных, какая стояла в фельдшерском кабинете, на кушетке — ворох белья.

— Ты спишь тут? — спросил Низговоров.

— Давай нож, — приказал Павлыч.

— Ты что, рехнулся? Откуда у меня нож? — соврал Низговоров.

— Ладно, я топором.

Низговорову показалось, что этот топор он где-то уже видел. Павлыч извлек его из-за пазухи. Крадучись двинулся к кушетке. Низговоров глядел во все глаза. Значит, там дичь! Но неужели он прямо здесь кого-то зарубит? И станет пить горячую кровь? И тут словно молния осветила разум Низговорова. Он понял все, о чем в разное время говорили губернатор и другие. Это сатанинский обряд посвящения! Павлыч магистр, ему ведома тайна господства над миром, и теперь, когда Низговоров близок к разгадке, он хочет повязать его чьей-то кровью, чтобы заставить молчать! Надо во что бы то ни стало не допустить убийства. Низговоров нащупал под пальто рукоятку ножа и начал потихоньку, чтобы не насторожить Павлыча до времени, разматывать полотенце.

В этот миг Павлыч откинул простыню.

На кушетке лежала связанная Маранта.

Павлыч уже заносил над ней топор, а длинное полотенце все не кончалось, запутавшись в брючном ремне, и Низговоров все никак не мог высвободить нож. Наконец собрал все силы, вырвал, больно полоснув зазубренным лезвием себя по животу, и с коротким замахом, ухватившись для верности за рукоять обеими руками, вонзил клинок в жирную спину завхоза…

Проснулся в полной темноте.

Надрывно билось сердце. Пахло раскаленным металлом и чем-то еще. Одеяло, край простыни, подушка, даже старый матрац и спинка кровати — все отдавало резким кислым запахом.

Низговоров заученно кинулся на кухню и выключил под обгоревшим пустым чайником огонь. С недоумением взял со стола длинный нож, зачем-то пощупал зазубрины, швырнул обратно. Стащил мокрую рубашку, наскоро ополоснулся под душем холодной водой. Осмотрел живот: на нем отпечатался рубец от пряжки брючного ремня. Оделся в чистое, повязал галстук. Причесался. Проверил, на месте ли удостоверение, бумажник и часы. Стрелки показывали половину второго. Тщательно запер дверь, вызвал лифт и вышел мимо вытянувшихся перед ним сонных охранников на воздух.

Ему было уже совсем не страшно.

Под яркой вывеской «Абнавы» поблескивали черные джипы, далеко разносился мат подвыпивших завсегдатаев казино и их подруг. На другом конце площади, возле мусорной кучи, где Низговоров когда-то валялся без сознания, шумно гуляли нищие. На небе сияли звезды, ущербная луна озаряла торец высокой башни с зигзагами пожарной лестницы, идущей от балкона к балкону…

Когда площадь осталась далеко позади, Низговорову померещилось, что за ним кто-то идет. Было темно и пустынно. Город словно вымер: ни единого фонаря, ни одного освещенного окошка. Дома громоздились друг за другом непривычно и уродливо, улицы стали неузнаваемыми, как на негативе. Шаги отдавались многократным гулким эхом. Низговоров пошел быстрее, его преследователь как будто тоже припустил мелкой рысью. Низговоров остановился. Сзади донеслось на один шаг больше. Он вгляделся в темноту, и ему показалось, что из-за каждого дома кто-то выглядывает, а каждый столб дышит, покачивается и движется к нему… Не было смысла перенапрягать слух и зрение, это лишь множило галлюцинации. Ночью ничему нельзя верить и ничто нельзя опровергнуть.

За переездом пошла более открытая местность, галлюцинаций поубавилось. Зато прибавилось воды и грязи. Низговоров то и дело обманывался, принимая лужу за ровное сухое место. В ботинках уже хлюпала вода. Иногда слободская тишина взрывалась близким лаем, на тревогу немедленно отзывались другие собаки, звучный мартовский воздух до самого горизонта наполнялся разноголосой перекличкой. И так же внезапно все стихало: не обнаружив поблизости врага, собаки уходили досыпать. Низговоров им почти завидовал. У каждой был укромный угол с надышанной подстилкой. Сам он только теперь почувствовал, как страшно устал за последние ночи и дни. Веки слипались на ходу. Встряхнувшись, Низговоров находил себя на том же месте, что и вечность назад, перед большой лужей. Начинал соображать, как ее обойти, снова впадал в вязкое забытье… Опять встряхивался. Клял себя за ребячество. Зачем он тащится по грязи в такую даль? Кому что доказывает? Какое отношение имеет все это к Маранте? Нет и не может быть никаких копателей, их выдумал Асмолевский, чтобы затерроризировать больного губернатора…

В какой-то момент Низговорову привиделись пляшущие впереди на дороге огоньки. И в ту же секунду сквозь дремоту прорвалось холодное и резкое сознание: за ним действительно идут.

Он обернулся. В полусотне шагов от него синхронно застыл человек.

Низговоров не мог его разглядеть. Даже не видел, мужчина это или женщина. Испуг, темнота и расстояние не давали ни в чем быть уверенным. И все-таки ему показалось, что человек был не высок, скорее ниже среднего роста. Это в какой-то мере утешало: доведись вступить в борьбу, Низговоров сумел бы оказать сопротивление. Он, конечно, сразу вспомнил про нож, которым предусмотрительно запасался в кошмарном сне. Даже пощупал под пальто… Нет, перед выходом из дома мысль о кухонном ноже показалась ему смешной, он повертел его в руках и отбросил. Если бы знать! Впрочем, преследователь пока вел себя мирно. Низговоров сделал к нему несколько шагов — он резво отскочил на такое же расстояние.

— Эй, тебе чего надо? Подойди поближе, познакомимся! — крикнул Низговоров. Больше для храбрости, не слишком рассчитывая на ответ.

И ответа, конечно, не последовало.

Низговоров постоял, не зная, как поступить дальше. Оглядел окрестности. Он был почти у цели. И опять ему померещились пляшущие огоньки. На этот раз они разбежались, потянулись вправо неровной цепью. В одном месте их поглотила тень, но затем они снова начали возникать друг за другом из-за едва угадываемого приземистого барака с высокой трубой, продолжая свой сбивчивый, но неуклонный маршрут…

Сомнений быть не могло. Под горой через кладбище шли люди с факелами, и направлялись они к тому самому месту.

Завороженный созерцанием странной процессии, Низговоров на какое-то время забыл о своем преследователе. Кто они, эти факельщики? Зачем пришли в такую даль в самую глухую ночную пору? Развлекаются, по молодости и глупости обставив таким образом, для остроты ощущений, пьяную гулянку? Не похоже: слишком уж дисциплинированно и целенаправленно они идут, как в строю. Розыгрыш? Экстравагантные похороны? Или в самом деле сектанты собрались для совершения тайного обряда? Безумцы они или злодеи? Связывают ли свою акцию с Марантой? И как именно: молятся на нее, демонстрируют солидарность, хотят привлечь внимание к поджогу, или, напротив, стремятся замести следы преступления, или, подобно губернатору, верят в ее колдовские чары и пытаются как-то использовать самое место, где она жила?

…Пробираясь по слякоти между могил на огни факелов, Низговоров уже никого не ощущал за спиной. Не маячила ничья тень, не доносилось ни единого всхлипа талой земли под ногами преследователя. За трое суток, прошедших с ночи пожара, кладбище почернело и как-то съежилось, и только редкие островки снега с ближними отсыревшими крестами обозначали перспективу в глухой тьме.

Должно быть, эта же оттепельная кромешность выручила и самого Низговорова, позволив ему долго оставаться незамеченным и подойти совсем близко к холму, на котором раньше стоял дом.

Он разглядел людей с факелами, когда те уже скучились на разровненной бульдозером глинистой площадке, что-то деловито выискивая. Неприятно поразило, что на всех были черные маски. Это мало походило на гулянку или розыгрыш. Низговорову пришло в голову, что до поры лучше бы ему где-нибудь укрыться, понаблюдать издали; но — где спрячешься на пустыре?

Да и поздно было: один из группы что-то заподозрил. Пристально вгляделся в его сторону, поднял огонь повыше, сделал к нему шаг… Но тут с другого конца площадки донеслась зычная команда:

— Сюда! Это здесь!

Голос показался Низговорову знакомым.

Все кинулись на зов; некоторые как свозь землю провалились — очевидно, спрыгнули в яму; послышались возня, серия тупых ударов, разноголосая злобная ругань, чей-то стон…

Когда Низговоров подбежал, из ямы уже выволокли безжизненное тело. Трое или четверо продолжали пинать его ногами; остальные сгрудились возле плотного коротышки, бывшего у них, видимо, за старшего. Кто-то громко сказал, показывая на Низговорова:

— Смотрите, здесь второй!

Темные фигуры с чадящими, уже прогоравшими факелами оживились, предвкушая новую потеху. Низговоров отпрянул, запнулся о мягкое, невольно бросил взгляд под ноги — узнал в распростертом на земле человеке Волка.

И в этот самый миг один из подошедших факельщиков узнал его самого.

— Это твой Низговоров! — сказал растерянно, обратившись к старшему.

Последовало общее короткое замешательство.

— В гробу он станет моим! — откликнулся, наконец, коротышка. — Везде суется, мразь. Все! Уходим!

Голос принадлежал шоферу Мише.

Компания побросала оставшиеся факелы и поспешно растворилась во тьме. Низговоров склонился к телу. Расстегнул на Волке перепачканный ватник, приподнял большую лохматую голову, всю липкую от крови… Волк издал тихий стон. Открыл глаза.

— Это я, Низговоров, — тихо сказал Низговоров. — Вы меня узнаете?

— Лопата, — вымолвил Волк распухшим ртом, сильно шепелявя. — У меня была лопата.

— Вы в опасности, — сказал Низговоров. — Вам надо спрятаться. Я помогу…

— Ну чем ты мне поможешь? — медленно, с расстановкой произнес Волк, глядя куда-то мимо Низговорова. — Ты — нет… Вот он поможет.

Низговоров подумал, что Волк бредит. Попытался его приподнять и посадить, случайно обернулся назад — и вздрогнул: в двух шагах стоял человек. Пронзил страх, что вернулся кто-то из факельщиков. Но почти сразу Низговоров сообразил: это бомж, знакомый по накопителю горбун с будьдожьей физиономией и руками-клешнями. Лицо бродяги было черно от грязи и почти сливалось с ночью. От него исходила нестерпимая вонь.

— Лопата, — повторил Волк. — Там.

Горбун проворно поднял с земли тлеющий факел, раздул остатки чем-то пропитанной ветоши и исчез в яме. Через секунду вынырнул оттуда с лопатой и положил ее рядом с Волком.

— Молодец, — произнес Волк, с трудом дотянувшись перебитой рукой до черенка. — Теперь хорошо. Будем копать дальше.

— Они вернутся, — сказал Низговоров. — Не эти, так другие. На вас заведено уголовное дело.

— Я ее узнаю, — пробормотал Волк. — Каждую косточку… Мы должны похоронить ее по-людски.

— Маранта не умерла, — возразил Низговоров. — Откуда вы взяли, что она там? Ее нельзя убить. Она просто покинула город. Вам следует укрыться в миссии Викланда, получить необходимую медицинскую помощь, а затем бежать. Я договорюсь с Викландом, он окажет содействие…

— Уголовное дело? — На разбитом лице Волка появилось подобие усмешки. Эти слова, видимо, только что дошли до его сознания. — Ты многого… добился. Не бойся, милый, я не пропаду. А ты иди… Иди, служи дальше.

Низговорову показалось, что Волк промычал еще что-то.

— Что вы сказали? — спросил он, приблизившись.

— Сво-бо-ден!

Он бы и это пережил, не оставил Волка, но тут вмешался гадкий бродяга: как будто отгоняя собачонку, резко нагнулся и сделал вид, что хочет бросить в Низговорова грязью.

…Когда Низговоров дотащился до вершины подъема, уже светало. Он сошел на обочину, повалился на шуршащую прошлогоднюю траву: надо было передохнуть и счистить с обуви пуды налипшей глины. Перед его взором расстилалось унылое кладбище, похожее на утыканное иссохшими деревцами болото, а ближе к горизонту, где желтел предрассветный край неба, поднимался невысокий холм с распаханной вершиной. Там остался то ли жить, то ли умирать один из последних близких ему людей. Друг, бросивший ему презрительное «свободен!».

Если бы Низговоров был действительно свободен, он бы сидел сейчас с кистью и красками и живописал эту желтую зарю над заголившимся кладбищем. Он бы никого не боялся, в любое время бродил где вздумается, знался с царями и нищими, одинаково жадно писал гордых принцесс и уличных девок, трахал их и опять писал на трезвую голову, воссоздавая и в похотливом ореоле святости, и в непорочной вульгарности плоти… Боже, какая волшебная вещь — кисть! Как велико, поистине безгранично могущество художника! У него нет неутоленных желаний и неотмщенных обид; он может казнить и миловать, расправляться с врагами и вознаграждать друзей; может изобразить жизнь такой, какой ее видит большинство, бестолковое стадо терпеливых и ко всему привычных существ, а может мановением руки исказить до неузнаваемости, воплотить на земле, в зависимости от настроения, рай либо ад. Дарить миру свои любовь и тоску, смешивая краски с потом, кровью и спермой — вот свобода. Та, для которой Низговоров был рожден, но к которой не выбрался.

Временами верилось, что советник Низговоров делает благое и важное дело. Когда, в самом начале работы, его чествовали на больничном митинге. Когда он, вдохновленный губернатором, сочинял трактат о природе власти. Когда у него собирались эксперты, и морячок Леша, прибывший вместо Маранты, восклицал: «Я хочу быть с вами!», а прагматичный Викланд и сам Волк воспламенялись надеждами. Губернатор с трепетом интересовался, что они решили. Маргарита Разумовна намекала: «Не любите вы власть»… Они все ждали другого. Если уж подфартило, выбрался на самый верх, так пользуйся! «Всех, суки, в бараний рог согну!» — вот это бы они поняли. Такого бы зауважали. С первого дня надо было не слушаться во всем трусливого старика, у которого семь пятниц на неделе (а советчиков и того больше), но самому им руководить. Тем более что их взгляды, даже личные симпатии и антипатии во многом совпадали. Следовало контролировать все кадровые решения. Немедленно уволить Асмолевского. Не позволять Бабуляну брать на работу Павлыча. Не допускать совмещения департамента финансов с прокуратурой (кому только пришла в голову эта бредовая затея?). И никаких вторых советников. Советник один, он же — преемник, постепенно замещающий дряхлого губернатора во всех делах. Расставить на ключевых постах надежных, толковых, преданных… А он? За все время сумел принять на работу двоих, и те двое — Щупатый да Алиса! Наваждение, иначе не скажешь. Все его поступки в должности советника — череда наваждений и ошибок, ошибок и наваждений…

Но разве ничего нельзя поправить? Живая собака потому лучше мертвого льва, что у нее есть шанс. Жизнь непредсказуема, в ней все возможно. Необратима только смерть. Теперь, набравшись уникального опыта, Низговоров способен написать такое, от чего город и вся страна взорвутся, а заграница ахнет. Жизнь продолжается!

В башню Низговоров поднялся по пожарной лестнице, тянувшейся зигзагами от балкона к балкону: не хотелось привлекать внимание охраны перепачканной одеждой и обувью. Пока закипал на плите чайник, торопливо привел себя в порядок. Заметил на столе длинный нож с зазубринами, взял в руки, усмехнулся про себя, хотел положить обратно и вспомнил, что однажды откладывал его, а после горько об этом жалел. Задумался. Он ведь уже почистился, прифрантился. Нож за поясом у советника губернатора при исполнении служебных обязанностей будет выглядеть необычно. Да и о чем было жалеть? Окажись с ним на кладбище нож — разве помогло бы это справиться с толпой озверелых факельщиков? Наоборот, сразу бы убили, а вместе с ним добили и Волка…

В машине у подъезда — невозмутимый Миша в обычной своей курточке цвета детского поноса. Как будто и не было ночного бесчинства. Низговоров мрачнеет, отводит глаза. Спрашивает сердито:

— Ты же сегодня не хотел приезжать?

— Скоро все сами узнаете! — Скалится.

На работе Маргарита Разумовна, как всегда, в суете и заботах:

— Бегите к Потапу Степановичу, он давно вас ждет!

Разговаривает по-доброму, как будто и не пробегала между ними накануне черная кошка.

В приемной Низговоров проходит мимо приоткрытой двери, в щель видит Асмолевского и Павлыча, слышит громкие слова последнего:

— Кто с ним работал, Рябой? Я предупреждал, что ничего не получится. С таким не договоришься. Сразу мочить надо было!

Догадывается, что это про него. Толкает дверь губернаторского кабинета. Потап Степанович встает из-за стола, встречает улыбкой — ясноглазый, молодой, как на фотографии в кабинете советника Козлова. Но Низговоров уже не верит ему, набрасывается с упреками:

— Почему вы все время уступаете противникам, даже когда считаете, что правы? Почему предаете меня, других немногих верных вам людей, готовых стоять за правду и за вас до конца? Я понимаю, конечно, что только благодаря этой черте вы и выжили…

Потап Степанович пытается знаками о чем-то его предупредить, широко поводит рукой. Низговоров оглядывается. За длинным столом заседает совет: Викланд, Волк, Маранта, Леша. У Волка на лбу пластырь, но вид в целом — здоровый. Солидный черный костюм, белоснежная сорочка с галстуком…

— Как вы? — Низговоров бросается к нему. — Как успели-то сюда?

— Ваш Миша подвез, — басит Волк. — Он-то меня и спас!

У него и зубы целы, отмечает про себя Низговоров. Что же на кладбище шепелявил?

Викланд от радостного возбуждения часто-часто кивает.

Низговоров не глядит на Маранту, точно боится ослепнуть. А ведь так переживал за нее, так ждал встречи! Потап Степанович сам тянет его к ней:

— Мы должны были ее спрятать, чтобы сохранить.

Низговоров доволен, что Потап Степанович ценит и бережет Маранту, но по-прежнему не поднимает на нее глаз. Даже не представляет себе, как она теперь выглядит.

— Теперь у нас цивилизованное, умное, энергичное правительство! — с удовлетворением говорит губернатор.

— Но что здесь делает этот фрукт? — тихо спрашивает Низговоров, незаметно кивая на Лешу.

— В современном мире финансы — это власть, — отвечает за губернатора Леша. — Следовало как-то вывести бюджетные средства из-под контроля ворюг и бандитов. С вашей помощью нам это удалось. Теперь деньги возвращены полностью. Я ведь намекал вам, что я патриот. Не поняли?

— А Козлов?

— Он задержан на границе. Уже дает показания, — сообщает губернатор.

— Кому, Постиле?!

— Ну, что вы… Кстати, эпизод с покушением на вашу жизнь взят в отдельное производство под моим личным контролем. Рябой в тюрьме, но он — простой исполнитель. Необходимо найти и арестовать Асмолевского и Некрасова.

— Я только что видел их в соседней комнате! — быстро вспоминает Низговоров. — По-моему, они замышляют новый заговор…

— Вот так так! — Кудряшов почему-то смеется. — Не зря говорят, что воображаемая жизнь для вас, художников, куда важнее, чем жизнь реальная!

— Вы-то здесь откуда? — беспокоится Низговоров. — И кто произведет арест?

— Как, разве вы не знаете? Теперь вы прокурор!

«Прокурор?.. Но я художник, а не прокурор!»

Его ведут в зал, где уже собралось много людей. Все лица с ожиданием обращены к нему. В первом ряду — Асмолевский с Павлычем. Судя по всему, предстоит церемония вступления в должность.

— Мы, художники, не сразу позволяем себе стать такими, — говорит перед аудиторией Низговоров, про себя любуясь своим чеканным слогом. — Сначала мы долго и упорно доказываем, что умеем любить эту жизнь, любить всех вас, публику, удерживать ваше внимание. Это уже потом мы требуем, чтобы вы следили за нами ради нас самих, наших беспорядочных и, возможно, тупиковых исканий.

Павлыч с хитрым видом подходит к окну и настежь открывает форточку. Внезапный холод пронизывает Низговорова до костей. Да разве так можно, никого не спросив, ведь еще не лето? Он решается, наконец, поднять глаза на сидящую в зале Маранту, хочет заручиться ее поддержкой в борьбе с Павлычем — и видит вместо нее ослепительное пламя, которое желтым студнем вливается через глазницы ему в голову…

Низговоров проснулся. В лицо било леденящее рассветное солнце. Он навзничь лежал на обочине дороги, на проталине, покрытой грязной прошлогодней травой. Перед ним расстилалась болотистая кладбищенская низина с пупком изрытого холма на горизонте. Спина отсырела. Холод пронизывал до мозга костей.

Он сел, с трудом сгибая занемевшее тело. Стер глину с ботинок пучком травы. Попытался разделить сон и явь. Если он сейчас вернется в башню, а там у подъезда ждет Миша в машине — что тогда? И неужели Волк на самом деле умирает сейчас в яме на том черном холме? А Козлов, задержанный с украденными деньгами? А Павлыч, наставляющий Асмолевского?.. Все возможно. Все, кроме одного. Он уже никогда не увидит Маранту. Это не удалось ему даже во сне.

Город просыпался. Ночные гуляки выползали из своих углов в надежде опохмелиться. Старики копались на помойках. Вспыхивали вялые поутру ссоры: алкоголики ругали побирушек, воры — алкоголиков. Все бросали друг другу упреки в оскорблении человеческого звания и вспоминали другие, более достойные времена. Все разглядывали странного сутулого путника, торопливо и сосредоточенно шагавшего мимо них в грязном пальто с металлическими пуговицами, и соображали, чем тут можно поживиться. Однако смекалистые мозги еще не вполне проснулись, а незнакомец шел слишком быстро, и они теряли его из вида, так и не успев ничего предпринять.

С площади Низговоров окинул взглядом розовевший под лучами солнца торец башни, по которому от балкона к балкону тянулись ржавые пролеты, и сразу приметил внизу кучку людей. Это не насторожило и не возбудило догадок. Даже фургон с крестом не вызвал у него никаких предчувствий. Он совершенно отупел и одичал за эту ночь, хотелось поскорее запереться в квартире и отлежаться. А люди в толпе, как назло, разом повернулись к нему, как будто именно его и ждали, и он угадал среди них бородатого Павлыча, его пышногрудую дочь Мальвину Тимофеевну, медноволосую классную даму Софью Ивановну Шмыг, а также в белом халате мать Асмолевского, служившую при башне старшим фельдшером. И фигуры всех, как ни странно, выражали растерянность и даже испуг. Причина была не в Низговорове, ведь он только приближался к ним от ворот, они еще не могли разглядеть ни его перепачканной одежды, ни убитого лица. Как и он не мог видеть, что там скрывается за их спинами, потому что вообще не смотрел в ту сторону, пытаясь обойти, проскользнуть мимо, не замечать этих людей… Но путь к подъезду все равно пролегал мимо них, сгрудившихся у подножья пожарной лестницы; тротуар здесь был не широк, правее — каменный бордюр и талая жижа газона. Низговорову, конечно, к грязи было не привыкать, но не соскакивать же с тротуара, чтобы обойти эту шушеру? Это они должны перед ним расступаться! И он, высоко подняв голову, прошел насквозь через пеструю компанию, глядевшую на него во все глаза при гробовом молчании, никому даже не кивнув, воображая, с каким злорадством они рассматривают его перемазанную спину, и только через несколько шагов приметил краем зрения что-то такое, что заставило оглянуться.

Это был мешочек, обернутый в знакомое клетчатое пальтишко с латунными бубенчиками. Мешочек костей и крови, который два нетрезвых с утра санитара, ухватив за ручонки-ниточки, как раз поволокли по лужам к фургону.

Глава четвертая.

Бабья свара

Существовало несколько версий того, как повел себя Низговоров, увидев трупик разбившейся Даши. По одной из них, он стал отталкивать санитаров, пытаясь отнять у них Дашино тело, а когда подошла Софья Ивановна Шмыг, чтобы успокоить его и усовестить, — совершенно безумным взглядом впился в ее сережки и вдруг с силой их сорвал, разодрав пожилой женщине до крови мочки ушей. Сами сережки — оправленные в серебро камешки лунного цвета, старинной работы — во время потасовки куда-то запропастились. По другой, Низговоров отвернулся от ужасного зрелища, закрыл лицо руками, не пожелал даже проводить племянницу в последний путь (фургон сразу отправился в крематорий, и после необходимых формальностей, о которых речь впереди, тело сожгли), кинулся в башню и закрылся на ключ в своей квартире; а когда Тимофей Павлович, озабоченный его состоянием, открыл квартиру служебным «вездеходом» и попытался утешить Низговорова, принеся с собой для убедительности некоторые важные документы (затем они будут фигурировать в одном из уголовных дел) — набросился на него с кухонным ножом, явно покушаясь на жизнь, и лишь по счастливой случайности дело ограничилось порезом пальца. Мать Асмолевского тут же обработала Павлычу рану, и он, с перевязанной рукой, продолжил исполнять свои обязанности, показав себя в критической ситуации молодцом. Щупатый, пересказывая в тот день Маргарите Разумовне все, что ему удалось узнать, констатировал: «Вадим окончательно сдурел», «надо было раньше принимать меры, ведь видно же было, а все кивали друг на друга», но «с завхозом Некрасовым все, слава Богу, тьфу-тьфу», — и для верности громко постучал по дверному косяку, возле которого они стояли. Были и другие варианты; каждый присутствовавший в то утро возле башни видел события по-своему, а неожиданность появления Низговорова, пришедшего почему-то с площади, и его диковатый вид внесли дополнительное смятение в умы и, как следствие, породили нелепые домыслы. Рассказывали даже о сговоре между Низговоровым и Дашей: будто бы это он помог ей ночью бежать из приюта, а затем, по одной из догадок, изнасиловал прямо на улице, после чего она и решилась на отчаянный шаг, а по другой — принудил ее к самоубийству уговорами, чтобы спровоцировать мятеж и занять губернаторское кресло, и даже сам с другого конца площади подал ей знак, когда прыгать…

Последнее измышление не выдерживало никакой критики, и Асмолевский с первого дня откровенно смеялся над подобной чепухой (а к его мнению прислушивались все больше). К тому же патологоанатом, получивший от прокуратуры специальное поручение осмотреть труп девочки на предмет изнасилования перед смертью, дал заключение, что Даша вообще не была дефлорирована (эта справка после где-то затерялась, а возобновить ее уже не представлялось возможным).

Но общим и не вызывавшим сомнения во всех рассказах об этом взбудоражившем город происшествии было крайне агрессивное, неадекватное, общественно опасное поведение Низговорова, вынудившее завхоза приставить к дверям его квартиры двух дюжих молодцов из числа нештатных (как говорили, «добровольных») блюстителей порядка, фактически посадив советника губернатора под никем пока не санкционированный домашний арест. Предполагалось, что в скором времени его навестят психиатры и он будет, в зависимости от результатов осмотра, либо принудительно помещен в лечебницу, либо препровожден в камеру предварительного заключения в качестве обвиняемого сразу по нескольким открытым Постилой уголовным делам.

