Светлые истории

Классика самиздата

Иван Алексеев

© Иван Алексеев, 2018

ISBN 978-5-4483-9511-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Весь год меня занимала тема любви в том самом широком понимании, когда ожидание, вера, надежда и чувство к милому другу рождают любовь ко всем людям и миру, созвучную высшим сферам.

Толчком к размышлениям на указанную тему стали Киевский бунт и развязанная на Донбассе война, выявившие очередное наступление Запада на восток, цель которого состоит в вытеснении любви вместе с её хранителем — Русским миром — на цивилизационные задворки.

На весенней волне общей русской эйфории от вроде бы поднимающегося народного сопротивления я написал «Чечена», пытаясь внести свою лепту в ответ на вопрос, откуда взялись, кем управляются и куда кого ведут новые руководители Украины.

Голос мой оказался слишком ничтожным и неразличимым в бурлящем и мутном потоке обращения к известным всем истинам, и я уже собрался замолчать, надеясь, что и защитников достаточно, и муть вот-вот осядет.

К сожалению, надежды мои не оправдываются, а негативные для нас тенденции развиваются стремительнее, чем это можно было предположить. Известные истины забалтываются. Полученные ответы представляются ошибочными. Прямые пути скрывает туман сомнений. И никак не отогнать мысль, что хочешь — не хочешь, а защищаться нам придётся всем миром и всеми духовными силами.

Среди духовных сил особое место занимает любовь.

О русском понимании силы любви заявил миру Федор Иванович Тютчев, считавшийся при жизни одним из «второстепенных» (словами Н. А. Некрасова) поэтов:

«Единство, — возвестил оракул наших дней, —

Быть может спаяно железом или кровью…»

Но мы попробуем спаять его любовью, —

А там увидим, что прочней…»

Оговорка про второстепенных существенна. Гении, решающие исход войн, обычно появляются тогда, когда офицеры подготавливают им достаточное пространство для маневра. Если гении задерживаются, а время не ждет, то офицерам приходится справляться самостоятельно.

Среди офицеров нашего времени нельзя не отметить коллектив Внутреннего предиктора СССР. Его исследования в области глобального исторического процесса и социологии весьма основательны. Впрочем, тема нравственного совершенствования людей настолько необъятна, что всегда и у каждого найдется место для критики и добавлений.

Отдав дань пустому занятию критикой, я сосредоточился на добавлениях. В результате к «Чечену» прибавились опыт «манифеста» и повесть поздней любви, приземлившие некоторые из бесчисленных фантазий на заданную тему на почву обыденных житейских историй.

Поверхностный и равнодушный взгляд вряд ли посчитает эти три повести взаимосвязанными. Но взгляд глубокий и добросердечный без труда уловит в них общую светлую мелодию и манифест любви — в самом широком русском понимании этого слова.

12 ноября 2014 г.

ЧЕЧЕН

Повесть

Маме Валентине Ивановне, воспитательнице советских ребятишек

«Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю.

Тихо смотрит месяц ясный

В колыбель твою.

Стану сказывать я сказки,

Песенку спою;

Ты ж дремли, закрывши глазки,

Баюшки-баю.

По камням струится Терек,

Плещет мутный вал;

Злой чечен ползет на берег,

Точит свой кинжал…»

М. Ю. Лермонтов

«34 Так вводит в заблуждение Аллах, кого хочет, и ведет прямым путем, кого хочет, и никто не знает воинств Господа твоего, кроме Него, а это — лишь напоминание людям.»

Коран 74

Под дых (1)

Проснувшись, Марина долго валялась в постели, разглядывая игру солнечных зайчиков на потолке. Хотя ее веки больше не хотели смыкаться, и она давно должна была вскочить и бегать по комнате, пробудившийся вместе с телом холодный огонь разочарования в жизни и даже отчаянья удерживал девушку от привычной радости.

Все-таки лежать у нее больше не получалось, и она села, опустив босые ноги на тапочки. Пружины старой кровати от резкого движения громко скрипнули и недовольно заурчали, затихая.

На гладильной доске у стены лежало короткое красное платье с застежкой на спине, в котором Марина накануне выплясывала на свадьбе подруги, комочками на стуле — белье, убрать которое в шкаф ночью ей не хватило сил.

Увидев платье, Марина чуть повеселела, вспомнив, как упруго и соблазнительно оно обтягивает ее фигуру. Это платье ей очень нравилось, а представлять себя в нем — еще больше. Хорошо, что она была не в нем, когда Руслан ее ударил. Иначе она не смогла бы это платье больше одеть.

Три года назад, — теперь она думала, что это было очень давно и в другой жизни, когда мир вокруг представлялся теплым и радостным, и казалось, что так будет всегда, — Марина решила, что любит Руслана, и поверила в то, что он ее тоже любит. Познакомилась она с ним в компании пятикурсников, озабоченных не шкурными интересами, а жизнью и свободой других людей. Широко раскрытыми глазами худенькой второкурсницы медицинской академии она всмотрелась в плечистого кудрявого парня, просто и убедительно говорившего правильные слова: о свободе и справедливости, о бедных и богатых, о чести и предательстве, — и утонула в его глубоких карих глазах, подчинилась мягкому властному говору, доверилась, не раздумывая.

В словах Руслана она услышала не только озвученные собственные неясные мысли о том, что нельзя жить так, как все устроилось, и что появились возможности, которыми обязательно нужно воспользоваться. В завораживающих интонациях его голоса чудились ей еще скорые признания, которые она обязательно от него услышит. Острое чувство близкого счастья сладко сдавливало девичье сердце и отнимало ее волю.

Перемены, о которых говорили пятикурсники, витали в воздухе. Что-то ломалось у заправил геополитической игры. Униженная Россия, в очередной раз доведенная до запретной черты, собиралась подниматься с колен, подпитываемая мистическими силами. Новый президент страны, наверняка обремененный не озвучиваемыми обязательствами, даже предпринял некоторые попытки подняться побыстрее, вроде предложения национализировать центральный банк или продавать российское сырье за рубли. И хотя его попытки не стали успешными, они показали редкие для государственного лидера последних поколений высокую степень обучаемости, разумную смелость и намерение бороться за общие интересы. Все это привлекло к нему сильных харизматичных лидеров, в том числе, национальных, и помогло тихой сапой выстроить вертикаль власти, остановившую распад общественных и государственных связей.

Удался России и перелом в иссушающей народные соки войне с гордыми кавказскими горцами. Боевые действия переросли в бандитские разборки и террористические акты, в которых честные и здравомыслящие люди не захотели участвовать. Навоевавшаяся Чечня примирялась и, крепко объединяясь вокруг тридцатилетнего лидера, получившего все положенные мужу права управления, начала развиваться вместе Россией и даже быстрее других российских регионов.

Общее улучшение жизни в стране и демократические свободы неизбежно активизировали разные общественные силы, порожденные разными концепциями жизнеустройства, каждая из которых считала себя позитивной и правильной. Самыми громкими оставались пока силы, имеющие поддержку западной цивилизации.

За три года, которые Марина была с Русланом, ее избранник, начинавший с левацких лозунгов, перешел на националистическую риторику. Впрочем, если не вдумываться в смысл его слов, то все, что он говорил, можно было посчитать справедливым. Марине было с ним интересно, вдумываться ей не хотелось, она и не вдумывалась.

Хотя Руслан родился в знойных астраханских степях и по отцовской линии имел толику татарской крови, в его роду были крепкие украинские корни, олицетворяемые тетушками, жившими подо Львовом, у которых он проводил летние каникулы в школьную пору.

После периода любовных признаний, когда Руслан, «страстью сгорая», «так говорил» ей, как Марина хотела слышать и предвидела с первых минут их знакомства, они съездили к его тетушкам в путешествие, которое можно было бы назвать свадебным, если бы они расписались. Очень ей понравились экскурсии по старинным улочкам Львова, которые устроил Руслан, понравилась спокойная и добротная жизнь в тетушкиных селах, и сами тетушки ей понравились, и певучая их украинская речь, и она почти согласилась с Русланом в том, что «западенская» жизнь чище, краше и культурнее поволжской «азиатчины». Она бы и совсем с ним согласилась, если бы ее позвали жить в ту красивую сказку, которую нарисовали Руслан и его тетушки. Но пока ее туда не звали, и надо было жить, учиться и искать свое место под знойным астраханским солнцем, где ей в принципе тоже нравилось, где она не чувствовала себя чужой и где надеялась пригодиться.

Марина не была астраханкой. Астраханкой была ее бабушка, к которой Марина приехала из Казахстана, чтобы получить медицинское образование. Шансов поступить в институт в Алма-Ате у девушки не было. Жили они вдвоем с мамой в пригороде старой столицы, в старой пятиэтажке; лишних денег у них не водилось, к тому же школу она заканчивала в период сильного ослабления России, когда с русскими не считались всюду, и в Казахстане тоже.

Марина росла активной девочкой, любила участвовать в мальчишеских играх и не любила сидеть дома. Детство и юность, проведенные в южных краях, подарили ей смуглую кожу, тон которой выделялся даже на фоне загорелых волжанок, и восточные черты лица, но не степных луноподобных красавиц, а заостренные, как у горянки. Вслед за оценивающими ее людьми Марина сомневалась в чистоте своей родословной, разглядывая в зеркало нос, губы и подбородок, но мама всегда твердо отказывала ей в наличии восточных кровей, — как степных, так и горных, — называя отца, которого девушка не знала, русским.

Уже два года Марина жила в студенческом общежитии, убежав от нотаций стареющей на глазах бабушки. Бытовая простота ее не сильно удручала. К тому же у нее почти не было свободного времени, так как приходилось много трудиться. К учебе, которая всегда ей нравилась, и в которой она шла на красный диплом, добавилось много практических занятий, чуть ли не во всех городских больницах. А еще были ночные дежурства, которые давали ей немного денег и относительную независимость от мамы, бабушки и Руслана.

Последнее время они хоть и часто встречались с Русланом, но как-то наскоро. Причиной она считала нехватку времени. Целыми днями она думала о нем, мечтала увидеть, и эти думы и мечты давали ей силы успевать во всех делах. Но когда наступало условленное время, ее силы заканчивались, и только привычная нежность и воспоминания поддерживали их любовь. Могло быть и иначе, если бы они, наконец, съехались, или если ей хотя бы не приходилось после занятий и дежурств ехать к Руслану в другую часть города или на клубные посиделки в центре, куда он зачастил.

Все чаще она встречала Руслана в клубе с новыми ребятами, все чаще чувствовала, что отвлекает его от важных политических дел, читала неудовольствие на любимом лице и с грустью откладывала надежды на счастливую совместную жизнь.

Вот и месяц назад, когда он ее побил, она ему нечаянно помешала. В отдельном кабинете клуба кроме парнишки из какого-то русского националистического кружка, который второй месяц тенью следовал за ее мужчиной как за учителем, и к бычьей физиономии которого она уже привыкла, у Руслана оказался гость из Грузии, очень недовольный ее внезапным появлением.

Марина честно призналась им, что забыла про условленный стук, и зачем-то прибавила, что устала за день так, что не может думать.

«А ты когда-нибудь думала?» — огорошил ее Руслан.

Его слова были сказаны так обыденно, а прозвучали так страшно, что внутри девушки все оборвалось, и она даже не сказала, а прошептала в ответ, что всегда обо всем думает.

«Если бы ты думала, то не одевалась бы так, чтобы твоему мужчине было за тебя стыдно, — продолжал он ее обижать. — Что за вызывающее мини в мужской компании? Что подумают о тебе мои друзья?»

Марина опешила. Никогда Руслан не позволял себе ее учить. Может быть, она послушалась бы его раньше, когда боялась всего на свете. Может быть, извинилась или убежала, чтобы поплакать. Раньше. Но только не теперь. Теперь она не была тонкой тростинкой, как три года назад. Ее тело округлилось, приобрело соблазнительные формы. У нее появился животик, который она специально обтягивала, привлекая мужские взгляды. И вместе с животиком у нее появился женский взгляд на многие вещи и собственное мнение, которому в сфере женских интересов она полностью доверяла.

Да, сегодня утром у нее были некоторые сомнения, когда она разглядывала свой наряд. Она даже решила, что пора подумать о диете и осмотрела себя особенно придирчиво. Повторный осмотр показал, что платьице, пожалуй, становилось маловато. Но уж очень ей шел его цвет. Особенно терракотовый оттенок, который поблескивал на солнце, как сочный персик. На фоне ровного коричневого загара это было очень красиво. И ноги в коротком платье не казались в зеркало толстыми. Она решила, что у нее все хорошо, и вышла на улицу с легким сердцем. И никаких очень уж нескромных взглядов в свой адрес не чувствовала, хотя где только не была за день и на каком только транспорте не ездила.

Марина захотела объяснить Руслану, что у нее вполне подходящий для лета наряд, учитывая, сколько ей приходиться бегать, и как невыносимо жарко теперь на улице днем. И еще она хотела сказать, что никогда не слыла вертихвосткой, и что у нее есть вкус, о чем сам Руслан ей говорил много раз. Но воспоминание, как он это говорил, вдруг сбило весь настрой, перепутало слова и оставило внутри одну только обиду и желание защититься. Она знала себя, знала свое тело. И никто, даже любимый человек, не должен указывать, как ей одеваться.

Марина подошла к Руслану и, позабыв слова, зачем-то стала его заклинать: «Ты, ты, ты…»

«Не тычь мне, — устало процедил Руслан. — Я просто прошу тебя посмотреть на себя мужскими глазами. Посмотри, и ты увидишь, что выставила свои прелести напоказ. Твое платье ничего не закрывает. В нем ни сесть, ни поднять ногу, чтобы не показать трусов. Ты позоришь меня перед людьми. Мне это не нравится. Неужели тебе не понятно?»

Руслан был не прав. Чудовищно не прав. Вот тут у Марины прорезался голос. И с этого момента она действительно перестала думать о том, что делает и что говорит.

«Знаешь, что, — отрезала она, — не я тебя, а ты меня позоришь своими словами. Какие трусы и кому я показываю? Что за глупость ты говоришь? Какое право ты имеешь меня учить?»

«Право? — усмехнулся Руслан. — Вот мы заговорили и о правах».

«Когда полукровки говорят о своих правах, это все меняет», — обратился он к своим друзьям.

Здесь Марине надо было сдержаться и не говорить то, что она сказала. Она должна была остановиться, но не смогла:

«А вот тут ты опять соврал! И уж если хочешь обзываться, то это ты полукровка, а не я. Я русская и по матери, и по отцу, и ты это хорошо знаешь. А ты полукровка!»

Руслан нехотя поднялся и встал перед ней, как противник, хотя из-за согнутой в коленке ноги и мягких кошачьих движений казался, в отличие от натянувшейся струной девушки, полностью расслабленным. Марину не насторожил его нервно кривившийся рот и колющий взгляд сузившихся глаз. Она продолжала обзываться, пока неожиданный резкий и сильный удар кулаком в пах не заставил ее согнуться пополам и проглотить недосказанные слова. Она задохнулась. И не смогла сопротивляться крепкой руке, цепко обхватившей ее за согнутые плечи, нагнувшей еще больше и поворачивающей по сторонам, чтобы чужие мужчины разглядели ее позор.

«Ну что, девочка, не видно твоих трусов?» — издалека, как из-под воды, услышала она противный голос с грузинским акцентом и довольным причмокиванием.

Потом она услышала, и тоже сзади, щелчки, — как поняла позже, ее фотографировал ученик Руслана, только у него был телефон нового поколения с редкой еще камерой. И только когда прошла целая вечность, и она решила уже, что умирает, ей удалось вздохнуть, освободиться от рук Руслана и выпрямиться.

Почему-то она не заплакала, и, перед тем, как уйти, даже выслушала глупости, которыми Руслан решил ее напугать.

«Женщина должна знать свое место и не мешать делу мужчины, — сказал он. — Особенно сейчас, когда в нашей борьбе решается многое, если не все. Обиду забудь. Сама виновата. Надо отвечать за слова. Но урок и предупреждение запомни. Я завтра уезжаю на пару месяцев, так что у тебя будет время спокойно поразмышлять о нашем будущем. Веди себя подобающе. Паша за тобой присмотрит. Запомни, что без меня у тебя жизни нет и не будет. Позволить тебе от меня уйти я не могу. Поэтому ты должна слушаться и приспосабливаться. Если будешь слушаться, все у нас будет хорошо. Я обещаю».

Марина не помнила, как пришла к себе в общежитие и как уснула. Что-то соображать она смогла только утром, когда очнулась от ночных кошмаров. Тело ломило, как будто не восстановилось после тяжелой физической работы. А голова была ясной, и головой она сразу вспомнила кулак Руслана в своем животе. Вчерашняя боль как будто повторилась и так и осталась с ней, как она решила, навсегда. Разумных объяснений поступку Руслана она не находила. С какой стороны она не пыталась посмотреть на его поступок, он казался девушке таким жутким и несправедливым актом, что временами ей не хотелось жить.