Оставался вопрос, как именно и в каком объеме доложить об этом немощному губернатору. Дело осложнялось тем, что чиновники не могли договориться между собой.

Асмолевский, озабоченный соблюдением буквы закона, подготовил проект приказа, назначавшего Тимофея Павловича Некрасова комендантом башни и предоставлявшего ему чрезвычайные полномочия. По этому приказу Павлычу, как капитану на корабле, вменялось в обязанность задерживать обитателей и служащих башни, подозреваемых в совершении преступлений, производить допросы, обыски и иные следственные действия. Необходимость издания такого приказа Асмолевский надеялся обосновать ссылками на участившиеся мелкие кражи в башне, ни слова не говоря Потапу Степановичу о Низговорове.

Бумагу требовалось завизировать у Кудакина, однако Кудакин вдруг заартачился, настаивая включить пункт, что применению подобных санкций к чиновнику высокого ранга должно предшествовать его отстранение от должности, — что, естественно, не устраивало Асмолевского, так как оставляло решающее слово за губернатором. А тут еще вмешался Бабулян: разузнав о готовящемся приказе, уязвленный перспективой взлета своего нерадивого подчиненного, он сгоряча ляпнул, что советник — это советник, наказывать его может только Потап Степанович, а Павлычу с дочкой нужно устроить хорошую выволочку за то, что сгубили невинную девчонку… Опрометчивое заявление, впоследствии дорого Бабуляну стоившее.

Остальные заняли выжидательную позицию. С лица Нины Мордуховны не сходило обиженное выражение, как будто все происшедшее было кем-то спланировано с единственной целью оскорбить ее достоинство. Негробов под шумок удачно сбыл в частные руки кое-какую муниципальную недвижимость и с головой ушел в инвестиционные проекты банка, который открывал на пару с Лиходеевым, рассчитывая на солидное поступление от Потапа Степановича (в соответствии с выданной губернатором распиской). Козлов был в отлучке. Постила, объявив в день гибели Даши о громких уголовных делах (по фактам мошенничества, присвоения бюджетных средств, посягательства на жизнь губернатора, пожара и пропажи человека, осквернения кладбища, доведения до самоубийства, а также злостного хулиганства, умышленного причинения вреда здоровью и прочих мелочей, вплоть до понуждения к действиям сексуального характера с использованием служебного положения), не предпринимала более никаких действий: не выписывала ордеров, не называла имен подозреваемых, никого не объявляла в розыск. Затаилась в прокуратуре, отключив телефоны. Как выяснил вездесущий Щупатый, они с Кокуриной в основном лузгали там семечки и хихикали, что, по мнению ветерана либерального движения, являлось непозволительным легкомыслием и не красило органы правопорядка, выставляя их в глазах народа слабыми, нерешительными и зависимыми. По убеждению Щупатого, закон следовало исполнять невзирая на лица, только так можно было укрепить авторитет власти. Подобными неординарными мыслями министр торговли делился с Маргаритой Разумовной, понимая, что в сложившейся ситуации многое так или иначе упирается в нее, в том числе и решение квартирного вопроса самого Щупатого.

Добросердечная и отходчивая Маргарита Разумовна вновь оказалась в трудной ситуации. С одной стороны, она понимала своих коллег, накопивших немало претензий к непредсказуемому, амбициозному и чудаковатому художнику, так и не сумевшему обтесаться в коридорах власти, стать здесь своим. Дольше терпеть его в советниках не представлялось возможным. С другой — знала корыстные мотивы выдвинутых против него ложных обвинений. С третьей — жалела несчастную девочку и соболезновала Низговорову, хотя и считала его виноватым…

Что думал и чувствовал после гибели Даши сам Низговоров, можно лишь смутно догадываться. Было бы верхом легкомыслия и безответственности препарировать душу ушибленного бедой человека, пытаться глядеть на мир его глазами. Всему подобает мера… Лучше сосредоточим внимание на том, что творилось вокруг Низговорова, судьба которого целиком оказалась в чужих руках.

А происходило тем временем следующее.

К Маргарите Разумовне каким-то образом (Постила считала, что не без участия Бабуляна) попали копии сводных бухгалтерских ведомостей за февраль, где значились зарплаты как сотрудников администрации, так и работников прокуратуры и служащих башни. По бумагам этим выходило, что Оксана Кокурина, например, имея три ставки (как следователь по особо важным делам, заместитель прокурора и кассир администрации), получает в два раза больше, чем Маргарита Разумовна. Больше любого министра, в том числе своего начальника Бабуляна, получал по ведомости и завхоз Некрасов. Что касается Постилы — та в своем заработке превзошла не только министров и советников, но и самого Потапа Степановича.

Маргарита Разумовна не была наивной дурочкой и хорошо понимала, что оклады составляют лишь малую часть доходов большинства ее коллег (за исключением разве что убогого Низговорова да принципиальной Нины Мордуховны). Но почему-то именно эти несчастные зарплаты, нагло выставленные в бумагах, возмутили ее куда больше, чем, например, кража Павлычем роскошного ковра, предназначенного для ее кабинета, или хищение Постилой запредельных бюджетных сумм. Там требовались своего рода отвага, ум и ловкость рук, каковые способности Маргарита Разумовна, пожалуй, даже ценила, не будучи по натуре ни жадной, ни завистливой; здесь же был вызов, откровенный удар по самолюбию, грубо говоря — плевок в ее и Потапа Степановича сторону.

Эмоции в эту роковую минуту возобладали над разумом и расчетом; сбои бывают и у самых совершенных компьютеров. Маргарита Разумовна набрала номер Постилы (которая, к несчастью, оказалась на месте и взяла трубку) и сказала:

— Эля, душенька, Потапу Степановичу кто-то сказал, будто вы там начисляете себе больше, чем ему. Я пыталась его убедить, что это было бы подло, что вы никогда на это не пойдете, но он уже весь трясется. Вы знаете, как его в таких случаях трудно переубедить. Пожалуйста, проверьте еще раз ваши с Оксаной и завхоза Некрасова зарплаты, перезвоните мне, назовите правильные цифры. Или пришлите ведомости. Потап Степанович очень слабый, ему нельзя сейчас волноваться…

Что ответила Постила — осталось тайной. Маргарита Разумовна, прежде не умевшая хранить ни одного секрета, никогда никому ее слов не передавала. В ту секунду она лишь немного побледнела, аккуратно положила трубку, встала, расправила складочки на юбке, глянула в зеркальце и решительно направилась к Потапу Степановичу.

О зарплатах в этой беседе с глазу на глаз за закрытыми дверями не было сказано ни слова. Речь шла, как ни странно, исключительно о Низговорове. Именно тут Потап Степанович впервые услышал, что племянница Низговорова сбежала из приюта, где с ней, судя по всему, ужасно обращались, что попыталась пробраться в башню к дяде, была настигнута завхозом Некрасовым на пожарной лестнице и покончила с собой, бросившись с высоты. Что все произошло чуть ли не на глазах самого Низговорова, возвращавшегося с утренней прогулки. А затем к нему в квартиру вломился Павлыч и потребовал письменного отказа от каких бы то ни было претензий к завхозу и его дочке в связи с гибелью Даши. Ясно, что у всей семейки рыльце в пуху. Чтобы советник был сговорчивее, Некрасов стал его шантажировать, показывая какие-то бумаги, которые сам же у него и выкрал. Низговоров не сдержался, запустил в Павлыча кухонным ножом, поцарапал тому руку и теперь содержится под замком (фактически — у завхоза в заложниках), а прокуратура с помощью Асмолевского рассчитывает придать этому беспределу задним числом видимость законности и либо упрятать бедного советника в психушку, либо надолго засадить в тюрьму по ложным обвинениям.

— Что за компромат показывал завхоз? — спросил губернатор, внимательно выслушав всю историю.

Тут Маргарита Разумовна почувствовала себя как на углях и впервые поняла, что поторопилась и не подготовила тылы. Такого вопроса она не предвидела и ответить на него, к стыду своему, не смогла.

— А где Низговоров гулял, не на кладбище ли? — задал Потап Степанович еще один вопрос.

И опять Маргарита Разумовна потупила взор, не зная, как ответить чересчур проницательному начальнику, и начиная подозревать, что у Потапа Степановича появились новые информаторы. Заработал какой-то параллельный и, скорее всего, враждебный ей канал, который она упустила из вида, пока устраивала дела Турмагомедова и занималась перевоспитанием Низговорова.

— Все это важно знать, чтобы ему помочь и не угодить при этом в расставленные ловушки, — веско объяснил губернатор, не желая совсем уж ее расстраивать.

Удрученный вид любимого министра и сама неординарная, перенасыщенная коллизиями ситуация придали больному старику энергии. Тотчас был вызван для совета Кудакин. Услышав, что Постила взбрыкнула и требуется ограничить ее своеволие, он сразу предложил радикальное решение:

— Вставить ей надо в одно место! Засиделась в девках.

— Антон Антонович, я понимаю, что вам это раз плюнуть, но в служебных делах такой рецепт не всегда годится, — сказала Маргарита Разумовна.

Более практичным оказался другой экспромт Кудакина: Низговоров прозывается советником, зарплату получает из фонда бывшего городского совета, а потому на него, как на прежних выборных лиц, распространяется неприкосновенность. Лишить его неприкосновенности, за упразднением выборного органа, может, естественно, только губернатор.

Маргарита Разумовна радостно ухватилась за эту идею, у нее, как в лучшие времена, даже порозовели щеки. Но Потап Степанович не спешил.

— Если есть обвинения, то должен быть и суд? — туманно предположил он.

Убитая его настроением Маргарита Разумовна молчала.

Потап Степанович спросил у Кудакина, как при Кудряшове лишали советников неприкосновенности, в чем состояла процедура: товарищеский суд? обсуждение? заслушивали провинившегося? или сразу голосовали?

Кудакин сказал, что прецедентов не было, никто в старое доброе время ничего не лишался, но процедура, по его разумению, допускает различные подходы.

— А если мы устроим суд? — допытывался губернатор. — Не где-то там, а прямо здесь, в администрации? Гласный и демократичный? И все будет как в настоящем суде: Постила получит возможность обвинять, свидетели — давать показания, найдем и защитника? И все решим голосованием сотрудников администрации?

— Нельзя этого делать, Потап Степанович, — вмешалась огорченная Маргарита Разумовна. — Наши погубят Низговорова. Его никто здесь не любит. Тогда уж сразу отдайте его Постиле.

— Мало ли!..

Но Кудакин также усомнился в возможности такого суда: процессуальный кодекс его не предусматривает. Другое дело, если на общем собрании администрации под председательством губернатора будут проведены слушания в таком именно формате, какой предложил Потап Степанович, то есть с допросами обвиняемого, свидетелей, выступлениями общественных обвинителя и защитника, а затем председательствующий вынесет решение. Но не приговор, поскольку Потап Степанович не облечен судейскими полномочиями, а именно решение: отдать Низговорова в руки правосудия или сохранить за ним неприкосновенность. Против этого Постила едва ли сможет что возразить.

На том и остановились.

Дело было в пятницу, собрание назначили на понедельник. К тому времени должен был вернуться из краткосрочного отпуска Козлов, прояснить ситуацию с деньгами от Кудряшова, о которых Потап Степанович не забывал ни на минуту. Да и мудрено было забыть, когда в администрации то и дело раздавались все более требовательные звонки из «Абнавы».

Маргарита Разумовна немного утешилась, но оказалось — преждевременно.

В тот день ближе к вечеру случилась неприятность: задумавшемуся за своим столом, нахохленному, вечно теперь зябнущему Потапу Степановичу вдруг полилась за шиворот холодная вода. На его зов первыми явились Маргарита Разумовна и Аршак Манвелович. Высокий потолок губернаторского кабинета потемнел; текло сразу в нескольких местах одновременно; штукатурка размокла, кое-где вспучилась и грозила обрушиться на голову. Губернатора эвакуировали в приемную. Бабулян помчался наверх выяснять причину протечки. Торкнулся было в туалет, располагавшийся как раз над кабинетом Потапа Степановича, но дверь оказалась запертой. Пришлось бежать в подвал за дежурным слесарем.

Минуту спустя в приемную губернатора случайно заглянул прибывший по каким-то своим делам из башни завхоз Тимофей Павлович Некрасов. Быстро сориентировавшись в тревожной обстановке, он решительно направился по следам непутевого Бабуляна, без особых проблем проник в туалет, перекрыл хлеставшую из всех кранов воду и собственными пальцами прочистил забитые всякой дрянью раковины. (Злые языки сочиняли потом, что это именно Павлыч заткнул раковины, пустил воду и заперся в туалете от Аршака Манвеловича.)

Совершив сей подвиг, Павлыч сошел вниз, успокоил взвинченное начальство, по-хозяйски осмотрел протекшие владения Потапа Степановича, а затем пожелал заглянуть и в кабинет Маргариты Разумовны. Та пыталась воспротивиться, по-женски испытывая брезгливость к неопрятному, псиной воняющему бородачу в кроссовках и плюшевой жилетке, с массивной золотой цепью на круглом животе, — но Потап Степанович проникся к спасителю безграничным доверием и в самом благодушном настроении взялся лично провести для него экскурсию. Не впустить губернатора Касаткина не могла. Павлыч, бормоча, что протечки бывают не только явными, но и скрытыми, бесцеремонно обследовал ящики стола и даже заглянул в шкафчик, где Маргарита Разумовна хранила сменные туфли и прочие дамские принадлежности. Туалеты его, впрочем, не заинтересовали, а вот покрытая пылью откупоренная бутылка с иностранной наклейкой, стоявшая на полке среди неказистых чашек и бокалов, явно привлекла внимание. А тут еще Потап Степанович, смутившись, зачем-то пустился объяснять, что это «Капли датского короля», подаренные господином Викландом из европейской миссии; что Маргарита Разумовна — трезвенница, сама ничего такого не употребляет, но в трудные минуты жизни, как сейчас, поддерживает его, Потапа Степановича, рюмочкой этого целебнейшего напитка. Маргарита Разумовна от стыда и негодования чуть сквозь землю не провалилась.

Когда вернулся из подвала Бабулян со слесарем, Павлыч при всех укоризненно выговорил ему, что нужно быть порасторопнее, уметь не только командовать, но и руками работать, — после чего скромно, хотя и с несколько странноватой поспешностью, удалился.

— Ах ты, черт! — посетовал Потап Степанович. — Напиток расхваливаем, а попробовать даже не предложили. И ведь никто не подскажет!

Маргарита Разумовна, которой был адресован последний упрек, только покачала головой — у нее просто не было сил отвечать старому чудаку.

А в самом конце этого небывало тяжелого рабочего дня, когда Маргарита Разумовна, проводив домой Потапа Степановича, вздохнула и мысленно перекрестилась, полагая, что уж теперь-то до самого понедельника ничего гадкого не случится, — ее дверь распахнулась с треском от мощного пинка, в кабинет влетела толстая Оксана Кокурина в форменном кителе с погонами и заорала:

— Не двигаться! Руки на стол!

Пока ошеломленная Маргарита Разумовна, как какая-нибудь преступница, сидела сложив ручки под взглядами сгрудившейся в дверях челяди (там были ее шофер Вовочка, машинистка Гадина, пара уборщиц), Кокурина безошибочно выдвинула именно тот ящик стола, где лежало сверху заявление Козлова об отпуске. (Маргарита Разумовна имела глупость подделать на нем визу и подпись Потапа Степановича, как нередко поступала и раньше с второстепенными, дежурными бумагами, желая избавить старика от канцелярской рутины. Делалось это, конечно, всегда с ведома губернатора.) Торжествующе спрятав найденный лист в портфель, Оксана Микитовна двинулась прямо к шкафу, где стояла пыльная бутылка, и с пугающими предосторожностями, прихватив горлышко двумя пальцами через носовой платок, опустила ее в заранее приготовленный полиэтиленовый пакет.

После этого стоявшим в дверях понятым было велено подписать протокол. Перед Маргаритой Разумовной Кокурина тоже кинула какую-то бумагу, повелительно ткнув в нее жирным пальцем, и та, подавленная страхом и унижением, не глядя поставила закорючку.

Сразу после ухода Кокуриной с вещдоками Маргарита Разумовна испытала едва ли не радость, что легко отделалась, — вероятно, ей казалось, что ее должны были заковать в наручники и увезти. Минут десять в совершенной эйфории, то и дело заливаясь звонким смехом, она обсуждала с Вовочкой достоинства и недостатки системы курсовой стабилизации в новом «мерседесе»; еще через пять минут Гадина уже бегала по этажам в поисках аптечки; а спустя полчаса Аршак Манвелович, всегда сидевший на работе допоздна, на свой страх и риск набирал номер домашнего телефона губернатора.

Потап Степанович говорить со своим управделами не захотел, велел передать трубку Маргарите Разумовне. Хохоча и рыдая вместе с ней над ее истеричным рассказом, он, чувствуя за собой вину, клятвенно пообещал сделать Постиле внушение, добиться для Кокуриной строгача, а завхоза, несмотря на его прыть и смекалку, лишить десяти процентов квартальной премии.

Кажется, ничего более отрезвляющего и придумать было нельзя; на Маргариту Разумовну будто вылили ушат холодной воды. Она насмешливо вымолвила: «Спасибо, вот уж порадовали так порадовали!» — и пророчески добавила: если он, губернатор, уже не в силах защитить самых близких и преданных — значит, его власти пришел конец.

Весь вечер и два последовавших выходных дня Потап Степанович добросовестно пытался дозвониться до прокурора Постилы, отвлекаясь только на звонки Маргарите Разумовне, чтобы справиться о ее здоровье. Он продолжал перед ней храбриться, и Касаткиной, наконец, стало жаль беспомощного старика. Она попросила его больше не тревожиться и не унижаться ради нее перед мелкими нечистоплотными людишками.

Утром в понедельник Постила соизволила поднять трубку. Она сразу резко осадила накинувшегося было на нее с упреками Потапа Степановича, заявив, что он не имеет права давить на следственные органы. Кокурина действовала строго в рамках действующего уголовно-процессуального кодекса на основании ее, Постилы, постановления, производя выемку документов и предметов сразу по нескольким уголовным делам, в том числе об умышленном причинении вреда здоровью губернатора. Все необходимые формальности при этом были соблюдены, включая присутствие понятых и вручение Касаткиной под расписку копии протокола.

Потап Степанович со свойственным ему сарказмом заметил, что наибольший вред его здоровью нанесли, к сожалению, необдуманные действия прокурорских работников, устроивших на пустом месте такую бучу. Он напомнил Постиле о назначенном на сегодня разбирательстве дела советника Низговорова и настоятельно попросил ее изложить на заседании все доводы обвинения, чтобы раз и навсегда покончить с этой затянувшейся историей. Постила, по привычке загадочно хмыкнув в ответ, сказала, что она, конечно, обязательно приедет поглядеть на это шоу и задаст Низговорову пару вопросов, но скорее как свидетелю, чем как обвиняемому; в целом затея с досудебным разбирательством кажется ей никчемной, потому что Низговоров, по ее сведениям, готов сотрудничать с органами и отделается, скорее всего, минимальным сроком, подпадающим под амнистию; зато каждый день открываются все новые обстоятельства, бросающие тень на других ближайших сотрудников Потапа Степановича и даже на него самого, и куда заведет дознание, не знает сегодня никто, в том числе и она сама, так что ничем порадовать губернатора не может и скорых выводов не обещает. К тому же существует тайна следствия… Потап Степанович, начиная выходить из себя, поинтересовался, кто еще подозревается в покушении на него и почему злодеи столь бессильны, что он до сих пор жив-здоров, даже отвечает на звонки, чего не скажешь о Постиле? Та спокойно возразила, что преступники умнее, чем это кажется Потапу Степановичу. Смерть губернатора на данном этапе им невыгодна. Достаточно усыпить его бдительность ласками и лестью или опоить каким-нибудь зельем и на определенный срок вывести из строя. За это время можно успеть, например, сровнять бульдозером остатки сгоревшего дома, уничтожая важные улики, или войти в сговор с похитителем крупной суммы денег и подделать визу губернатора на заявлении об отпуске…

Губернатор, как известно, был не только умен и проницателен по отношению к людям, но и по-старчески подозрителен. К тому же он легко поддавался внушению. События немедленно повернулись к нему другой стороной, и новая точка зрения показалась убедительной. Для острастки он строго спросил, сознает ли Постила далеко идущие последствия своего заявления и готова ли нести за него ответственность? Да, она вполне сознает и всегда готова. После этого ему не оставалось ничего кроме как в бессильном гневе бросить трубку.

В самом скверном расположении духа Потап Степанович спустился во двор к машине (он говорил с Постилой из дома, перед выездом на работу) — и увидел среди привычных охранников рослого молодого человека с перебитым носом, шрамом на подбородке и пугающим взглядом. Губернатор раздраженно спросил начальника охраны, откуда взялись посторонние. Тот смутился, но напомнил Потапу Степановичу, что на днях этот господин уже появлялся здесь вместе с олигархом Алексеем Максимовичем Лиходеевым и был принят губернатором весьма ласково… В это время «господин» приблизился, за плечо отодвинул начальника охраны в сторону, назвался Димой и сказал, что в целях безопасности губернатора он будет отныне находиться при нем неотлучно — до тех пор, пока Потап Степанович не выплатит задолженность.

Очевидно, уже тогда в мозгу старого человека начались под воздействием перенесенных им в последние дни испытаний какие-то необратимые процессы. С нетерпением ожидавшую его в приемной Маргариту Разумовну он встретил холодно и почти неприязненно, а когда та все-таки спросила, не хочет ли губернатор до заседания побеседовать с Низговоровым, которого должны вот-вот доставить из башни под конвоем, — ответил, что ему не о чем говорить с этим стукачом. И тут же ласково поздоровался с Павлычем, сумевшим в эту самую минуту как-то незаметно, бочком втереться в приемную и скромно стать на губернаторском пути, радушно пригласил его к себе в кабинет и закрылся с ним наедине. Маргарита Разумовна поначалу решила, что Потап Степанович, как обычно, все на свете перепутал и забыл, кто тут стукач, а кто — жертва. Долго ждала перед закрытой дверью в надежде, что губернатор опомнится и кликнет ее… Но зайти без спросу и отпустить по адресу Потапа Степановича что-нибудь иронично-отрезвляющее, как делала раньше, на этот раз не отважилась.

Тем временем к Низговорову, который уже несколько дней сидел в своей квартире в полной изоляции, питаясь сухарями, вошел с дубиной в руке Рябой и приказал собираться.

— Куда? — спросил Низговоров.

— На суд!

Добирались на трамвае. Закрепленную за Низговоровым машину Асмолевский еще на прошлой неделе в обход Бабуляна распорядился передать во временное пользование Турмагомедову, подняв многочисленные давние ходатайства Маргариты Разумовны (той, конечно, и в страшном сне не могло привидеться, в какой момент и за чей счет будет удовлетворена ее просьба!), а на казенный автозак подсудимый пока не имел формальных прав. Низговоров почти всю дорогу глядел сузившимися зрачками в окно. Особых происшествий в пути от башни до администрации не случилось, не считая пустяка, о котором конвоир даже не счел нужным докладывать своему начальству. На остановке вошла девочка с тяжелым рюкзаком за плечами (Низговоров сидел на задней площадке, зажатый Рябым в угол, и все видел); она хотела было пройти к единственному свободному месту, но ее опередила толстуха в заячьей шубе. Девочка (Дашиного возраста, но повыше и постройней) растерянно встала возле нее, а та сидела и что-то еще бедняжке выговаривала, кривя губы. Но тут освободилось место по другую сторону прохода, недалеко от Низговорова; девочка направилась туда — и Низговоров мог заметить, что она не одна, ведет под руку высокую пожилую женщину с завязанными глазами. Не снимая рюкзака, девочка заботливо усадила слепую на скамью, положила узкую ладошку ей на плечо и сказала нарочито строго:

— Держи голову прямо! Тебе вредно опускать голову. Разве не помнишь, что говорил врач?

— Он обещал, что я буду видеть, — сказала женщина. — Если бы его не убили…

— Не причитай! — горько оборвала девочка, сама чуть не плача. — Он жив. Он не имеет права умирать. Мы его найдем.

Неожиданно для Рябого Низговоров вскочил, дотянулся до девчонки и предложил ей сесть. Это было все, что он мог для нее сделать. Та подняла полные слез глаза и быстро-быстро, совсем как Даша в последнюю встречу, помотала из стороны в сторону головой.

— Сиди уж, кавалер! — зыкнул спохватившийся конвоир.

Никто в трамвае не обратил на эту сценку внимания: мало ли нищих, пьяных и больных ездит на задней площадке! Низговоров вернулся в свой угол, закрыл глаза и до конца пути их не открывал.

А в администрации раскручивался еще один скандал. Нина Мордуховна, всегда несобранная, всегда что-нибудь теряющая, металась по кабинетам в поисках собственной заметки о роли экуменизма в духовно-нравственном возрождении города, написанной для одного западного журнала по просьбе Викланда (он вот-вот должен был зайти за рукописью). Успев громогласно возвестить, что эта революционная статья украдена врагами либерально-консервативного прогресса (олицетворением темных сил для Нины Мордуховны оставался, конечно, Низговоров, но среди сплотившихся вокруг него заговорщиков ее воображение рисовало и Кудряшова, и Бабуляна, с некоторых пор и Маргариту Разумовну, ну и всяких отвратительных мелких личностей вроде некстати мелькнувшего в коридоре администрации Павлыча), она вернулась в свой кабинет — и увидела, что разрозненные листочки просто сдуло с ее стола сквозняком и разметало по полу. Чтобы такой беды не повторилось, Нина Мордуховна решила тотчас соединить их вместе — и не нашла у себя скрепки. В гневе она ворвалась в приемную, куда в ту минуту как раз выходил из своего кабинета Потап Степанович в сопровождении прилипшего к нему Павлыча, и закатила губернатору сцену. Разве в администрации нет хозяйственника? Разве это не дело Бабуляна — следить, чтобы у министров всегда были скрепки?

— Где прошел армянин, евреям делать нечего, — тихо, но внятно для губернатора произнес Павлыч.

На шум высунул нос из своей каморочки любопытный Асмолевский. Потап Степанович знаком подозвал его поближе, сказал:

— Вы мне показывали какую-то бумагу насчет Тимофея Павловича Некрасова? Несите-ка сюда.

И тут же, пристроившись на углу стола с букетами живых цветов, по традиции изящно подобранных руками Маргариты Разумовны, подмахнул известный приказ. Затем, не выпуская бумагу из рук, перечитал и вдруг задумался. (Павлыч в эту минуту съежился и отошел подальше, спрятался у него за спиной.) Спросил у Асмолевского недовольно:

— Почему «комендантом башни»? Разве только в башне нужен порядок?

Жирно вычеркнул слово «башни» и своей рукой вписал сверху: «города».

Только тогда Павлыч вышел из-за губернаторской спины, дружелюбно подмигнул опешившей Нине Мордуховне и сказал:

— Теперь скрепки будут.

Присутствовавший при этом Асмолевский глупо хихикнул.

Маргариты Разумовны, на ее счастье, тут не было. Она покинула свой кабинет лишь тогда, когда увидела в окно приближающегося к подъезду Низговорова под конвоем громилы с дубиной. Надо было жить дальше и, между прочим, постараться помочь неблагодарному Потапу Степановичу выиграть суд, который неразумный старец придумал на свою голову и от исхода которого, как хорошо понимала Маргарита Разумовна, теперь зависела судьба не столько Низговорова, сколько самого губернатора, всего существующего порядка вещей (пускай несовершенного, но привычного и временами уютного), а значит и ее собственная судьба.

— Коляша, ждем от вас зажигательного выступления! — с наигранной бодростью сказала она попавшемуся навстречу Негробову, который казался ей поприличнее других министров. — Надо выручать Вадима.

— Вы об этой бабьей сваре? — флегматично спросил Негробов.

— Бабьей сваре? — вскипела Маргарита Разумовна. — Посмотрим, что вы запоете, когда вас какой-нибудь завхоз посадит под замок!

Негробов сказал, что не видит связи между собой и Низговоровым и упираться рогом в землю из-за него не станет. Известно, чего нельзя трогать, чтобы не понесло русским духом…

— Коляша, да вы-то разве не русский? — вымолвила на это Маргарита Разумовна, но таким упавшим голосом, что шутка утратила всякий смысл.

Столь же неудачно закончился предварительный разговор с Гадиной: «посажоная» (да не кем-нибудь, а самой Маргаритой Разумовной, приходившейся ей, между прочим, двоюродной племянницей!) машинистка наотрез отказалась свидетельствовать в пользу Низговорова, прохрипев в лицо своей благодетельнице, что по таким, как он, давно плачет веревка. Либо старая ябедница не могла справиться с безотчетной ненавистью к бывшему шефу, либо почувствовала близкое падение Касаткиной и решила более не связывать с ней свою будущность.

К другим Маргарита Разумовна не стала и обращаться.

Многие высыпали в коридор посмотреть на Низговорова. Лицо советника, томившегося несколько дней в закрытом помещении почти без пищи, было худым и серым. Руки он (вероятно, по собственной воле) держал сзади, смотрел прямо перед собой, никого не замечая. Один раз, правда, его взгляд ожил, а губы тронула растерянная улыбка: он увидел Викланда, беседовавшего с Ниной Мордуховной у дверей ее кабинета. Викланд, стоя к Низговорову боком, явно скосил на него глаза, даже успел не то кивнуть, не то дернуть от неожиданности головой. Низговоров уже сделал порывистый шаг навстречу, но Викланд показал ему спину, поспешил проститься с Ниной Мордуховной и быстро зашагал на длинных ногах прочь, элегантно сутулясь.

Перед входом в зал приемов и собраний, где все было готово для суда, Маргарита Разумовна, пропустив Низговорова, грудью преградила путь его конвоиру, вонявшему сапогами и заношенной робой, и сказала с гневом:

— Уж здесь-то!..

Тот мутно посмотрел на нее сверху вниз, повертел в грязных руках резиновую палку и остался за дверью.

Глава пятая.

Ареопаг

Когда все заняли места, в зале появился Потап Степанович в сопровождении никому (кроме, пожалуй, Низговорова) не известного молодого человека со шрамом на подбородке, перебитым носом и мертвым глазом.

Подозрительный провожатый смутил многих и сразу нарушил торжественность момента. Губернатора, в данный момент олицетворявшего суд, даже не поприветствовали вставанием.

Потап Степанович одиноко сел за стол президиума. Сбоку от него за маленьким столиком пристроился Асмолевский в новом, еще не усевшемся по фигуре зеленом костюме — вести протокол. Дима уверенно расположился в первом ряду прямо против судьи, на пустовавшем стуле между Касаткиной и Некрасовым.

Маргарита Разумовна еще не подозревала о новом статусе Павлыча и была потрясена, увидев этого наглого плута в одном ряду с министрами. Когда же рядом с ней появился неизвестный молодой человек явно бандитской наружности, ее вообще затрясло как в лихорадке. Павлыч, со своей стороны, поглядывал на нового мрачноватого соседа (а мертвый глаз Димы косил именно в его сторону) с любовью. Слева от Павлыча сидели Негробов, Щупатый, Биргер, а подальше наособицу, вполоборота к залу (стулья свободно двигались), с ироничной ухмылкой на лице — кудрявая Постила. Справа от Маргариты Разумовны — смурной Бабулян, затем воняющий дрянным табаком Кудакин, уполномоченный губернатором защищать Низговорова, и, наконец, сам подсудимый, занявший крайний к двери стул. Позади них разместились более мелкие служащие, от референтов до гардеробщиков: были там и Кокурина, и Гадина, и шофер Миша. Отдельно вдоль стен стояли стулья для свидетелей, не служивших в администрации. Выделялась пышной фигурой и яркой шляпкой с бантом Мальвина Павловна Некрасова. Зловеще посверкивала толстыми линзами Сарра Ицковна Шмыг, в судебных бумагах фигурирующая под своим настоящим именем. Стыдливая Алиса забилась в самый дальний угол. Наталья не явилась. Не было, конечно, и ее нового покровителя — Асмолевский не осмелился потревожить повесткой именитую персону. Зато прессу секретарь не позвал умышленно, обидевшись на телевизионщиков за картинку с губернаторского юбилея, где он предстал в не самом выгодном свете.

— Обойдемся без гимна? — слабым голосом спросил Потап Степанович.

— Какой гимн, мы же на суде! — довольно резко отреагировал Асмолевский.

— Тогда считайте заседание открытым. Кто хочет выступить?

Слова губернатора встретили молчанием. Он с надеждой поглядел на Постилу, но та не откликнулась, лишь сморщила носик.

— Как после первой рюмки, — невесело пошутил Потап Степанович.

— Начните с допроса подсудимого, — громким шопотом подсказал Асмолевский.

— Ну, что ж… Вадим Евстигнеевич, у вас есть что сказать?

Низговоров поднялся.

— Почему вы все время уступаете противникам, даже когда считаете, что правы? — спросил он. — Почему предаете меня, других немногих верных вам людей, готовых стоять за вас до конца? Я понимаю, конечно, что только благодаря этой черте вы и выжили…

По оторопевшему залу прокатился гул. Постила повернулась к Низговорову с насмешливым любопытством и повертела пальцем у виска.

Сказано это было, впрочем, без особой энергии и как-то невразумительно, словно Низговоров скороговоркой повторял затверженный урок. Возможно, именно поэтому Потап Степанович даже не стал ему отвечать. Зато Маргарита Разумовна зарделась и довольно громко произнесла:

— Молодец, Вадим!

— Не могу с вами согласиться, — запротестовал сидевший рядом Аршак Манвелович. — Мысль, конечно, яркая, по-молодому задиристая, но не вполне справедливая. Потап Степанович, когда нужно, очень даже умеет поддержать своих подчиненных.

— Когда ему нужно! — подчеркнула Маргарита Разумовна.

— Не так ведут допрос! — шипел на губернатора Асмолевский. — Фамилия, имя, отчество… Дата и место рождения… Где проживает… Место работы и должность…

— Может быть, вы сядете на мое место? — вспылил задерганный губернатор. Но тут же накинулся на Низговорова: — Назовите-ка вашу должность!

— Советник губернатора.

— Такой должности в штатном расписании администрации нет! — громко возгласил Асмолевский.

Оживившийся было зал снова притих.

— Вы мой дееписатель, а не советник, — нелогично возразил Низговорову Потап Степанович, вспомнив когда-то услышанное от Биргер слово. — Как вас зовут? — машинально продолжил он.

— Низговоров.

— Человека с такой фамилией не существует! — Асмолевский торжествовал.

— Все верно! — обрадовался Кудакин. — На нет и суда нет. Уважаемый судья, ходатайствую о прекращении процесса за отсутствием обвиняемого.

Асмолевский, осознав свою оплошность, умолк.

— Господин защитник, видимо, не в курсе, что закон позволяет судить заочно, — язвительно обронила Постила.

Потап Степанович почесал в затылке.

— Вы что скажете? — спросил он Кудакина.

— Так-то оно так, да только наш обвиняемый от правосудия не уклоняется, вот он, сидит рядом со мной. Но его, так сказать, не существует в природе.

— Я действительно не тот, за кого меня принимают, — сомнамбулически вымолвил Низговоров. — И фамилия у меня другая.

— Не дождетесь! — процедила сквозь зубы Постила.

В зале поднялся шум. Потап Степанович растерянно перебегал глазами от одного к другому, трясущейся рукой придерживая челюсть.

Выручил Павлыч.

— Баню-то хоть помнишь? — по-свойски обратился он к Низговорову. — Там еще узкоглазая была. На открытке.

Низговоров молчал.

Маргарита Разумовна не сдержалась и возмущенно спросила, кто дал завхозу право допрашивать советника губернатора, да еще в таком грубом тоне? Павлыч на ее протесты и ухом не повел, а Потап Степанович не без иронии заметил, что готов предоставить такое право каждому из присутствующих, в том числе самой Маргарите Разумовне. И веско уточнил, что Тимофей Павлович теперь не завхоз, а комендант города.

Бабулян вытянул шею и заморгал.

— Впервые об этом слышу! — сказал он. — Кто же будет на хозяйстве в башне? Так сразу я его отпустить не могу, хозяйство большое…

— Вы и будете, — остро ответил губернатор. — Привыкайте сами работать, без помощников. А то, понимаете, нет скрепок — и спросить не с кого, все кивают друг на друга. Слишком хорошо живем!

— Чего-то тебе не хватило! — фамильярно бросил Бабуляну Кудакин.

— Понятно, чего, — сказал удрученный Аршак Манвелович, но дальше углубляться в тему не стал.

Павлыч тем временем настойчиво повторил вопрос.

— Помню, — вымолвил Низговоров.

— Значит, это он. Можно продолжать, — сказал Павлыч. Подошел к губернатору, что-то пошептал на ухо, положил перед ним бумагу.

— Это вопросы? — не слишком уверенно спросил его Потап Степанович. — Нужно их зачитать? Ладно. Что вы, подсудимый, имели в виду, говоря: «Вы… вые…»… Не могу разобрать.

— Слово такое есть, — подсказал Павлыч. — Нехорошее, я сам его не употребляю. За одно это слово сажать нужно.

— «Вые-бем б… лядь… эту… стра-ну», — промямлил несчастный Потап Степанович. И поднял строгий взгляд на Низговорова: — Что вы имели в виду?

— Я не помню, — сказал Низговоров. — Наверное, настроение было такое.

— Так прямо и говори: вся жизнь — говно, все бабы — бляди, а солнце — ебаный фонарь, — подсказал Павлыч. — После цитировать будут. Нобеля дадут.

— Но это же не я, это вы сказали!

— Народ, — скромно уточнил Павлыч и вздохнул с сожалением. — Такое только народу под силу…

Асмолевский затрясся в мелком беззвучном смехе, усердно записывая. Маргарита Разумовна решительно поднялась, хотела что-то еще сказать губернатору, но махнула рукой и пошла к выходу.

— Не уходите далеко, к вам будут вопросы, — крикнула ей вдогонку Постила.

— Все, что я говорил тогда, было продиктовано ненавистью к себе, — вымолвил, собравшись с мыслями, Низговоров. — Я отождествлял себя с Россией. Хотел внутреннего переворота. Мне казалось, что все мы нуждаемся в освобождении, в другой динамике жизни, в ускорении обмена веществ… Что русский человек должен измениться, стать более деятельным и раскованным. Вероятно, это было ошибкой.

— Вероятно, — подтвердил Потап Степанович не без сарказма.

— Может, и это я нарисовал? — продолжил допрос Павлыч.

У него в руке, как у циркача, вдруг ниоткуда возник лист бумаги со схемой: буквы «Я», «М», «В» и «Щ» в кружочках. Низговоров набрасывал ее, когда пытался отыскать по заданию губернатора свидетелей событий на площади. От «Я» к «М» и «В» тянулись вожжи, причем «В» было перечеркнуто наискосок, а на «М» стоял жирный крест.

— Это украли с моего рабочего стола, — сказал Низговоров.

— Какая грязь! — крикнула Маргарита Разумовна от двери. На минуту она допустила, что «М» могло значить «Маргарита», и задержалась, взывая полными слез глазами к Потапу Степановичу. Но тот весь углубился в расшифровку лежащей перед ним шпаргалки и монотонно зачитывал вопросы, составленные Павлычем:

— Кто такая «М», на которой вы поставили крест? Что этот крест означает?

— Она? — спросил Павлыч, с изяществом фокусника извлекая на свет еще одну бумагу.

На этот раз был явлен измятый телеграфный бланк — тот самый, на котором Низговоров, отогреваясь после проруби на почте, пытался написать письмо Маранте и машинально набросал единственный удавшийся ему ее портрет. Бланк, в испуге скомканный тогда самим Низговоровым при внезапном появлении Павлыча и выброшенный, должно быть, в корзину, а то и просто оставленный на залитом чернилами столе. Низговоров сразу о нем забыл. А вот Павлыч, оказывается, его приметил и счел нужным прибрать.

Сидевшие на передних рядах завороженно всматривались в рисунок. Некоторые повскакивали с мест, чтобы увидеть поближе. Возле Павлыча образовалась давка. Маргарита Разумовна забыла на время свое желание покинуть зал и через головы тянула шею, не в силах оторвать взгляд. Маранта была как живая. Даже тем, кто никогда не видел этой девушки, кто смеялся над бредовыми слухами о ней, ее лицо на портрете казалось давно знакомым и родным.

Павлыч по складам прочел:

«Нельзя безнаказанно опустошать человеческое сердце, Если в нем еще течет поток горячей крови, Потому что выжженное сердце — такая же вечная потеря, Как спаленный в огне герой».

— Дом-то спалили, — тут же сам и напомнил.

— И следы замели! — крикнула из зала Кокурина, перекрывая своей луженой глоткой другие голоса. — Губернатора опоили отравой, Низговоров остался за старшего и приказал засыпать площадку! Все это подтвердят.

— Огонь и крест! — бормотала Нина Мордуховна, закатывая глаза. — То же самое было на плакате: распятый в огне… Только теперь я начинаю понимать!

— Правильно! — заметил Павлыч, опасливо косясь на ее крючковатый нос. Он, похоже, никак не ожидал поддержки с этой стороны. — И кровь невинной отроковицы притом… Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй мя! Здесь сатанинские знаки, — начал он пояснять ошалевшему от криков и неразберихи губернатору, водя по рисунку коротким толстым пальцем. — Сложная система. У меня есть знающие ребята, они этим займутся.

— А вы-то! — крикнула ему в запальчивости Маргарита Разумовна. — Вы же были с ним рядом! Вы-то почему не попытались его остановить, образумить?

— Подсудимый на замечания не реагировал, — казенно отрапортовал Павлыч, отводя глаза.

— Понятно, — сказал Потап Степанович. — Объявляется перерыв!

Это было кстати: Низговорову хотелось в туалет, он едва держался. Сказывались пережитые волнения.

Потап Степанович сразу прошествовал к выходу. Дима от него не отставал. Маргарита Разумовна, секунду помедлив, устремилась за ними.

— Зачем вы назначили этого подлеца комендантом? — донесся от двери ее вопрос.

— Так лучше. Чтобы не командовал в башне, — был ответ губернатора.

— Но теперь он командует в целом городе!

— Вот и хорошо. Поможет найти деньги. Где Козлов, которого вы отпустили?..

Низговоров растерянно оглядывался, пытаясь, видимо, понять, нужно ли у кого-то отпрашиваться. Всем было не до него. Вокруг столика Асмолевского собрались Биргер, Щупатый, Негробов; похоже, их не устраивала процедура суда, но Асмолевский только разводил руками и многозначительно кивал на пустующий судейский стул. Бабулян затеял мелочный спор с Кудакиным о том, в каких случаях можно судить заочно, а в каких — нет. Постила сидела в гордом одиночестве. Польщенный вниманием Павлыч демонстрировал любопытным свои вещдоки. Остальные — кто судачили на местах, обсуждая потрясающие новости, а кто, не переставая судачить, потянулись в коридор покурить. К последним пристроился и Низговоров.

На пути к туалету его никто не остановил.

Низговорова мучил понос, сидеть пришлось долго. Люди входили и выходили, хлопали дверцы соседних кабинок, бренчали пряжки ремней, журчали струйки. Когда схлынула волна страждущих и наступило долгожданное затишье, вдруг послышался голос Щупатого:

— …К тому же он из старинного княжеского рода. Турмагомедов-оглы.

— Не пойму, зачем ты с такими связываешься, — бросил ответную реплику невидимый собеседник, судя по голосу — Асмолевский.

— Но ты ведь, это… не слон? — продолжал убеждать Щупатый. — Ты не можешь своим концом в собственную жопу забраться?

— Не могу, — подумав, согласился Асмолевский. — А надо?

— Понимаешь, мужики и бабы устроены почти одинаково. У нас в жопе есть такое место, что-то вроде их клитора… Без этого не в кайф.

— Я знаю. Но можно ведь и палец просунуть.

— Это уже онанизм.

Помолчали.

— Он считает, что моча от всех болезней лечит, — сказал Щупатый.

— Может быть.

— Но ты же сам себе туда не нассышь?

— Туда — нет. А в рот можно.

— Что, прямо так? Без всяких посудин?

— Прямо так. Ложишься на спину, задираешь ноги…

— Как из крана? И все идет?

— Легко! Только подбирайся, чтобы мимо не пролить…

После перерыва допрашивали свидетеля Негробова. На вопрос Потапа Степановича, что он может сказать о Низговорове, Коляша признался, что лично ему этот господин сто лет не нужен, но его полная профессиональная непригодность, неспособность вообще к какой бы то ни было работе вызывали оторопь у всех сослуживцев. После просьбы Потапа Степановича уточнить, с какой именно работой не справился Низговоров, Коляша подумал, а затем сказал, что самый, наверное, яркий пример — это начатая по настоянию подсудимого реконструкция колледжа, в котором он жил. С тех пор как Низговоров получил бесплатную квартиру в башне, он потерял к этому делу всякий интерес, прекратил финансирование объекта, и два здания до сих пор лежат в руинах, уродуя облик города.

Постила спросила: правда ли, что однажды утром Негробов застал подсудимого в одной постели с девочкой, малолетней племянницей?

— Неправда, — пробасил Негробов.

В зале послышался ропот разочарования.

— Неправда, потому что было не утро, а ясный день, притом будни, — вальяжно продолжил тот. — По мне пускай спит с кем хочет, но надо и работать когда-нибудь!

У защиты вопросов не оказалось. Непрошибаемость Негробова, его внушительные габариты и ленивый басок покорили публику. Женщины ему даже поаплодировали.

Свидетель Щупатый, сердобольно хмурясь, затянул бесконечную песню: власть вскружила Низговорову голову, он зарвался, все это видели, но никто почему-то не захотел помочь падающему товарищу, подставить ему плечо, один он, Щупатый, бил тревогу, но никто его не поддержал…

— Никита, вы давно знаете Вадима, он принял вас на работу. Скажите, он мог стать поджигателем? — задала вопрос Маргарита Разумовна.

— Рита, ну какое это имеет значение, кто кого принял… Тебя ведь тоже в свое время кто-то принял, верно? — отговорился Щупатый, поморщившись. — А насчет поджога — тут я пас. Чужая душа потемки. Видел только, что Вадим в ту ночь бегал с факелом. Да это все видели.

— У меня тоже есть вопрос, — вступил Асмолевский с подпрыгивающей от волнения губой. — Не кажется ли свидетелю, что Низговоров не просто совершал разрозненные, логически не связанные между собой проступки (до решения суда я умышленно не говорю о преступлениях), но осуществлял некую программу, которая нередко получала одобрение и поддержку со стороны губернатора и других особо приближенных к нему лиц? Что Низговоров всеми доступными ему средствами противодействовал либеральным реформам, начавшимся в городе осенью прошлого года?

— Мне не кажется, — проворчал Щупатый. — Я это просто знаю.

Свидетель Биргер заявила, что она может говорить только о том, что видела своими глазами. Поджог, убийство, изнасилование малолетней — все это обвинения сомнительные, потому что недоказуемые. Что касается покушения на губернатора — это полный абсурд, потому что Потап Степанович был и остается едва ли не единственным и уж во всяком случае самым могущественным покровителем Низговорова. Плакат на театре и кое-какие графические работы этого художника, волей случая ставшие ей, Нине Мордуховне, известными, — явление само по себе страшное, разрушительное, но, увы, не подпадающее под статьи уголовного кодекса. На Западе принято думать, что моральный и духовный урон от подобных творений меньше, чем от ограничения свободы творчества; с этим можно поспорить, но такова сегодня мировая практика, и с ней приходится считаться. Мы же не хотим попасть в число стран-изгоев, стать продолжением «оси зла» и снова очутиться за железным занавесом? Политические взгляды, о которых говорил секретарь Асмолевский, — это тоже личное дело каждого (если речь, конечно, не идет о насильственном захвате власти, изменении государственного строя и других уголовно наказуемых видах политического экстремизма). Другое дело, что чиновник не имеет права руководствоваться в своей работе теми или иными партийными убеждениями, когда они идут вразрез с государственной политикой, и уж тем более чинить этой политике помехи, дискредитировать ее в глазах населения. Такие действия чиновника следует квалифицировать как измену. Советник Низговоров совершил измену не однажды. Пользуясь болезненным состоянием Потапа Степановича и доверием, которое тот неизменно оказывал своему советнику, Низговоров окружил губернатора своими друзьями-приятелями, темными личностями, которые пытаются влиять на самые важные, судьбоносные решения власти. Личности эти всем известны, но она, Нина Мордуховна, не побоится лишний раз их назвать: это и бывший путчист Кудряшов, не оставляющий надежды с помощью Низговорова взять реванш, и целитель-шарлатан Турмагомедов, растлевающий городскую элиту, и внезапно разбогатевший молодой владелец так называемой «Абнавы», криминальные дружки которого уже взяли Потапа Степановича в оборот, даже в этом зале не оставляют без присмотра…

— У нее что, крыша поехала? — бросил Дима в пространство.

— …И завхоз башни, зачем-то назначенный комендантом города, — упрямо продолжила Нина Мордуховна. — Потап Степанович, мы живем все-таки в мирное, гражданское время. В каком нормативном акте прописаны должностные обязанности коменданта? Какие органы и структуры ему подчиняются? Остаемся ли мы с этим назначением в правовом поле? Где гарантии, что сегодня вечером меня на улице не встретят дубинками и прикладами, не вывезут куда-нибудь за кладбище, не утопят в пруду? Где гарантии, что этот человек не введет в городе военное положение, опираясь на штыки, не объявит себя верховным правителем и не посадит вас, легитимного губернатора, под замок?

— А где были такие гарантии вчера? — загадочно спросил губернатор.

— Садись, старая, хватит, — миролюбиво сказал Павлыч.

Выслушали и Мальвину Тимофеевну. Не снимая голубой шляпки, она поведала рыдающим голосом, что за всю жизнь не сталкивалась с более развращенным ребенком, чем племянница Низговорова (чьей пропащей душе она, как настоящая христианка, не может, конечно, не пожелать покоя хотя бы на том свете). Неискоренимость пороков этой девочки свидетельствовала, по мнению педагога, о их врожденном, генетическом характере, в чем Мальвина Тимофеевна имела возможность убедиться при невольных столкновениях с самим Низговоровым: он обладает теми же агрессивностью, нетерпимостью и прочими демоническими чертами в еще более свирепой и опасной форме. На вопрос защитника Кудакина: не замечалась ли у девочки ранее склонность к суициду? — Мальвина Тимофеевна, прижав пальчики к вискам, вспомнила, что Даша однажды уже пыталась покончить с собой, бросившись под машину своего дяди; вероятно, ее болезненная фантазия требовала совершить самоубийство непременно на глазах у Низговорова, когда-то над ней надругавшегося, ему в отместку. Бедное дитя!..

Маргарита Разумовна говорить не хотела, но ее выхода настойчиво потребовал зал. Сказала, что данная церемония кажется ей надуманной и подрывающей авторитет власти, прежде всего самого Потапа Степановича. Что Низговоров, если уж разговор о нем, действительно допускал на работе промахи, у него не сложились отношения со многими сотрудниками администрации («Со всеми кроме вас!» — ехидно вставила Постила), но это не причина, чтобы человеку в шоковом состоянии, только что пережившему тяжелую утрату, устраивать судилище. Разбираться со своим советником должен лично Потап Степанович («Ага, как всегда!» — донеслось с разных сторон), а не какой-то бывший мясник…

— Да чем Некрасов хуже Низговорова? — от души вырвалось у Потапа Степановича.

При этих словах Низговоров, просидевший весь допрос с каменным лицом и никак не отреагировавший даже на выступление Мальвины Тимофеевны, вздрогнул будто от пощечины.

— Маргарита Разумовна, как звали вашего отца? — напоследок спросил Павлыч.

— Разум, — сухо ответила Касаткина.

В зале поднялся смех, который председательствующий с его слабым голосом долго не мог унять.

Гадина, когда ее вызвали, ринулась на сцену решительно и шумно.

— Лентяй, каких свет не видывал! — захрипела. — Отпетый мошенник! Все это знают и молчат! Потому что вас боятся, вы его покрываете! — Она ткнула скрюченным пальцем чуть не в лицо губернатору.

Тут поднял руку Щупатый и сообщил, что в Штатах, например, действует дорогостоящая программа охраны свидетелей; а здесь — опасный преступник сидит без клетки, даже без конвоя. В таких условиях не каждый решится сказать все, что знает…

— Низговоров еще не преступник, это нам как раз предстоит выяснить, — осадил его Потап Степанович. — И я что-то не вижу пугливых. Все говорят больше, чем знают. Продолжайте, и поконкретнее! — сказал он Гадиной.

— А вы мне рот не затыкайте! — крикнула та с возмущением и надолго умолкла, хватая воздух ртом, сухая и темная, как вяленый угорь.

В конце концов нашлась:

— Он вытирал о нас ноги!

Низговоров удивленно вскинулся:

— Ноги? Не было этого!

— Так говорят, — пояснил губернатор.

— Не понимаю, — пробормотал Низговоров.

Дремавший Кудакин (он уже давно заскучал и потерял всякий интерес к процессу, решив для себя, что дело безнадежно проиграно) при этих словах встрепенулся и спросонок заявил ходатайство: его подзащитный не понимает языка, на котором изъясняется свидетельница, надо объявить перерыв и подыскать переводчика. Вероятно, Кудакину просто захотелось покурить. Постила неожиданно для всех поддержала просьбу защиты о приостановке процесса, отметив, что если человек не понимает родного языка — это уже клиника, и потребовала судебно-психиатрической экспертизы.

Оба ходатайства председательствующий оставил без внимания.

Алиса, вдова и мать двоих детей, в течение всего заседания тихо лила слезы и выступать отказалась наотрез. Асмолевский приобщил к делу ее ранее написанную жалобу.

Выждав минуту, губернатор заявил, что настало время высказаться ему.

— Спасибо за все, что я здесь от вас услышал. Вы мне очень помогли. — Такими словами начал свою речь Потап Степанович.

Далее губернатор заметил, что он очень счастливый человек. Редко кто из правителей умирает своей смертью. Похоже, ему выпала именно такая удача. Он очень стар, конец уже близок…

— Ну что вы такое говорите! — прервала его Маргарита Разумовна.