Она придумала даже, что может пойти и утопиться в Волге, и один раз ей приснилось, как она утонула и лежит на дне. Она видела, как ее тело постепенно заносит илом, и слышала монотонный гул входящих в нее пустоты и покоя…

Боль внутри не ослабевала, каждый день она чувствовала ее, когда просыпалась.

Страдания Марины умножались еще оттого, что она давно уже посчитала Руслана своим защитником, которого ей так не хватало в детстве. Среди мальчишек, к которым она тянулась в силу живости характера, часто попадались злые и хитрые обидчики. Особенно они привязывались к ней в летних лагерях. Каждый год после четвертого класса мама отправляла ее оздоравливаться к бабушке, а бабушка устраивала ее на две смены в один из загородных оздоровительных лагерей. И каждый год в каждом лагере находились уроды, поднимавшие палками юбку, чтобы выставить на показ ее трусы, или больно хватавшиеся за грудь, когда она играла с ними в догонялки. Везде и всегда ей не хватало защитника, что было дополнительным подсознательным мотивом прислониться к высокому и сильному Руслану. А теперь получалось, что этот защитник опозорил ее хуже гадкого мальчишки в детстве.

Несколько раз Марина пыталась плакать и жалеть себя, представляя, что хранила себя для единственного мужчины, отдала ему все, что у нее было, и все оказалось для нее напрасным. Но странным образом все чаще ловила себя на мысли, что жалость не захватывает ее целиком. Кроме жалости она чувствовала внутри себя какой-то стержень, заставляющий не склонять голову и жить, несмотря ни на что. Стержень был рядом с болью в груди.

Если бы она всегда могла называть словами то, что чувствовала, она бы сказала, что с болью в ней укрепилась женщина. Потому что хотя она давно уже жила с мужчиной и узнала свое тело, и округлилась, в ее душе оставалось много девичьего. Узнав счастье, она думала, что всю жизнь у нее будет одно большое счастье. А теперь она узнала боль, и внутри нее счастье и боль стали вместе. И вместе с ними появилась и с каждым новым днем душевных страданий крепла уверенность в своих женских силах, которые превозмогут любую боль, если только она не отступит от себя и будет прислушиваться к тому, что есть в ней с самого детства.

И слова, которые не рождались в ней сразу, чтобы объяснить все происходящее, все равно приходили, только немного позже. Как три года назад появилось объяснившее ее чувства слово «счастье», и как теперь появилось определение Руслану — «нацист». Она пока не смогла бы объяснить толком, что это значит, но родовой памятью знала, что это плохо, и что хотя она продолжает любить Руслана до круженья головы, мир с ним ей больше не нужен.

К тому же люди понимали ее боль и ей сочувствовали. Первые дни ей было стыдно говорить, а потом она нечаянно проговорилась бабушке, которая ее пожалела и поплакала вместе с ней, и дяде Саше, отцу выходившей замуж подружки. Марина только намекнула ему об обиде, посмеиваясь и делая вид, что не очень переживает, но он понял ее без многих слов, обеспокоился и поговорил с ней так, как смог бы поговорить только заботливый отец. Дядя Саша не только поддержал родившееся в ее голове решение перевестись учиться в Алма-Ату, но и подсказал, как говорить с местным педагогическим начальством, чтобы ее отпустили.

Руслан ее побил в конце сессии. После этого у нее было время посоветоваться с мамой. У мамы она пожила недолго, но этого хватило, чтобы оценить и правдивость маминых слов о поменявшемся среди казахов в лучшую сторону отношении к русским, и возможность вернуться, чтобы жить, как давно хотела мама, вместе.

В Казахстане Марина виделась с несколькими одноклассницами, у одной из которых понянчила хорошенькую дочку-куколку, бегала знакомыми улочками и через заброшенный сад, с которым были связаны разные детские истории, и так осмелела, что сходила на прием к проректору местной академии, благообразному моложавому казаху с исключительно правильной русской речью. Проректор принял ее благосклонно и сказал, что с понижением на курс девушку примут без разговора, а если она найдет общий язык с преподавателями на кафедре, то возьмут и без понижения.

Но вот из альма-матер ее отпускать не захотели и даже нагрубили в ректорате. С известных пор грубость оказывала на Марину эффект, противоположный ожиданию грубияна. У нее только добавилось решимости и уверенности, что она на правильном пути. Марина решила идти со своим заявлением к ректору, который пока был в отъезде, но через месяц должен был появиться на рабочем месте. Девушка была уверена, что убедит ректора теми словами, которые она нашла с помощью дяди Саши.

Необходимость ждать ректора была не обременительной, потому что на это время у нее как раз было дело, от которого она не могла отказаться. Прошлым летом соседка по комнате привлекла Марину к воспитательной деятельности в школьных лагерях, и у Марины все хорошо получилось. На это лето девушки загадали ту же работу, а опытной соседке в студенческом комитете предложили даже отдельную особую и хорошо оплачиваемую работу. Но у соседки неожиданно заболел папа и очень серьезно, так что сразу после экзаменов она уехала его выхаживать, а вместо себя на эту ответственную работу предложила Марину, взяв с нее слово, что Марина не подведет. Работа начиналась с понедельника. Поэтому сегодня Марина еще может позволить себе пострадать, вспоминая вышедшую замуж счастливую дочку дяди Саши и представляя себя в ее красивом белом платье под руку с Русланом, который давно мог повести ее за собой, если бы захотел.

Один еще день ей можно пострадать и поплакать, а завтра уже надо собраться, взять себя в кулак и постараться отдать свою любовь детям, раз она больше не нужна Руслану.

Колючая работа (2)

В пять минут восьмого Марина вскочила в автобус с детьми, который ждал ее на спуске около Кремля. Стоило ей запрыгнуть на подножку, как машина сразу поехала, так что знакомиться получилось на ходу и не очень удобно.

В автобусе был сопровождающий от комитета по делам молодежи, которого Марина видела несколько раз в студенческом совете. В креслах полулежали не выспавшиеся чеченские ребятишки, почти одни мальчишки, а на задних сидениях широко устроились два здоровых заросших мужика в затянутом ремнями камуфляже, обутые в высокие армейские «берцы» на шнурках. Новенькие ремни на них поскрипывали от движений, одежда таинственно надувалась, точно они были вооружены с головы до пят, как с перепугу подумала Марина, которую старший чеченец почти насильно усадил рядом с собой.

Недовольно пробурчав, что она на пять минут опоздала, чеченец представился Баширом, своего помощника назвал Керимом и сказал, что с ребятами она будет знакомиться в их присутствии, когда они приедут на место, и что всю свою работу она будет делать на их глазах и с их согласия.

Башир хорошо говорил по-русски. Сказав все, что хотел сказать, он потерял к Марине интерес и стал смотреть в окно.

Керим был помоложе и пошустрее. Он посматривал на Марину и даже как будто ей подмигнул. Потом засмеялся и что-то весело спросил у Башира на своем гортанном языке. Башир ответил, не поворачиваясь и как-то нехотя, сквозь зубы. После его слов Керим осекся, сник и тоже уставился в окно.

Трое мальчишек всю дорогу залезали коленками на свои кресла, высовывая головы, и, посмотрев на Марину, с шумом плюхались задами на сидения, оживленно пересказывая друзьям свои впечатления о девушке. Один из них, самый маленький, как показалось Марине, и с самыми озорными черными глазками, выглядывал чаще других и, не выдержав, спросил, как ее зовут и сколько ей лет. И ответил, в свою очередь, не обращая внимания на смех соседей, что его зовут Иса, что ему десять, и что с ним в автобусе его сестра Зухра. И что у него есть еще одна сестра, которая осталась в Чечне.

У Марины были с собой фотооткрытки с видами местного заповедника. Она дала их посмотреть Исе, а Иса отдал их сестре, которой они очень понравились. Марина попросила Зухру принять открытки в подарок. Зухра засмущалась, но подарок взяла и поблагодарила.

Короткое общение с Исой и его сестрой успокоило Марину, не придумавшую пока, как себя вести с молчавшими бородачами; она устроилась поудобнее и стала смотреть, где они едут.

Автобус бодро гудел в сторону Камызяка. Этой трассой в детстве девушку возили в летние лагеря.

Район детских лагерей, куда она ездила, располагался вдоль реки Кизань за селом Яксатово, в нескольких километрах вниз по реке. В том районе было не меньше пяти лагерей. Первый раз в лагерь она ездила в последний год советской власти, и запомнила, что они носили имена героев-пионеров, а самый дальний и новый из них, с собственным большим открытым бассейном, — космонавта Юрия Гагарина. Как она слышала, теперь на Кизани один этот лагерь и функционировал. Еще два лагеря стояли законсервированными, а самые ближние к городу поломали, и на их месте построили базу отдыха, куда направлялся автобус. И получалось, что Марина едет в старые знакомые места, где старый лагерь преобразился в современное место отдыха, словно отвечая ее преображению из ребенка в современную молодую женщину.

Марина сосчитала, сколько лет здесь не была, — у нее получилось семь лет. За это время вдоль пригородной трассы выросли новые незнакомые строения, а села, раньше четко разделявшиеся между собой, соединились в пригороды. Несмотря на изменения, все-таки она узнала Карагали, Яксатово и поворот дороги вслед повороту реки. За поворотом начинались степи с мелиоративными канавами — слева от дороги — и прибрежные рощицы из редких ив, тутовника и тополей, полузатапливаемых в паводок, — справа.

Почти сразу за поворотом, переехав канаву и небольшое поле, автобус свернул к реке и подъехал к огороженной забором территории базы.

Рощицы вдоль реки, которые запомнила Марина, начинались теперь отсюда. По первой из них, облагороженной посаженными вдоль подъездной дороги туей и молодыми тополями, минуя круглый «пятачок», который в памяти Марины связался с клумбой на въезде в бывший когда-то здесь лагерь, автобус подъехал к трехэтажному кирпичному зданию, выкрашенному в насыщенный синий цвет, и остановился в его тени.

Автобус встречали женщина-администратор, мужчина в сером костюме и три милиционера с короткими автоматами, служебная машина которых стояла у подъезда. Башир и Керим по очереди обнялись с мужчиной и стали о чем-то договариваться с милиционерами. Их разговор затянулся. Башир недовольно взмахивал рукой и качал головой.

Дети в автобусе зашумели, прильнули к окнам, забегали по салону. Дожидавшаяся вместе с Мариной администратор сказала, что для них накрыт завтрак. Марина покраснела, почувствовав себя старшей, и подошла к мужчинам.

— Башир, можно кормить детей? — спросила девушка, превозмогая несвойственную ей робость.

Бородач повернул к ней голову, посмотрел прямо в глаза, осторожно кивнул и приказал Кериму идти с ними.

Марина пошла к автобусу. Сердце у нее колотилось, она мысленно заклинала ребят послушаться и пойти за ней.

Ребята ее послушались и пошли.

Пока дети кушали, Марина их еще раз сосчитала. Тринадцать мальчиков и шесть девочек. Мальчишки обычные, озорные, в брюках, шортах, футболках. У двоих — Аки и Тагира — усы, но лица нежные, им не больше четырнадцати. Два мальчика были младше Исы, лет восьми.

Маленьких девочек не было. Все девочки в платьях и, кроме одной — Нафисы — в платках, а у трех, вроде бы старших, платья чуть не до пят. Нафиса назвала Марине, как девочек зовут и сколько кому лет. Нафиса оказалась самой старшей. Ей уже исполнилось четырнадцать, а Зухре и двум другим девочкам в длинных платьях, на которых подумала Марина, что они старшие, еще нет. У двух девочек были косы, у остальных волосы были пострижены, короче всех — у Нафисы.

Мальчики и девочки расселись за разными столами. Марине с мужчинами, как она уже поняла со слов Керима, тоже придется сидеть порознь.

Помещение, где им предстояло питаться в течение трех недель, называлось здесь рестораном и — тяжеловесной полированной мебелью, дорогой посудой, приглушенным светом, фотопейзажами на стенах и ценами — отвечало своему названию. Просмотрев меню, Марина порадовалась, что вычет за питание из ее зарплаты не предусмотрен, а то получать денег за работу ей бы не пришлось.

Наскоро перекусив, Марина успела пообщаться с любопытствующими женщинами — официанткой и администратором. Она рассказала им про себя и то немногое, что ей рассказали самой и о чем по возможности просили не распространяться: приехали дети погибших чеченских милиционеров, которых пригласила отдохнуть и опекает местная власть. Женщины, в свою очередь, рассказали, что на первом этаже у них ресторан, служебные помещения, бассейн и тренажерный зал, на втором и третьем — гостиничные номера. Что Марина и чеченцы будут жить на втором этаже, что на их этаже других постояльцев не будет, что двери с лестницы на их этаж будут закрываться на замок, и что вежливый мужчина в костюме тоже предупредил женщин не говорить посторонним ничего лишнего.

Поевшие дети начали хулиганить: залазить под столы, двигать тяжелые стулья. Марина скомандовала им забрать в автобусе свои вещи и размещаться по комнатам, которые она им укажет. Но поруководить не получилось. В дверях нарисовался Башир.

— Не ты здесь командир, Марина, — сказал он укоризненно. — Мы с тобой договаривались — все через меня.

— Но мальчишки балуются. Их надо устроить по комнатам. И администратор ждет… Башир, можно я займусь детьми?

— Хорошо. Устраивай ребят. Ты спросила, — я разрешил. Всегда спрашивай, Марина, я тебя очень прошу.

«Да знаю я свое место, не переживайте. Спасибо, хоть имя запомнил», — подумала в сердцах девушка.

Когда все устроились, Марина решила осмотреть, что интересного есть на территории базы.

Дверь на их этаж уже закрыли, и на развернутом стуле перед выходом, облокотившись на спинку, сидел Керим. Встретившись с ним взглядом, девушка поняла, что ей надо стучать к Баширу.

— Кто?

— Это Марина. Я хочу выйти на улицу. Мне надо отпрашиваться, если я хочу выйти?

— Надо отпрашиваться. Зачем тебе выходить?

— Хочу посмотреть, что там есть, где играть детям. К речке хочу выйти. Не будем же мы целыми днями сидеть в четырех стенах!

— Хорошо. За забор не ходи. Туда нам нельзя.

Марина начала жалеть, что согласилась на эту работу. Теперь и чеченцам надо кланяться. Мало ей Руслана.

Осмотр территории базы радости не прибавил. За корпусом до самой речки простиралась открытая ровная площадка с выжженной солнцем травой, без деревьев. Сухая потрескавшаяся глина под ногами казалась каменной. Выложенные тротуарной плиткой тропинки косыми лучами вели от здания к теннисному корту с искусственным зеленым покрытием, песчаной волейбольной площадке и к реке. Вдоль тропинок были разбиты цветочные клумбы. Садовник-казах с морщинистым лицом, затененным старой широкополой фетровой шляпой, заканчивал поливать цветы, заливая до краев последнюю канавку.

Было около одиннадцати утра, а солнце пекло так, что ноги сами искали тень, которая была только у корпуса, под редкими деревьями вдоль кирпичного забора и железной ограды, отделяющей базу от реки, и под крышей одинокой беседки, на песке около которой лежал опрокинутый мангал, и стояла открытая печь, выложенная из кирпича.

В жару на этой площадке делать нечего. Утром надо попробовать организовать ребят на зарядку. Вечером на корте мальчишки могли бы поиграть в мяч. После ужина можно посидеть с ребятами в беседке, если другие отдыхающие не придумают жарить здесь шашлыки.

Калитка в береговой ограде была закрыта на замок. Посмотрев сквозь прутья, Марина убедилась, что искупаться в речке не получится, хотя ей очень хотелось. Берег был каменистый, пляжа поблизости не было, дно, скорее всего, илистое, в воде у берега торчали ржавые остатки железных канатов, валялись пустые бутылки и разный мусор.

Она медленно прошла вдоль ограды в тени тополей, думая, что место, куда их привезли, совсем не походит на живое пространство ее лагерей. Там было много деревьев, кустарники, камыш и лебеда, были полузакрытые веранды в летних домиках, деревянные беседки, увитые плющом и диким виноградником, качели, скамейки. Хоть не так прилизанно и аккуратно, что-то поломано, но всюду интересно. В голове мельтешили воспоминания о тенистых закутках, которые были на каждом шагу, о цеплявших шорты кустах на берегу, куда им тоже не разрешали выходить, но куда они пробирались подсмотреть, как мальчишки плавили пустые целлофановые кульки, собирая капающую массу в железные ложки. Из кульков у них получались красивые овальные черно-зеленые кулоны, на которых ножичком и зубной пастой можно было нарисовать имя или цветочек. У Марины было два таких кулона, один из которых ей подарили, а другой она выменяла на значок.

В тех лагерях только в самое пекло, в обед и «мертвый» час, прятались от солнца в домиках, в другое время всегда можно было найти, где поиграть. Куда все делось? Неужели вырубили и поломали?

Марина вернулась к зданию и обошла его кругом. Кроме дорожной аллеи, с этой стороны были клумба с цветами и ряды привязанных к палкам саженцев, которым еще расти и расти. За саженцами — забор из сетки-раубицы и, через поле, трасса с ползущими мимо машинками.

Марина попросила администратора показать бассейн и тренажерный зал.

Зал с железом им с детьми вряд ли пригодится, зато бассейн ей понравился. Внутри не жарко. Дневного света из высоких узких окон вдоль длинной стены достаточно. Прозрачная голубая вода, притягивающая взгляд. Длинная ванна, дно с уклоном. Есть мелкое место, где можно учить детей плавать.

Пока Марина ходила, дети уснули. Впустивший ее Керим закрыл дверь на ключ и тоже пошел спать.

Марина закрылась в своем номере и под монотонный гул кондиционера стала думать, что ей делать.

Она попыталась написать на листочке план занятий с детьми. План получился куцый, неинтересный.

Все детские игры, в которые она играла в летних лагерях, разные догонялки, которые ей особенно нравились, тут не организуешь. Чем еще увлекали детей в ее время? Чтением интересных книжек, которых было не достать, и рассказом необычных историй. Но теперь доступны любые книжки, а дети не очень любят читать. И что читать чеченцам? Что им рассказывать? К тому же мальчишкам? Откуда она знает, что им интересно?

Что же еще можно придумать?

Однажды воспитательница водила их в недалекий поход на соседнюю речку Царев, на Осыпной бугор, рассказывала про маленькие яблони-китайки, которые там раньше росли, и показывала оставшиеся от обширных садов деревья с жесткими красными плодами, которые можно было спрятать в кулак.

Одно лето они играли в «зарницу» ниже Осыпного бугра, в районе Кирпичного завода. До сих пор ей обидно вспоминать, что их отряд проиграл из-за мальчишки, который устал лежать на земле и встал, выдав хитрую засаду.

На такую игру ее черноглазые подопечные могли клюнуть, но ведь за территорию выходить нельзя, а на территории не поиграешь.

В общем, ничего толкового не придумывалось, и Марина уже хотела опустить руки, но тут в ней проявились упрямство и воля, которые она узнала в себе, борясь с чувством к Руслану. Воля не хотела отступать, спрашивая, зачем тогда она собиралась с силами, зачем переламывала себя, зачем давала слово людям? Набежавшие вопросы в полуденной тишине так усилились и придавили голову, что Марине еле хватило мочи сделать шаг до кровати и упасть на нее. В солнечных отблесках под потолком она разглядела пылинки, которые дрожали на месте, точно танцевали. Воздух над ней был густ и недвижен, но из-за пылинок ей показалось, что он задрожал. В его дрожании постепенно вырисовалась альтернатива: либо склонить голову, забыть страдания, подчиниться Руслану и всем обстоятельствам, образуемым вокруг нее другими людьми, либо слушать себя и бороться изо всех сил, какие у нее есть.

Сначала ей опять показалось, что проще сдаться и плыть по течению, а потом сердце сжала тоска, и она подумала, что умрет, если сдастся.

Дрожавший воздух прислушался к ней и остановился, образовав в себе нечто прозрачное, похожее чертами на лицо матери. Мамино лицо гримасничало, пытаясь подсказать, что делать, потом передернулось от резкого движения, спуталось и обратилось в другое и уже мужское, столь же прозрачное и полузнакомое. Марина подумала было на Руслана, но тот, кто был в ней, возмутился и с его помощью внутри сложилось «па-па». А когда она поняла, какое слово сложилось, то передернулось и спуталось и это лицо. И так вдруг жалко ей стало, что все у нее путается, что она плюнула на себя и стала думать про осиротевших ребятишек, которых привезли в чужие им степи, чтобы отвлечь от тоски по родителям. И она загадала думать об этих детях столько, сколько будет нужно, чтобы войти к ним в доверие и попробовать отвлечь от сиротских чувств. И поняла, что если у нее получится то, что загадала, то она и беду с Русланом переживет и дальше сможет жить по своему, а не чужому велению.

С этими мыслями ей сразу стало легко. Она вскочила с кровати и побежала поднимать сонную компанию на обед.

Хитрый план (3)

Всю следующую неделю Марина хваталась то за одно, то за другое, но без большого успеха, словно подтверждала известную истину: загадать легко, сделать трудно.

От утренней зарядки она отступилась на третий день. Девчонок ей трогать Башир запретил, а мальчишки ленились. Она, как дура, бегала утром по всему этажу, стучала в двери, — для того, чтобы к ней вышли сначала пять пацанов, потом четверо, а потом один Иса. Она знала, что мальчишек подговорил против нее Керим, который считал ниже своего достоинства махать руками вместе с ребятами и стоял, зевая, в сторонке.

Футбол организовался без нее. Охранники сами разделили мальчишек на две команды, гоняли мяч вместе с ними и спорили хуже детей. Чаще выигрывала команда Керима, отчего все мальчишки хотели играть с ним, а Башир расстраивался. Чеченским девочкам футбол не нравился, Марина тоже никогда не понимала эту забаву, но они каждый вечер добросовестно ходили смотреть игру и болели.

Попробовав заинтересовать детей чтением, Марина чуть не поссорилась с Баширом. Недовольный чеченец вызвал ее в коридор, сунул в руки «Хаджи-Мурата» и спросил, зачем она заставляет мальчишек читать эту книгу.

— Я не заставляю, я думала, чем мальчишек заинтересовать, чтобы они начали читать. Я думала, что книга великого писателя про кавказскую войну, про героев, про мужскую честь, — самая подходящая.

— Им про войну не надо читать, они ее видели, — сказал Башир. — Убери эту книгу. Я ее читал. Мне она не нравится. Толстой не так написал про моих предков, как надо. Он написал взгляд русского, которому все понятно. Чеченцу не все понятно. Зачем нам вспоминать то, что можно назвать предательством? Я не хочу объяснять детям, почему мы то воюем с русскими, то дружим с ними. Я не хочу, чтобы они сомневались в мудрости отцов. Если бы ты не была женщиной, я бы подумал, что ты враг.

— Да, я дура, я женщина, — вспыхнула Марина. — И поэтому мне твои обиды не интересны, а вот ребят жалко. Кем они вырастут, если не будут читать? Дети должны быть умнее родителей, идти дальше. Откройте им мир! Пусть развиваются! Пусть напишут лучше Толстого!

Башир махнул на нее рукой и правильно решил дальше не спорить с женщиной.

А после ужина к Марине неожиданно постучал Иса:

— Зухра просила твою книжку. Дай ей.

— Это плохая идея, — ответила ему Марина. — Башир сказал, что книга не для чеченцев.

— Сестра слышала, как Башир тебя ругал. Она все равно хочет прочитать эту книгу. Она любит читать. Пусть читает. Башир разрешил. Можешь у него спросить.

— Дай ей, — подтвердил Башир слова Исы и даже каким-то доверительно смягченным голосом попытался объяснить Марине, почему разрешил.

— Отец Исы был моим командиром. Он погиб вместе с женой. Пошел ее спасать и попал в засаду. Как Хаджи-Мурат… Иса похож на отца. А Зухра похожа на мать.

— Иса сказал, что ты обиделась. Ты обиделась? — Башир посмотрел ей в глаза.

— Нет, — выдержала она его взгляд.

— Хорошо, — сказал Башир, и Марина во второй раз осторожно подумала, что чеченские мужчины не самые упертые, и их можно заставить считаться со слабой женщиной.

Первый раз она подумала так после приключения в бассейне.

Ее придумкой поучить детей плавать Башир тоже сначала не очень был доволен. Подумав, он разрешил ей заниматься с ребятами, а девчонок брать запретил. Он сказал, что чеченским девочкам незачем показываться голыми, а на предложение Марины купать их отдельно от пацанов ответил, что умение плавать девочкам в жизни не пригодится.

Решив повоевать за слабый пол позже, Марина повела в бассейн мальчишек, и там они ее осмеяли, когда увидели в купальнике. Построенные Керимом в шеренгу вдоль бортика, смешные, — кто в плавках, кто в трусах, худые и нескладные, — они хихикали над ее видом и только пальцем, наверное, не показывали. Ей казалось, пока она шла мимо них к лесенке в бассейн, что легче было пройти через строй похотливых мужиков. Обиднее всего было, что она отметила слова Башира про голых девчонок, и специально выбрала поэтому не самый любимый, но тоже красивый, купальник с закрытыми трусами и придирчиво осмотрела себя в нем перед зеркалом. Марина была уверена, что у нее ничего не видно, а эти дикари и взрослый вроде бы Керим посмеивались над ней, как над диковинкой.

Марине очень хотелось спрятаться от них побыстрее в воде, но, взявшись уже за поручень лесенки, она пересилила себя и повернулась лицом к сбившимся кучей ребятам.

— Что за идиотские смешки? — спросила она их. — Ведете себя, как дикари. Я не голая. Я себя не позорю. Может быть, это не по вашим обычаям, но у нас все женщины купаются в купальниках, и наши мужчины к этому привыкли. У нас так принято. Уважайте наши правила. Не я приехала к вам в гости, а вы ко мне.

— И еще. Зачем вы меня обижаете? Разве настоящие мужчины обижают женщин? Я ничего не сделала такого, чтобы надо мной смеяться. Подумайте лучше о себе. Для мужчины сегодня смешно и стыдно не уметь плавать. Я хочу, чтобы над вами не смеялись из-за этого. А вы чего хотите?

Ей показалось, что она устыдила ребят. Во всяком случае, Керим поскучнел и уселся на стул на дальнем бортике, а многие мальчики стали смотреть не на нее, а в пол.

В воде глупости из мальчишеских голов вылетели, потому что оказалось, что только трое из них умели плавать, еще трое или четверо кое-как держались на воде, а с остальными была просто беда. И если маленькие к концу первого занятия хотя бы перестали бояться ложиться на воду, держась за дощечки, то с великовозрастными неумехами девушке было, похоже, не справиться…

Вечерами, когда Марина закрывалась в номере, собираясь отдыхать, она долго не могла заснуть, вспоминая, что делала за день, и что у нее получалось. И казалось ей, что у нее ничего не получается, что она никчемная. Что любая другая девушка на ее месте делала бы то же самое, что Марина, потому что ничего другого тут не приходило в голову, — и чеченцы бы даже не заметили подмены.

Так грустно было думать в одиночестве, что она никому не нужна: ни Руслану, которого долго считала своим, ни этим горцам, с которыми она связалась, — что сердце окутывала злая тоска, и хотелось выть на растущую луну, которая, как на грех, глядела в окно ее номера.

Особенно одиноко ей было вечером после стресса в бассейне. Так тоскливо было лежать и вспоминать глупые ухмылки и свою невольную реакцию оглядеть себя при мальчишках, что она не выдержала добровольного заточения в номере и пошла, куда глаза глядят.

Глаза привели ее к Баширу, воевать за девчонок.

— Не хотят они плавать, — в десятый раз терпеливо повторил он ей, и в десятый раз она с ним не согласилась.

— Пойдем спросим у них. Чего ты боишься?

Девчонки, собравшиеся в номере Нафисы и Зухры, настороженно молчали, и Марина уже подумала, что и тут не права, пока не догадалась попросить выйти Башира.

Когда он вышел, Нафиса сказала, что ездила с родителями на море, где папа научил ее плавать, и показала плавки, которые взяла с собой. У других девчонок и купальных принадлежностей не было, и плавать они не умели, и не хотели учиться, кроме двух, горячими глазками следивших за объяснениями Марины и осторожно согласившихся попробовать, если в бассейне не будет мужчин и мальчишек, и если у них будут купальники. Одной из этих девчонок была Зухра, которую Марина уже посчитала своей союзницей, невольно отмечая при каждой встрече, что девочка тянется к ней и готова помогать. Вот и войдя с Баширом в девчачий номер, Марина сразу увидела открытки с видами местного заповедника, которые подарила ей в автобусе. Открытки специально лежали на подушке, не увидеть их было невозможно.

Марина пообещала, что купальники у девочек будут. Сняв с них мерки, она пригласила в номер Башира и сказала, что завтра днем проведет в бассейне отдельное занятие с тремя девочками, а потом, когда девочки уйдут, запустит в бассейн мальчишек с Керимом. Когда Башир увидел смутившихся девочек, ему осталось выполнить уговор и согласиться. И тогда Марина первый раз подумала, что он не такой суровый, каким кажется, и что в нем есть уважение к женщине.

К себе Марина вернулась повеселевшей. Она пересчитала свои деньги. Денег было мало, на билет в Алма-Ату все равно не хватало.

Утром она поговорила с мужем официантки, привозившим на базу отдыха свежие овощи, и он отвез ее на пригородный вещевой рынок.

С сожалением посмотрев на разнообразие китайских и турецких тряпочек, которые почти ничего не стоили, ничего не закрывали и были, на ее взгляд, самыми подходящими для девчонок, девушка выбрала два пуританских купальника: один закрытый, с юбочкой, и один открытый, но с широким лифом и длинными плавками, похожими на панталоны, которые ей показывала Нафиса.

Девочки подарки приняли. Марина подбадривала девчонок, старательно учившихся лежать на воде и работать ногами, и вместе с ними смеялась, когда чьи-нибудь ноги и руки начинали отчаянно бить по воде, поднимая тучи брызг, или кто-то вскакивал на ноги и выпячивал глаза от испуга…

После того, как Марина начала учить девочек плавать, у нее появился защитник, как он сам ей объявил.

Это сказал Иса. Он подошел к ней, когда она стояла перед оградой и смотрела через речку и ивы на другом берегу на краснеющееся вечернее солнце, готовящееся закатываться в ту сторону, куда уехал Руслан. Эта пора была одной из самых ее любимых. Сильный дневной ветер затихал, жара спадала, а комары пока побаивались занимать открытые места, — ничто не мешало бездумному созерцанию зелени, воды и желтого солнечного света.

— Как же ты будешь меня защищать? — спросила Марина. — Ты маленький. Вот когда вырастишь и станешь сильным, тогда ты будешь защитником, а теперь вряд ли.

Как оказалось, мальчуган ждал вопроса и приготовился к ответу. Он приподнял футболку, показал пристегнутый к поясу чехол с торчащей из него рукояткой ножа, а, чтобы снять последние сомнения, обнажил короткое кривое лезвие и сделал ножом два резких косых движения, заставив девушку вздрогнуть.

— Я знаю, что маленький, — согласился Иса, спрятав нож. — Но я все равно мужчина и должен защищать женщин.

— Зухра просила сказать тебе спасибо за то, что ты учишь ее плавать. Ей нравится. А книжку твою она завтра дочитает. Когда дочитает, я тебе ее сразу принесу.

— Пусть она сама мне отдаст, — предложила Марина.

— Нет. Она не может. Я у тебя брал книгу, я тебе верну.

— Разве Зухра тебя слушается? — спросила девушка. — Ведь она старше тебя, выше ростом и, наверное, сильнее.

— Зухра еще умная, — ответил мальчик, — учится в школе на пятерки. Она просто со мной советуется, потому что у нас такой обычай. Я в семье теперь старший мужчина и должен знать, что делают мои женщины, чтобы их защищать.

Как не смешно было Марине слушать Ису, но она честно должна была признаться себе, что слова пацана ее тронули. Вот Руслан никогда не обещал быть ее защитником.

И с чего она взяла, что Руслан должен был ее защищать? Он не обещал, она это сама придумала…

Иса был столь бесхитростен и открыт, с самой первой их встречи в автобусе, что Марина еле сдержала острое желание прижать его к себе и погладить по голове. Почему-то она вспомнила его острые лопатки, на которые обратила внимание в бассейне. Эти лопатки были, как у приехавшего в Америку мальчика Вито Корлеоне. А потом посмотрела в грустные глаза Исы, открытые миру, как у маленького Лапши из другого знаменитого голливудского фильма, и в эту минуту ей пришла мысль о том, что Иса специально послан ей, чтобы помочь найти общий язык с детьми.

Марина стала лихорадочно соображать, как ей добиться доверия мальчика. В голову не приходило ничего другого, кроме как вместе с ним нарушить явный запрет, как поступила в советском уже кино молоденькая учительница французского, игравшая с гордым и голодным деревенским учеником на деньги.

— Иса, ты видел проход за сторожкой? — спросила она, зная, что мальчик не мог видеть. — Хочешь посмотреть?