Конец близок, невозмутимо продолжал губернатор тихим голосом, и он надеется, что до смерти ничего плохого с ним, кроме, конечно, самой смерти, не случится. Просто не успеет случиться. Его слушателям трудно даже вообразить, как течет для него сейчас время. Какой ценностью обладают каждая минута и секунда жизни. Чтобы понять это, надо дожить до его возраста. Иногда он берет в руки книгу — а он уже не может позволить себе взять любую книгу, берет только такую, на какую не жаль тратить драгоценное время — и находит в ней то, чего не замечал раньше. Не мог заметить. Но это очень важно, и он хотел бы быть услышанным сидящими в зале.

Сказав это, Потап Степанович развернул перед собой небольшой томик и стал читать:

«Простые люди судят о вещах верно, потому что они пребывают в естественном неведении, как и подобает человеку. У знания две крайности, и крайности эти сходятся: одна — полное естественное неведение, с которым человек рождается на свет; другая крайность — та точка, на которой великие умы, объявшие все доступное людям знание, обнаруживают, что они не знают ничего, и возвращаются к тому самому невежеству, откуда начали свой путь; но это невежество умное, сознающее себя. А те между этими двумя крайностями, кто утратили неведение естественное и не обрели другого, тешатся крохами поверхностного знания и строят из себя умников. Они-то и сбивают людей с толку и ложно судят обо всем.

Простые люди и мудрецы поддерживают течение жизни; а эти его презирают, и им платят тем же».

— Пусть теперь каждый из вас подумает, к какому из этих трех разрядов он может себя отнести, — подытожил Потап Степанович прочитанное.

Глава шестая.

Последнее слово

Зал между тем возроптал. Зачитывать столь длинную и малопонятную цитату большинству показалось делом неcвоевременным и даже глупым. Внимательно слушали только Бабулян (исключительно в силу чиновной выучки и дисциплинированности, едва ли что понимая), Нина Мордуховна (иногда шевеля губами — очевидно, пытаясь вспомнить, откуда это) и Низговоров, вопреки всему не утративший к Потапу Степановичу интереса. Остальные сочли выходку губернатора признаком старческого слабоумия и торопились дать ему понять, что их терпение на исходе. Асмолевский на сцене прикрыл лицо рукой, словно сгорая от стыда. Постила уронила кудрявую голову на колени и тряслась от смеха. Павлыч сидел с видом прилежного ученика, что усугубляло похабство. Щупатый обхватил бритую голову руками, изображая ужас. Маргарита Разумовна задумчиво раскачивалась в такт невеселым мыслям. Кокурина выражала свое недовольство вслух, в форме весьма недвусмысленной и грубой. Но больше других почувствовали себя оскорбленными сидящие в задних рядах: курьеры, машинистки, шофера, уборщицы, вахтеры и прочая обслуга. Они пришли на увлекательное шоу и не были расположены выслушивать скучные проповеди. Им нужны были пикантные подробности, компромат, кошмары, и чем невероятнее, тем лучше: ведь это был первый случай в городе, когда судили чиновника столь высокого ранга. Выпады Постилы и особенно ужимки Асмолевского (он сидел у всех на виду) подогревали недовольство: люди видели, что старый губернатор уже не пользуется уважением, что его никто не боится.

Первым выскочил Миша, который в таких случаях всегда был запевалой.

— Хватит мудрить! Доумничались до того, что зарплату платить нечем! Лучше скажите, когда деньги будут!

Водилы поддержали его дружным гвалтом, к ним присоединились женщины.

— Мы — акционеры города. Мы вас наняли, вы обыкновенные менеджеры! — неслось из зала. — Почему вы так плохо работаете?

Постила больше не смеялась, она выпрямилась и торжествовала.

— Если вы акционеры, давайте так это и назовем! — нашелся Потап Степанович. — Пусть будет не губерния, а открытое акционерное общество! Не горожане, а акционеры! И все тут наше! Выберем всем народом председателя, проверщиков, проведем гласную ревизию. Поделим и посмотрим, сколько получится на каждого.

— Интересная мысль, но не для нашего бюджета, — пробасил Негробов. — Сравните его с бюджетом Нью-Йорка… Ну ладно, не будем про Нью-Йорк, возьмите Буэнос-Айрес или Сантьяго. Не самые богатые, третий мир. Но разница с нами — в тысячи раз! Раздели наши копейки на всех — что в руках останется?

— Там живут сознательные люди, — сказал Потап Степанович. — Нормальные люди с нормальными реакциями. Когда у них воруют — они кричат «караул». Когда кто-то хочет заграбастать, например, систему энергоснабжения или транспорт — они выходят на улицы. Потому что знают, что это их общее достояние. А у нас в одночасье разграбили весь город, присвоили целые отрасли, все службы, все здания, расхватали землю — и никто не пикнул… Что — бюджет? Общественное богатство, общественные учреждения и есть бюджет; а когда ничего общего не осталось — ищите по чужим карманам.

— Передел недопустим! — возмутилась Нина Мордуховна. — Не все получилось так, как хотелось бы, но нельзя же глядеть в прошлое!

— Это резня, это кровь, это… — Щупатый не мог подобрать слов.

— Вы называете приватизацию грабежом? — провизжал взбешенный Асмолевский. — До сих пор мы слышали такое только от кудряшовцев!

— С ума сошел! — буркнула Постила. — Открытое акционерное общество! Я сейчас-то не могу на зарплату наскрести! Не могу нормально заплатить тем, кто вкалывает. Какой-нибудь Низговоров получает столько же, сколько советник Козлов!

— Козлов? — Потап Степанович расслышал, казалось, только это и встревожился. — Маргарита Разумовна, Козлов появился?

— Нет еще, — скорбно ответила Касаткина.

— Потап Степанович, вы ведь тоже немало поимели от приватизации, не самый бедный, поди, человек в городе? — злорадствовал потерявший над собой контроль Асмолевский. У него до блеска побагровели кончики ушей.

— Тут ставились вопросы, — тихо сказал Потап Степанович, в немощи и печали своей совершенно уже равнодушный к тому, как принимают его слова, подчиняющийся только внутренней логике. И все, как ни странно, умолкли. — Первый вопрос: как не допустить перехвата власти, остаться в правовом поле? И другой, в утвердительной форме: нельзя допустить передела собственности… На самом деле переделы и перехваты идут во всем мире постоянно. И все дело тут в том, кто кого перешибет да перехитрит. Правовое поле, даже там, где оно действует, создают себе на пользу небольшие кучки людей, имеющих реальные рычаги и шансы в этой борьбе. Поле это очень одностороннее, силовое. Я ничего не говорю, все другое было бы, может, еще хуже, не зря же столько крови пролито в революциях… Но хотелось бы, чтобы в формировании пресловутого поля приняли когда-нибудь участие все… Весь народ… Нищие, калеки, дети, старики, сумасшедшие, безграмотные… Чтобы не меньшинство решало по-разбойничьи, кого взять в долю, а кого спровадить на тот свет, но все вместе искали выход. И чтобы жили не по наскоро придуманным законам, которые по-всякому повернуть можно, а как-нибудь иначе, входя в ситуацию изнутри, как постигают жизнь дельные писатели и художники… Это так, в порядке рекомендации моему будущему преемнику. И вот бы с чем еще определиться: чего мы добиваемся (если все-таки иметь в виду какую-то общую цель — а ведь без общей цели жить нельзя)? Какой город строим? Что нам милее: капитализм, социализм?..

— Но так нельзя формулировать, это давно устаревшие понятия! — проворчала Биргер.

Асмолевский разыграл для публики восторг, громко загоготал и похлопал в ладоши:

— Наконец-то! Наконец-то задан главный вопрос! Только ответить на него, Потап Степанович, вам следовало давным-давно. А не можете — ответят другие.

— Вот и я говорю, — едко заметил губернатор. На этот раз сарказм прозвучал несколько обреченно, и дальше голос Потапа Степановича вновь стал печальным. — Много наделано ошибок, и я виноват в них чуть ли не больше всех. Так или иначе, за все случившееся при мне несу ответственность. Чего-то уже не вернешь. Девочка вот погибла. За что погибла, спрашивается? И одна ли она?.. Но там, где дело поправимо — я обязан его поправлять. Присвоенное можно вернуть. Не все, конечно, а кое-что можно. Вы получите свои зарплаты, деньги скоро появятся.

— Интересно, откуда? — насмешливо спросила Постила.

— Потап Степанович! — Маргарита Разумовна попробовала вмешаться, предчувствуя беду. Было ясно, что Потап Степанович блефует напропалую: по старческой ли вздорной задиристости, от безысходности ли — кто знает!

— Вы просто не в курсе, — продолжал губернатор, сверкнув на Касаткину злым глазом. — Я продал ранее приватизированную недвижимость, театр и еще кое-что, мне должны крупную сумму. Сегодня доставят. Как только деньги придут, я тут же передам их в казну. Надеюсь, моему примеру последуют другие.

Собравшиеся загудели, переваривая новость. Маргарита Разумовна сидела ни жива ни мертва. В передних рядах шушукались посвященные, поминали Козлова. «Жди его теперь!» — сказал кто-то. Но тревожное жужжание вдруг прорезал чужой, никому не знакомый голос:

— Дедуль, ты ничего не перепутал? Это не ты кое-кому должен, а?

— Я возвращу деньги народу! — сказал Потап Степанович. — Тем, кто их заработал.

— Ка-кому народу?! — взбесился Дима. — Ты что, о расписке забыл? Не твои это деньги!

— Да, я обещал пожертвовать эти деньги на церковь. Но пусть люди сами решают, всем миром. Если предпочтут строить церковь — ну, тогда…

— Не твои это деньги, и не твоя забота, куда они пойдут!

Дима угрожающе поднялся, отбросив стул ногой. Ближние видели, как у него задергалась щека под мертвым глазом.

— Ты что об этом думаешь? — Павлыч пытал Негробова.

— А чего тут думать? — торопился ответить за медлительного соседа Щупатый. — Пообещал — отдай! Первая купецкая заповедь. Если губернатор не держит слова — кому можно верить?!

— Потап Степанович, дорогой, отдайте им деньги, они же вас убьют! — почти стонала Маргарита Разумовна.

— О чем вы спорите, какие деньги? — кричал Асмолевский, прерывая себя истошным хохотом. — На блюдечке с голубой каемочкой?..

В эту самую секунду дверь распахнулась, и на пороге появился безмятежный Козлов — в новом полосатом пиджаке, со свежим загаром на лице, напомаженный.

Раздались вначале одиночные возгласы радости, затем все слилось — люди как по команде встали и устроили восторженную овацию.

— Теперь живем! — сказал Миша, оборачиваясь к Вовочке. — Косой подождет. У них в «Абнаве» денег куры не клюют. Сначала зарплаты!

Губернатор тоже поднялся и хлопал, искательно улыбался, судорожно вправлял выпавшую во время нервной перепалки с Димой челюсть.

— Мне… Мне надо ш вами поговорить! — прошамкал он Марату Сафарбеевичу.

— Конечно, Потап Степанович! — с подчеркнутым уважением отозвался Козлов. — Что, прямо сейчас? Во время заседания?

— Прямо шейчаш. Устроим перерыв!

Сходя со сцены, Потап Степанович оступился; если б не подоспевший Марат Сафарбеевич — грохнулся бы навзничь. Козлов остался рядом, под руку повел его к выходу, деликатно приноравливаясь к мелким шажкам.

Зал провожал их взглядами. К удивлению многих (в первую очередь Негробова, обеспокоенного судьбой банка), Дима остался на месте. Вынул из кармана семечки, стал щелкать, сплевывая шелуху на паркет. Что-то он уже разглядел своим одним глазом, чего не видели пока другие.

Павлыч дотянулся короткопалой пятерней до Касаткиной:

— Идите, идите с ними!

— Да что вы меня толкаете! Вам-то какое дело!

— Идите! — настойчиво повторил Павлыч. — Как бы чего не вышло. Дед совсем плохой…

О том, что произошло между Потапом Степановичем, Маратом Сафарбеевичем и примкнувшей к ним Маргаритой Разумовной за плотно закрытыми дверями губернаторского кабинета, в городе гадали долго. Одни говорили, будто Козлов представил губернатору неопровержимые доказательства, что никаких денег от Кудряшова не получал. Другие рисовали довольно сложную картину: Козлов-де сумел вывезти деньги за границу (для того и путевку покупал), вложил их там в дело, а Потапа Степановича убедил, что забирать их назад невыгодно, и договорился с ним (возможно, и с Касаткиной) о дележе прибыли. По уверениям третьих, Козлов в лицо назвал Потапа Степановича грабителем и беспредельщиком, сказал, что тот приватизировал городскую недвижимость незаконно, используя служебное положение, а потому он, Козлов, с чистой совестью оставляет эти деньги у себя; когда же Потап Степанович взмолился, сославшись на расписку и на грозящую ему опасность, Марат Сафарбеевич ответил: «Это ваши проблемы» — и пригрозил донести куда следует. Четвертая версия гласила, что жадный старик получил от Козлова мешок денег и тут же, не выходя из кабинета, спрятал его в одному ему известном тайнике, где он и пребывает до сих пор. По пятой версии (она имела вполне конкретную цель и ходила не слишком долго, хотя и оставила после себя грязные следы) деньги действительно были переданы губернатору, но он зачем-то вручил их на время Маргарите Разумовне (вариант: покинул на минуту кабинет, оставив ее наедине с деньгами), после чего они словно испарились…

Что говорить, от старого чудака можно было всего ждать. Поэтому народ слушал знающих людей и мотал на ус.

Жиденько где-то проклюнулось даже, что деньги успел перехватить Низговоров, которому Потап Степанович будто бы слепо доверял до самого конца, намереваясь вынести ему оправдательный вердикт, — но где проросло, там и завяло. Низговоров к тому времени был настолько скомпрометирован, что лишнее обвинение не добавляло к его образу новой краски.

Но не будем забегать вперед.

Второй перерыв Низговоров поневоле провел там же, где первый, и услышал еще один разговор — на этот раз между Асмолевским и Павлычем.

— Кто внесет подарок? — отрывисто спрашивал Асмолевский.

— Рябой.

— Не поверит. Лучше, чтобы кто-нибудь из своих. Поручите Гадиной.

— Они поссорились.

— Тогда — Щупатому! Он знаком с Турмагомедовым. Пускай скажет, что подарок от него.

После перерыва Потап Степанович вернулся в зал в одиночестве и выглядел разбитым как никогда. Взоры всех были обращены к нему. Самые толковые тотчас отвернулись — кто кипя негодованием, кто более или менее равнодушно; Дима даже зевнул от предсказуемости и скуки жизни. Асмолевский выразил на лице презрение.

Павлыч склонился к заметно огорченному Негробову, шепнул:

— Денежки — тю-тю! Он с братками сговорился. Через ваши головы. — И моргнул в сторону соседа справа, равнодушно лузгавшего семечки.

Козлов не показывался. Маргарита Разумовна вошла с опозданием; судя по зеленоватому лицу и бледным губам, ей только что было плохо. И почему-то пустовало место Щупатого.

Кое-как одолев подъем на сцену и добравшись до председательского стула, Потап Степанович, едва справляясь с дыханием, вымолвил:

— Такие дела. Никто ничего не боится. А стыда не осталось.

И тут же, ни к кому не обращаясь, но глядя почему-то на Нину Мордуховну, гневно вопросил:

— Что, свобода обязательно связана с бесстыдством? Может, она нужна только тем, кто убивает и грабит? Кому нравится не мыться и ходить под себя в штаны, чтобы люди от них шарахались? Мне такая свобода не нужна. Я и без нее был свободным. И более того.

После этого даже те, кто ничего не понял, все поняли.

— Мы здесь собрались на суд, — холодно напомнил Асмолевский.

— Суд? Нам всем уже вынесен приговор… Ладно, дадим слово подсудимому, — сказал старик.

Низговоров вышел на сцену, впервые повернулся к залу лицом — и многие с удивлением приметили его крайнюю бледность и лихорадочно блестевшие глаза. Было видно, что он сильно болен и едва держится на ногах.

— Мы, художники, не сразу позволяем себе стать такими, — начал он. — Сначала мы долго и упорно доказываем, что умеем любить эту жизнь, любить всех вас, людей, удерживать ваше внимание. Это уже потом мы требуем, чтобы вы следили за нами ради нас самих, наших беспорядочных и, возможно, тупиковых исканий…

Здесь возникла заминка: словно Низговоров забыл, что должно следовать дальше. В зале послышались смешки.

— Простите, — сказал Низговоров. — Эту речь я готовил для своей персональной выставки.

Раздался хохот.

— Что этот придурок вообще строит из себя? — негодующе проворчал Негробов. — Кто ему сказал, что он художник?

— Он художник, — твердо возразила Нина Мордуховна. — Махровый авангардист. Безумно талантливый. Но это лишь усугубляет его вину.

Низговоров живо повернулся к ней. На его бледном лбу заблестела испарина. Сегодня утром его везли сюда на трамвае, сказал он. Он глядел в окно: вроде бы весна, но по-прежнему холодно. Все залито холодным солнцем и мертво. А потом он шел по коридору администрации и встретил сразу трех или четырех человек в одинаковых зеленых костюмах, какой сейчас на Асмолевском. Наверное, они вошли в моду и продаются в «Абнаве». А спустя время невольно подслушал один разговор… И многое понял. Нина Мордуховна, может быть, единственная, кто знает правду; отчего же она не договаривает? Почему не говорит, что он отвечает за все? Ведь это он написал такую жизнь. Придумал всех их, сидящих в этом зале. Как Господь Бог, воплотил в них свои фантазии. Вина Низговорова именно в том, что он художник. С одной стороны, художники — это те, кто еще связывают, должны бы связывать распадающийся мир: управляющих и управляемых, богатых и бедных, обидчиков и обиженных, все касты и сословия, вообще людей. Не будь художников, каждый бы человек ушел в себя, перестал понимать других, забыл о ближних. С другой — от них-то, художников, и идет разрушение, они-то и вопят громче всех об избранности, о праве на отдельное существование и недоступные простым смертным радости… С одной стороны, нет никого свободнее художника: он и террорист, и извращенец, все сразу, что только ни есть в жизни, дурное и хорошее; таков уж его удел — все пробовать, всем упиваться. С другой — он связан по рукам и ногам как никто, как, может быть, один лишь Господь; что бы ни случилось в жизни, он за все в ответе…

На этом месте Асмолевский прервал речь Низговорова, заявив, что лично его волнуют не эстетические взгляды, каковы бы они ни были, и даже не уголовно наказуемые деяния, но политическое лицо подсудимого. Высокое собрание должна интересовать борьба не людей, а идей. Данный суд обязан установить, какая идеология, какая политика привели подсудимого к потере человеческого облика, и вынести приговор именно этим общественно опасным идеологии и политике. Иначе незачем было и собираться, ибо в уголовных преступлениях гражданина Низговорова куда лучше разберется районный суд. Он, Асмолевский, хочет знать, был ли Низговоров в своей деятельности на ответственном государственном посту привержен либеральным ценностям? Помогал ли нарождающемуся местному капиталу? Внушал ли горожанам уважение к богатству, страх божий, послушание и покорность, просвещенный патриотизм, неприятие зависти и бессмысленных мечтаний о всеобщих равенстве и благоденствии? Ответ очевиден: нет, нет и нет! Низговоров не только не способствовал всему перечисленному, но сознательно противодействовал.

— А ведь эти дорогие либеральному сердцу идеи, Потап Степанович, — тут секретарь напрямую обратился к председательствующему, — должны бы содержаться в городском уложении, их нужно бы вписать туда золотыми буквами, и я не раз вам это предлагал!

— Необходимо также упомянуть о Боге, — вставила Нина Мордуховна.

— Я об этом уже сказал, — ревниво бросил в ее сторону Асмолевский и снова накинулся на губернатора: — Тогда бы мы не попали в смешное, прямо скажем, положение: целую зиму политический авантюрист, пользуясь вашим покровительством, делал все, чтобы заблокировать реформы и отбросить город на многие годы назад! Тогда бы не рассуждали, какой он художник, махровый или не махровый, а судили его как государственного преступника, нарушившего конституцию!

— Мы будем менять наше уложение, его нужно менять, — пробормотал старик, смутившись от неожиданного наскока. — Но не сейчас. Не при мне.

Биргер поджала губы. Она поняла, что в последней фразе Асмолевского содержалось предостережение ей лично, и пыталась его расшифровать.

Дождавшись тишины, Низговоров ответил, что в свое время потратил немало сил, защищая перед Асмолевским и ему подобными здравый смысл и наивно полагая, что они, противореча ему, придерживаются каких-то убеждений. Теперь он знает, что это не так. Никаких убеждений нет. И всех жалко. Жалко даже Асмолевского, природой обреченного на унижение и на то, чтобы мстить за него окружающим. Он никогда не простит Кандыбе телерепортаж с банкета. Не простит тем, кто надевал такой же костюм, как у него. Не простит Биргер, что она умнее его и он вынужден присваивать ее мысли. Не простит Щупатому, что в минуту слабости выложил ему срамную тайну. Сегодня он успешно помочился себе в рот и рассуждает либерально; завтра у него не получится, или появятся другие увлечения, откроются иные возможности — и так называемые убеждения будут совсем другими…

— Это невозможно слушать! — возмутилась Биргер.

— Работать вместе — и говорить про коллег такое!.. — буркнул Щупатый.

Кто, продолжал Низговоров, больше повинен в осквернении жизни: художники, политики, кто-то еще конкретный, или же все вместе? В каком качестве больше навредил жизни он сам? Как бы там ни было, его, художника Низговорова, неудавшийся роман с властью случайным не назовешь. Даша погибла оттого, что он стремился к власти и почестям, чувствовал себя вправе быть наверху, так или иначе первенствовать над людьми, — и в этом ничем не отличался от Асмолевского и многих других честолюбцев самого разного пошиба. Подобно большинству, он считал, что городом правит башня, и всячески стремился стать поближе к ней. В башне обитали всемогущие небожители, одна мысль о которых уже заставляла трепетать. Это теперь он знает, что не только жильцы башни, но и сам губернатор ничем не управляют. Миром правят похоть и глупость…

— Не подтверждают ли ваши нынешние инвективы по адресу власти, власти вообще, что вы проиграли, что левацкая идеология исторически потерпела крах? — с ненавистью спросил Асмолевский.

— Он просто лицемерит, как лицемерил во всем, — энергично поддержала Асмолевского Нина Мордуховна. — Кудряшовцы всегда лгут.

Павлычу, напротив, признание Низговорова насчет Даши пришлось по душе, он впервые с начала низговоровской речи облегченно распрямился и огладил бороду на животе.

Постила насмешливо спросила:

— И больше никакой вины за собой не признаете?

Низговоров, будто не слыша, говорил свое: что жизнь движется не вперед, а назад, не от начала к концу, а от конца к началу, и в начале все обрывается. Все-все. Как граммофонная пластинка, прокрученная пальцем в обратном направлении. Это история многозначная: запоздалое развитие, зажатые амбиции, недостатки воспитания — а откуда было взяться правильному воспитанию? Вышло так, что он всегда не успевал. Легко сказать, оглядываясь назад, чего не нужно было делать. Во что не следовало ввязываться. Это слишком просто. Раскаяние — занятие приятное, но никчемное, никогда ничему не помогавшее. Оно лишь ублажает себялюбцев. Гораздо труднее вовремя делать то, что нужно. Для этого необходим дар. Однажды, когда ему было пять лет от роду, мать пошла на омут полоскать белье и позвала его с собой. Была холодная весна, светило такое же яркое солнце, как сегодня. Тогда бы ему и в голову не пришло назвать его мертвым. Он гулял во дворике, маленький самодур в резиновых сапожках, хрупал по затянутым с утра льдом лужицам, его занимал этот дурацкий процесс, и он совершенно бездумно сказал: «Не пойду». Калитка за матерью захлопнулась, звякнула щеколда, до которой он не мог дотянуться, — и кончено. Сколько он ни рыдал, опомнившись и почуяв беду, сколько ни бился о шершавые доски забора — все напрасно: пойти с матерью было уже невозможно. Тогда он впервые узнал, что не все в жизни можно вернуть или исправить. Тогда впервые почувствовал жуткую необратимость происходящего. Все движется назад, только назад, к началу-краю… И совсем не важно, в тот ли именно день или спустя неделю, месяц, год мать ушла из жизни, оступившись на мостках. Важно, что она ушла, а он ее бездумно отпустил. Тогда на всю жизнь оборвалось его сердце. А дальше так и пошло. Он медлил, сомневался, откладывал, строил планы — и катастрофически опаздывал. Вот и с Дашей не успел… Все надо делать сразу. Если бы он тогда услышал маму, отправился с ней вместе, то стал бы, наверное, совсем другим, жизнерадостным и уверенным в себе человеком и другим художником. Написал бы совсем другую, открытую и яркую жизнь, сверкающую всеми красками радуги. Цвет подернутой рябью поверхности омута слагается из однотонных пятен, которые постоянно меняют форму, текут, дробятся, но никогда не перемешиваются. Быстрые детские глаза могли бы за всем уследить. Там, должно быть, присутствовали илистый цвет глубины, розоватый — набухающего соками тальника на берегу, изумрудный — первых почек и голубой — неба; к ним присоединялся белый цвет облаков, отличный, впрочем, от солнечных бликов; возможны были и другие краски за счет отражений разных предметов — например, маминого лица и любимой ее оранжевой кофточки в руках, которую она как раз вынула из корзины и расправила, чтобы погрузить в ледяную воду, и нечаянно выронила, и с секундным опозданием ринулась за ней, боясь потерять из вида в темных глубинах, и поскользнулась, и все-таки успела поймать — так и нашли ее, с крепко зажатой в руке тряпицей… Если бы он вовремя разгадал тайну воды, мама бы не утонула. Cуществует проблема сугубо топологическая: известно, что нельзя поделить поверхность листа более чем на две части, не отрывая карандаша от бумаги и не пересекая собственную линию; у цветовых пятен на поверхности воды не может быть единой границы; а вот обязательно ли все пять или шесть (или сколько их там окажется) цветов беспорядочно сталкиваются между собой, имеют парные контакты, или есть среди них избранные, счастливо плывущие в окружении одного и того же, близкого им фона?..

— Есть еще художники невидимого фронта, — громко прервал этот бред Павлыч. — Но их имена никто никогда не узнает.

— Да что ж вы разжалобить-то нас пытаетесь? — спросил раздраженно Потап Степанович. — Думаете, очень вы, что ли, хороший? Лучше всех? Совсем безгрешны?

— Потап Степанович, если позволите, я задам подсудимому несколько вопросов, — вмешалась Постила. — Скажите, подсудимый, как вы познакомились с министром Касаткиной?

— Это было в фойе театра. Мы случайно сошлись возле Ма… Возле одной знакомой, — ответил выдохшийся Низговоров с какой-то автоматической покорностью. Он едва держался на ногах. Пот стекал по лицу ручьями.

— Вы разговаривали?

— Нет… Обменялись знаками.

— Знаками?! Это интересно. А когда произошло более близкое знакомство?

— Маргарита Разумовна меня запомнила и однажды остановила машину, чтобы довезти до больницы…

— Вы уже были советником?

— Нет. Я был бездомным.

— И вас не удивило такое внимание со стороны высокопоставленного лица? Ну хорошо. Перейдем к другому. На юбилее Потапа Степановича некий иностранец передал вам пакет. Что с этим пакетом было дальше?

— Я отдал его Маргарите Разумовне.

— Не говорила ли вам Касаткина, что Потап Степанович слишком стар, не справляется с обязанностями, что вы должны его заменить?

— Похожий разговор был, но немного в другом тоне. Что я мог бы со временем стать преемником. Сам я никогда этого не хотел.

— Больше вопросов нет. Я вполне удовлетворена ответами, — отчетливо произнесла Постила, наслаждаясь тем, как все ниже, словно под ударами плетки, склонялась к столу голова Потапа Степановича.

— Я тоже спрошу. — Павлыч перехватил инициативу. — Ты ведь не сам пакет-то отдал… Кому охота с заграничным подарком расставаться! Тебе кто-то велел. Кто?

— Не помню, — сказал Низговоров.

— Ну как же! — Павлыч опечалился. — А после еще клуб закрыли, где твоя краля плясала. Приятеля твоего волосатого из больницы выперли. Второго советника взяли, чтобы он вместо тебя к Кудряшову за деньгами бегал… Представляешь, если б деньги тебе достались! Кто всю эту хуетень затеял? Кто тебе фамилию поменял? Ты сам, что ли?..

Какое-то мгновение Низговоров, казалось, думал.

— Зачем вам это нужно? — спросил едва слышно, держась бледными от напряжения пальцами за край председательского стола.

— Как это — на хуя? — нарочно громко произнес злой шут, как будто повторяя за Низговоровым. — Чтобы правду, значит, и ничего акромя правды!..

— Но ведь никакой правды нет?.. Послушайте, вы все должны понять. Я виноват, как вы и представить себе не можете, но совсем не в том, за что меня судят. И — не вам судить. Может быть, Потапу Степановичу, но не вам!

Столь беспомощный аргумент вызвал дружный хохот. Смеялись даже те в задних рядах, кто почти ничего не расслышал. Всякий человек считает себя вправе судить других, для него это аксиома.

Упорство Низговорова уже не могло предотвратить катастрофу. Как раз влетел Щупатый с пакетом в руке, направился прямо к Маргарите Разумовне, пыхтя и отдуваясь, чтобы привлечь к себе внимание. Объявил на весь зал:

— Вот, велели передать! Подарок от Руслана.

Касаткина смешалась, не зная, как на это реагировать.

— Вас просто осыпают подарками! — ревниво вскрикнул губернатор. — Куда вы их только деваете?

— Господи, да забирайте все! — Маргарита Разумовна бухнула пакет с тяжелым предметом, по форме напоминающим бутылку, на стол прямо перед носом Потапа Степановича, прикрыла глаза платочком и кинулась вон.

Угораздило же ее так подыграть!

И в ту же секунду раздался властный крик Кокуриной:

— Пакет не трогать! Всем сидеть на местах!..

Впоследствии прокуратура установит и оповестит общественность через средства массовой информации, что это была не боевая граната, а всего лишь муляж, грубая подделка с деревянной ручкой, предназначенная для тренировок школьников на уроках физкультуры. Но это уже не будет иметь никакого значения. Пока Кокурина с Павлычем обезвреживали и надлежащим образом оформляли подозрительный предмет, Потап Степанович застыл с выражением обиды на лице. Только слезы текли из выцветших глаз c неподвижными точечками зрачков, тотчас впитываясь рыхлой старческой кожей. Не шевельнулся он и после, когда опасность миновала и перепуганная публика вернулась на места. Его безуспешно пытались привести в чувство. Дима несколько раз с силой встряхнул губернатора за плечи: он не мог позволить старику слинять просто так, не вернув должок. Павлыч зачем-то наклонился за спинкой стула Потапа Степановича, шумно втянул носом воздух.

— Фу-у-у!.. Сладчайшее благоухание.

Весть о случившемся мгновенно дошла до Маргариты Разумовны. Та вернулась в зал подтянутая, вновь уверенная в себе, как будто и не было между нею и Потапом Степановичем размолвки (человек внимательный, вроде Низговорова, легко бы догадался, чего это ей стоило, — но Низговоров в те минуты пребывал в горячечном бреду, ничего не замечал), решительно протиснулась через плотный круг обступивших губернатора людей.

— Потап Степанович, вам плохо? — звенел в гробовой тишине ее голос. — Держитесь, сейчас придет врач. Все наладится, Потап Степанович! Вы еще нами покомандуете! Все будет хорошо!..

Родные звуки вывели губернатора из коматозного оцепенения. Он криво ухмыльнулся, попытался что-то сказать. Несколько раз медленно, с трудом повторено было непонятное слово «ветник», затем как будто «ша-ветник».

— Советник! Он зовет советника! — первой догадалась Нина Мордуховна. — Где Козлов? Почему нет Марата Сафарбеевича?.. — Она словно забыла о присутствующем в зале Низговорове, о том, что он тоже советник.

— Почему, почему… Поеб, так хули чирикать, — сказал себе под нос Павлыч.

— Гаворав! Ни-гаворав! — отчетливо выговорил больной. — Натол! Ни-гаворав — натол!

— Он говорит, что на время болезни назначает губернатором Низговорова! — радостно воскликнула Маргарита Разумовна.

— А по-моему, он говорит совсем другое! — с улыбочкой возразил Асмолевский. — Но на кол сажать Низговорова мы все-таки не будем. Не те сейчас времена.

Глава седьмая.

Либеральное сердце

В тот вечер, так и не придя ни к какому решению (суд был прерван из-за удара, случившегося с губернатором, по уверению Асмолевского — ненадолго), Низговорова препроводили назад в башню и выставили у дверей квартиры усиленную охрану. Ночью у него резко поднялась температура. Стражники, услышавшие из коридора тяжелый хрип, вызвали из медпункта мать Асмолевского, и та сделала укол.

Недели две Низговоров провалялся в тяжелой лихорадке, не меняя мокрой рубашки. Видимо, все эти дни он не ел, так как ничего кроме ячменной крупы в квартире не оставалось, а сил сварить кашу у него явно не было. По стеночке добирался до туалета, чтобы справить нужду да напиться сырой воды из-под крана. Ни мать Асмолевского, ни другие к нему больше не наведывались: его возможные проговорки в бреду, равно как и его жизнь, уже мало кого интересовали, и сверху распорядились пустить дело на самотек: выживет так выживет… К счастью для больного, установились по-летнему теплые дни, как это нередко бывает в конце апреля, постепенно прогрелась и башня, и недуг начал понемногу отступать.

Бредил ли Низговоров во время болезни — неизвестно, но с какого-то дня, всегда в одну и ту же вечернюю пору (больной в полудреме мог догадаться об этом по розовой вспышке в прикрытых глазах — следу заходящего солнца, отраженного далеким окном служебного корпуса башни), у него начались слуховые галлюцинации.

Иногда в комнате отчетливо раздавался голос больного губернатора, повторяющего с упорством заигранной пластинки одно и то же: «Гаворав — натол!.. Гаворав — натол!». Чаще, однако, звучала речь Асмолевского.

«Чистая демократия — такая же чушь, как ничем не ограниченная свобода. Не забывайте, что Гитлер пришел к власти демократическим путем, в результате выборов. Как знать, не прячется ли возле нас под маской какого-нибудь моралиста или, прости господи, художника очередной сумасшедший, мечтающий повергнуть к своим стопам весь мир? Может быть, даже в администрации, в ближайшем окружении губернатора? Недавний пожар и некоторые другие события невольно наталкивают на параллели… Кстати, Гитлер тоже считал себя художником».

«В народе ходят и другие слухи, — осторожно возражал голос Кандыбы, как если бы она брала у Асмолевского интервью. — Намекают, что некоторые события, в том числе поджог дома и подброшенный муляж гранаты, могли произойти при вашем участии, с целью дискредитации близких губернатору чиновников и изменения политической обстановки в городе…»

«Это клевета. Теми, кто говорит такое, должна заниматься прокуратура».

«Я не берусь давать оценку слухам, но некоторые странные происшествия действительно вам подыграли. Надеюсь, что это лишь случайные совпадения. И все-таки, чисто теоретически: к чему нам, горожанам, готовиться? Существуют ли в нынешней борьбе за власть какие-то правила и моральные ограничения?»

«Если враг не знает правил, то заранее стеснять себя — значит изменять делу декабрьской победы, пересматривать ее итоги. Мы не имеем права уступать. Я презираю слабых».

«В городе все чаще поговаривают, что декабрьские события стоили многих жизней…»

«Еще одна ложь кудряшовцев. Кто-то где-то увидел трупы… В результате расследования установлено, что под снегом лежали украденные в театре манекены, проще говоря — куклы из папье-маше. Туда же хирург Волк подтащил несколько старых трупов из морга, для пущего правдоподобия. Провокацию организовал Низговоров с помощью своих подельников. Театр и больница давно закрыты, работники этих учреждений наказаны, а чудовищные слухи продолжают муссироваться. И вы еще спрашиваете, как мы будем на это реагировать! Все зависит от того, как далеко зайдут наши враги. Жизнь показала, что для Низговорова пределов не существует, это кровожадный зверь. Ради достижения своих гнусных целей он не жалел никого, даже самых близких, даже детей. Чисто теоретически я посоветовал бы обратиться к опыту наших предков, когда сходились стенка на стенку две деревни. А перед дракой, конечно, материли друг друга, кто кого перепохабит. Едва ли кто там разбирался, где правда, а где ложь. Мы обязаны перехватить инициативу, стать более агрессивными, пойти в наступление».

«И вы готовы лгать, устраивать провокации?»

«А вы хотите, чтобы мы, как первоклассницы, сложили ручки и застенчиво опустили глазки? Назовем это военными хитростями. В политике нельзя просто выйти из игры. Если ты не выиграешь партию всеми доступными тебе средствами, она все равно будет доиграна, но уже против тебя».

«В глазах горожан вы всегда были политиком тихим и вдумчивым, одним из немногих интеллигентов во власти. Как новая позиция согласуется с вашим имиджем?»

«Конечно, интеллигент не пойдет, фигурально выражаясь, ночью поджигать дом на кладбище. Интеллигент предпочтет отсиживаться дома в тепле, пока весь город не запылает в результате обыкновенных демократических процедур, итогом которых, между прочим, может стать и то, что самого этого интеллигента опьяненная вседозволенностью толпа вздернет на виселицу. Я не хочу висеть на площади. В этом смысле я не интеллигент. Бывают ситуации, когда для пользы дела приходится идти на ограничение и даже временную отмену демократических институтов. У нас сложилось именно такое положение».

«Но кто в этом случае должен решать, что полезно, а что нет? Окажется ли ваше дело в конце концов справедливым?»

«Глупые вопросы. Откуда взялись небо и земля? С какой справедливостью они согласуются? Все создано Богом, подчиняется одному ему. Посмотрите на бессловесных тварей на земле, в воде и в воздухе. Повсюду слабые покоряются сильным. В природе каждый знает свое место. И никто не жалуется. Пойманная кошкой мышь не взывает о помощи и не бежит в суд. Почему бы человеку, наконец, не набраться той же мудрости?»

«Вы хотите сказать, что нужно позволить сильному…»

«Да вашего позволения никто и спрашивать не будет!»

Асмолевский нервничал, вопросы Кандыбы почти всегда выводили его из равновесия.

В другой раз Кандыба задала вопрос о Низговорове: на каком основании его без суда и следствия держат взаперти? Кто эти люди, что тайно его охраняют? Все это смахивает на киднепинг, криминальную разборку. Не честнее ли было бы предъявить ему обвинение и отправить в тюрьму, если есть улики, либо извиниться и отпустить, если вышла ошибка?

«Во-первых, посадить его не так-то просто, у него неприкосновенность, — соврал Асмолевский с ухмылкой в голосе. — У нас с вами таковой нет, а у него есть. Он унаследовал эту привилегию от кудряшовского совета. И что бы господин Низговоров ни выкинул, закон ему не писан. До поры до времени. Это имеет самое прямое отношение к столь вам любезным демократическим процедурам: у медали, как видите, две стороны. Во-вторых, существует гуманный аспект, на котором я буду настаивать даже и тогда, когда мы лишим его неприкосновенности. Низговоров систематическим надругательством довел до гибели малолетку, притом собственную племянницу. Представляете, что этот извращенец с ней вытворял? — У Асмолевского перехватило дыхание. Очевидно, его злобной детской фантазии на такие картины уже не хватало. — На Низговорове висит столько, что ему светят несколько пожизненных сроков. Даже черствые сердца закоренелых преступников не вынесут соседства с таким выродком. Можно только догадываться, как поступят с ним его сокамерники. Скажете, пусть расправляются, поделом ему? Положа руку на сердце — я тоже так думаю. Но мы обязаны удержаться в правовом поле. Нельзя допустить самосуд. Так что Низговорова охраняют для его же блага. Кстати, он ни в чем не испытывает стеснения, делает все, что ему заблагорассудится, по-прежнему приобретает в спецбуфете дорогие лакомства и напитки, живет на широкую ногу, беспечно и разгульно. В отличие от подавляющего большинства сограждан, он может себе это позволить. Его не беспокоят даже угрызения совести, уж поверьте. Ночами в его роскошной квартире собираются женщины легкого поведения, гремит музыка, рекой течет вино… Мы следим лишь за тем, чтобы он не принес новых бед».

Так из раза в раз.

Но пришел день, когда Низговоров совсем очнулся от изнурительного забытья и больше не сумел смежить веки. Судя по небу за окном, наступал очередной, неизвестно который по счету вечер. Нечаянное пробуждение сулило мучительно бессонную ночь. Конечно, Низговорова томил голод, а в голове и во всем теле была обычная после тяжелой болезни слабость. Он поднялся и на дрожащих ногах двинулся на кухню, надумав сварить ячменя, что хранился в шкафу. Из большого окна кухни, как всегда, открывался вид на внутренний двор, железную ограду с воротами и будкой и край площади. Но что-то разительно изменилось в привычном пейзаже — что-то, вынудившее Низговорова испуганно уставиться в окно.

Не было ни горящей вывески на «Абнаве», ни скопления дорогих машин у подъезда. Но это еще не все. Над невзрачным, теряющимся в сумерках заведением Алексея Максимовича возносился, матово поблескивая, большой черный экран, установленный на металлических опорах.

Это необычное сооружение можно было принять за рекламный щит, но также и за антенну. Человеку в состоянии и положении Низговорова, болезненно настроенному на опасность, вполне могло прийти на ум, что это, например, устройство слежки за ним или, чего доброго, направленный источник вредной энергии, причина его болезни, сулящей скорую смерть. Низговоров поспешил задернуть казенную штору. Но через секунду не выдержал и приоткрыл щелочку.

Пока пыхтела на плите каша, он в эту щелочку не спускал с экрана глаз. Ничего не происходило: экран оставался безжизненным, пятачок возле «Абнавы» — пустынным.

Немного успокоившись, Низговоров сел так, чтобы продолжать видеть экран и угол площади, и, обжигаясь, принялся жадно глотать недоваренный ячмень большими ложками прямо из кастрюли. Тут в поле его зрения попали две — три серые фигурки, бесцельно слонявшиеся по пятачку. Скоро к ним добавились еще. Людей становилось все больше: они как будто стекались сюда к назначенному часу и чего-то ждали.

Из верхнего окна служебного корпуса башни ударил в глаза отраженный луч заходящего солнца, и в ту же минуту черный экран вспыхнул. С него прямо на Низговорова уставилось неподвижное лицо Потапа Степановича — бескровное, болезненно одутловатое, с заплывшими гноем глазами.

«Спросите у него, кого он назначает своим преемником!» — неприятно проскрежетало из громкоговорителя. Голос был, скорее всего, женский, но не Кандыбы. Низговорову он мог кого-то напомнить.

«Кого вы назначаете преемником, Потап Степанович?» — покорно повторил за кадром другой голос, похожий на голос Маргариты Разумовны.

В глазах старика на миг промелькнуло сознание, они заметались пугливо. Камера предупредительно отъехала, на экране появились некоторые новые детали. Голова губернатора была запрокинута на подушки. Его правая изъеденная старостью дрожащая рука лежала поверх одеяла в других, женских руках, которые Низговоров, без сомнения, сразу узнал — картина была слишком ему знакома. Эти руки принадлежали Маргарите Разумовне. Дальше, впрочем, камера не пошла, и для обывателей на площади руки оставались руками анонимной сиделки.

Между тем беспокойство и страх старика росли. Беззубый рот его приоткрылся, но не издал ни звука.

«Хватит слюни пускать!» — грозно прикрикнула неведомая режиссерша.

«Потап Степанович, родной, мы же с вами договаривались! — умолял, чуть не плача, голос Маргариты Разумовны. — Ну скажите вы им! Ну моргните, если сказать не можете! Вы ведь не хотите больше быть губернатором и готовы назвать преемника, правда же?»

Потап Степанович посмотрел вправо от себя, туда, где должна была сидеть Маргарита Разумовна. Потом опасливо скосил глаза влево. Лицо его переменилось и дрогнуло. После этого он неподвижно уставился в камеру и слегка прикрыл веки.

«Вот и хорошо, умничка, — сказал голос Маргариты Разумовны. — И кто будет вашим преемником? Валя Асмолевский, да? Кому же еще быть! Больше некому. Асмолевский? Моргните нам, Потап Степанович!»

Старик больше не озирался, словно вокруг него никого не осталось, лишь устало прикрыл глаза и пошевелил губами.

«Вы что-то хотите добавить, Потап Степанович? Что-то сказать хорошее о Валентине Аркадьевиче?»

«Натол!» — прошелестел старик.

«Да, да, мы поняли! Валя Асмолевский, Валентин Аркадьевич, будет губернатором! Хорошим губернатором!»

Потап Степанович с трудом приподнял голову, желая, видимо, приблизиться к камере с микрофоном — и вдруг отчетливо пролаял:

«Ни-га-во-рав — натол!»

Экран тотчас померк, по нему понеслись рваные полосы.

Низговоров продолжал завороженно глядеть в окно.

Не прошло и пяти минут, как технические неполадки кончились, и на всеобщее обозрение явилось тяжелое густо напудренное и нарумяненное лицо Софьи Ивановны Шмыг в круглых очках-линзах, обрамленное пышным седым париком. Стало понятно, что это она режиссировала и подавала команды. Хрипло прокашлявшись, сказала:

«Только что мы с вами слышали, как старый пер… Старейшина. Наш патриарх. Как он назвал имя преемника. Нет сомнения, что этот выбор поддержат все молодые, сильные, здоровые душой и телом. Все, у кого под исподом бьется предпринимательская пружинка. Кто не держит камень за пазухой и фигу в кармане. Сегодня Валентин Аркадьевич Асмолевский в нашей студии. Как настроение, Валентин Аркадьевич?»

«Разумеется, я доволен. Доволен решением губернатора: это с его стороны мужественный и ответственный поступок. Последнее слово, конечно, останется за избирателями, но желание Потапа Степановича значит очень много: оно обеспечивает столь необходимую нам политическую преемственность. Доволен изменениями, происшедшими на телевидении. Впервые могу говорить открыто и по-деловому, потому что вижу в журналисте союзника, а не оппонента».

«Да уж, кое-кто отхрюкался. Я, правда, пока начинающий журналист, но я человек из вашей команды и не собираюсь это скрывать. Сегодня побеждает тот, кто связал свою судьбу с вами. Вы триумфатор. Но что будет дальше, Валентин Аркадьевич? Не потеряем ли разбег, как уже было в декабре? Тогда ведь тоже казалось, что победа у нас в руках. А тут на голову свалился Низговоров. Неужели уступите кудряшовскому быдлу и согласитесь избираться? Ведь они придут, хрюкалы такие, и выберут черт-те кого! Им только дай волю. Кому эти выборы нужны?»

«Вы рассуждаете по-народному здраво. Уверен, так думают почти все, за исключением нескольких кликуш. Я уже замучился объяснять вашей предшественнице: совсем не важно, будет у людей возможность голосовать или нет. Выборы — не самоцель. Кто говорит вам: „Голосуйте, все зависит от вашего выбора“ — тот, мягко выражаясь, водит вас за нос. Боюсь, рано или поздно демократические институты, проводимые в жизнь слишком прямолинейно, уничтожат свободу и цивилизацию. Либерализм стоит на трех китах: жизнь, свобода, собственность. Это то, что на самом деле дорого каждому. Ничто из этого вы не сможете отстоять путем голосования. Для либерала не имеет значения, какое на дворе правительство. Лично я вместе с народом предпочел бы монархию. Николай Второй, например, увлекался фотографией. Княжна Ольга рисовала акварели, была художницей…»

«Надеюсь, не от слова „худо“, как наш башенный изверг?! Не к ночи будь помянут…»

«Нет, конечно. Так вот, подданные не бросались наперебой брать уроки фотографии или, там, живописи. Большинство об увлечениях царствующих особ даже не подозревало. А все почему? Потому что Романовых не переизбирали каждые четыре года. У них не было задачи доказать свою близость к народу, и руки у них были развязаны. Государя окружала элита, которой тоже не приходилось подтверждать свое право на власть, оно принадлежало ей по крови… Но это не значит, что идею выборов надо немедленно похоронить. Они прописаны в городском уложении, которому я как законопослушный гражданин обязан следовать. К тому же сегодня нет царя, не сформирован правящий класс. Современный мир несовершенен, полон условностей и заселен фетишами, и мы вынуждены пользоваться его несовершенными средствами. Говорят, политика — искусство возможного. Я бы сказал иначе: политика — это искусство должного. И если реальные условия не дают людям сделать правильный выбор, то мы должны создать иную реальность, некую сверхреальность в их головах…»

«Ох, мудрите вы! Когда имеешь дело с нашими хрюкалами, хочется просто взять в руки палку».

«Хочется. Но я привык себя сдерживать».

На этом интервью закончилось, экран потух, и темные кучки людей на площади начали потихоньку рассасываться.

Судя по болезненной мимике Низговорова во время интервью и задумчивому виду после, в его слабую голову клещом вцепилась фраза о другой реальности. Несчастный вполне мог решить, что таковая уже создана и весь город, в том числе он сам, существует в инобытии. Низговоров как будто силился опровергнуть услышанное, что-то ему противопоставить — и не мог.

С тех пор Потап Степанович на экране не появлялся, а с Асмолевским каждый вечер беседовала зловещая Софья Ивановна. Она быстро набиралась профессионализма, вопросы становились все острее. Однажды, вернувшись к теме выборов, спросила напрямую: что, если выберут Низговорова?

«Низговорова не выберут, — обиженно возразил Асмолевский. — Во-первых, он преступник и сидит под замком. При нем наш город обанкротился, казна перекочевала на его личные счета за границей. Во-вторых, он успел всем намозолить глаза. Оскорблял нравственное чувство людей ненужной роскошью, развратом и всяческими излишествами, устраивал на глазах у бедняков расточительные празднества. Измучил народ поборами. Даже у несчастных в накопителе башни не стеснялся драть с плеча последние лохмотья, лживо обещая передвинуть их в очереди поближе… А помните, как мыли этих людей тряпками из одного корыта на тридцатиградусном морозе? До такого издевательства не додумывались и нацисты. После этого город недосчитался сотен и сотен ни в чем не повинных граждан! Их гибель тоже на совести Низговорова».

«Ох, уж эта очередь! Толпа наглых иждивенцев. Это же социальная база таких подлецов, как Низговоров! Разогнать всех! Пусть зарабатывают, хрюкалы такие!»

«Вы правы в том смысле, что люди должны вернуть себе утраченное за годы власти Кудряшова и ему подобных достоинство, больше полагаться на себя, — осторожно заметил Асмолевский. — Мы не можем заниматься благотворительностью, на это у нас просто нет средств. Но очередь пока сохранится: в ней останутся больные, престарелые, безработные… Те, кому не повезло в жизни. Нельзя огульно охаивать все старое. Очередь — важное завоевание предшествующих эпох. Она живет глубинными народными традициями. Могу обещать одно: никакой торговли номерами больше не будет!»

«Народ живет трудно, — подхватила Софья Ивановна, наконец-то осознав свою оплошность. На носу выборы, надо менять тон. — Люди знают, кто во всем виноват, но им от этого не легче. Очень скоро положение изменится. Извините, но я хочу воспользоваться случаем, чтобы еще раз вдолбить в их поросячьи мозги, потому что они не слышат, не хотят слушать: когда вы станете губернатором — все изменится! А пока — что бы вы посоветовали простым горожанам? Как им держаться?»

«Исполнить то, что назначено судьбой. Рубить дрова, топить печи, стирать белье. В поте лица зарабатывать хлеб насущный. В остальном доверьтесь мне и Господу Богу».

И все звучало искренне и убедительно. Попробуй докажи, что идея вымыть народ тряпочкой принадлежала отнюдь не Низговорову, что он в душе над этим смеялся и даже не пришел на площадь, где совершалось безумное действо, в то время как Асмолевский, наоборот, усердно в нем участвовал! Решение-то принималось коллективно, на заседании правительства, а Низговоров в нем — второе по значимости лицо. Все остальное — вопросы исполнительской дисциплины, и здесь неявка Низговорова лишний раз выставляла его в невыгодном свете…

Однажды ночью чуткий сон Низговорова был нарушен поворотом ключа входной двери. Дверь запиралась снаружи, никто к нему обычно не входил, контактов со стражниками не было. Он даже не видел их в лицо, не знал, сколько их, когда они меняются, да и вообще — есть ли кто там, за дверью. Никаких звуков в последние дни оттуда не доносилось. Накануне как раз кончился ячмень. Во сне звук ключа должен был показаться Низговорову спасительным: сейчас появится коридорный с тележкой, на которой дымящийся кофейник, сливки, ветчина, сыр, яйца, масло, джем, горячие булки… Потом, вероятно, в голове что-то сработало, сознание приоткрылось внешнему холодку, и Низговорову вполне мог, например, почудиться Рябой, втаскивающий в квартиру мешок картошки, за который вроде как уплачено, а вроде и нет, и неизвестно, в какой форме надо благодарить стражника… Потом сработало еще раз.

В спальню вошел рослый человек с маленькой головой. Долго нашаривал выключатель на стене. При свете протянул Низговорову, невольно прикрывшему глаза рукой, бумагу.

— Приговор? — вымолвил Низговоров севшим голосом.

Рябой, всегда бесчувственный как колун, глянул на него в этот раз чуть не с жалостью и отвернулся. Вышел в прихожую.

Низговоров тупо разглядывал рукописные строчки на прыгающем в руке листе:

Приходите немедленно Абнаву узнаете подробности интересующей вас особе. Леха.

Алексей Максимович настрочил свое послание телеграфным стилем, без предлогов и знаков препинания.

— Долго мне ждать? — подал голос из прихожей Рябой.

А потом еще спросил презрительно:

— Что, так и пойдете?

Низговоров в сомнамбулическом своем состоянии направился было за ним в коридор в нижнем белье и ботинках с волочащимися по полу шнурками.

Когда проблема внешнего вида была кое-как решена, Рябой провел его коридорами в служебное крыло и отворил стеклянную дверь на площадку пожарной лестницы — ту самую, с которой Даша ушла в небытие.