Они прошли шагов тридцать вдоль берега к деревянной будочке, куда садовник складывал свой инвентарь. Дальше за будкой был вкопан пожарный щит, и лежала неровная куча песка, то ли приготовленная для противопожарного применения, то ли оставшаяся после выкладывания плиточных тропинок. А за будкой был лаз в решетке, образованный изогнутыми соседними прутьями, через который можно было выбраться к реке. Будка и щит надежно закрывали лаз со стороны здания.

— Давай похулиганим? — предложила Марина. — Мне очень хочется погулять вдоль реки. Здесь были лагеря, в которых я отдыхала, когда училась в школе. Все так изменилось вокруг. Хочется посмотреть, что осталось, и что я узнаю.

— Но одна я идти боюсь. Мне нужен товарищ. Пойдешь со мной? Башир накажет, конечно, если узнает. Но нас отсюда не видно. И они с Керимом сейчас только начали таскать железо в зале. Если мы не уйдем далеко и быстро вернемся, никто не заметит, что мы убегали.

План Марины был почти беспроигрышный. Она это знала и без хулиганских огоньков, проявившихся в глазах Исы.

— Нас тоже в детстве не пускали на речку, — призналась девушка мальчику, когда они пролезли через ограду, спустились с полутораметрового обрыва к реке и пошли рыбацкой тропинкой.

— Боялись, наверное, что мы полезем в воду или попадем в руки лихих людей, — продолжала она. — Но мы с подружкой не слушались, ходили подглядывать, что там делают мальчишки… Ты знаешь, я сейчас почувствовала, как у меня заколотилось сердце, — оно так колотилось у меня давным-давно от страха, когда мы прятались с подружкой в кустах на берегу.

— Ты знаешь, Иса, кажется, я узнала. Видишь вверху поломанный деревянный заборчик? За ним должны быть домики… Ну да, так и есть. Видишь два домика поперек? Вот в таких мы и жили. Все удобства на улице, не как у вас. Человек по восемь в палате… За этими домиками должны быть дорожки и другие домики уже вдоль дорожек.

— Это соседний лагерь. Мой лагерь был перед ним. Значит, его разломали, как я и думала. Да и тут все очень заросло. Явно сюда годами уже никто не ездит. Давай спускаться на берег. Не хочу карябаться о кусты.

— Знаешь, я что хочу тебе показать? — спросила девушка. — Верблюжью колючку. Ты точно не видел, как она цветет. Я видела два раза. Сейчас как раз подходящая пора. Ты не представляешь, какая она обычно неказистая, и как неожиданно красиво цветет. Какие у нее раскрытые колючие бутоны, и как радуются жизни ее розово-красные мохнатые цветки!

— Я знаю местечко, где было много этой колючки. Сейчас будет за лагерем высокий берег с травой. Там надо идти осторожно, могут быть змеи. Потом спуститься вниз, на песчаный берег. Если от песка повернуть налево и пройти узкую рощицу, то выйдешь на узкое сухое поле, отделяющее этот лагерь от следующего. А колючка росла на этом поле как раз у рощи.

Но пройти им не удалось.

Только они ступили на высокий берег, как в траве перед Мариной проползла полуметровая гадюка. Испугавшись, они с Исой невольно взялись за руки, сделали по инерции еще два или три шага вперед, и оказались перед целым змеиным семейством. Невесть откуда выползавшие гадюки стали стремительно пересекать их путь, выползать на обрыв и прыгать с него в воду. Казалось, вся невысокая трава на берегу кишит змеями.

Не сговариваясь, девушка с мальчиком припустились бежать оттуда, и уже только выбравшись на знакомый берег, схватившись за прутья ограды со стороны базы отдыха, выдохнули страх и несколько минут смеялись друг над другом до слез, закатываясь от каждой попытки что-то сказать.

После этого приключения Иса почти каждый вечер приходил к Марине на берег, и они разговаривали, неторопливо прогуливаясь вдоль ограды.

Иса не любил рассказывать, он любил слушать. Марина рассказала ему о всех своих поездках в здешние места. Она сама удивилась, сколько всего вспомнила давно позабытого. Между прочим пришлось ей что-то рассказать пацану, допытывающемуся, есть ли у нее парень, и о своей жизни. Наврала она немного, сказав, что у нее все хорошо и только временная размолвка с Русланом, за которого она собирается замуж.

А еще Марина вспомнила про одну свою воспитательницу, студентку пединститута, заинтересовавшую весь отряд разговорами на необычные темы, очень начитанную и беседовавшую с детьми, как с равными. На ее вечерние беседы в дальней беседке собирались все ребята из отряда, точно им было намазано. Марина хорошо помнила, как ждала этих бесед и что ни одной не пропустила и ни с одной не ушла, даже с тех, на которых шли непонятные ей разговоры.

Из непонятных ей была беседа о роли личности в истории. Она не понимала, почему важно выяснять, кто для истории важнее — массы или вожди? Не понимала, почему Наполеон — великий человек, если он хотел завоевать ее родину? Зачем обсуждать Ленина, Маркса, Вашингтона или Линкольна, если почти все ребята в лучшем случае знали только, кто это, а об их делах узнали из слов воспитательницы? Ей казалось, что и взрослые мальчишки мало, что знали, только выделывались перед девчонками. Никто из них на следующий день не ответил ни на один Маринин вопрос. Все только пренебрежительно отмахивались от нее, как от тупицы.

Зато, когда воспитательница пересказывала интересную книгу, ее слушали, раскрыв рот, все. Это после ее рассказов Марина приняла фантастику за литературу. Ей особенно понравились истории про далекие космические путешествия и планету Торманс, на которую сбежала часть землян, не представлявших себе демократии без рабов. Всю неинтересную физическую работу на этой планете делали короткоживущие люди, которые считали себя счастливыми, потому что среди них не было стариков, и им не надо было думать о будущем.

Марине тогда приснился сон, в котором она была на планете Торманс среди короткоживущих и раздавала друзьям свои вещи, потому что завтра ей исполнялось двадцать пять лет, и надо было собираться в Храм Нежной Смерти…

Марина даже расстроилась, что не вспомнила об этом раньше, и спросила, хотел бы Иса ее слушать, и будут ли ее слушать другие ребята, если она придумывает и расскажет им интересную историю. Иса сказал «да».

Она попросила Ису помочь ей выбрать интересный сюжет. Он был не против. И в их прогулках появился новый смысл.

Дня три она крутила так и эдак, пока, наконец, не придумала, а Иса не одобрил ее придумку. Марина вспомнила прошлогоднюю историю про студента-чеченца, знакомого Руслана. Чеченец узнал про разбогатевшего украинца, убившего на войне его брата, решил отомстить, уехал на Украину и пропал. Руслан ей говорил, что чеченца предали, и что он его отговаривал, предупреждая, что продадут.

Фантазировать Марина умела, и сюжет был подходящий для фантазии, и в горах она бывала, — правда, давным-давно, в Казахстане, и ниже ледников. Поэтому еще несколько вечеров она вытягивала из Исы, как клещами, его детские впечатления о Кавказских горах, о быстрых холодных речках, о тамошних обычаях — нужны были знакомые ребятам детали, чтобы сказка превратилась в правдоподобную историю.

С осенившей ее придумкой вечерне-ночная хандра прошла. Каждую свободную минуту Марина теперь сочиняла рассказ. Вот только голова пухла от возможных хитросплетений и отказывалась долго соображать. Марина продумала основную сюжетную линию и проговорила в уме довольно складное начало истории, но дальше ее мысли разбегались, и дело останавливалось. Наконец, она поняла, что надо решаться, — рассказать то, что уже сложила, и освободить голову для следующего кусочка. Раз сложилось начало, сложится и продолжение.

Эта мысль пришла ей в голову в конце второй недели работы на базе отдыха. Начинать проект было боязно, к тому же внутренний голос подсказывал, что в субботу приедет агитбригада из академии давать обещанный ребятам концерт. Им и так вечером будет интересно, так что ее выступление можно отложить.

Но был в ней еще один голос, упрямый и последовательный, который не хотел откладывать. Второй голос был сильнее, и девушка решилась. В пятницу, после занятия в бассейне, она объявила ребятам, что вечером все собираются в беседке, где она начнет рассказывать им захватывающую историю с продолжением, которая называется «Чечен».

Концерт (4)

Решение начать в пятницу оказалось складным. На выходные пустую — если не считать чеченцев на втором этаже и пожилую пару на третьем — базу отдыха наполняли горожане. И в эту пятницу к вечеру на автостоянке добавилось четыре машины, а третий этаж заселили больше, чем наполовину. Среди приезжих были любители тенниса, попросившиеся на корт. Поэтому футбол, не такой азартный из-за чужих глаз, как обычно, закончили пораньше.

Солнечный шар еще не опустился на другой берег реки, и вечер только начал входить в свои права, а мальчишки уже потянулись в беседку.

Башир ушел качаться в зал, назначив дежурить Керима. Керим сел на ступеньки у входа в беседку. Ребята расселись по скамейкам вдоль стен.

Хотя на улице было еще светло, внутри беседки, из-за низкой крыши и переплетенных вокруг поддерживающих ее опор стеблей дикого винограда с широкими листьями, было довольно сумеречно. Электричество в беседке было, но Марина решила свет не включать. И так не очень уверенная в себе, она не хотела, чтобы ребята видели ее волнение.

Вокруг лавочек и в центре беседки Марина расставила спиральки от комаров и зажгла их, отгоняя насекомых, которых на территории базы было немного, но которые были и мешали, особенно вечером. Из спиралек курился пахучий дымок и в сумраке казалось, что струйки дыма с боков, поднимаясь вверх, огибают незримый купол и сплетаются под крышей беседки с центральным дымком, образуя магический знак.

Ребята притихли. В наступившей тишине стали отчетливо слышны хлопки теннисного мяча.

Марина устроилась в центре беседки на табуретке. Тридцать восемь детских глаз смотрели на девушку со всех сторон. Она вздохнула и начала свой рассказ.

***

«Больше двадцати лет тому назад, когда никого из нас еще не было на этом свете, в далекой горной долине с бьющимся о серые валуны шумным потоком, белым от пены и голубым от высоты, жили два брата, старший Ваха и младший Гизи.

Ясных погожих дней в долине было немного. Обычно небо там мучили облака и клочки туч, чередуясь с солнцем. Без солнца в долине казалось прохладно и ветрено, но только не коричневым босоногим мальчишкам в рубахах поверх грязных и рваных штанов, целыми днями гоняющихся друг за другом по колючкам, камням и кизякам.

Младший брат был совсем мал, лет трех или четырех, и мать не разрешала ему далеко отходить от дома, но он все равно убегал за старшими ребятами, упрямо сопя и перелезая через высокие валуны. «Ай, молодец, настоящий чечен!» — призывно кричали ему ребята, которых он никак не мог догнать, а мать на него громко ругалась.

Вверх по ручью за аулом была ровная площадка, где большие ребята часто боролись, показывая свою силу. Когда к ним добирался малыш, раскрасневшийся после схватки старший брат хватал младшего под мышки, поднимал над собой и громко трубил, как охотник, поймавший добычу…

Гизи немногое запомнил из своего раннего детства, но то, как убегал в ауле от матери, а потом взлетал в руках старшего брата к самому небу так высоко, что внутри все обрывалось от восторга, — запомнил хорошо и часто вспоминал в трудные минуты.

В ауле Гизи воспитывала бабушка, потому что она знала больше всех, и потому что была старая и ничем больше не занималась. Она не только Гизи воспитывала — всех внуков и правнуков, которые у нее жили и к ней приезжали. Дед и бабушка Гизи — деда и денана, если мне правильно перевел Иса — были самые мудрые в семье. Деда был очень уважаемый человек. Гизи очень уважал деду, но воспитывала его денана.

Отец и мать Гизи объяснили ребенку, что он мусульманин, и что нет бога, кроме аллаха, а Магомед — пророк его. Бабушка рассказала внуку, что это значит. С ее слов он знал, что бог милостивый и милосердный, и что он один для всех народов, даже если чужие этого не знают и думают, что молятся какому-то другому богу.

Самым главным для Гизи был всевышний, а потом отец. Гизи делал все, что говорил отец. Для него было счастьем угодить отцу, добиться, чтобы отец назвал его хорошим мальчиком. Гизи очень уважал отца. Все, что Гизи хотел сказать отцу, он передавал через маму. С мамой у Гизи были особые отношения, хотя мама больше всех ругала Гизи за шалости. Маму Гизи любил, потому что мама любила папу.

Однажды, когда Гизи исполнилось шесть лет, случилась беда. Все мужчины аула заходили к ним во двор, обнимались с дедом и гладили Гизи по голове. Гизи не пускали на половину матери, а Ваха, который не убежал по обыкновению на улицу, а стоял рядом с дедом, одетый в белую рубаху и обутый в новенькие черные туфли, сказал ему, что не надо искать нану, все равно она больше ничего не сможет передать даде.

После гибели отца мать увезла Ваху с Гизи и маленькой сестренкой, которую она кормила грудью, к данана — своим родителям, которые жили в малой Чечне, ниже высоких гор и за лесом.

Осенью Гизи пошел в школу. Он хотел хорошо учиться, потому что этого хотел его отец. Хотя в селе он был новичком, в школе его не обижали, потому что нельзя обижать ребенка йисан зуда — так Иса назвал мне статус вдовы, воспитывающей детей. Еще Гизи не обижали потому, что в той же школе в восьмом классе учился его старший брат Ваха, любивший бороться и осиливающий девятиклассников. Одноклассники Вахи разрешали Гизи шутливо бороться с ними и хвалили его за то, что он сильный — настоящий чечен. Еще много раз в школе Гизи называли чеченом, и он стал думать про себя, что он не просто Гизи, а чечен, и эти думы ему нравились.

После школы Ваха хотел учиться на милиционера или прокурора. Дядя сказал, что надо платить много денег, чтобы Ваху взяли учиться в институт, и что можно заплатить меньше денег, если Ваха поедет жить в Грозный и там окончит школу. Вахе исполнилось пятнадцать, он стал совершеннолетним и поехал жить к дяде в Грозный.

Гизи без брата стало очень грустно. Он очень ждал школьных каникул, когда они с мамой ездили к Вахе в гости. В Грозном он целый день ходил со старшим братом по улицам. Ваха показывал ему красивые дома, стадион и институт, в котором будет учиться. В городе Гизи узнал про мороженое и очень его полюбил. Ваха всегда покупал ему мороженое, и это было самое вкусное мороженое, которое Гизи ел в своей жизни.

В Грозном жило много русских. Мальчику казалось, что их даже больше, чем чеченцев. Ваха в этом не видел ничего необычного. Он к ним привык, русские были среди его друзей. Ваха рассказывал, что русские хорошие рабочие, инженеры, врачи и учителя, зато чеченцев больше среди милиционеров и во многих других уважаемых профессиях тоже.

Старший брат рассказывал Гизи очень много о том, что сам узнал в городе. Мир Гизи, ограниченный селом и аулом, с помощью брата очень расширился, стал интересней и загадочней. Гизи очень ждал поездок к брату и разговоров с ним, чтобы понять непонятное и ответить на разные вопросы, которые все чаще рождались в его голове. Старший брат стал для Гизи главным после всевышнего.

Когда Ваха поступил в институт, в Грозном на площади стало собираться много людей. Люди говорили, что русские обижают чеченцев, не дают жить по обычаям предков. Старики ходили кругом в военном танце, грозя палками неверным собакам. Чеченцам надоело жить мирно. Они захотели отомстить обидчикам.

Гизи спрашивал Ваху, почему надо презирать неверующих и говорить неверным, что они молятся неправильному богу, которого сами придумали? Ведь он помнил, что бабушка учила их веротерпимости, и что отец учил делать добро всем людям, кроме врагов. Гизи не понимал, почему русские так быстро стали врагами, и что брат будет делать со своими русскими друзьями.

Ваха хмурился на его слова. Он тоже помнил, чему их учили бабушка и отец. Но он добавил, что они еще учили их всегда быть со своим народом. Все люди разом не могут ошибаться. Надо слушать людей. А люди решили, что русские навязывают им свои обычаи. Русские продолжают командовать, хотя стали слабые. Русские пьют водку и выбрали себе главным начальником пьяницу. Новой русской власти не нужен чеченский народ. Ей нужны только деньги и чеченская земля. Пусть поэтому проваливает. Чеченцам лучше жить в своем государстве и по своим законам. К тому же главный русский пьяница сам это разрешил всем народам.

У многих чеченцев теперь было оружие. Ваха показал брату пистолет, который купил в институте. Гизи тоже хотел носить пистолет, и брат обещал достать ему, когда Гизи исполнится пятнадцать лет.

Это была последняя поездка Гизи с матерью к брату. Больше они к нему в Грозный не ездили. Люди там начали прогонять русских, драться с милицией и забирать оружие у солдат. Брат ушел из института. Мать не знала, где он был, и огорчалась, когда Гизи спрашивал».

***

— На сегодня все, — сказала Марина.

Она не надеялась, что у нее получится так гладко сочинять. Ее уши горели. Ей хотелось вскочить, прыгать, бегать, делать что-нибудь — радость переполняла девушку. Она чувствовала невидимую помощь. Кто-то ей помогал. Одной ей было не найти нужных слов — таких, что сами вставали в нужное место. Она точно плыла по волнам, подгоняемая попутным ветром. Теперь она знала: у нее получится то, что загадала.

А ребята не хотели расходиться и требовали от Марины продолжения.

— Ваха будет воевать?

— Что будет с Гизи?

— Они умрут или нет?

— Как погиб их отец?

— У Гизи будет девушка, которую он полюбит? — это спросила Нафиса. Остальные девчонки сидели смирно и молчали как мышки, одна Зухра смущенно кивала, поддерживая Марину.

— У Гизи не будет девушки. Он вырастет на войне. А война, Нафиса, это самое плохое время для любви. И это одна из причин того, что чеченскому народу надоело воевать, и он хочет жить мирно.

— Все-таки давайте, ребята, расходиться. Хватит нам кормить комаров. Пусть каждый сам подумает, что может случиться с Гизи. Мне тоже надо подумать. Завтра суббота. К нам приедут мои друзья из академии. Будет шефский концерт. Поэтому завтра мы здесь собираться не будем. Продолжение про чечена будет послезавтра, в это же время после ужина.

Крылья, которые понесли Марину, незаметно доставили ее до кровати. Лежа, она еще недолго помечтала обо всем сразу и, в том числе, о завтрашнем дне, когда можно будет расслабиться, и легко заснула, как провалилась, без снов и мучительных сумеречных переживаний — так, как засыпала уже несколько дней, точно забыв о своих несчастьях…

Субботний распорядок дня пошел кувырком после двенадцати часов. Хорошо, что хоть в бассейн удалось сходить до того, как ее начала искать приехавшая с артистами Виктория.

— Я тебя уже три раза спрашивала, — обрадовалась темнокожая и кудрявая мулатка, встретив Марину, шлепающую с мокрыми волосами по первому этажу с пакетом в руках. — Представляешь, твои абреки не пустили меня на этаж. Я им говорю, что только постучу в твой номер, хотя бы и при них, а они говорят, что нечего стучать, раз тебя нет. Откуда я знаю, есть ты или нет?

— Ты мне скажи: тот, кто помоложе, женатый? Ему лет двадцать пять, наверное? Как ты не знаешь? Это первое, что должна узнавать добропорядочная девушка! Мне показалось, он интересный парень. Что скажешь?.. Заросший? А по мне это, наоборот, хорошо. Мне нравятся такие мужики. Настоящие самцы. И улыбка у него приятная, согласись. Ну, хоть как зовут, скажи. Имя-то знаешь?

Виктория сама звала себя «негрой» и с детства не обижалась на дразнилки, отчего подшучивать над ней было не интересно. Ее мама наполовину была татаркой, поэтому Виктория понимала и могла общаться на татарском. Еще она учила английский и арабский, но говорила и думала по-русски, и по-русски же была отчаянной и ленивой. Она хорошо пела. Даже очень хорошо. Была звездой местного «Клуба веселых и находчивых». Марина знала ее с первого курса, потому что вечно энергичную и хватающуюся за все дела Викторию трудно было не знать. Ее папа когда-то учился вместе с ее мамой. После института мама осталась с Викой в Астрахани, а папа вернулся в Ливию. Хотя там у него была семья, он почти каждый год приезжал к своим астраханским женщинам в гости и привозил им кучу подарков: дорогую европейскую одежду, белье, сладкие апельсины и целую коробку оливкового масла.

— Ладно, Марина. У нас к тебе дело на сто рублей. Наташа заболела, не приехала. Арабский номер срывается. Надо помочь. Придется тебе станцевать с Валентиной. Весь реквизит есть, тот же, в котором ты всегда выступала.

— Нет. Виктория, нет! — рассмеялась Марина. — Я больше года не танцевала. Хочешь моего позора?

— Сама виновата, что не танцевала. Нечего было своего придурка слушать. Жениться не хочет, а распоряжаться тобой готов… Знаю, что вы с ним поругались. Я тебе хочу сказать: плюнь. Лучше сейчас, чем потом. Этот его ординарец, Пашка, раза три ко мне подходил: где да где Марина, скажи, а то хуже будет. Нашел, кого пугать. Но ты имей в виду, сегодня нас человек двадцать приехало, так что завтра Пашке подскажут, где ты есть. Желающие найдутся.

— Почему? — не поняла Марина.

— Потому что даже среди праведников, если их двенадцать, найдется Иуда, а мы не праведники и нас больше двенадцати.

— Ладно, чего дураков бояться, не до этого теперь, решайся. Сейчас угол на балконе загородим покрывалами, будет вам с Валькой место для репетиции. Она тебя уже давно ждет.

— Нет, Виктория. Я тут создаю добропорядочный женский образ, добиваюсь уважения. Дети меня засмеют, нет!

— У тебя кого больше, пацанов?

— Конечно.

— Ну вот и славно. Твои джигиты тебя еще больше зауважают. Представляешь, их воспитательница умеет еще и танец живота танцевать? И не держи их за дебилов. У вас красивый номер. А красота пошлой не бывает. Дети в этом лучше нас разбираются.

Все-таки Марина сразу не согласилась. Зато, когда дети после обеда угомонились, шум и голоса на веранде заставили девушку передумать. Слишком камерная обстановка окружала ее последнее время. Хотелось уже повеселиться, развлечься, побаловаться. И даже назло Руслану хорошо было бы станцевать. Ведь это из-за него она перестала выступать на сцене. Решила не спорить с тем, что некрасиво дергать голым животом, вызывая здоровую мужскую реакцию.

Вот уж извините. Она лучше него знает, что ей красиво. И чем ей дергать. Чем захочет, тем и будет дергать. Не ему это решать!

— А ты хорошо выглядишь, посвежела, — похвалила Виктория влезшую в арабскую кисею Марина. — Не то, что я.

— Не лицемерь. Толстею потихоньку. Юбка вот жмет. Пора на диету садиться.

— На что же мне тогда сесть? — загоготала мулатка. — Если ты толстая, то я какая?

Виктория за последний год обабилась. То ли смешанная кровь была виновата, то ли арабо-африканские гены, то ли ежедневные посиделки до полуночи и за полночь — ее перло, как на дрожжах. Глаза бы не смотрели на ее толстые бедра и зад — как у доброй хозяйки многочисленного семейства, проводящей все свой время на кухне. Впрочем, Виктория не унывала, посмеиваясь, что количество охотников до ее тела не уменьшается, а увеличивается вместе с его весом.

— Я тебе не говорила, что пробиваюсь в «Дом-2»? — поделилась Виктория. — Хочу, чтобы столичные снобы узнали, что такое настоящая татарская «негра»! Да не переживай ты за меня! Я все твои возражения знаю. Доучусь потом, если придется вернуться. Сама посуди, чего ловить в нашей нищете? Известность, деньги, интересные мужчины — все там, в столице. Надо попробовать.

Концерт студенты организовали на открытой веранде второго этажа, которую администратор базы называла большим балконом. Второй этаж здания был короче первого и продолжался этой открытой верандой, полукруглой, с белыми столбиками, шарами и перилами ограждения. Третий этаж был короче второго, и тоже продолжался открытой верандой, но значительно меньшей по площади. Из-за широких перил веранды походили на открытые носовые палубы прогулочного корабля. Не исключено, что эти веранды-палубы были архитектурной задумкой, благодаря которой здание должно было выглядеть плывущим в степи кораблем.

На балкон вел ход из коридора и отдельная лестница с первого этажа, по которой поднимали концертный реквизит. Часть балкона возле лестницы огородили от любопытных глаз тряпками, как занавеской, и оставили артистам. Импровизированную сцену организовали ближе к закруглению. Перед ней от перил до занавески расставили рядами легкие пластиковые стульчики для зрителей. К пяти часам подключили и проверили аппаратуру. Через полчаса все ребятишки уже сидели на стульях. Башир и Керим с кобурами на поясах и в ремнях поверх маек, открывших волосатые руки и плечи, отчего ремни на мужчинах выглядели еще суровее, сели ближе к выходу в коридор, в полутени стены, развалившись и демонстративно вытянув ноги.

Отдыхающие на третьем этаже выглядывали со своей веранды, как с балкона в театре.

Официальным лицом на мероприятии был помощник губернатора по молодежной политике. Он коротко поприветствовал детей братского кавказского народа на гостеприимной волжской земле, отдав должное мужеству их погибших родителей, и уступил микрофон Виктории, взявшейся вести концерт и с первых же минут привычно нашедшей контакт с аудиторией. Она была в темной тунике, свободно спадающей ниже колен. Порывистые движения девушки на сцене заставляли тунику переливаться волнами вдоль тела, смягчая его крупные формы.

Вместе с агитбригадой студенческого театра приехали два вокалиста из местного музыкального училища и самодеятельный танцевальный ансамбль.

Концерт получился. Виктория пела неподражаемо. Зрелище для тех, кто никогда не слышал русских, украинских и татарских песен из уст мулатки, должно было запомниться.

Парень и девушка из училища профессионально, насколько могла судить Марина, исполнили несколько арий и веселый дуэт из оперетты. А парень в конце концерта еще и зажег, лихо спев недавно появившуюся и стремительно разлетевшуюся по ресторанам и неформальным площадкам песню адыгейского парнишки про черные глаза.

Виктория за его спиной начала выплясывать и приглашать ребят в круг.

Мальчишки встали, дружно хлопали в ладоши под барабанный перестук, а человек пять сорвались танцевать лезгинку. Двое малышей очень старались, а лучше всех получалось у старшего Тагира. Даже Башир, презрительно поглядывавший на сцену чуть ли не все действие, не выдержал и на последнем куплете присоединился к пацанам, лихо падая на колени и вскакивая перед Викторией, завораживающе водящей перед ним руками. Ремни, кобура и руки Башира вертелись перед глазами зрителей, Виктория плыла по сцене толстой лебедушкой, мальчишки притопывали и хлопали без устали, — чтобы разгрузить собравшуюся энергетику, солисту пришлось несколько раз повторить припев после последнего куплета.

Арабский танец тоже был к месту. Марина танцевала с удовольствием. Тело не забыло движений, спина гнулась. Один раз только она сбилась с ритма, не выдержав паузы и опередив партнершу, но быстро подстроилась и больше не ошибалась. Все ей нравилось: и весело было, и незаметно летело время, — но весь концерт она все равно думала про чечена и про Викины слова о Пашке.

О Пашке думала меньше, потому что представлять его было неприятно. Зато чечен крепко засел в голове и был с ней и во время танца, и в чувстве радости от других номеров, и когда она вроде бы бездумно переговаривалась со студенческими друзьями о житейских проблемах.

Ночью она опять заснула очень легко. Сила, которую она почувствовала в себе, была с ней. Она кружила ей голову, она звала вперед. Руслан и горе из-за его предательства отступали все дальше и мучили ее все меньше.

Вдохновение (5)

Вечером в понедельник внутри беседки снова закурился пахучий дымок, отгоняющий комаров. На Марину смотрело сорок ждущих глаз — к детям присоединился Керим. Пора продолжать рассказ.

***

«Люди в России разделились на богатых и бедных. Власть разделилась на президентскую и законодательную. Законодательную власть выбрал народ, и эта власть немного думала о бедных, но мало, что могла для них сделать, потому что Россия проиграла своим врагам и стала зависеть от их помощи.

Президентскую власть народ не выбирал, и поэтому она не обращала на него внимание. Президентская власть была самая сильная, потому что ее поддерживали и ей помогали враги, у которых была сила.

Скоро в стране стало много недовольных президентской властью. В Москве недовольные взбунтовались и решили сместить президента, но власть купила солдат и милиционеров зелеными деньгами, и они расстреляли бунтовщиков из автоматов, пулеметов и танков.

После этого президент и его генералы стали пить еще больше и, напившись, хвалились друг другу, что они всех могут расстрелять, если захотят, и никто не сможет дать им отпор.

Взявшиеся ниоткуда русские богачи обворовывали свой народ повсюду. Они воровали деньги из столичных банков и нефть. Денег и нефти было много, как воды в реке, поэтому чеченцам тоже разрешали их брать.

Скоро в Чечне стало много оружия, и вооружившиеся люди вспомнили про старые порядки, когда можно было жить разбоем и иметь в своем хозяйстве рабов. Многие чеченцы стали богатыми. В Чечне стало много денег, много оружия и рабов, а хитрые враги России обещали чеченцам, что так будет всегда, что русские больше не смогут объединиться, и у них не хватит сил усмирить горцев, как раньше. А еще они хвалили чеченцев за смелость и говорили, что чеченский народ самый сильный и мужественный на Кавказе и должен заставить другие народы уважать его силу.

Когда вся Чечня наслушалась этих сказок и вооружилась, она сказала, что уходит из России, хотя фактически уже ушла, прогнав со своей земли русских и разрешив людям иметь рабов.

Но русский президент-пьяница обиделся, что от него уходят, хотя раньше обещал не обижаться, и велел генералам наказать чеченцев.

Однажды генералы напились сильнее обычного и послали в Грозный танки. В некоторых танках были продажные командиры, которые стреляли по народу в Москве и надеялись с таким же успехом пострелять в Грозном. Танки поехали как на прогулку. Чеченцы заманили танки в центр города, окружили и сожгли. Много без вины виноватых русских солдат погибло и попало в плен. Но уже ничего нельзя было изменить, потому что у войны свои жестокие законы.

Ваха тоже воевал в Грозном. Он не мог не воевать, потому что муфтий объявил джихад, и воевали все мужчины.

Сначала Вахе нравилось воевать. Он научился стрелять из всех видов оружия, ползать как кошка и нападать как орел. Он чувствовал врагов на расстоянии, умел, когда надо, спрятаться, убежать, обойти и напугать, чтобы победить. За смелость и предусмотрительность его оценил командир отряда: назначил своим охранником и посылал на трудные дела.

Русских солдат в столице становилось все больше, чеченцам приходилось все труднее, было много погибших, и многие люди начали вымещать свою злость на всех русских без разбора, пытая и убивая, как собак, пленных, раненых и больных на фронте и мучая и наказывая рабов в аулах. Вахе это не нравилось, он хотел побеждать врагов в открытом бою, а не убивать безоружных, но он должен был молчать, потому что был молод и не мог указывать старшим.

В отряде Вахи, кроме чеченцев, воевали арабы, украинцы и грузины. Один украинец, Дорошенко, называл Ваху другом и тоже хвалил за смелость и разумность, как командир. Вахе было приятно слышать похвалу, но он не мог назвать Дорошенко другом. Дорошенко был очень хитрый, он тоже чувствовал врагов, не видя их, как Ваха, но был убийца и лгун. Ваха видел, как он однажды убил русского пленного, которого можно было отправить работать в аул. Дорошенко сказал Вахе, что русский хотел убежать, хотя Ваха знал, что тот не убегал.

— Почему ты воюешь за нас, и почему так ненавидишь русских? — спросил его Ваха, пытаясь понять, какой Дорошенко человек.

— Я воюю за вашу и нашу свободу, — ответил Дорошенко. — Русских свиней надо убивать всегда и всюду, если только есть такая возможность.

— Но что русские тебе сделали? Разве они лишили твой народ свободы? — не понял Ваха.

— Они триста лет угнетают мой народ, — сказал Дорошенко. — Украинцы триста лет хотят иметь свое государство, и не могут этого добиться.

— Но ведь у вас есть государство? — опять не понял Ваха.

— Ты не знаешь, какое это государство! Это продажное государство! Оно ничего не делает, чтобы поставить быдло на место, и чтобы дать возможность культурной украинской нации по праву воссоединиться с культурными европейскими народами.

— В Украине жили великие люди, которые научили нас, что самостийной родины не будет, если не решить русскую проблему. Нам надо подчинить русских или прогнать их туда, откуда они пришли, в леса и болота, чтобы эти дикари не мешали жить.

Ваха все равно не понимал Дорошенко. Даже чеченцы, которых русские много раз усмиряли и сгоняли с земли предков, не имели такой ненависти. Он и грузин не понимал, рассуждавших похожим образом. Зачем воевать на чужой земле, если у вас есть своя? Стройте на ней, что хотите, если согласен ваш народ, зачем кого-то бояться? А главное — и украинцев, и грузин в глубине души он не считал воинственными народами. Таким народам, как он думал, себя бы защитить, а не пытаться побороть других. Вот чеченцы — воины. Чечены воюют, не щадя себя, думая о смерти врага. Арабы поэтому ему понятней. Арабы тоже воины. И воюют против неверных. За это тем их них, кто сохраняет людское обличие, можно простить войну на чужой земле за чужие деньги.