— Дорогу-то найдешь? — спросил Рябой, поеживаясь на воздухе. Дальше идти ему не хотелось, да и опасно было оставлять пост: вдруг Павлыч захочет проверить, как охраняют Низговорова. — Только тихо! Чтобы ни одна собака не проснулась! После — сразу сюда.

«Абнава» была погружена во мрак, глуха и мертва. Ни проблеска света в окнах, ни единого признака жизни. Низговоров понуро дотащился до крыльца, поднялся к закрытой двери, стукнул в толстое черное стекло костяшками пальцев. Дверь бесшумно приотворилась, чья-то рука поспешно втянула его внутрь. В темноте он мог скорее угадать, чем узнать Диму. Тот вернулся к стеклянной двери, внимательно оглядел из-под занавески площадь перед подъездом и только после этого знаком приказал следовать за ним наверх — нервно оглядываясь на каждый скрип деревянных ступеней под ногами Низговорова и с угрозой прикладывая палец к губам.

Алексей Максимович поджидал их в маленькой задней комнате с плотно задернутыми шторами. Комната освещалась слабым ночником в изголовье широкого кожаного дивана, на котором в лучшие времена хозяин «Абнавы», должно быть, развлекался с помощницами. Здесь же стояло несколько откупоренных бутылок с парой грязных стаканов. Леша был мрачным и взъерошенным. Стоял посреди комнаты: руки в карманах брюк, оранжевый галстук съехал набок; нетерпеливо покачивался на модных высоких каблуках. Воспаленные от спиртного и бессонных ночей глаза пылали синим огнем, уши оттопыривались пуще прежнего.

— В России нельзя быть европейцем, — глубокомысленно изрек он, едва завидев Низговорова. — Чтобы в этой стране что-то довести до конца, нужен характер Сталина.

Дима присел на диван и молча себе налил, одним глазом преданно поедая шефа, а другой, мертвый, скосив на гостя.

— Я русский, — пробормотал Низговоров.

— Я тоже русский! — заорал Леша. — Патриот своего города! И я живой! Они все мертвяки, а я живой, согласись! Разве это не преимущество?

Он стремительно прошелся по комнате из угла в угол, едва не столкнув Низговорова крутым плечом.

— Свобода, рынок, капитализм! Понавешали лапшу. Братва только облизнуться успела, а они цап! и все к себе. Как сидели при Кудряшове на золоченых стульях, так и сидят. У них все схвачено и поделено. Говорят по-новому, а нутро старое, гнилое…

Резко крутнулся на каблуках, приблизился к Низговорову вплотную, гипнотизируя взглядом:

— Короче, так. Я на тебя ставлю. Будешь делать, что скажу.

— Вы писали мне о другом, — сказал Низговоров.

Леша взвизгнул каблуками, снова пошел мерить стены.

— «Вы мне писали, я прочел…» Диман, что мы ему писали? Ты писал что-нибудь?

— Я?! Нет.

— Вы обещали подробности. Об интересующей меня особе, как вы выразились. Вот записка.

— Ах, особа! Ну, это… Например, Асмолевский. Он интересует? Особа — это же не обязательно баба, верно, Диман? Впрочем, баба тоже есть. Постила. Эх, Постила, кудрявая головка! С-сука…

— Я могу идти? — сухо спросил Низговоров. — Меня ждут.

— Иди, иди… А твоя ненаглядная, может, за стеночкой сидит, по тебе слезки роняет. — И вдруг заорал, приходя в бешенство: — Ничего, Рябой подождет, я ему двести баксов за тебя отвалил! Так ты с нами или нет?

— Это… это невозможно, — прошептал, запинаясь, Низговоров. — Я не смогу быть вам полезен.

Леша с Димой переглянулись. Низговоров улыбнулся с сожалением и некоторой торжественностью, словно в самом деле отдал кому-то последний тягостный долг и тем успокоил душу. Повернулся, спустился в темноте по скрипучей лестнице, сам отпер стеклянную дверь. Но на ступенях крыльца замешкался, как потерял что. Сделал несколько неровных шагов по направлению к башне, сбиваясь с ритма. Остановился как вкопанный. Может быть, его пронзило страшное чувство-воспоминание из детства? Потрясла эта повторяемость, закольцованность судьбы? Может быть, испугался, что сейчас Дима спустится вниз, щелкнет замком, и все будет кончено? Как бы там ни было, он вдруг развернулся и опрометью кинулся на крыльцо.

Дверь была открыта.

— Я согласен! Не верьте тому, что я сейчас говорил. Теперь я знаю гораздо больше, чем раньше. Это касается не только нашего города. Весь мир может погибнуть, уже гибнет. Мне требуются кисти, краски, холсты — это все! Денег не надо. Угол под мастерскую и черный хлеб. Только бы начать…

— Ты что, дурной? — процедил Леша. — Или нас за лохов держишь? Думаешь, тебе цены нету? Есть тебе цена, не боись. Нынче все имеет цену. Хочешь, завтра назовут гениальным художником меня, его, кого угодно? Даже мою сеструху? Даже ее пятилетнего Ваньку? Раскрою лопатник — и назовут. На это у меня еще хватит и капусты, и мозгов. Тех-но-ло-ги-я, сечешь? Маркетинг. И весь город повалит смотреть на Ванькины каракули, давить друг дружку станут. Неподкупная Мордуховна приведет табун профессоров, будут ему письку взасос целовать. А ты как был, так и останешься в дерьме. Вот цена твоим талантам!

Низговоров не понимал, молчал растерянно.

— Нам не мазня твоя нужна, — популярно разъяснил Дима. — Пусть твоя башка ни от чего не болит. Это мы корячимся и пиарим. Разыгрываем блиц, пока ты для кого-то еще остаешься, скажем так, фигурой. Не ферзем, конечно, и не ладьей… Может быть, слоном. Да хоть бы и пешкой. Мы тебя надуваем, наряжаем, делаем из тебя конфетку. И выставляем на выборах против Асмолевского. Сам дед за тебя, это все слыхали. Ты прешь в губернаторы, простой как хуй. Уверенный. Наглый. Симпатяшка. Как хуй! И дрочишь тех, на кого мы тебе укажем.

— Нет, нет… У меня свое дело, никто кроме меня его не сделает. Сейчас я выбит из колеи, это правда. Я совершал непростительные ошибки. В этом смысле моя цена еще ниже той, что вы назвали. Вокруг много страшного, невозможного. Иногда кажется — сошел с ума. Но это потому, что ничего не делаю. За работой, у холста я поправлюсь и смогу постичь происшедшее. У всех же людей мозги набекрень, не только у меня! Надо вправлять. Словом, пиарить, но в другом смысле. Побеждать на своем поле. Асмолевских не победишь на их поле, но только на своем. Жатвы много, а делателей мало. Помогите мне, дайте шанс прожить мою настоящую жизнь! Вы не прогадаете. Вам вернется гораздо больше. Не сразу, но вернется…

— «Сами мы не местные!» — издевательски прогундосил с дивана косой Дима.

— Дурдом, — сказал Леша и безрадостно выругался.

— Леха, закажи двойной портрет с минетом, раз ему так хочется, — сказал Дима. — Себя с той бабой. Ну, из-за которой он сюда приперся.

— Кончай «хи-хи», — сурово оборвал Леша. — Как приперся, так и выскочит. Не видишь, у пацана чердак заклинило? Проводи, да поаккуратнее.

Внизу, с облегчением выталкивая Низговорова за дверь, Дима снисходительно пошутил:

— Так напиарил — не продохнуть!

Через несколько дней Софья Ивановна с экрана объявила телезрителям, что на закрытом судебном заседании наконец-то вынесен приговор ироду, который терроризировал весь город. Смертной казни нет, на нее наложен мораторий, поэтому Низговорова приговорили по совокупности к восьми пожизненным срокам, — считай, к восьми смертям. Без права на помилование. Приговор обжалованию и пересмотру не подлежит.

Показали приговоренного в тесной голой камере: как он, в полосатой робе и шапочке смертника, быстро-быстро и почему-то задом, по-птичьи низко пригнувшись, подскакивает к решетчатой двери, с готовностью просовывает в дыру сложенные за спиной руки, чтобы на него надели наручники, затем бегом в той же неудобной униженной позе семенит к своей койке в углу и упирается макушкой в стену. Как больная курица. Потом его, согнутого в три погибели, с опущенной к земле головой и приподнятыми над задницей в виде хвоста скованными руками, два конвоира с дубинами волокут куда-то по коридору через множество дверей с крепкими запорами, в пути превентивно охаживая по спине и затылку, чтоб не вздумал распрямиться или приподнять голову… Потом смачный повтор той же церемонии по возвращении в камеру. Показали и короткий допрос: в ответ на все заключенный мычал что-то нечленораздельное и жалобное, очевидно, раскаиваясь в содеянном. Лица было не разобрать, но и без того ясно: так могли стеречь только Низговорова, и лишь он один мог оказаться в таком одновременно плачевном и смешном, раздавленном положении, вполне отвечающем ничтожеству прожитой им жизни.

Это эксклюзивные кадры, с гордостью сообщила Софья Ивановна; в секретную тюрьму, где содержатся смертники, телевидение допустили первый и последний раз по очень большому блату, исключительно благодаря ее, Софьи Ивановны, пробивной энергии да личным связям с Валентином Аркадьевичем, который оказал тележурналистам честь, поручившись за них; больше Низговорова никто никогда ни в городе, ни в целом мире не увидит и не услышит. К великому облегчению цивилизованного человечества.

Глава восьмая.

Инаугурация

Отныне нам придется говорить о жизни после жизни, а подобный рассказ неизбежно содержит признаки апокрифа.

Наиболее достоверные версии сводятся к следующему.

В один из дней, когда выборы губернатора то ли вот-вот ожидались, то ли уже прошли (после посещения «Абнавы» Низговоров перестал следить за событиями и больше не выглядывал по вечерам в окно, а когда донимали лающие звуки из репродукторов, ложился и накрывал голову подушкой), распахнулась входная дверь, и в квартиру вошел Павлыч собственной персоной.

Он предложил Низговорову сдать имущество по описи. Пересчитал ветхие стулья, проверил наличие чайника, стаканов и ложки. Задержался вопросительным взглядом на треснутом графине (видимо, в описи не значилось, что он и раньше был треснутый), но ничего не сказал. Спальню поверхностно осмотрел с порога, до смятой постели даже не дотронулся. Закончив, объявил, переминаясь с ноги на ногу в прихожей:

— На эту жилплощадь очередник претендует. Придется освобождать.

Низговоров, вероятно, догадывался, что речь идет о переводе в тюрьму, но тут растерялся и зачем-то спросил:

— Асмолевского уже выбрали?

— А что? — Павлыч, казалось, сам смутился. — Пусть пока побудет губернатором…

Помолчали.

— Ордер-то на вселение есть? — уточнил на всякий случай Низговоров.

— Как же! — оживился Павлыч. — Все по закону. Вот он, выписан на Щупатого Никиту Зурьевича. Здесь сказано: вселяется в бывшую квартиру Низ-го-во-ро-ва. Метраж столько-то, две комнаты, кухня, санузел… Верно, жил тут такой — Низговоров. Еще тот говнюк, скажу тебе. Уж не знаю, где он теперь… А тебе-то что? Ты ведь Несговоров? Ну, вот. У тебя совсем другая фамилия. Шагай, шагай. Если кто спросит, скажи — Павлыч отпустил.

Уладив дело, Павлыч зашел отлить в низговоровский туалет. На прощанье полуобернулся к Несговорову через распахнутую дверь, красный от натуги:

— Пальто не забудь! Хорошее пальто, еще поносишь…

И громко пернул.

Щупатый был уже тут как тут, стоял внизу возле вахты с грудой старых чемоданов и больших коробок, перевязанных веревками. Глаза его при виде Несговорова налились кровью, как у быка, а покрытые щетиной губы сложились в обиженно-скорбную мясистую складку. Но — не узнал, конечно. Ведь мимо него прошел совсем другой человек.

Считается, что в первый же день, оказавшись на улице, Несговоров как-то ухитрился проникнуть на чердак законсервированного и заколоченного театра. Некоторые источники утверждают, будто он даже провел там несколько ночей. Это было бы похоже на правду, если бы в последующие дни его не встречали в других местах, весьма удаленных от центра города; трудно поверить, чтобы он, ослабленный болезнью, заключением и голодом, каждый раз преодолевал такие большие расстояния. Однако тот факт, что Несговоров на чердаке побывал, сомнений не вызывает.

Все там осталось нетронутым — таким, каким было при Даше. В темноте Несговоров наткнулся на ведро и понял, что оно уже не пахнет: многолетняя несмываемая грязь на стенках усохла, свернулась и осыпалась на дно скорлупками. Они шуршали в пустом ведре как сухие лепестки розы. Будь Даша здесь, она бы этому порадовалась. Среди сваленных в беспорядке вещей Несговоров нащупал и с горьким чувством раскрыл холст на подрамнике, который Даша когда-то бережно упаковала в снятую со стола клеенку, чтоб он на улице не вымок, а сверху — в свою занавесочку, и еще в одеяло. Поднес его к забитому досками оконцу, к щели, сквозь которую солнечный меч пронзал чердачную пыль. Осмотрел. Должно быть, все показалось ему неожиданным, новым, почти незнакомым и слишком хорошим для того, чтобы это мог написать он, — так часто бывает, когда художники через много времени возвращаются к своим забытым полотнам. В одном месте приметил дефект: отколупанный пласт краски; наверное, неприязненно подумал о Кудакине, его прокуренном ногте, и, конечно, вспомнил, что должно было быть на этом месте: чахлая лоза, за жизнь которой он когда-то добровольно взвалил на себя ответственность перед кем-то или чем-то, что было выше его разумения, — и не сумел даже это легкое и радостное бремя снести.

На другой день видели Несговорова возле резиденции умирающего губернатора, в загородном парке. Собственно, к тому времени Потап Степанович фактически уже не был губернатором. Никто его больше не охранял, так что войти в старый двухэтажный дом, где долгие годы обитал сановный старец, для Несговорова не составило труда. Потап Степанович остался в одиночестве, с ним не было даже его верной помощницы Маргариты Разумовны. После пережитых волнений она сочла за благо отправиться на бессрочный отдых в далекую теплую страну. Лишь на прокопченной кухне под лестницей шевелилась древняя старуха в грязном фартуке, которую сердобольная Маргарита Разумовна перед самым отъездом наняла для ухода за больным, но та никак не отреагировала на появление Несговорова: должно быть, была глуха и почти слепа.

Исходя из этого можно себе представить, какой дух стоял в маленькой спаленке Потапа Степановича наверху. Несговоров мужественно прошел к изголовью больного. Назвав себя, почтительно его поприветствовал, произнес приличествующие случаю бодрые фразы. Впрочем, во взгляде и всей позе Несговорова сквозили вполне искренние расположение и сочувствие к старику. В течение какого-то времени он еще несколько раз пытался громкими речами и расспросами обратить на себя внимание Потапа Степановича, упоминая, между прочим, имена Даши и Маранты. Что-то он хотел узнать такое, чего, видимо, не знал до сих пор: связанное ли с ними, с их судьбой, или с самим отставным губернатором и его непростым отношением к ним? Но все было тщетно. Взгляд расплывшегося на подушках больного был обращен к потолку и абсолютно бездвижен, и только крохотная белая точка, что-то вроде бельма на залитом гноем зрачке, еще обозначала, казалось, последний мутный просвет, через который умирающий держал связь с этим миром. Это да влага, выступавшая при выдохах на черных губах, — вот, собственно, все, что еще свидетельствовало о теплящейся жизни. Всеми брошенный, Потап Степанович достиг младенческого блаженства, утопая в моче и экскрементах и пуская прощальные пузыри.

Тут Несговорову не могла не вспомниться губернаторская максима «Жизнь» с ее эффектным финалом. Каждый, в конце концов, получает от жизни то, что сам в ней находит.

А еще через три дня на центральной площади проходила, как нынче в России говорят, инаугурация — вступление Асмолевского в должность губернатора. В пределах пространства, оцепленного несколькими рядами вооруженных солдат, полиции и специально обученных агентов в штатском, с раннего утра начал собираться цвет города. Здесь были, конечно, Эльвира Постила с Оксаной Кокуриной, респектабельный Негробов, всегда бодрая Нина Мордуховна Биргер, даже Бабулян — в качестве пока еще управделами, ожидая нового, более скромного назначения. Юрист Кудакин был единственным соперником Асмолевского на выборах и получил всего полпроцента голосов, но казался ничуть не обескураженным этим обстоятельством: напротив, много шутил, старался быть в центре внимания, напоказ мусолил ручку Софье Ивановне Шмыг, в дни предвыборной кампании вылившей на его голову с экрана немыслимое количество помоев, и даже цитировал кое-какие ее отборные словечки в свой адрес. Неплохо чувствовала себя в этом кругу располневшая Мальвина Тимофеевна Некрасова в голубой шляпке с бантом. Бросалось в глаза отсутствие среди почетных гостей профессора Викланда — в связи с полной и окончательной победой демократии ему было настоятельно рекомендовано завершить свою работу, и как раз накануне он отбыл в Осло. В сторонке стоял упорно никем не замечаемый Марат Сафарбеевич Козлов, державшийся весьма независимо; один лишь Кудряшов (от широты души, но также в силу своего особого положения) мог позволить себе протянуть ему мясистую ладонь, у всех на глазах приобнять и шепнуть:

— Не зря в народе говорят: «Делай, что должно, и пусть будет!»

Кстати, Кудряшов был единственным из гостей, кого в этот день допустили в святая святых — специально выстроенную на площади небольшую, но роскошно убранную комнату отдыха, из которой Асмолевскому предстояло подняться по крытой галерее на трибуну и произнести речь. И там Кудряшов был лаконичен: вручил молодому губернатору букет цветов, крепко пожал руку и сказал:

— Вы человек точного расчета!

А выходя, обменялся теплым рукопожатием с Павлычем, находившимся при Асмолевском неотлучно.

Во всех этих жестах, впрочем, сказывались лишь политическое чутье и житейский опыт старого пошляка. Человеку, знающему Кудряшова не первый день, его настроение показалось бы не слишком радужным: он выглядел усталым, немного раздраженным, общался как-то механически и по завершении официальной части покинул церемонию, не дождавшись банкета и праздничного фейерверка.

Не в самом лучшем расположении духа был и Щупатый. Дело в том, что апартаменты в башне на большом расстоянии виделись ему значительно привлекательней, чем это оказалось на деле. Стоя в толпе рядом с Негробовым, Щупатый негромко жаловался ему:

— Низговоров за полгода в своей квартире гвоздя не забил! Стены осыпаются, стулья расшатаны, все, что можно сломать, сломано… Как можно было так жить?..

Говорят, день был солнечный, простые люди радовались тому, что жизнь скоро наладится, распевали на площади и прилегающих к ней улицах песни — как всегда у нас, немного заунывные, так что в целом казалось, будто над городом стоит легкий стон.

Несговоров не мог всего этого слышать — в ту минуту он был далеко.

Когда Асмолевский торжественно поднимался на трибуну, Несговоров как раз подходил к кладбищу. Трудно поверить, что за четыре дня, прошедших после освобождения, он ни разу там не побывал; скорее всего, это был уже не первый поход, и цель была все та же: отыскать Дашину могилку. В отличие от Маранты, Даша погибла на глазах многих; ее смерть наверняка была официально зарегистрирована — хотя бы для того, чтобы использовать этот факт на суде против Несговорова; даже если Дашино тело сожгли в крематории — так это или нет, Несговоров не знал — не могли же останки развеять по ветру или сбросить в отхожую яму? Ведется же у них какой-нибудь учет отправляемых в печь тел и последующих захоронений? Или там горят все мертвецы без разбору, и никто их не считает, не хоронит? Тем же из родных и близких, что приходят за прахом и скандалят, насыпают из общей кучи? А кому не хватило — дают из следующей кучи, а то и золы из буржуйки, возле которой ночами греются сторожа?..

Примерно так мог рассуждать Несговоров, остановившись для отдыха на своем излюбленном месте, на вершине крутого спуска к крематорию, и обозревая оттуда панораму похорошевшей, принарядившейся к концу мая кладбищенской долины. И еще, наверное, сверлила его голову мысль о сестре Шуре, до сих пор не ведающей о несчастье. Шура вообще осталась где-то в другом мире, за пределами наличного инобытия; точно Несговоров давно лежал в могиле и продолжал по инерции волноваться за тех, кто ходил по земле, перебирая в уме их проблемы; представить Шуру по сю сторону было для Несговорова даже труднее, чем установить связь с покойной Дашей или пропавшей без вести Марантой… Такие путаные мысли могли бы окончательно порушить и более крепкие мозги, чем были к тому времени у Несговорова.

Все это надо иметь в виду, чтобы не удивляться странностям, коими изобилуют последние свидетельства о Несговорове.

Говорят, он задумчиво стоял у крайнего ряда неприбранных и большей частью безымянных могильных холмов, понурив голову и держа в руках перед собой потертую меховую шапку, в темно-синем пальто с двумя рядами блестящих пуговиц (весь зимний гардероб в эту жаркую пору был при нем), когда шедшая по тропе босая нищенка в платке и черном платье сошла к нему и протянула зажатую в сухоньких пальцах мелкую монетку:

— Возьми, батюшка, Христа ради, спаси тебя Господь!

И тут же, подняв глаза, невольно отшатнулась и застыдилась.

— Долго ли ты будешь меня преследовать? С тобой вечно связано что-нибудь неприличное! — будто бы жестко выговорил ей Несговоров и повернулся уходить, но, поразмыслив секунду, воротился и сказал: — Я ищу могилу Даши. Не знаешь ли, где она?

Анна (а это была Анна) жестом поманила его за собой и пошла вперед.

Она долго вела его между могил, иногда оборачиваясь и кивками, улыбками подтверждая правильность выбранного направления, пока он не убедился, что они ходят по кругу. На третьем или четвертом витке ему, конечно, захотелось остановить бессмысленное кружение, но тут он мог заметить, что круги постепенно сходятся по спирали, и решить, что таким образом Анна прочесывает кладбище, сама не слишком хорошо на нем ориентируясь и боясь пропустить нужный холмик. Так или иначе, Несговоров безропотно проделал за Анной весь путь по длиннейшей спирали, завершившийся в самом центре круга на ровной и совершенно пустой, не занятой могилами лужайке.

Когда уставший, задыхающийся Несговоров без сил опустился на траву следом за Анной, она сказала:

— Этим путем должны пройти все. Тогда будет светло.

Видимо, тут у него появилось насчет нее сомнение. Но как прежде Анна оказывалась нечаянным поводом для того, чтобы Несговоров мог трезво оценить свое место перед Марантой, так теперь напрашивалось сравнение с несправедливым отношением к нему, Несговорову, со стороны Леши и других. Анна всегда и везде была эталоном правды. Может быть, именно поэтому он просто тихо спросил:

— Даша точно лежит здесь?

— Да, — уверенно ответила Анна.

— А крест… Почему нет креста?

Анна смутилась.

— Видно, ты не знаешь, — начала она…

— Знаю. Но ведь она не сама, это я убил ее.

— Не возводи на себя напраслину! Это грех.

В это время Асмолевский уже держал речь:

«Хотел бы обратить ваше внимание на явные признаки расцвета частной инициативы. Открываются новые торговые точки, оздоровительные и развлекательные центры. Все это теперь принадлежит конкретным людям, обрело настоящих хозяев. Мы на себе ощутили, как оживилась экономическая и культурная жизнь города после декабрьских событий. Курс на дальнейшую либерализацию жизни будет продолжен и послужит, без сомнения, грядущему процветанию экономики».

— У меня в голове стоит шум, — пожаловался Несговоров.

— Это наши гуляют, — предположила Анна, кивнув в сторону разрытого холма, где раньше стоял дом. — Сегодня праздник, инаугурация.

«Но нельзя закрывать глаза на факты незаконной наживы. Некоторые горе-бизнесмены, пользуясь попустительством и, прямо скажем, преступной корыстью отдельных чиновников, разворовывали бюджетные средства, составляли фальшивые сметы и подложные счета, что в конечном итоге сказывалось на уровне жизни наших стариков, детей, инвалидов. Здесь есть над чем поработать прокуратуре и другим правоохранительным органам».

— Да нет же, радио говорит! Откуда здесь радио?..

— В крематории. У них окна открыты, вот и слышно.

— Однажды мне доказывали, что я обязательно сопру булку, если за мной не присмотреть. Иногда я начинаю верить в это, — признался Несговоров. — В моей крови память бесчисленных поколений голодных. Как бы ни возносила меня судьба — в душе я оставался завистником. Самозванцем. Жаль, я не успел ответить на последний вопрос Потапа Степановича. Он спрашивал, не считаю ли я себя лучше всех. Такое у него сложилось мнение. А ведь я был худшим, последним из живущих, и всегда помнил это…

— Последние будут первыми, — наставительно сказала Анна.

«Мы слишком поверили в достижения цивилизации, в гуманизм и демократию. Современное общество морально и физически ослаблено, оно разоружилось перед вызовами времени. Запутавшемуся человеку жизнь кажется неразрешимо сложной. Настало время очнуться и вспомнить несколько простых, всем известных правил. Вор должен сидеть в тюрьме. Бездельник должен ходить голодным. Изменника и труса ждет виселица. Педофилу место на дыбе. Божий промысел не имеет отношения к так называемому гуманизму, которым прикрывают обыкновенное слюнтяйство и сочувствие к извращенцам. Иисус не обещал мира и покоя на земле. Он не гарантировал всем безбедного и легкого существования. Если тебя соблазняет глаз — вырви свой глаз; если рука — отсеки руку. Не можешь сам — это сделают за тебя другие. Нам придется заново учиться приносить жертвы — как каждому в отдельности, так и городу в целом. Не будем бояться потерь. У свободы много коварных и жестоких врагов; мы должны доказать им, что умеем быть еще более коварными и жестокими. Все ослабленное, гнилое должно быть вырвано с корнем и предано огню. Если в костре случайно сгорят несколько здоровых побегов — мы не заплачем. Чудес не бывает. Садовник, выпалывающий сорняки, всегда прихватывает полезные растения. Награда за его труд — выращенные путем жесточайшей селекции сладкие плоды».

— Слышала? Они своего первенства нигде не уступят: ни на этом, ни на том свете, — желчно сказал Низговоров. — Думаю, этот рай, куда все выстроились точно на престижную выставку, довольно гадкое место. Кругом разложение и смрад. Не видно света, потому что ты придавлен трупами людей, которым никогда не подняться, — их гораздо больше, чем воскресших. Среди них твои родные и близкие. Они виноваты лишь в том, что оказались слабее, то есть лучше тебя, и не смогли переступить черту… Ведь у Бога для всего сущего один закон — зачем Богу двойной стандарт? — и воскреснут те же, кто всплывает наверх здесь, на земле. Не хотел бы я в такой компании коротать остаток вечности. Ну да мне это и не светит.

— Не слушай их, они клевещут на Христа, — возмутилась Анна. — Господь сказал: «Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своем делать, что я хочу? или глаз твой завистлив от того, что я добр?» Бедные не завидуют. Богатые, те — да. Они хотят, чтобы бедные оставались бедными, боятся сравниться с ними в богатстве. Удобнее верблюду пройти сквозь угольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие.

— Но ты можешь обещать мне, что все слабые и проигравшие окажутся на небесах?..

Речь закончилась. Над кладбищем, перебивая бодрый марш из репродуктора, явственно раздалось живое заунывное пение. Звуки в самом деле неслись от холма. Вглядевшись туда, Несговоров мог бы различить в мареве ясного майского дня прозрачный дымок очага над завалами глины и мусора.

— Помнишь слова, которые я заложила в Библии? — спросила Анна.

— «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные».

— А дальше?

— «Пойдите, научитесь, что значит: милости хочу, а не жертвы…»

— Вот видишь. Бог — он добрый. Его просто оболгали. Сатана не дремлет.

Стон за бугром то усиливался, то вновь стихал. Голоса были разные: мужские, женские… Каждый печально тянул свое, но иногда, совсем случайно, вслепую, все сходились на одной ноте или фразе и какое-то время пытались составить хор. А затем опять терзали слух разноголосицей.

— Вот расшумелись! — смущаясь, с укором сказала Анна.

Несговоров вздрогнул. Уставших хористов сменил низкий, но сильный и свежий женский голос. Песня была старинная, малознакомая, но что-то в ней тронуло и встревожило Несговорова. Может быть, он вспомнил, как слышал ее в младенчестве от мамы. Измученному человеку могло даже почудиться, что неведомая ему женщина повторяет все особенности пения, все заветные модуляции грудного голоса, запомнившиеся ему с той далекой поры, когда он погружался в сладкий сон у матери на руках…

— Кто это? — спросил он в смятении.

— Значит, узнал, — сказала Анна с улыбкой. — Пойдем туда?

Вечером у костра Шура плакала на плече брата и рассказывала, как услышала от вернувшегося из города соседа, что ее Вадим стал большим человеком и живет в башне, как тотчас взяла в конторе отпуск, попросила соседку присмотреть за двумя курочками и петушком, повесила на дверь замок и отправилась пешком на станцию — без ничего, в одном сарафанишке да телогрейке и с котомкой, в которой десяток яиц да лепешки для Даши с Вадимом. А когда добралась — узнала, что Вадим в тюрьме, в камере смертников, а дочурка уже покойница…

— Господи, у меня такое настроение было — хоть в петлю полезай! Одна-одинешенька осталась. Кому я здесь нужна? Хорошо, догадалась зайти на кладбище, поискать Дашину могилку… Тут и повстречала добрых людей. Теперь у нас новый губернатор, может, хоть при нем жизнь наладится. Как думаешь, а? Вот и тебя отпустили…

Временами Шура захлебывалась продолжительным надрывным кашлем, уходила к оврагу. Тогда сидевший напротив чуть в отдалении Волк — совсем заросший, со свежим глубоким шрамом на голове — хмурился и опускал взгляд.

Сидели возле очага прямо на земле. Рядом с Несговоровым по другую руку — худенькая Анна. За ней высокая прямая женщина с очень серьезной девочкой-подростком, в которых Несговоров, приглядевшись, мог узнать недавних трамвайных попутчиц: слепую мать с дочерью. Теперь повязки на глазах матери не было — похоже, она стала видеть. Были и другие, кого Несговоров встречал прежде. Например, горбун с внушительным голым торсом, что помешивал разваристые мослы в котле над огнем. Однако еще больше было незнакомых. Люди располагались одиноко и кучками, в семейном или приятельском кругу; некоторые женщины — с малыми детьми на руках. Кто-то, подобно зверькам, посверкивал глазами из черных гнезд-пещерок, во множестве сооруженных на склоне холма.

Для Несговорова нашлась свободная консервная банка. Время от времени горбун подливал ему, как и всем, мутной темно-желтой жидкости из пластиковой канистры. Выпили за упокой Дашиной души. За перемены к лучшему. Маранту не помянули. Кроме Несговорова о ней знали Волк и Анна, но Волк сидел далеко, был молчалив и неизвестно что там про себя думал, а Анна побоялась бередить старую рану. Шура попробовала затянуть песню, но закашлялась пуще прежнего. Ей на выручку пришли другие, над кладбищем снова повис разгульно-унылый стон. Анна утешала Несговорова, незаметно для остальных поглаживая в темноте его руку. А потом поднялась в рост, стройная, в длинном черном платье посреди зыбких теней казавшаяся высокой, и неожиданно звонко крикнула в ночь:

— Христос с вами! Он любит вас! Люби-и-и-т!..

Среди обывателей довольно быстро разнесся слух о новом сумасшедшем в темно-синем долгополом пальто с металлическими пуговицами, которое издали часто принимали за шинель летчика или прокурора. Держался он тихо, обитал в основном в таинственных пещерах за кладбищем, но иногда появлялся в городе об руку с худющей желтолицей бомжихой. Местные бомжи нередко забрасывали их камнями, отгоняя от наиболее доходных мусорных баков. Власти считали этих людей безвредными, хотя тайный надзор за ними, видимо, все-таки осуществлялся. Иначе трудно объяснить тот переполох в губернской администрации, что возник сразу после совершенно пустячной и бессмысленной уличной сценки.

Как доносил на ухо Асмолевскому Павлыч, объект в пальто, надетом прямо на голое тело, накануне вечером возле заколоченного театра стоял перед своей подругой на коленях и, вместо того чтобы петь

Что ж ты страшная такая,

Ты такая страшная? —

бормотал:

— Я напишу тебя какая ты есть. Согласна? Ведь ты — Россия. Вначале я тебя просто не узнал. Прости. Когда-то Россия была другой… Россия была как Бабушка. Россия была как Верочка…

Павлыч повинился, что пока не сумел расшифровать, кто скрывается под кликухами «Бабушка» и «Верочка»: среди многочисленных женщин, в разное время имевших с объектом связь, никто с этими именами не значился. Возможно, это мужчины; Павлыч не исключал, что «Бабушка» — Бабулян, или Бабуля, как его зовут в узком кругу, и дело идет о заговоре старой номенклатуры против демократической власти. После установления всех причастных лиц Павлыч пообещал немедленно взять их в разработку.

Отпустив Павлыча, к которому серьезно относиться было нельзя, а несерьезно — опасно, Асмолевский долго один ломал голову в тиши кабинета, подозревая в сценке, разыгранной пресловутыми бомжами, какой-то новый трюк, очередную насмешку над собой. В конце концов, подавив самолюбие, вынужден был обратиться за помощью к ходячей энциклопедии.

По вызову явилась Нина Мордуховна с глазами навыкате. Асмолевский поделился с ней секретной информацией и, упершись острым прищуром в ее вещие зрачки, прямо задал мучивший его вопрос о Бабушке и Верочке, одновременно следя за реакцией.

— Нет, — ответила железная старуха, не дрогнув. — Я даже не слышала про таких.

На памяти Асмолевского это был первый случай, когда Биргер чего-то не знала и отважно в этом признавалась.

С гордо поднятой головой Нина Мордуховна вышла от губернатора, уверенно прошествовала по коридору, все еще подобная маленькому кривоногому вихрю, и только очутившись у себя в кабинете, скрывшись от любопытных глаз, бессильно опустилась на стул, разодрала седые космы и залилась слезами.

Сбылось реченное Потапом Степановичем: «Когда Нина Мордуховна заплачет, мир перевернется!»

Глава девятая.

Выставка

Через год с лишним после описанных событий у входа в накопитель башни встретились двое: мужчина и женщина. Она — в весьма преклонных годах, сухощавая, судя по изборожденному морщинами темному лицу и недоверчивому взгляду — навидавшаяся в жизни всякого. Он — невысокий, плотный, с ранней проседью в густых курчавых волосах, с живыми темными глазами, в которых искрились находчивость и всегдашняя готовность дать отпор. Оба, чувствовалось, притащились на это крыльцо не от хорошей жизни, выглядели усталыми и не слишком сытыми. На ладонях у обоих расползались четырехзначные чернильные номера.

Они узнали друг друга, и сам собой завязался непринужденный разговор.

— Что, Семеновна, опять нас с тобой провели? — с истинно русской незлобивостью посетовал коротышка. — Опять мы не на того поставили?

— А чего? — подозрительно откликнулась старуха хриплым басом. — Вот дождусь своей очереди на прием, тогда будет видно.

— Да-а… — мечтательно протянул ее собеседник. — Когда я работал шофером, то видел их каждый день. Всех! Со многими был, можно сказать, вась-вась. О погоде разговаривали. Сам Тимофей Павлович во дворе башни ко мне подходили запросто, как-то даже взаймы попросили…

— Ну? А ты не дал?!

— Да ладно, «не дал»! Такому человеку не жалко… А теперь попробуй, достучись к ним. Жизни не хватит!

— Очередь моя сохранилась, это главное, — отрубила старуха. — Пока я довольна. Чем уж вам так новый губернатор не нравится? Или по своему Низговорову все тоскуете?

— Да я так, я ничего не говорю, — уклончиво ответил мужчина, зная вредный характер собеседницы. — С Валентином Аркадьевичем мы бы как сыр за пазухой… Если бы не эти жидяры вокруг него, Мордуховны да Ицковны разные… Ну, пойду смотреть, чтобы какая-нибудь мразь без очереди не пролезла.

Как раз накануне знаменитая Сарра Ицковна Шмыг, смело вернувшая себе настоящее имя, в прайм-тайм беседовала с губернатором в прямом эфире. Речь зашла о растущей угрозе национал-экстремизма. Сарра Ицковна заметила, в частности, что ловит иногда на улице косые взгляды:

«Этим вонючим козлам не нравятся мой нос, мои губы, мои украшения, мое авто! Честное слово, если бы я не болела душой за наш город, то давно бы уехала жить в нормальную страну. Можно подумать, власть не способна справиться с антисемитским быдлом! Что после этого будет говорить про нас цивилизованное сообщество?»

«Фашизм? — с подкупающей прямотой подхватил Асмолевский. — Выжигать каленым железом!»

И со всегдашней ухмылочкой добавил:

«Не забывайте, нам досталось очень непростое наследство. Мой предшественник целую зиму создавал климат, в котором все это стало возможным. Но мы сломаем прежнюю систему. Уже ломаем».

Инициатором постоянного телевизионного общения начальства с народом стал, между прочим, Кудряшов-младший, в свое время сменивший Кандыбу на посту руководителя городской вещательной компании. Ему же принадлежала блистательная идея пригласить на роль ведущей никому тогда не известную воспитательницу из приюта. Сам субтильный отрок старался на экран не вылезать, держался в тени, зато коммерческие дела компании при нем резко пошли в гору, а Асмолевский уже не чувствовал себя застигнутым врасплох: каждый информационный повод появления губернатора в эфире тщательно готовился. После инаугурации Кудряшов-младший и Сарра Ицковна за вклад в избирательную кампанию получили ордена, а соперник Асмолевского на выборах Кудакин — звание «Заслуженный юрист».

Теперь и другие представители высшего руководства считали своей обязанностью появиться на экране — в том числе такие засекреченные фигуры, как Тимофей Павлович Некрасов, числившийся по новому уложению начальником региональной службы безопасности. Как-то Шмыг на глазах у зрителей по-свойски пожаловалась ему: никуда, мол, не спрячешься в нашем городе от злых языков, так и норовят поддеть; чего это, говорят, бывшая вахтерша мозги нам промывает?

«Какая глупость, — степенно и мягко сказал на это Павлыч (теперь тщательно выбритый, круглолицый, свежий, в ладно пошитом дорогом костюме и при галстуке). — Я, например, был завхозом. А до этого — мясником. В следующий раз запомните, кто именно говорит такое, мы с ним побеседуем».

Взрывные комментарии Сарры Ицковны, нередко с использованием непечатной лексики и срамных жестов, имели успех у телезрителей. Новый стиль подметили в столице, Шмыг переманивали вести популярное ток-шоу на одном из центральных каналов, но Асмолевский как-то сумел ее удержать. Она была культурной славой города, его знаковой фигурой.

Впрочем, высокий рейтинг авторской программы Шмыг мог быть связан еще и с тем, что сразу после нее в сетке передач неизменно стояло реалити-шоу «Великий мастурбатор».

В администрации произошли перемены и перестановки, затронувшие не одного Павлыча. Асмолевский сохранил институт советников, но в целях экономии бюджетных средств вновь уменьшил их число до одного. Советником губернатора с правом первой финансовой подписи стала Постила. Инициативная Оксана Кокурина заслуженно заняла освободившееся место прокурора. Коляша Негробов также получил повышение и стал личным секретарем губернатора; его Департамент ветхих и нежилых строений был упразднен за ненадобностью. Бабуляна назначили завхозом башни взамен сделавшего головокружительную карьеру Павлыча. Аршак Манвелович, похоже, остался доволен — он везде чувствовал себя при деле.

Разумеется, упразднили департамент Риты Касаткиной. С уходом старого губернатора отпали и проблемы его мимики и жеста. Перед душмейкерами (так при Асмолевском стали в народе звать имиджмейкеров, срастив их то ли с душами, то ли с душманами) стояли теперь новые задачи, напористо решаемые компетентными ведомствами в союзе с масс-медиа.

Что касается Нины Мордуховны, то у нее, вопреки злым обобщениям бывшего шофера Миши, не все шло гладко. Вначале ревнивый шеф сильно урезал ей зарплату, предложив стать чем-то вроде библиотекаря при администрации. (Как и предсказывал на суде Низговоров, Асмолевский не смог простить Нине Мордуховне интеллектуального лидерства: того, что часто вынужден был повторять за ней зады.) Биргер согласилась, потому что продолжала ждать ответа папы римского на свое приглашение. Когда же все мыслимые сроки с довесками на местную почту прошли — подала в отставку, мотивируя это тем, что пора уступать дорогу молодым, и приняла предложение возглавить Независимый институт общественных инноваций, созданный при поддержке Кудряшова.

Обе городские газеты, теперь наперегонки старавшиеся угодить Асмолевскому, периодически печатали рейтинги: «Губернская новь» — список самых влиятельных политиков, «Новый город» — список богатейших людей города. Первый список всегда возглавлял (с большим отрывом от остальных) сам губернатор; за ним следовали Постила, Негробов, Некрасов, Кокурина, Шмыг. Иногда, после успешно проведенных спецопераций (о них речь впереди), Негробов и Некрасов менялись местами; иногда Шмыг, ввернув в беседу с губернатором забористую фразочку, опережала Кокурину — но это было уже чистым популизмом и держалось недолго, до первого громкого уголовного дела. Биргер (пока работала) плелась в хвосте, а предпоследнее место обычно занимал Щупатый. Второй список сильно отличался от первого: Асмолевского в нем не было вовсе; верхнюю позицию занимал Кудряшов-старший; за ним шли все те же Постила и Негробов, а дальше Марат Козлов, Кудряшов-младший, Мальвина Некрасова, Сарра Ицковна Шмыг, Тимофей Павлович Некрасов, Руслан Гасанович Турмагомедов, Аршак Манвелович Бабулян и некоторые другие. То, что в этом списке наряду с Асмолевским отсутствовали Нина Мордуховна или, например, Щупатый, удивления не вызывает. Но в нем не было Алексея Максимовича Лиходеева!

С известным и некогда богатейшим предпринимателем случилась беда, на какое-то время взбудоражившая весь город. В начале минувшей осени его тело с дыркой в голове выловили в пруду. Так и осталось невыясненным, сам ли он предпочел уйти из жизни, стремительно теряя почву под ногами на новом этапе экономической реформы, или ему помог кто-то из конкурентов. Официальная версия прокуратуры, озвученная Кокуриной, состояла в том, что Лешу кокнули его же дружки. Некто Димон был объявлен в розыск, плакат с его плохо отпечатанным, совершенно неразличимым портретом с неделю висел на заборах, устрашая всех горожан «от двадцати до сорока лет, с правильными чертами лица» — так описывались приметы преступника. Однако смышленая публика вспомнила прозвучавший в инаугурационной речи намек, что иные неправедно нажитые капиталы — это деньги, отнятые у стариков и детей, как-то связала факты и осталась в целом довольна.

Практичная Алиса, по-людски справив поминки на собственные невеликие сбережения (друзья-товарищи Алексея, включая Диму, как в воду канули), помыслила о наследстве покойного, причитающемся ей как ближайшей родственнице, — не столько для себя, ибо привыкла обходиться в жизни малым, сколько для горячо любимых чад, сына Вани и дочурки Сонечки: чтобы было на что их вскормить, выучить и вывести в люди. Толкнулась в одну дверь, в другую; побывала и в прокуратуре, и в юридическом департаменте администрации — пока не дошла до самого Тимофея Павловича Некрасова.

После беседы в таинственном полумраке высокого кабинета Алиса больше никуда не ходила, скоренько уволилась из башни, безвозмездно отдала городу свою новую квартиру и решила заняться огородничеством в родных пенатах за кладбищем. На изуродованном холме, где уже обрело пристанище немало отверженных, нашла незанятый клочок земли, натаскала туда с помощью прыткого Ванюшки старых ящиков, битых кирпичей и картонных коробок, соорудила что-то вроде полуземлянки-полухижины и благополучно устроилась с детьми по соседству с калеками, бездомными, блаженными, бывшими ворами и прочим пестрым людом, среди которого попадались весьма достойные и даже именитые личности — например, доктор Волк.

(Куда делись наличность и банковские счета «Абнавы», неизвестно. А вот недвижимость, то есть двухэтажное здание на площади, за долги перешло в муниципальную собственность. Довольно скоро его приобрел (как утверждают сплетники — за бесценок) Коляша Негробов. Он возобновил деятельность ночного клуба, придав ему сугубо элитарный характер, и открыл рядом два новых заведения: меховой салон «Пода-Рю» и секс-шоп «Дляхер». )

Волк продолжал исцелять и творил на этом поприще чудеса. В его пещерку за кладбищем шли (в основном тайно, по ночам, чтобы не навлечь на себя и на него новых бед) страждущие со всего города. Те, кому некуда было возвращаться, после излечения селились тут же неподалеку, образовав со временем своего рода общину, членов которой связывали взаимовыручка и довольно строгие этические нормы. Позже это неблагоприятно скажется на судьбе многих, в том числе и самого Волка. Но поначалу, как известно, Асмолевский Волку благоволил и даже назвал его в одном из выступлений по телевидению «живой легендой» города, посетовав, что его вклад в народную медицину до сих пор должным образом не оценен. Обыватели были потрясены благородством молодого губернатора, воздающего по заслугам человеку со столь темным прошлым. После этого чиновники из аппарата Негробова пытались отыскать Волка, чтобы наградить его значком «Заслуженный работник здравоохранения», да так и не нашли. Говорят, Постила по этому поводу шутила в кулуарах, что Коляше достаточно было всего-навсего обратиться за помощью в соседний кабинет, к Павлычу…

Впрочем, в силу ли неблагоприятного климата, или из-за других, более сложных факторов, внешне выражавшихся в глубоком унынии, новые пустынники, несмотря на все старания Волка, нередко отходили в недальнюю кладбищенскую обитель. Уже к зиме от скоротечной чахотки скончалась простая женщина из глухого села, певунья, обладавшая замечательным грудным голосом и знавшая много не слыханных раньше в городе песен. Говорили, что где-то тут же, на кладбище, живет ее шальной брат с женой-начетчицей, а некоторые даже шушукались о родственных связях покойной со служившим когда-то при старом губернаторе советником Низговоровым.

Более здоровым оказалось место по-над крематорием, на обширной возвышенности, откуда открывался великолепный вид на «долину вечности» и пруд среди холмистых берегов. Этот район, давно привлекавший, по слухам, какого-то великого живописца, год назад облюбовали состоятельные горожане. С лета по обе стороны кладбищенской дороги стали быстро подниматься один за другим многоэтажные терема из красного кирпича, под медной или черепичной кровлей. К зиме строительство было в основном закончено, а к марту завершились отделочные работы. Как это выглядит внутри, мало кто догадывается: особняки окружены высокими заборами и круглосуточно охраняются часовыми в камуфляже и сворами злющих волкодавов.

Известно, что в одном из них обитает Марат Сафарбеевич Козлов. Он ведет достаточно уединенный образ жизни и приобрел в городе устойчивую репутацию фрондера. Мечта Сарры Ицковны — заполучить его когда-нибудь для беседы в прямом эфире. Но Козлов избегает публичности вообще и официальных церемоний с участием городских чиновников в частности, хотя охотно посещает выставки и концерты в заново отделанном театре, куда его каждый раз приглашает Кудряшов. Впрочем, к дню своего рождения Марат Сафарбеевич получил, среди множества других поздравлений, искреннее и теплое послание за подписью губернатора.

(Поздравлять видных людей со знаменательными датами — одно из добрых начинаний, обещающее перерасти в традицию. Особенно широко отмечалось в минувшем году 46-летие Павлыча; в приветствии Асмолевского, растиражированном всеми средствами массовой информации, подчеркивалась важная роль именинника в демократическом обновлении города.)

В такие же примерно дворцы с зимними садами, бассейнами и саунами переместились советник губернатора Постила и прокурор Кокурина. Колледж изящных и прикладных искусств, где Негробов обещал им после реконструкции новые квартиры, так и остался лежать в руинах. Кстати, сам Негробов после недолгих колебаний также отстроил здесь замок из белого камня (он выбирал между этим местом и сосновым бором на восточной окраине города, где поблизости от обветшавшей резиденции покойного Потапа Степановича Доброносова ускоренными темпами воздвигался за казенный счет жилой комплекс для нового губернатора). Среди других обитателей престижного района называют, предположительно, молодого Кудряшова, отца и дочь Некрасовых, Руслана Гасановича Турмагомедова, а также Инну Борисовну Асмолевскую (мать губернатора) и Наталью Георгиевну Горностаеву, строившихся на деньги спонсоров, которые пожелали остаться неизвестными. Особняков возведено и продолжает возводиться много, поэтому гадать можно до бесконечности. В башне остались только закоренелый консерватор Кудряшов-старший (кстати, сама башня после известной сделки с Потапом Степановичем на три четверти принадлежит ему) да чиновники победнее, вроде Щупатого.

Щупатый оставался Щупатым; его бритая и скользкая, заостренная кверху голова подходила к самым разным поприщам, и это сыграло свою роль. В городе он был на неважном счету: богатств не стяжал, отношения с новым губернатором сложились напряженно-двусмысленные (причины лежали в прошлом, но чрезмерная откровенность Асмолевского в разговоре со Щупатым в день суда, вызванная нервным перевозбуждением, добавила обоим послевкусия и стала новым раздражителем) — однако уже к весне сумел чудесным образом перебраться в столицу, заняв солидный пост в одном из федеральных ведомств. Надо думать, немало сил употребил для этого и Асмолевский, не видя иной возможности отблагодарить неудобного поклонника. Но до отъезда Щупатый успел отметиться еще в одном деле, имевшем в нашей истории роковое значение.

Началом неприятному инциденту, в котором многие до сих пор склонны усматривать далеко идущие реваншистские планы недобитых кудряшовцев и их международных пособников, послужило долгожданное, с воодушевлением и даже ликованием воспринятое в городе заявление губернатора, приуроченное к православному Рождеству:

«Главным достижением минувшего года я считаю то, что мы наконец-то покончили с угрозой реставрации старых порядков. На повестке дня дальнейшая либерализация жизни. Следует обратить особое внимание на совершенствование законодательной базы. Простой пример. Можно шельмовать законную власть, разжигать социальную вражду, проповедовать бредовые идеи равенства — и разгуливать на свободе. А кто-то стянет у соседа из курятника яйцо — и загремит в тюрьму. Такие у нас законы. Скоро мы придем к тому, что полгорода будет сидеть за решеткой, а другая половина их стеречь. Скажите, кто будет всех кормить? Это становится, наконец, угрозой нашей безопасности. Подозреваю, кому-то такое положение на руку. Однако я твердый сторонник здравого смысла в политике. Если народ в большинстве своем не желает следовать законам — надо отменять законы. Говорите что хотите: что народ наш не дорос до цивилизованных норм, что он вообще дурной, — я в этой ситуации на стороне народа. Он тащил и всегда будет тащить по мелочам. Давал и будет давать взятки. Другого народа у нас нет. Сегодня, когда в городе в основном завершена приватизация, когда в частных руках сосредоточены крупные капиталы, мелкая преступность не может подорвать основы конституционного строя.

По моему распоряжению юридический департамент вместе с прокуратурой подготовили указ о бессрочной амнистии, отменяющий или значительно смягчающий наказание за уголовные деяния небольшой и средней тяжести. В то же время ужесточается преследование лиц, совершивших тяжкие и особо тяжкие преступления, связанные с противодействием властям и попытками изменения конституционного строя.

Сегодня я этот документ подписал.

Повторяю, мы не пойдем на поводу у тех, кому хочется представить наш город в невыгодном свете, оторвать нас от цивилизованного сообщества. Уверен, что новое отношение к самому понятию преступления найдет понимание и поддержку у подавляющего большинства горожан. Простые люди наконец-то вздохнут свободнее. Крупные банкиры и предприниматели найдут средства защитить себя и свое достояние и без уголовных репрессий. Что же касается пресловутого обывателя, которому сосед якобы нанес тяжкий урон, — могу посоветовать одно: пускай заводит собаку и привязывает ее к яйцам!»

Такой юмор был в духе нового губернатора, и рождественская аудитория приняла его на «ура».

Собственно, новый указ губернатора мало что изменил в текущей жизни. Он, по сути, лишь закрепил де-юре то, что давно существовало де-факто, и в этом смысле действительно мог быть назван здравым и прагматичным. Число грабежей и убийств на бытовой почве возросло в январе только среди беднейшей части населения, что, по мнению социологов из института Нины Мордуховны, имело свои плюсы, ускоряя естественный отбор и положительно сказываясь на демографической динамике; число заказных убийств предпринимателей среднего звена осталось на прежнем уровне; наконец, властные структуры почувствовали себя более защищенными, а доходы деловой элиты даже возросли. Все это служило блестящим подтверждением прогноза губернатора, что перемены никак не поколеблют основ, но лишь послужат их укреплению. Нина Мордуховна была в эти дни частым гостем в студии Сарры Ицковны и не скупилась на авторитетные и абсолютно неангажированные похвалы по адресу власти.

Волнение началось по прошествии полутора — двух месяцев после издания указа.

По городу поползли слухи, что лунными ночами на кладбище появляются люди в белых балахонах. С лопатами в руках они чистят от снега тропинки, поправляют мерзлые могилы и выравнивают кресты. Что все они состоят в так называемом Замогильном братстве, предводительствуемом волосатым чудищем, похожим на обезьяну. Пещерный устав братства требует от его членов бескорыстно помогать друг другу и не делать ничего дурного, в том числе — неукоснительно чтить якобы отмененные губернатором библейские заповеди.

Как доносил Павлыч в секретной записке Асмолевскому, многое в этих россказнях — например, фантазия о балахонах — почерпнуто из американских боевиков и питается бабьими сплетнями, однако благопристойное и вызывающе-законопослушное поведение, а также здоровый образ жизни кладбищенских поселенцев (большей частью отпетого сброда) действительно принимает характер политического противостояния власти и наводит на мысль о существовании некой организации во главе с сильным лидером. В той же записке предлагался ряд мер для снятия напряжения.