Когда федеральные войска выбили отряды из Грозного, прижали их к горам, и война переросла в очаговую оборону и партизанские налеты, один очень уважаемый и очень мудрый старик в ауле, читающий на арабском, рассказал Вахе о предстоящих чеченцам испытаниях. В конце беседы он разрешил ему задать вопрос, и Ваха спросил, почему у него были русские друзья, а украинца Дорошенко, с которым воюет бок о бок, он не хочет назвать другом.

Старик сказал Вахе, что на такие вопросы он должен отвечать сам, если слышит всевышнего и слушает свое сердце, а потом открыл Коран и прочитал ему:

«14. Разве не знал он, что Аллах видит? 15. Так нет! Если он не удержится, Мы схватим его за хохол — 16. хохол лживый, грешный. 17. И пусть он зовет свое сборище — 18. Мы позовем стражей! 19. Так нет! Не подчиняйся ему, и поклонись, и приблизься!»[1]

Ваха увидел, что старику был неприятен его вопрос. Он пожалел, что спросил и ругал себя, недостойного, готовый провалиться со стыда под землю…

Пришло время выборов российского президента. Новым русским буржуинам было хорошо под властью пьяницы. Они хвалили его за государственную мудрость и делали вид, что боятся и слушаются. За это они могли делать со страной, что хотели, и продолжать богатеть.

Так как буржуины не могли ослушаться победивший русских Запад, они должны были играть в любимую западную игру про гражданское общество и демократический выбор. Чтобы странный русский народ сыграл по чужим для себя правилам и выбрал того, кого не хотел, пришлось оборачивать горькую конфетку разными нарядными фантиками. Одним из фантиков стал мир с Чечней, который буржуины заключили на чеченских условиях.

Уже победившие русские ушли, и Ваха засомневался в мудрости старика, предсказавшего тяжелые испытания.

Командир его отряда стал после войны уважаемым человеком, комендантом. Ваха остался его помощником и охранником.

У Вахи были деньги, хорошая машина и оружие, он мог содержать жену. Мать гордилась сыном и выбрала ему в жены хорошую девушку. Перед свадьбой Ваха часто приезжал в село, где жил Гизи, и учил младшего брата военному ремеслу.

Гизи был хороший ученик. Он очень старался заслужить похвалу, почти как в детстве, когда мечтал о похвале отца.

Гизи научился хорошо стрелять и бросать гранату, но лучше всего ему удавалось обращаться с ножами. В голенищах сапог у него теперь было два кинжала с узкими лезвиями, которые он в один миг мог выхватить в любом положении, хоть стоя, хоть лежа, и не только драться ими в ближнем бою, но и сильно и точно метать их в цель. Показывая свое мастерство, он падал на землю, как раненый, и по очереди метал кинжалы в метку на дереве, которую ему рисовал Ваха на уровне шеи. Гизи не промахивался. Ваха восхищенно цокал языком, называя брата настоящим чеченом, и это было для подростка самым большим счастьем.

Когда Ваха приезжал в село, братья вместе спали во дворе. Гизи никогда не засыпал раньше брата и запомнил все, что брат рассказывал о войне и о русских, которых можно победить с помощью жадных до денег предателей. Брат рассказал о хитром украинце, набивающемся к нему в друзья, и о его странной войне за свою независимость у них в горах. Рассказал о единоверцах-арабах, потерявших людской облик и режущих неверных как баранов. Ваха называл этих арабов шайтанами и очень сомневался, что чеченам нужна помощь хохлов и арабов.

Иногда во сне Ваха кричал кому-то, что не успеет, и бормотал про старика, который был не прав. Гизи боялся за брата, когда тот кричал во сне, и молился за его здоровье, как мог.

Однажды Ваха проснулся, весь потный после крика, увидел страх Гизи и пожалел брата. В эту ночь Ваха говорил с ним, как с равным. Ваха рассказал, почему много раз бегал в Грузию, сопровождая раненых и транспорты с оружием. Брат узнал, что отца убили из-за грузинских баранов, которые паслись на чеченских пастбищах, и которых отец за это угнал. Подкараулить отца могли только подлые грузины, ловко убегающие за горы. Ваха хотел отомстить убийце отца и, хотя пока не нашел его, сказал, что будет продолжать искать, пока не убьет.

Слова брата запали в сердце подростка. Когда Ваха уснул, он еще долго смотрел в небо на низкие звезды, чувствуя в себе силу воина, беспощадного к врагам семьи. Восторг и благоговейный ужас заворожили его, и перед тем, как забыться, среди россыпи готовящихся улететь предрассветных звезд он увидел рога и голову благородного оленя, которого денана называла тотемом их рода. Олень поворачивал к нему высоко поднятую голову и звал за собой».

***

Марина выдохнула и словно очнулась в том мире, в котором жила, и где на нее привычно смотрели такие знакомые уже глаза. Странным образом ей показалось само собой разумеющимся, что время рассказа она проживает в другом мире, созданном ее воображением. В созданном мире была своя жизнь и свои герои, очень похожие на людей, которых Марина знала. Рассказывая про Ваху, она видела перед собой Башира. Чечен в детстве был вылитый Иса, ее бескорыстный подсказчик и защитник, которому она всей душой желала удачи, которой не хватило Гизи. Дорошенко был в чем-то похож на Руслана. В нем было много холода, так девушке захотелось. Кроме героев, жизнь в воображаемый мир вдыхали разные воспоминания и мысли, всплывающие из подсознания, многие из которых она слышала от Руслана и его активных товарищей, думала, что позабыла, а вот и вспомнила, когда понадобилось.

Девочки после рассказа по обыкновению сидели смирно. Мальчишки ерзали по скамейкам, хлопали себя по голым ногам и щекам, убивая комаров, переставших бояться дыма спиралек. Они шумели и не хотели расходиться, надеясь, что Марина расскажет что-нибудь еще. Кто-то хвалился соседу, что может точно кидать ножик, кто-то рассказывал, с какого расстояния попадал в бутылку из ружья.

Тагиру и Аки не понравились слова Марины о рабах, и они возмущенно говорили, что чеченцам не нужны рабы, что сейчас чеченцы живут без них и очень хорошо.

— Тагир, я не говорила, что чеченцы не могут жить без рабов, — решила ответить Марина. — И не одних чеченцев я имела в виду, когда говорила про рабов. Это все долгая история, касающаяся почти всех народов на земле. Я верю в то, что всегда были и народы, которые жили за счет рабов, и те, у которых рабов не было. Это допотопная еще история, не мне и не здесь ее рассказывать. Но знаете, мальчишки, я очень рада, что мои слова про рабство вас задели. Я верю, что богу не угодно рабство, что всем людям он дал свободу, и что когда мы это, наконец, поймем, на земле установится царство справедливости, как на небе.

— Наверное, вы любите фантастику? — продолжала девушка. — Наверняка, вы смотрите американскую фантастику — она самая продвинутая, красочная, захватывающая и жуткая, как все американское. Но могу поспорить, что она вас ничему не научила. Американцы пугают нас захватчиками-инопланетянами и звездными войнами, думают, что космос — продолжение земли, и что им, высокомерным торгашам, туристам и трусам, позволят вести себя там, как на земле. Вся их жизнь — один большой страх. Только страху за свою жизнь они и могут научить.

— А есть и другая фантастика, которую вы не знаете. Я и спорить не буду, что не знаете. Даже я в вашем возрасте не знала, а ведь мое поколение еще не только кино смотрело, но и книжки читало.

— Раз уж вы не хотите расходиться, — продолжала Марина, — я расскажу вам сказку о фантастическом мире Ивана Ефремова, о котором когда-то давно я узнала от воспитательницы моего отряда примерно в этом же месте, где мы с вами сейчас находимся.

— В этом мире земляне смогли стать друг другу братьями и построили общество справедливости. Трудом всех людей земля стала райским садом. Связь и транспорт стали доступны всем. У людей пропала необходимость собираться в большие города. Все жили в отдельных домах в гармонии с природой и наслаждались жизнью и саморазвитием. Появилась возможность совершать межзвездные путешествия. Землян приняли в сообщество цивилизаций галактики — наступила Эра Встретившихся Рук.

— По земной теории общество в своем развитии должно было либо достичь справедливости, либо самоуничтожиться. Все известные людям обитаемые планеты были на прямом пути развития, кроме одной. Была в звездных пространствах планета, за которую землянам было стыдно перед сообществом цивилизаций. Когда-то давно эту планету колонизовали беглецы с Земли, которые считали, что общество без рабского труда построить нельзя. И теперь планета оказалась в круге Инферно, а природа на ней стала адом, средоточием зла для мыслящих, чувствующих людей. По законам эволюции там преуспевали подхалимы, приспособленцы, послушные исполнители, а власть была всегда коррумпированная и некомпетентная, и самые ее благие действия только ухудшали общую ситуацию на планете, порождая неизбежное зло — Стрелу Аримана.

— Люди на далекой планете жили в гигантских городах, говорили на одном языке, у которого была сложная письменность и фонетика, а смысл слов менялся от изменения интонации, так что правду и ложь нельзя было различить словами. По результатам тестирования в детстве жители делились на коротко и долго живущих — «кжи» и «джи». «Кжи» не получали образования, работали только физически и обязаны были умереть молодыми и здоровыми в Храме Нежной Смерти. «Джи» — учёные, инженеры, люди искусства, представляющие ценность своими знаниями и талантами. «Джи» и «кжи» не понимали, презирали и ненавидели друг друга. Антагонизм между ними искусственно поддерживали правители. Абсолютная власть на планете принадлежала Совету во главе с Председателем, который был волен делать что хочет, — например, назвать планету именем своей жены. Руководство обществом осуществляли сановники, имеющие максимальные материальные блага. Власть поддерживалась террором по отношению ко всем — «кжи», «джи» и сановникам. Считалось, что под пытками любого человека можно превратить в безвольное животное, послушно выполняющее приказы, а то, что рассказывают легенды о несгибаемых людях — ложь или свидетельство неумения палачей. Конечно, некоторые люди сбегали от такой жизни. Они селились в заброшенных вследствие недостатка ресурсов городах и образовывали банды. Этих людей правительство называло оскорбителями двух благ — долгой жизни «джи» и легкой смерти «кжи» — и вело с ними безуспешную борьбу. Забывшее бога общество крутилось в адском колесе, проедало невосполнимые ресурсы планеты и не способно было перейти межзвездный барьер, поскольку звездам не нужны люди, способные истребить себя.

— Землянам было очень стыдно за своих неразумных сыновей, свернувших с прямого пути. Они построили космический корабль по новой технологии Прямого луча, позволяющий перемещаться в любую точку галактики через нуль-пространство. На далекую планету полетела спасательная экспедиция землян. Ценой своей жизни им было суждено раскрыть блудным детям глаза и зародить в их душах стремление выбраться из ловушки. Они стали героями, о них на Земле сложили песни и легенды, каждому земному ребенку рассказывали об их подвиге, и каждый ребенок мечтал стать одним из героев.

— Вот и подумайте, ребятки, перед сном, — закончила Марина. — Не к такому ли бессмысленному обществу далекой планеты ведут нас те, кто руководит американцами, и угодно ли это движение богу? И не стоит ли всем нам — и русским, и чеченцам, и украинцам, и американцам — идти вместе прямым путем, угодным богу, чтобы никому из народов не было стыдно за другой народ, как бывает стыдно отцам за отбившихся блудных детей?

Через тернии (6)

На следующий день Башир поинтересовался, откуда Марина знает Коран и не боится ли божьей кары, если прочитает неправильно и наврет детям. Он сказал, что, только читая на арабском, Коран можно истолковать правильно, и что люди для этого долгие годы учатся в специальных местах.

— Ты, конечно, Коран не прочитал? — спросила Марина, зная ответ.

— Я не умею читать по-арабски, — продолжала девушка. — Я читаю русский перевод. И я не толкую Коран, упаси бог, я только читаю то, что отвечает моим мыслям.

— У меня книга с собой, я тебе могу ее показать. Это подарок одного русского парня. Он мне сказал, что люди до сих пор не поняли назидания, но уже подошли к его пониманию. Этого очень боится запад, всячески провоцирует фундаменталистов, а потом объясняет их воинственность чтением святых книг, чтобы навсегда закрыть Коран для людей… Мой томик необычно составлен. Последовательность сур в ней соответствует времени откровений Мухаммада. Но суры те же самые, можешь проверить.

— Башир, приходи вечером на продолжение рассказа, — предложила девушка, решив перехватить инициативу. — Послушаешь своими ушами. Детям интересно. Керим тоже вчера слушал. Может, и тебе понравится. Если один день не потаскаешь железо, ничего с тобой не случится, и так вон какой здоровый. Придешь?

Ответить ей Башир счел ниже своего достоинства. Марина решила пока на него не обижаться, хотя и отметила, что не очень выросла в его глазах и находится в общей куче женщин, недостойных внимания высокомерного горца.

Договорить они не успели. С улицы позвали на помощь. Два их мелких пацана придумали залазить на остаток старого кирпичного забора и прыгать с него в песок. На заборе оказался кусок ржавой колючей проволоки. Один из мальчишек порезался о нее и теперь стоял перед Мариной со стиснутыми зубами, хлещущей из запястья кровью и весь белый от испуга. А другой пацан, такой же белый, орал и помогал ему поддерживать раненую руку.

Пока Марина обработала рану, пока вызвали машину, пока она съездила с пацаном в больницу, пока там рану зашили, пока они вернулись обратно, наступил вечер, и от навалившейся усталости девушке было не до рассказа. Она даже не смогла толком поужинать, поднялась к себе в номер и упала на кровать, не раздеваясь.

Ночью ее разбудили. Толстого Аки выворачивало наизнанку. Глаза у него округлились больше, чем у порезавшего руку малыша. Марина вызвала скорую помощь, а пока ждали машину, выяснила, что произошло. Аки на спор съел все шоколадные батончики, которые дали мальчишкам на ужин. Конечно, его замучила жажда, и за вечер он выпил все, что было у ребят, все остатки минералки, сока и кока-колы. Не мудрено, что отравился.

В больнице Аки прочистили, уложили спать, и он спал, как король, до обеда, а Марина все это время дремала в коридоре на банкетке, то сидя, то полулежа, заработав головную боль и отекшие ноги. Вдобавок, когда Аки проснулся, его долго не хотели отпускать. Оставить его одного она не могла, пришлось много раз звонить, подключить комитет молодежи, дойти до главврача.

На базу девушка опять вернулась только к ужину. Правда, голова у нее прошла, и аппетит прорезался, но после сытного ужина ее сморило, и она еле добралась до своей кровати.

Без Марины ребята два дня слонялись без дела.

— Хотя бы мальчишек водил заниматься в бассейн! — на утреннем подъеме своих сил укорила она Керима.

— Зачем им бассейн? — стал отбиваться Керим. — Мы в зале были, в футбол играли, всюду были.

— Ай, женщина! — отмахнулся он, сообразив, что оправдывается.

Мальчишки в бассейне спросили, будет ли сегодня продолжение про чечена и обрадовались, что будет. Девочки не спрашивали. Башир вообще с ней не разговаривал.

Время послеобеденного сна ушло у Марины на продумывание деталей рассказа. Думалось тяжелее, чем она ожидала. Два беспокойных дня нарушили настрой. Не все гладко складывалось. Она еле дотерпела до конца мертвого часа и сразу после него вцепилась в Ису, чтобы успеть выпытать из него до футбола некоторые штрихи, которых явно не хватало ее рассказу.

Все-таки к ужину Марина почти определилась и повеселела. Она уже предчувствовала, что вот-вот ее должны понести вперед, как раньше, крылья невидимой птицы, и поздно обратила внимание на трех парней, занявших столик в ресторане. Правда, она отметила, что ребята не бедные — краем уха услышала, что двое из них завтра летят погулять на недельку в Москву.

Когда последние ее мальчишки поднялись из-за столов, а она мечтательно продолжала ждать птицу удачи, один из парней подошел к ней. Это был Пашка. Она не сразу узнала его из-за бородки, которую тот отпустил. В кружке Руслана стало модным отпускать бороду. Руслан тоже полгода как ходил с бородой. Но его лицо борода не портила, хоть она и не нравилась девушке. А вот бородка Пашки плохо вязалась с его крупным широким лицом.

Пашка по-хозяйски подсел к ней и, поворачивая толстыми пальцами стакан сока, который она не допила и уже после его грязных рук не будет допивать, спросил:

— Что же ты, милочка, делаешь? Ты забыла, что Руслан тебе велел? Он тебе велел ждать его в общежитии. А мне велел за тобой присматривать. А ты махнула хвостом и сбежала. И не сказала никому, куда. Еле нашел тебя. Полгорода поднял. Что же ты делаешь? Под нож меня хочешь подставить? Так я тебя сам первый поставлю, поняла?

Марина сначала почувствовала, а потом, когда опустила вниз глаза, увидела нож, который Пашка приставил ей к боку. Капелька липкого пота медленно сползла по ее спине до трусов.

Пашка заглянул ей в глаза и, видимо, довольный произведенным впечатлением, спрятал нож.

— Смотри сюда, — сказал он, достав из кармана две фотографии.

На фотографиях была голая девушка, вид сзади. Не совсем голая, но даже хуже, чем голая. Девушка наклонилась, подол ее короткого платья задрался, узкие трусы некрасиво съежились между половинками. На одной фотографии было видно лицо девушки, на другой ее голова уткнулась в мужские брюки, удовлетворяя, как могло показаться со стороны, мужскую прихоть.

— Ты не понимаешь еще, как должна быть благодарна, — противно зашептал Пашка ей в ухо, — что я держу слово, и никому эти фотографии не показываю. Так что ты со мной дружи. И не дай тебе бог обмануть Руслана.

Неправильно все складывалось. Абсолютное, инфернальное зло, о котором она рассказывала детям, надеясь защитить и защититься от него, точно насмехалось над ее усилиями. Марине надо было говорить, кричать, что это неправильно и несправедливо по отношению к ней, но она вся отяжелела и ничего не могла — ни говорить, ни вскочить на ноги, ни ударить, ни убежать. Всех ее сил осталось на короткую мысль: «За что?» — и на странное чувство бренности жизни, которая может кончиться вдруг, в один миг, от удара ножа в бок или живот. И даже пусть лучше кончится и побыстрее, чем продолжать мучиться от всяких гадов и их гадостей!

— Марина, дети ждут, почему сидишь? — в ушах стоял гул, как будто девушка нырнула и спряталась под водой. Она еле разобрала голос Башира. Разобрав, приободрилась, разогнала гул в ушах, и хотя сил пока было недостаточно, чтобы встать, слышала и видела она опять хорошо.

Башир подошел к ней, скрипя ремнями, и встал сбоку, контролируя и ее столик, и дальний столик с Пашкиными приятелями.

Один из них поднялся и тоже подошел, резко остановившись метрах в двух, точно наткнувшись на предупреждающий взгляд чеченца.

— Извини, дорогой, мы не хотели ничего плохого, — сказал он примиряющим тоном, показав Баширу свои ладони.

Это был широкоскулый казах с цепким взглядом узких глаз, старше Пашки, для казаха довольно рослый и статный, если не обращать внимания на его кривые ноги.

— Один наш товарищ попросил опекать эту девушку, а она уехала, не сказала, куда. Мы узнали, проверили. Все хорошо, слава аллаху, все здоровы, все довольны.

Башир внимательно всмотрелся в казаха:

— Разве у Марины есть опекун? — спросил чеченец.

— У нее есть друг, с которым она живет, — сказал казах. — По нашим обычаям это все равно, что муж. Ее муж уехал и просил друзей за ней посмотреть. Вот и вся история.

— Не слушай его, Башир, — у Марины прорезался голос. — Наши обычаи не сильно отличаются от ваших. У меня есть друг, но он не муж. Пусть станет мужем и тогда заявляет о своих правах. Только он сильно меня обидел, и вряд ли я за него выйду.

— Ты видишь, — Башир сделал жест левой ладонью, — она говорит, что у нее нет мужа. Вы неправильно поступили. Сейчас я за нее отвечаю. Почему вы не подошли ко мне, чтобы я разрешил с ней поговорить?

— А! — поднял руку казах, извиняясь, и неожиданно дал Пашке сильный подзатыльник. — Ты прав, мужик. Мы должны были тебя спросить. Я говорил не лезть! Но разве русский дурак послушается?

— Что случилось, Башир? — поздоровался с чеченцем один из двух вошедших в зал вооруженных милиционеров-казахов.

— Ребята к девушке пристают. Кто такие, чего хотят?!

Милиционеры подняли из-за стола Пашу и увели его вместе с другом за их дальний столик. Через пару минут разговора на казахском, они вернулись.

— Двое местных, — доложил старший Баширу. — Один русский из города. Наших я знаю, из хороших семей. Немножко играют в националистов и исламистов. Пока за ними ничего нет, но, похоже, их кружок скоро запретят. Они чистые, я проверил. Завтра у них самолет в Москву. Говорят, родители дали денег погулять на каникулах. Пусть гуляют, если девушка не против… У русского нож, документов нет, можно задержать до выяснения. Что скажешь?

Чеченец посмотрел на Марину.

— Башир, Пашка пугал меня ножом. У него фотографии, которые нужно уничтожить. Забери их, пожалуйста.

— Хорошо, — согласился с милиционерами чеченец. — Местные пускай катятся. Русского закройте.

Когда Пашку подвели, Башир заломил ему руку за спину, вытащил из кармана брюк фотографии и отдал их Марине.

У выхода из здания девушку ждал Иса.

— Это я позвал Башира, — услышала она от мальчика. — С тремя я бы не справился.

— Я не просила меня провожать, — взяв Ису за руку, сказала Марина идущему следом Баширу. — Второй охранник мне не нужен.

Башир не ответил, но затылком она чувствовала его весь путь до беседки.

Заждавшиеся девушку ребята уже сами нашли, зажгли и расставили спиральки от комаров примерно в тех же местах, где их ставила Марина, забыв только поставить одну из них в центре. Слабый ветерок, редкий для позднего вечера в здешних местах, выдувал сладковатый дымок, и он никак не собирался в привычный купол. Сорок глаз девятнадцати детей и одного мужчины смотрели на девушку. Еще один мужчина сидел или стоял за беседкой и тоже мог ее слушать.

— Гизи хотел бы всю жизнь жить вместе с братом в родовом селе матери, — тихо начала Марина, — так, как они жили перед свадьбой брата. Он мечтал стать ему верной опорой, помощником и защитником. Но наши мечты не всегда исполняются. Не исполнились и мечты Гизи.

***

«Следующие два года Гизи редко виделся с братом. Его жена была из соседнего села, там брат и стал жить.

Через год женатой жизни у Вахи родилась дочка, еще через год — сын.

Друзья Вахи решили отметить рождение его сына. Гуляли и в селе, где жил Ваха, и в селе матери, и в ауле отца. Стреляли, боролись, ели шашлык. Приезжал командир Вахи и еще три больших командира. Хороший получился праздник. Люди как будто знали, что скоро их спокойная жизнь закончится, и следующий праздник будет не скоро.

Через месяц после праздника ваххабиты убедили командиров идти в Дагестан, и начался бесславный поход объединенной чеченской армии.

Когда остатки разбитых отрядов стали отступать к родным горам, Гизи убежал из села в аул, уверенный, что встретится там с братом.

Ваха пришел в аул через неделю. С ним был его командир и еще восемь злых, усталых и пропахших потом и гарью воинов. Ваха рассказал, что последние два джипа у них подбили два дня назад, и что вчера им удалось оторваться от федералов, но командир говорит, не больше, чем на день. У русских в проводниках два кровника командира. Они не успокоятся, пока его не убьют. Но шансы уйти есть. Грузия рядом.

Ночью братья спали вместе. Гизи, прощаясь, смотрел на яркие звезды, заснул позже Вахи, а проснулся раньше, когда предрассветный молочный туман еще только начал заполнять ущелье.

Когда Ваха встал, Гизи уже был готов к походу. За поясом у него был кинжал и пистолет, который Гизи давно достал сам, без помощи брата. Еще два узких стилета в чехлах, с которыми Гизи не расставался, были приторочены кожаными ремешками к высоким альпийским ботинкам.

Гизи возмужал, ему шел семнадцатый год, его подбородок зарос щетиной, он знал, что брат не сможет ему отказать и возьмет с собой.

После утренней молитвы и завтрака бойцы не казались такими злыми, как вечером. Они дали Гизи рюкзак и помогли его собрать. Его рюкзак весил почти тридцать килограммов. Рюкзак Вахи — больше. Гизи попросил, чтобы ему добавили вес, но должен был послушаться приказа.

Среди всех один командир был суров и зол. Гизи старался не попадаться ему на глаза. Командир молился отдельно, в другой комнате, и дольше других. Гизи казалось, что командир зря переживает. До перевала был день пути. Идти им предстояло знакомым ущельем по знакомой тропе. Кто их догонит?

Вверх по ущелью они не побежали, конечно, но шли ходко. Гизи не привык ходить с тяжелым рюкзаком и, чтобы не отстать, тянулся, как мог, до крови в глазах. Только привалы его и спасали. Через каждый час делали десятиминутные привалы. На первых привалах Гизи не снимал рюкзак, лежал на нем без сил.

Узкое место ущелья прошли к десяти часам утра. Когда горы раздвинулись, открыв широкие поляны и заросшие террасы по обе стороны реки, выглянуло солнце, и сразу стало веселее и легче идти. На очередном привале Гизи освободился от рюкзака и подержал уставшие ноги в холодном ручье. После водной процедуры он смог ответить на несколько вопросов. Он рассказал, что в детстве и в школе старшие ребята были им довольны и звали чеченом. Еще он пообещал бойцам показать, когда придут в Грузию, как метко умеет кидать ножи. Над ним немного посмеялись, сказали, чтобы не хвалился раньше времени, и что тоже могут звать его чеченом, если Гизи себя покажет в деле.

До следующего привала шли через дикую облепиху, которая здесь росла почти на всю ширину ущелья. Деревьев было много, они были человеческого роста и тянулись вдоль тропы больше километра. Была середина октября — хорошее время, когда вся облепиха поспела и с удовольствием раскрывала еще не холодному солнцу свои ветки, обильно усыпанные желтыми ягодами и острыми зелеными шипами. Гизи не удержался, отломил несколько веток к чаю, зная, что потом те, кто посмеивается над ним, будут его благодарить, и шел с колючим букетом.

После чая с облепихой прошли карьеры и поднялись к хвойному лесу. Были уже довольно высоко от аула и даже от облепихового раздолья. С высотой пришло похолодание.

С каждым новым переходом Гизи все больше привыкал к ходьбе с тяжелой ношой. На очередном привале ему хватило сил слазить на террасу с барбарисом и набрать ягод, которые здесь никто не собирал.

Перешли «красную» поляну с огромными валунами железняка. Сосновый лес поредел. Пошел снег. Подошли к открытому месту с невысокой горой, которую широко огибали ставшая ручьем река и стелящаяся вдоль него тропа.

Перед тем, как останавливались пить чай, им встретился пастух из аула, который сказал, что видел на горе людей. Гора была идеальным местом для засады, если их ждали, верить во что очень не хотелось. На горе, метрах в пятидесяти вверх по склону, шла полоса редких сосен и кусты можжевельника, в которых можно было спрятаться. Со склона горы тропа по другую сторону ручья была как на ладони. И даже если пробираться берегом вдоль подножия, пытаясь прикрываться камнями и отдельными кустами на открытом склоне, все равно для стрельбы оставался большой открытый сектор.

Командир и Ваха долго осматривали в бинокли склон горы и подходы к ней. Увиденное им не нравилось.

Гизи тоже почуял неладное. Его сердце сжималось неровно, словно запиналось, как бывало с ним в минуту опасности.

Другая сторона горы до половины склона была в кустах. По ней шла тропинка, спрямляющая путь к кошу охотников, до которого оставался час пути, и от которого шел подъем на перевал. Тропинка поднималась почти до границы кустов и вершинной поляны, а потом спускалась к подножию. Она была узкой, в некоторых местах шла по осыпи. Гиви бегал этой тропинкой. Идти по ней с ношей было тяжело.

Собрав бойцов, командир сказал, что их ждут и, зная, что они нагружены, ждут на основной тропе. По тропе не пройти. Назад дороги нет. Остается тропинка в гору. Чтобы противник не смог переориентироваться и их перехватить, необходимо показать, что они пытаются прорываться с той стороны, где тропа. Четыре человека двумя парами подойдут за камнями до открытого склона, откроют огонь, когда их обнаружат, и будут имитировать прорыв к отдельно стоящим кустам. Основная группа побежит тропинкой. Чтобы группа прошла, бой надо вести не меньше получаса. Ни в коем случае не пытаться прорываться за гору. Только отстреливаться и имитировать прорыв. Через полчаса боя отходить вниз к аулу и пытаться уйти лесом в другое ущелье. Если засады не окажется, то основная и отвлекающая группы встретятся в коше.

Поклажу переложили. Четверых охотников разгрузили от вещей и нагрузили почти всеми оставшимися боеприпасами. Прощались с ними, как с идущими на смерть. Гизи последним прижимался щекой к их щекам, и они обнимали его, как брата. Его грудь разрывалась от чувств. Его приняли в воинское братство, как равного.

Снегопад не прекращался, а только усилился, обильно засыпав белыми шариками зеленую траву. Пробежав по тропинке до верхней точки подъема, группа услышала эхо от коротких автоматных и пулеметных очередей, одиночных винтовочных выстрелов и хлопков гранатомета. Ваха засек время. Стрельба продолжалась двадцать минут. За это время основная группа спустилась с горы и отошла от нее не меньше, чем на километр.

Через пару минут после конца стрельбы Гизи услышал три глухих хлопка. Он упал на землю, среагировав на молниеносное движение брата, хотя сначала не понял, что это звуки попавших в цель выстрелов. Понял через несколько секунд, когда Ваха крикнул, что снайпер подстрелил командира.

Снайпер стрелял со стороны горы, на таком расстоянии его было не достать, и они на полусогнутых ногах, прикрываясь камнями, подхватив под руки обмякшего командира, как могли быстро побежали, выходя из зоны огня. Больше выстрелов по ним не было.

Через триста метров Ваха приказал остановиться. У них был один раненый в плечо и тяжелый командир. В командира попали две пули. Одна зашла в бедро, вторая — в бок, под бронежилет. Пока бежали, командир потерял много крови. Его перевязали, уложили на плащ-палатку и снова почти побежали к видному уже кошу, справа от которого поднимался крутой травяной склон, слева — высокая скалистая гора, а сзади — отчетливо видная тропа на перевал в отходящем от ущелья вверх сужающемся каменистом проходе.

В коше наскоро перекусили, запивая тушенку ледяной прозрачной водой из ручья. Вечерело. По-хорошему надо было растопить печь и заночевать, но командир почти бредил, надо было спешить.

Кош запирал проход наверх. Все подходы из него простреливались. На всякий случай Ваха оставил в коше одного бойца с пулеметом, велев ждать до утра, а потом догонять основную группу.

С собой взяли палатку, сухари с тушенкой, воду и личное оружие. Остальной вес сбросили в коше. Две длинные жердины перевязали плащ-палаткой, соорудив носилки для командира. Идущих вверх осталось шестеро вместе с командиром и легкораненым. Гизи пришлось быть одним из четверых носильщиков.

Сброшенная с плеч ноша вроде бы добавила группе ходу. Или его добавило общее желание спасти раненого. Во всяком случае, на перевал отрога главного хребта они влетели как на крыльях, и должны были успеть засветло пройти и три километра горного плато до перевала через главный хребет, и взять последние триста метров высоты, и спуститься с перевала на хорошую знакомую тропу, ведущую в теплые долины Грузии. Должны были успеть, но не успели. Подъем на отрог закрывал группу от ветра, а когда люди вышли на плато, разыгравшаяся вьюга ударила им прямо в лицо. Ветер буквально валил с ног, мокрый снег лез в глаза и за шиворот.

Давно стемнело, а группа еле осилила половину пути по плато, дойдя до озера. Ваха скомандовал ставить палатку и пытаться согревать командира.

Такой ночи в горах у Гизи еще не было. Шесть здоровых мужиков разместились в одной палатке в два яруса. Остывающего командира положили в середине. Ваха сделал ему обезболивающий укол и вместе с еще двумя мужиками разделся до кальсон, пытаясь греть командира теплом тел. Сверху их забросали всем тряпьем, которое у них было.

Гизи полулежал в одном из углов палатки, принимая потерявшим чувствительность левым боком удары ветра. Он то забывался от холода, то очухивался, пытаясь понять, что с ним, и где он. Когда забывался, то словно продолжал идти по тропе, начиная с того места, где остановился в момент предыдущего прояснения сознания.

Он уже прошел сыпучий спуск с перевала главного хребта, миновал отвесную скалистую стену, под которой был источник нарзана, и шел вниз по ручью. С каждым шагом горные вершины сзади и по бокам становились все выше. В одном месте на голых пока горных склонах два козла осторожно перебирались через расщелину.