После этого тональность пересудов сменилась, перейдя из удивленно-сочувственной в боязливо-агрессивную. Кто-то говорил, что люди в балахонах с лопатами — те же масоны и сатанисты, ожившие после прошлогоднего разгрома; что они не кладбище благоустраивают, а надругаются над останками, вытаскивая мертвецов из могил для свершения своих жутких обрядов; что среди них даже есть некрофаги, которые питаются трупами. Другие утверждали, что за кладбищем, в сердце России, окопались сброшенные с самолетов диверсанты враждебной державы в маскхалатах, что под кресты закладывается взрывчатка, и скоро от кладбища не останется следа. Третьи, развивая эту мысль, намекали на существование тайного подземного хода, ведущего от пещеры волосатого главаря под самый центр города, к зданию администрации и другим жизненно важным объектам. Мол, один Бог знает, где и когда рванет…

Многие уповали на губернатора. Страшнее всего казалось остаться без его руководящей воли и направляющей руки, снова погрузиться в хаос безначалия годовой давности, когда горели дома и выбрасывались с балконов дети.

Асмолевский в те тревожные дни излучал уверенность и спокойствие.

Сообщение об успешно проведенной в одну из морозных ночей проверке паспортного режима в районах, прилегающих к кладбищу, почти у всех вызвало вздох облегчения. Было установлено, что никаких диверсантов с сатанистами там нет; за кладбищем проживают люди без определенного места жительства, нигде не работающие, совершившие в разное время нетяжкие преступления. Все они подпадают под амнистию. Теперь им за счет города будет оказана социальная, медицинская и психологическая помощь; дети поступят в приют и станут учиться; беременных женщин примут родильные дома.

Более поздние официальные сообщения дополнялись информацией, что два или три человека все-таки оказались причастными к более серьезным преступлениям: они насиловали женщин и совращали малолетних. Их пришлось не то задержать, не то объявить в розыск.

В дальнейшем число подозреваемых выросло до пяти — семи человек.

Народ любопытен. Несмотря на страх, некоторые потянулись по дороге к кладбищу, желая хотя бы издали, с возвышенности обозреть результаты предпринятых городским правительством мер. И были с лихвой вознаграждены.

За кладбищем — на белейшей, покрытой барханами февральских снежных заметей долине, на месте совсем уже неразличимого холмика возле едва угадываемого под сугробами замерзшего пруда — чернела огромная впадина, щедро засыпанная сажей. Словно здесь испытали какую-то неведомую огнедышащую бомбу.

Народ — он ведь разный. У него всегда много интересов и самые непредсказуемые нужды. Кто-то выменивал продукты на деревянные и глиняные изделия замогильных умельцев. Кто-то накануне обнаружил у себя под мышкой гниющий чирей и намеревался ближайшей ночью посетить доктора Волка. А кто-то из слабонервных просто вспомнил пепелище годовалой давности и с отчаянием подумал: нет, это никогда не кончится!..

— Не надо меня виноватить! — взвизгнула Постила, когда Сарра Ицковна Шмыг, беседуя с ней в прямом эфире, отважно предположила, что какой-то вонючий козел на самом верху, из бывших, решил таким образом подставить губернатора, чтобы загубить реформы. — Всю ответственность несут силовики, Некрасов с Кокуриной!

В эту-то пору растерянности и разлада, затронувших даже властные верхи, и пригодился Щупатый. Он сам напросился в телеэфир и произнес с экрана эмоциональную речь:

— Ребята, ну, я не знаю… Вот я заведую торговлей, да? Мне же не приходит в голову явиться в эту студию и начать командовать режиссером, звукооператором, осветителями! Почему мы позволяем себе давать оценки профессионалам своего дела, работающим в силовых ведомствах? Зачем унижаем сами себя недоверием к нами же избранному губернатору, который назначал их на должности? Операция была проведена блестяще! Зараза вырвана с корнем. Давайте рассуждать по существу: если в мой дом рвется бандит с ножом — разве я не вправе защищаться всеми доступными мне средствами? У тех, кто ждал своего часа за кладбищем, — у них же руки по локти в крови! А если бы ваша жена, ваша дочь завтра попали в лапы к волосатому насильнику — кого бы вы винили? Опять силовиков, губернатора, что не приняли меры, не сумели защитить?.. Ребята, я вас умоляю!

Это выступление удачно сопроводили найденной где-то в больничных архивах видеозаписью: одетый в накрахмаленный белый халат волосатый человек, в котором было трудно не узнать Волка, в резиновых перчатках и со скальпелем в руке с изощренной жестокостью вспарывает, нимало не колеблясь, голый живот лежащему на столе бедолаге, и на локте у садиста — в самом деле пятнышко крови.

Переворот, произведенный в умах горожан задушевными словами большого человека (многие уже знали о предстоящем отъезде Щупатого в столицу) и, особенно, увиденной картинкой, позволил, наконец, и самому Асмолевскому появиться на экране и произнести окончательный приговор:

— Это были хищные звери. Волки.

— Валентин Аркадьевич, волки по сравнению с ними просто душки! — воскликнула Шмыг. — Эти твари смеялись над либеральными реформами, над конституцией, над вашим указом. Они — людоеды!

— Волкодав прав!

— Людоед — нет!..

Экспромтом сочинившийся афоризм Асмолевский, следуя примеру цезарей, распорядился вскоре выбить в камне над входом в накопитель башни.

Но до того случилось еще одно малоприметное событие, о котором охочие до сенсаций журналисты поспешили раструбить на весь свет. Во время банкета по случаю расставания со Щупатым, устроенного, во избежание кривотолков, на нейтральной территории — в ночном клубе «Абнава», к губернатору, приехавшему запросто, без особой свиты, на ступеньках крыльца подбежала прорвавшаяся через оцепление маленькая бедно одетая женщина и что-то крикнула. Губернатор будто бы ей ответил; она, сильно волнуясь, выпалила еще несколько фраз — и кинулась на Асмолевского с поднятыми кулачками, после чего была оттеснена охраной. На банкете этот пустячный эпизод никак не отразился.

Если бы не «Новый город», никто бы ни о чем и не узнал. Назавтра в газете появилась заметка о том, что минувшим вечером на площади Победы какая-то безумная нищенка с кулаками и бранью накинулась на губернатора и была насмерть забита охранниками. По уверению автора, он своими глазами видел ее труп и даже ухитрился сделать снимок, который будет опубликован в ближайших номерах газеты…

Целый день весь город, по выражению Постилы, стоял на ушах. Кокурина обвинила газету в клевете, завела уголовное дело на редактора и опечатала типографию. К Павлычу доставили для беседы журналиста. Шмыг уже названивала Павлычу, умоляя его прибыть вечером на передачу: горожане имели право знать, какие дополнительные меры принимаются для защиты их губернатора.

Пришлось открыть карты: да, была попытка покушения, но спецслужбы сработали, как всегда, четко, и террористка-одиночка уничтожена выстрелами снайперов.

А на следующее утро на первых полосах обеих газет красовался большой снимок. Его же много дней транслировали в теленовостях. Автор, тот самый фотожурналист, впоследствии получил за него престижную международную премию. Фотография изображала лежащее на земле в луже крови тело худенькой женщины в черном платье, с крошечным изможденным личиком, изуродованным до неузнаваемости. На месте глаз сочились пулевые пробоины. Левой рукой женщина тянулась к лежащему подле нее ручному пулемету, а в правой сжимала гранату, очень похожую на ту, что когда-то свела в могилу Потапа Степановича.

В городе же из уст в уста, как легенду, шепотом разносили заклятие, будто бы брошенное в тот вечер жрицей Замогильного братства в лицо Асмолевскому: «Человек виноват уже тем, что живет. Всему живому всегда есть за что судить и приговаривать друг друга. Оно, живое, только этим и занимается. Люди стали людьми, когда научились понимать и прощать».

Здесь следы Несговорова обрываются. Факты забылись, да никто особенно и не стремился их связывать и анализировать. Историки нынешней эпохи еще не подросли. Уже к лету если кто Несговорова случайно и вспоминал (близких-то не осталось), то весьма неласково. Известно, как кончают эти художники! Может быть, он умер от сифилиса; может, погиб в пьяной драке или пал от руки ревнивой любовницы; а может, просто не сумел пережить еще одну зиму, выдавшуюся, как на грех, затяжной и морозной, прикорнул где-нибудь на улице с этюдником в своем жиденьком пальтишке и закоченел, и тело его до сих пор покоится в сохранности, вмерзшее в лед, который по причине холодного климата и затруднений с уборкой снега иногда не тает на окраинах города в тени глухих заборов и в глубоких оврагах до новой зимы.

Эту последнюю, наиболее милосердную догадку высказала Гадина в очереди к окошечку театральной кассы, где продавались билеты на выставку художественных ценностей из собрания Кудряшова. Гадина даже всплакнула, помянув непутевого живописца. Несмотря на более чем скромную пенсию и четырехзначный номер на ладони, Тамара Семеновна старалась не пропускать ни одного нового зрелища. Знакомая кассирша всегда приберегала ей недорогой билет или контрамарку.

О Несговорове же речь в очереди зашла потому, что в каталоге выставки значилось среди прочих и его имя.

Кудряшов не ожидал такого успеха своего очередного предприятия. В театральном фойе, переоборудованном под выставочный зал, в эти дни перебывала вся городская элита. Появилась даже чета иностранцев, каким-то чудом прознавшая про выставку и специально ради нее завернувшая на день из столицы, где была проездом из Бангкока в Тронхейм. Кудряшов сразу приметил яркую и, судя по всему, богатую парочку и сам провел ее по залу, давая разъяснения, которые его смазливая секретарша с гладко расчесанным пробором над чистеньким лбом кое-как переводила на английский. Долговязый гость в клетчатом пиджаке невольно морщился при каждом ее слове — но, как он после объяснял со смехом и тоже по-английски, исключительно по причине зубной боли. Кого-то чересчур вежливый европеец Кудряшову напомнил, но кого — он не мог бы сказать: в последний год подводила память, да и немцы эти все были на одно лицо.

Западных визитеров больше всего заинтересовало выставленное в темном углу незаконченное полотно местного художника, на котором изображен был монастырский двор в хмурый осенний день. От пейзажа веяло пронзительной грустью и ничем, казалось бы, не оправданной надеждой.

Кудряшов смог кое-что рассказать об авторе. По его словам, Несговоров был приверженцем традиционной для русских тихой, очень закрытой живописной манеры, почти не находящей, к великому сожалению, отклика на Западе, да и в современной России тоже.

— Это нужно слишком долго рассматривать, а потом еще дольше над этим думать. Нам теперь некогда, мы все зарабатываем деньги! — грубовато пошутил он, стараясь попасть в тон ироничному гостю.

— Странно, — серьезно сказал иностранец. — Я полагал, что этот художник… Что в такое время, как у вас сейчас, художники чаще бывают не традиционалистами, а бунтарями. Мечтают заново переписать жизнь.

— Мы с вами живем в одном тесном мире. Согласитесь, это со всех точек зрения было бы несвоевременно, — веско возразил Кудряшов.

Они посмотрели друг другу в глаза, после чего иностранец первым опустил взгляд.

При всем том, добавил Кудряшов, Несговоров был человеком богато и разносторонне одаренным: он мог говорить о приемах живописи как о способе жить, о том и другом — как о божественном предопределении. Образцом для Несговорова, по его мнению, послужили классические полотна Нестерова, живописавшего в свое время тихую православную молитвенность и блеклую северную природу. Но гость неожиданно выказал глубокую осведомленность в русских стилях и заявил, что монастырские стены, бричка, угасающий пламень поздней осени, этот потрясающий свет надежды (the tremendous hope light) — все вместе это напоминает ему скорее самые сильные страницы из «Братьев Карамазовых» Достоевского.

(Переводчица погрузилась в транс от обилия свалившихся на нее умных слов и по-русски начала изъясняться не лучше, чем по-английски, так что Кудряшов в конце концов вынужден был взбодрить ее крепким словцом — благо никого из понимающих родную речь рядом не стояло.)

Пока собеседники отвлеклись на столь специальный спор, иностранка — молодая великосветская дама, с изысканной экстравагантностью закутанная с головой в желтую шелковую шаль и не снимавшая темных очков — подошла к картине вплотную, приблизила к ней изящные руки, точно пытаясь ладонями уловить исходившее от красок тепло, и вдруг на долю секунды прижалась губами к тому месту, где под поврежденным слоем грунта, подобно рваной ране, зиял кусочек холста. А затем поспешно удалилась в другой, безлюдный конец зала.

Иностранец, разом впавший в задумчивость и поминутно бросавший в сторону спутницы тревожные взгляды, машинально продолжал допрашивать Кудряшова: и все-таки, не сохранились ли другие работы этого художника, не писал ли он в иной, более раскованной манере? Отталкиваясь от Матисса, например, от его «Арабской кофейни»? Да, да, именно «Арабской кофейни»; он, иностранец, от кого-то слышал, что был у Несговорова замысел подобной картины под названием «Совет»…

Нет, уверенно отвечал Кудряшов, ничего такого абстрактного Несговоров не писал да и едва ли смог бы написать, даже если и собирался. Это художник сложной, противоречивой судьбы. Он действительно ставил над собой жестокие опыты, пытаясь стать другим. Но стиль — как состав крови: с ним шутки плохи.

(Последнюю мысль секретарша, ввиду неважного знания языка или по иной, ей одной известной причине, перевела замечательной, хотя и не слишком грамотной, фразой, которая в обратном переводе звучала бы примерно так: «Он хотел поставить слабость впереди силы; но это никому из живущих еще не удавалось». )

— Ведь это просто уму непостижно, быть таким русским! — в рассеянности пробормотал иностранец на сносном русском, к полному изумлению Кудряшова и его секретарши. — Таких русских у вас больше не осталось, нет?

Тем временем дама, освободив от шелка наголо стриженую головку, не уступающую по красоте изваяниям царицы Нефертити, приблизилась, под руку отвела спутника в сторону и негромко с ним посовещалась.

— Сколько вы хотите за картину? — спросил иностранец, вернувшись к Кудряшову.

Ничем не объяснимый интерес этих сумасшедших к несговоровской мазне разбудил в Кудряшове игрока. Он, как водится, начал с того, что экспонаты выставки не продаются. Иностранец оказался достойным партнером: был терпелив, настойчив и скуп. Наконец сошлись на сумме, вызывавшей одинаково кислую мину у обоих, и деньги были немедленно выплачены наличными. Пока рабочие снимали со стены и запаковывали картину, Кудряшов продолжал занимать гостей рассказами:

— Были еще графические наброски, все они уничтожены самим художником в припадке безумия. В том числе одна из самых зрелищных серий под названием «Девушка на унитазе». Кстати сказать, яркий пример тех самых внутренних разломов, о которых я говорил, плод глубокого кризиса. Сохранилось детальное описание утраченного блокнота — бесподобные, очень откровенные мемуарные свидетельства, принадлежащие перу героини этой серии. Наташа, где твоя рукопись? — спросил он, обернувшись к секретарше. — Рукопись еще не опубликована, вы могли бы приобрести ее для издания…

При этих словах как будто проскочил электрический заряд. Голова иностранки дернулась, и секретарша была удостоена короткого взгляда, испепеляющего даже сквозь темное стекло.

— Весьма сожалеем, но мы покупаем только эту картину и ничего больше, — с немецкой тупостью отреагировал иностранец. — Мы спешим.

Тем временем в поле зрения гостей попала дородная Мальвина Тимофеевна в декольте и неизменной голубой шляпке с бантом, прогуливавшаяся по залу. Теперь уже никто не скажет, что послужило сближению: Мальвина ли потянулась к заморской диве, как мотылек на огонь, или сама иностранка сделала первый шаг; как бывает в таких случаях, все произошло одновременно и стремительно, по никому не ведомому тайному мановению судьбы; но первую фразу — даже не фразу, вскрик — уж точно услышали от иностранки.

— Какие милые сережки! — воскликнула она.

На жирных мочках Мальвины Тимофеевны в самом деле колыхались симпатичные камешки лунного цвета в старинной серебряной оправе.

— Вы говорите по английски? Нет? — тараторила иностранка, напрочь отбросив всякую заносчивость. — Послушайте, переведите ей, — попросила она секретаршу Кудряшова. — Мы, я и мой муж, будем рады принимать ее в гостях в нашем доме в Тронхейме!

Наталья послушно перевела, как умела.

— Да, да, — механически подтвердил немного сбитый с толку иностранец.

За разговором двух дам, при котором вынужденно присутствовала Наталья, сразу выяснилась, между прочим, пикантная подробность. Иностранка опасалась, что купленную картину не позволят вывезти из страны: русские таможенники такие непредсказуемые!

— Эта картина — самое дорогое, что есть у меня в жизни, — дрогнувшим голосом произнесла она без малейшей рисовки.

Совершенно покоренная обаянием и сердечностью знатной особы, Мальвина, в глубине души девушка сентиментальная, немедленно вспомнила о Щупатом, важной столичной шишке, и вытащила из сумочки мобильник.

— Мы же христиане, должны помогать друг другу, верно?

— А послушает? — скептически обронил Кудряшов, вообще-то Мальвину Тимофеевну недолюбливавший.

— Попробовал бы он меня не послушать!..

— Вот тебе и каббала, вот тебе и масонские знаки, — беззлобно ворчал себе под нос Кудряшов, провожая взглядом воркующих женщин. — Кто последним украл, тот и владеет.

Он вынул записную книжечку и занес Мальвину Тимофеевну в список почетных гостей для рассылки именных приглашений. Возможно, именно тут ему впервые стукнуло в голову, что Мальвина невеста хоть куда, а у него — холостой сын…

В тот же день загадочная иностранная чета навсегда покинула город, оставив после себя всеобщее недоумение и множество легенд.

Послесловие автора

Я люблю приходить на этот холм в первые дни лета, когда цветет желтая акация, буйно разросшаяся на том самом месте, где раньше стоял чей-то дом, а вокруг медово благоухает золотистое море одуванчиков и жужжат шмели.

Здесь хорошо думается.

Трудно сразу расстаться с людьми, которые за долгие месяцы общих переживаний стали родными, и я снова и снова начинаю перебирать в уме замыслы Несговорова, максимы Потапа Степановича, мечты Даши, деяния Анны, пациентов Волка, роли Маранты… Все ли упомянул, учел, не забыто ли что важное?

Потому что я, пока писал, обязан был знать о них гораздо больше и дальше, чем они сами о себе знали, и предлагать каждому множество дорог, из которых они выбирали одну, бывало — слишком короткую.

Роман — это прорыв, напористое движение вперед и вверх, куда вместе с автором гурьбой утремляются его персонажи, каждый со своими интересами. Замысел романа похож на тюремное подземелье; кто и что там в темноте — до поры не ведомо; а когда отпираешь двери — одуревшие от воли, воздуха и света узники разбегаются кто куда. Автор догадывается, что их ждет в жизни, но окликать, пытаться образумить — напрасное занятие…

Иногда мне чудится звенящий голос Маргариты Разумовны:

— Смешной вы, Вадим! Для вас человечество — это женщины-мадонны, отважные светлые юноши, загрызенные собаками невинные дети… Для них вы старались, заваривали все это. А кто-то за вашей спиной греет руки. А сами мадонны и дети только и глядят, как бы стырить ваш кошелек. Вас просто используют!

А в другой раз — крик души самого Несговорова, переходящий, по несчастной его склонности к меланхолии, в наставление:

— Павлыч, я всегда хотел свободы. Но то употребление, которое сделали из свободы все вы, — это выше моих сил!..

Иногда вижу плутоватый глазок Потапа Степановича и с удовлетворением сознаю, что его следы в истории не затеряются. О нем будут написаны сотни книг и диссертаций, созданы фильмы и театральные постановки. Грядущее поколение станет увлеченно отыскивать его черты в главном герое трагикомического балета, сочиненного модным композитором на либретто не менее модного писателя-авангардиста. А коллеги и последователи Нины Мордуховны, не слишком склонные к самоанализу, не преминут из раза в раз задаваться одним и тем же вопросом: что, кроме корыстной прихоти нескольких приближенных к губернатору лиц, и прежде всего какого-то приблудного художника, могло заставить город целую зиму находиться под властью слабого, неразумного, безвольного, внушаемого и мучимого фобиями старика?..

Иногда представляю, как сижу с Викландом и его женой Еленой за чашкой кофе в международном аэропорту, провожая их из России с картиной Несговорова в багаже. Елена чем-то сильно расстроена, Викланд тоже не в своей тарелке. Они ссорятся.

— Все русские — мазохисты, — говорит Викланд. — Даже когда им предоставляется возможность выбора, они выбирают худших. Наверное, как раз для того, чтобы не изменять привычкам и всегда иметь повод обвинить кого-то в своих житейских бедах?

— Вероятно, именно поэтому он выбрал в собеседники тебя, — наносит укол Елена.

— Тут другое. Русские не доверяют друг другу. У них нет взаимного уважения. Им кажется, что по-настоящему их может оценить только посторонний…

— Вы забыли, что я тоже немного русская, — тихо говорит Елена.

— Извините. Извини… Разве мы на «вы»?

— Надо понять меру его одиночества в то время. Один среди врагов, под гнетом ужасных обвинений, после всех этих несчастий… Он пытался за что-то ухватиться, искал поддержки. А ты отвернулся. Дипломат!

— О да, но до этого ты с ним так сильно вытворьяла, что он не смог поправиться, — обиженно парирует Викланд, от волнения переходя на ломаный русский. — А вчера позвала в гости и расцеловала мадемуазель, который убил и обкрал девочку, нет?

— Ты ничего не понял, — роняет Елена. — Не всякому дано взойти на костер. Просто все, кто предпочел выживание, когда-нибудь сгибаются. Обстоятельства сильнее нас. Тоже, наверное, банальность, но я, в отличие от тебя, имею мужество это признать…

До сих пор они даже наедине мешают в разговоре английские, норвежские и русские слова. Для усвоения некоторых вещей одного языка не хватает.

— Почему все-таки у вас в ту ночь кончилось ничем? — задумчиво произносит Викланд по-английски. — Он побоялся твоего огня, того, что не сможет соответствовать?

Слишком щекотливая тема, чтобы поднимать ее на своем родном.

— Нет, — возражает Елена на русском. — Наоборот, я испугалась, что погибну возле него. Эта скованность, этот обманчивый штиль, а внутри такое напряжение… Не огонь, конечно… Глубинный водоворот. Прорубь.

— Прорубь — это когда затягивает?

— Это когда кончается жизнь, но начинается что-то другое. Возможно. Perhaps.

— Perhaps…

Я не могу осуждать Елену за то, что она выбрала выживание, как не могу не радоваться тому, что в чем-то она осталась прежней своевольной, не боящейся правды Марантой. Теперь ее жизнь вошла в надежную, хотя и несколько узковатую, пожалуй, колею. (Впрочем, одно от другого неотделимо.) Она стала женой профессора-слависта. Успешно выступает в мюзиклах на сцене маленького театра провинциального северного городка — на европейских подмостках! Я искренне завидую тронхеймцам и горжусь Еленой, но мне кажется, что ей в тихой благополучной стране не хватает какой-то другой, более значимой, может быть, главной в ее жизни роли. Глядя на нее теперешнюю, трудно отрешиться от идиотского предположения: остриги она раньше свои колдовские волосы да не бери себе экзотического псевдонима, не играй по молодости так беспощадно — не случилось бы всей этой истории. Иными словами, судьба русского художника Несговорова, его близких, да и всего города сложилась бы, может, не столь катастрофично.

Но ведь он, с другой-то стороны, был взрослый человек, мужчина, своя голова на плечах…

Эх, Россия, Россия!

В общем, нечего мне добавить к уже сказанному про них.

Мой холм живописен, но пустынен и кажется иногда проклятым. Чувство это усиливают вывороченные пласты земли, рвы, ржавая колючая проволока и бетонные надолбы, как в прифронтовой зоне, хотя война в эти края не приходила уже несколько веков, со времен татаро-монгольского нашествия. Возможно, здесь стояла секретная воинская часть с какими-нибудь ракетами; после ее расформировали, боеголовки с помощью американцев кое-как ликвидировали, а земля осталась как будто после панического бегства под натиском неприятеля: привести ее в порядок было некому, не на что, да и в голову не пришло. Нарытые когда-то мощной техникой ямы и овраги окрестные жители заваливают всяческим хламом и отходами: тут и отслужившие срок холодильники, и сношенные автомобильные покрышки, и ржавые кузова, и смердящие трупы павших от болезни коров… В сочетании с кладбищем неподалеку — впечатление жуткое.

По весне с холма между могил стекает мыльной пеной чей-то прах.

И все-таки я здесь не один. На краю кладбища в загаженных и замусоренных рвах играют дети. Чумазый мальчик в дырявой рубашонке и старых резиновых сапожках палит во все стороны из палки: «Тра-та-та-та-та! бщих! бщих! тиуу!» — а затем, явно подражая где-то увиденному и услышанному, кричит такой же чумазой и оборванной крохе — должно быть, младшей сестре:

— Уходим! Уходим!

И девочка покорно ковыляет за ним на кривых ножках, лепеча что-то вроде: «Нас не догонят, нас не догонят, нас не догонят…»

Кажется, парня зовут Ванюшкой, а девчонку — Сонечкой.

На истерзанном холме возле кладбища подрастает новое племя.

Если бы не чудесная природа, от таких картин вполне можно было бы впасть в уныние. Природа выручает. К концу июня рвы и помойки зарастают высокой крапивой. Чуть позже их заслонят розоватые свечи кипрея. Взору открыты лишь обращенные к солнцу чистые песчаные откосы с чернеющими под дерновыми козырьками отверстиями ласточкиных гнезд. А в густой траве на пологом склоне холма прячется крупная, сочная земляника.

Много ее и на кладбище.

Я не знаю, здесь ли произошли описанные выше события. Знаю только, что название опустевшей деревеньки за моей спиной — Несговорово.

Таких мест по России довольно. Возле каждого города или поселка найдется, наверное, свое.

Content

Советник на зиму
Роман
Сергей Яковлев

Часть первая ЧЕЛОВЕК ОГНЯ

Глава первая. Театр

Глава вторая. Важная птица

Глава третья. Чу Ду Свет

Глава четвертая. Визит в башню

Глава пятая. Осада

Глава шестая. Праздник победы

Глава седьмая. Больница

Глава восьмая. Ночь с Марантой

Глава девятая. Шатун

Часть вторая ПИР КОРОЛЕЙ

Глава первая. Казачок

Глава вторая. Список

Глава третья. Совращение

Глава четвертая. Максимы

Глава пятая. Вечерние беседы

Глава шестая. «Удерживающий теперь»

Глава седьмая. У корыта

Глава восьмая. Ночь Дирижабля

Часть третья ЛИЦО ВОЙНЫ

Глава первая. Молебен

Глава вторая. Запах страха

Глава третья. Лестница

Глава четвертая. Бабья свара

Глава пятая. Ареопаг

Глава шестая. Последнее слово

Глава седьмая. Либеральное сердце

Глава восьмая. Инаугурация

Глава девятая. Выставка

Послесловие автора