Начались леса. Ручей превратился в полноводный поток. Наконец, группа встретила первых людей — грузинских охотников. Они привели к домику, помогли с лекарствами командиру. У домика передохнули, развели костер. Один из охотников голыми руками выхватил из реки форель и, обжарив рыбу на костре, отдал ее Гизи. Наскоро поев, двинулись дальше вниз, к теплу и жизни.

Ущелье влилось в широкую долину. Начался канал, пошли поля кукурузы. Вот-вот будет деревня, дорогу в которую закрывает старый бронетранспортер…

Гизи очнулся, когда Ваха сказал, что командир умер.

Кое-как одевшись и обувшись, бойцы вылезли из палатки. Вьюга стихла, как будто ждала смерти человека. Было четыре часа утра. Темно. Ни луны, ни звезд на небе. На плато, закрытое невысокими острыми вершинами, рассвет придет еще не скоро.

Ваха решил возвращаться.

Командиру закрыли глаза, укутали его в накидку, как в саван, и положили тело на самодельные носилки. Не спеша, чтобы не споткнуться в темноте, пошли знакомой дорогой к отрогу. Медленно поднялись на перевал, набрав сто метров высоты.

Над перевалом уже раскрылись рассветные сполохи и бодро побежали по небу вперед, указывая путь. Мрачное темное плато осталось за спиной».

***

— Ребята, пожалейте меня, — жалобно сказала девушка. — Я устала. Я сегодня несобранная. Должна была рассказать про поход и смерть командира покороче, тогда бы мы уже подошли к тому времени, когда Ваха и Гизи воспользовались объявленной боевикам амнистией и вышли из леса.

— Марина, но ведь ты и про поход не все рассказала, — рассудительно заметил Тагир.

— Остальное про поход неинтересно. Ну, хорошо, давайте коротко доскажу.

— Ваха решил доставить тело командира в его родное село. Обратный путь прошел без засад и перестрелок. У горы, где накануне был бой, нашли только пустые гильзы. Тела убитых бойцов забрали федералы. Но двое из четверых выжили. Раненых, их подобрали в лесу рядом с аулом, куда группа добралась к пяти часам вечера. В ауле взяли грузовик. Отвезли командира и раненых боевиков к родным. Остальные ушли зимовать в лес.

— Гизи тоже ушел в лес?

— Гизи тоже ушел.

— Когда они с братом сдались?

— Они не сдались. Они вышли из леса по амнистии.

— Почему они вышли?

— Потому что не хотели становиться бандитами. Потому что Ваха понял, что ваххабиты толкают их против своего народа, который устал воевать. И воевать стало не за что. Русская политика изменилась. У русских вместо пьяницы появился вменяемый президент. Русские признали, что тоже были во многом не правы, и стали помогать восстанавливать то, что разрушили. А ваххабиты все громче пели под западную и арабскую дудки. Требовали убивать и разрушать, чтобы досадить русским. Умным чеченцам с непримиримыми стало не по пути.

Марина оценила задумавшиеся физиономии и с легким сердцем скомандовала расходиться, заинтриговав ребят на прощание тем, что завтра начнет рассказывать самое интересное, к чему они, наконец, подошли.

На распутье (7)

Марина заснула быстро, но спала плохо. Ей снился Руслан, Пашка с ножом, Иса с Баширом, и даже выдуманные ею чечены обрели форму и хотели ей что-то рассказать. Под утро она очнулась от пугающих обрывков сна, сходила в туалет и после этого уже лежала в спокойной полудреме, будто бы продолжая вчерашний разговор с детьми.

Дети спрашивали ее про Хаджи-Мурата и про Ваху с Гизи: изменили ли они народу, когда сложили оружие, можно ли их посчитать предателями дела чеченской борьбы за освобождение?

«Как можно считать их предателями, — отвечала девушка, — если для них главное — бог, а после него — почитание предков? Такие люди не могут предать, они часть народа, они всегда с ним. Чеченский народ — воинственный народ, но ни один народ не может воевать до полного своего истребления. Богу не угодно убийство даже одного человека. Смерть целого народа неугодна многократно больше, чем всех сосчитанных в народе людей.

На планете больше нет свободной земли. Все народы живут вместе. Свобода каждого народа зависит не только от него, но и от других. И не получается быть свободным за счет других. Все народы — это единый организм, органы которого не могут жить друг без друга. Много раз чеченцы пытались обособиться, и никогда у них это не получалось. Раньше им приходилось выбирать между турками и русскими. Теперь, если уйдут русские, придут американцы. Разве американцы лучше? Стратегические интересы, демократические ценности, геополитика — это англичане с американцами придумали игру с народами и играют в нее, как дети. Для них нет страданий и крови — это только игра. Они играют и думают, что все происходящее их никак не касается и никогда не коснется».

Вдруг девушка вспомнила об инфернальном мире далекой планеты, про который рассказывала детям, и ей показалось, что этот мир здесь, на Земле, что она живет в нем. Заколдованное огненное колесо инфернального общества катилось по планете, и неспособные выбраться из него народы полагали, что кручение в этом колесе и есть вся жизнь.

Адское колесо укатилось, и девушка проснулась.

Минут пять она лежала в возвышенных чувствах приобщения к тайне, потом потянулась и открыла глаза. Реальность встретила ее потолком, стенами и всякими другими преградами. Она подумала тоскливо, что пора что-то решать и с Русланом, и с Пашкиными угрозами, и со своим переводом в Алма-Ату, но очень уж не хотелось сейчас этим заниматься. Она еще полежала, еще раз потянулась и с удовольствием отложила решение своих проблем на потом, когда закончит с чеченом.

Вечером в беседке ее ждал привычный аншлаг во главе с Баширом.

— Вчера мы все-таки недоговорили, почему Ваха решил выйти из леса, — сказала Марина. — Конечно, я этого точно не могу знать, но вот, что думаю по этому поводу.

— Во-первых, маленький сын Вахи рос без отца. Ваха иногда встречался с супругой и детьми, но все это было наскоро, всегда надо было быть готовым уйти из теплой семейной обстановки в неуютную и часто холодную и голодную ночь — это не жизнь.

— Во-вторых, мама переживала и плакала за своих сыновей, маму было жалко.

— В-третьих, арабы все настойчивей стали требовать за свои грязные деньги решительных вылазок, от которых Ваха уклонялся, как мог. Убивать людей без причины он не собирался. Слова про джихад его не трогали. Джихад был в первую войну. А теперь он видел много жадных до денег бандитов, которые прикрывались аллахом. Они стали готовить смертников. Смертники-чеченцы подрывали не только русских, но и милиционеров, и мирных горцев. Появилось много кровников. Русские тоже научились отвечать за бандитские нападения. С какой стороны ни смотри на арабскую политику, чеченцам от нее был один вред. Ваха не собирался марать руки невинной кровью. Предки его проклянут, если он станет убивать без вины.

— В-четвертых, народ не хотел воевать. Люди устали. Хотели мирной жизни. Они говорили: пусть повоюют другие, чеченцы уже воевали достаточно.

— В-пятых, на жизнь Вахе все равно были нужны деньги. Зарабатывать трудом надо было учиться, а он умел хорошо воевать. За его умения деньги платили в милиции. И это были не такие грязные деньги, как у арабов. За них он должен был убивать не мирных людей, а бандитов и шайтанов, мешающих народу жить.

— В-шестых, брат. Брату шел девятнадцатый год. Воевать Ваха его научил. Теперь его надо было женить и заставить учиться. У Вахи не получилось выучиться на хорошего следователя или прокурора. Теперь он очень хотел, чтобы учился брат.

Марина осмотрела собравшихся. Вроде бы ее доводы были убедительны. Пора переходить к действию.

***

«Ваху амнистировали и взяли работать в милицию. Он стал командиром взвода. Гизи почти год служил под его началом, потом уехал учиться в Ростов.

Время, проведенное в милиции, было хорошим для Гизи. Он был с братом. Им не надо было прятаться. Мама ими гордилась. В ауле их не осуждали. В роду жены Вахи тоже были довольны, что у детей теперь есть отец, а у жены — муж.

Гизи много раз приезжал к племянникам. Его встречали как дорогого гостя.

Служба тоже шла хорошо. За один год он стал одним из лучших, и чеченом его стали называть по заслугам. Гизи чуял опасность задолго до того, как она становилась смертельной. Две последних операции по нейтрализации шайтанов прошли без жертв только благодаря ему. Даже Ваха высоко оценил его решительность и точность и тоже назвал чеченом, как когда-то давно в ауле. Гизи очень гордился похвалой брата. Для него она была как похвала отца.

Все же Ваха не хотел, чтобы Гизи оставался простым милиционером и отправлял его учиться. Он говорил, что Гизи должен добиться в жизни большого уважения, соответствующего их роду. Мама Гизи тоже хотела, чтобы он учился. Гизи решил их послушаться.

Потом он жалел о своем решении. Он твердо знал, что если бы был с Вахой, то смог бы его защитить.

Ваху убили через год после того, как Гизи уехал в Ростов.

Похороны Вахи прошли для Гизи, как во сне. Он запомнил только почерневшее мамино лицо, ребятишек Вахи, его жену без чувств, и плач денаны, которая пережила и сына, и внука.

Ваху убил Дорошенко. Так Гизи сказали друзья. Он говорил со всеми, кто мог что-то слышать и знать, но добился немногого.

Перед смертью Ваха участвовал в блокировании путей из Грузии. Друзья удивлялись, сколько он уделял этому времени. У Вахи была целая сеть знакомых пастухов с обеих сторон гор, и он часто ходил в горы Грузии на специальные операции, часто в одиночку или с небольшим прикрытием на расстоянии. Никто не мог сказать, что Ваха делал за хребтом. Главным было то, что он надежно закрыл свой участок гор. Если ему надо для этого продолжать туда бегать, пусть бегает.

Гизи догадывался, кого искал брат в Грузии. Он только не мог понять, почему Дорошенко убил Вахи, и как это ему удалось.

Про Дорошенко он снова услышал от старшего брата за полгода до его смерти. Ваха не боялся Дорошенко. Они договорились встретиться один на один. С Вахой было два бойца, которых он, опасаясь осторожного хохла, оставил слишком далеко, чтобы они могли его прикрыть огнем.

Гизи прочел рапорт бойцов, наблюдавших за встречей в бинокль.

Ваха разговаривал с Дорошенко почти 15-ть минут. Они сидели рядом на корточках и разговаривали как старые друзья. Два раза Дорошенко вставал, хотел уйти или делал вид, что уходит, и снова садился рядом. В третий раз он встал и быстро ушел, а Ваха упал.

Из бумаг, которые прочитал Гизи — рапорта бойцов и заключения медэксперта, — он не понял, как Ваху убили. До самого момента падения Ваха сидел к Дорошенко лицом, как он мог позволить хохлу убить себя? А еще было сомнение в дистанции выстрела. Эксперт приписал, что выстрел мог быть сделан не с близкого расстояния.

Если бы Дорошенко прикрывал снайпер, Гизи бы все понял. Но бойцы клялись, что и в бинокль никого не заметили, и не нашли ничьих следов, когда облазили потом все в районе встречи. Следственная группа, работавшая в том месте, тоже ничего не нашла.

Как ни крути, получалось, что брата убил Дорошенко. Но в таком случае Ваха недооценил в нем воина.

Ваха говорил, что Дорошенко стал шакалом. Кто-то дал хохлу денег, он вложил деньги в их войну, разбогател и продолжает делать деньги на горцах. Это ему Ваха закрыл путь через горы.

Брат говорил, что Дорошенко много раз предлагал встретиться и передавал через посыльных слова о дружбе и большом уважении.

Брат не хотел его видеть. Он его понял, как человека, и презирал.

Он говорил, что Дорошенко делает своему народу хуже, чем сделали ваххабитские шайтаны чеченам. Он говорил, что Дорошенко жадный и продаст все и всех за деньги, оправдываясь борьбой за свободу. Он говорил, что у всех хохлов, которых видел, то же помешательство против русских и за свою свободу, которое было у чеченцев до первой войны. Но из-за того, что их народ больше чеченского и не такой верующий, понять то, что поняли чеченцы: как лучше жить и что надо для этого делать, — украинцам будет намного труднее. Особенно если их оседлают такие Дорошенки, которые убивают, думая, что за ними всегда будет стоять сила.

Что сделает Дорошенко, если останется с русскими один на один? Подожмет хвост и уползет, как шакал. И что тогда делать людям, которые ему поверили и за ним пошли?..

После смерти брата жизнь для Гизи потеряла много красок. Если бы еще из Грузии не пропал Дорошенко. Но хохол исчез. Говорили, что его нет и на Украине.

Гизи стали нужны деньги, чтобы жить. Друзья брата звали Гизи работать домой, а учебу заканчивать заочно, в отстраивающемся Грозном. Мама тоже звала домой. Она показывала Гизи девушку, которую ему присмотрела. Девушка была из хорошей фамилии и должна была родить Гизи хороших детей.

Гизи было все равно. Одно желание сжигало его — убить Дорошенко. В остальном он соглашался почти со всеми. В последний момент его уговорила закончить в Ростове четвертый курс и только потом перебираться домой женщина, у которой он жил. Это была разведенная, чистая женщина, которая его полюбила. Он с ней недавно сошелся и жалел ее. К тому же друг Вахи сказал, что нужно время для подготовки хорошего места работы. А другой друг брата обещал подключить службу безопасности, чтобы узнать, где прячется Дорошенко.

Многие друзья Вахи стали большими людьми. Они сделали Гизи документы сотрудника охраны и разрешение на нарезное оружие, чтобы он мог серьезно работать. В Ростове Гизи подружился с русскими парнями, которые охраняли частный заказник — «держали», как они ему сказали. Парни были спортсменами, здоровыми от природы, но не здоровее Гизи. Они «качались» на тренажерах в зале и очень удивлялись, как не занимавшийся специально чечен мог выжимать тяжелую штангу. Они говорили, что не каждый профессионал выжмет штангу больше 150-ти килограмм, что делал Гизи через месяц тренировок.

«Качаться» в зале, объезжать с русскими друзьями заказник, любить добрую русскую женщину, умеющую вкусно готовить, периодически наведываться к маме, денане и племянникам — все это отвлекало Гизи от чувства мести, хотя оно продолжало давить и додавливало его.

Учиться же ему стало неинтересно. Было глупо терять время на учебу, которая не давала полезных знаний, если можно было за деньги найти людей, которые сделают нужные задания, и договориться с преподавателями о сдаче практических работ, зачетов и экзаменов.

В день его рождения «качки» торжественно выстроились перед Гизи в зале.

— Держи, чечен! — они подарили ему сумку с советским «калашом». На автомате был выбит 1973-го год — он был ровесник Вахи — и нарисована красная армейская звезда. Подарок тронул Гизи до слез — он обнялся с каждым, как с другом.

Автомат ему переделали под одиночную стрельбу, поставили глушитель и нарезали под него резьбу на стволе. Это было серьезное оружие, не чета модным короткостволам, с которыми воевать только в подъездах. Со ста метров Гизи выбивал из своего автомата не меньше «девятки».

Автомат теперь всегда был в багажнике Гизи. Три раза из-за него пришлось драться на трассе, пока Гизи не запомнили. «Гаишники», которые к нему привязывались, были второсортными русскими. Брат говорил Гизи, что когда русских второго сорта станет больше, чем первого, новое поколение молодежи опять решит жить без русских.

Гизи честно показывал «гаишникам» все, что положено, все документы и разрешение на оружие, говорил про автомат в багажнике, но как только милиционеры видели «калаша» своими глазами, то будто дурели. Наверное, в их глазах начинали сверкать новые звезды на погонах и дырки на кителе под ордена. К нему подскакивали с трех сторон, кричали выйти из машины, лечь на землю и другие глупости. Три раза пришлось раскидывать этих идиотов, пока на трассе успокоились и поняли, что у него не только документы в порядке, но и чечен он правильный.

А первый раз по-глупому его остановили в Ростове. Автомата тогда у него не было. Он только начал «качаться» с парнями и ехал после соревнований, кто больше выжмет и присядет. Он выжал 180-ть, но все равно проиграл и был жутко зол. Когда Гизи стал вылезать из машины, его мышцы ног и спины скрутило такой жуткой судорогой, что он повалился на дорогу и стал кататься по асфальту. «Гаишники» решили, что он пьяница или обкуренный. Жадность до денег замутила им глаза, и они навалились на груду катающихся перед ними мышц. Он их предупреждал, что поубивает, но только насмешил. Они сильно ошиблись, заломив чечену руки за спину и решив надеть на них наручники. Почувствовав металл, Гизи впал в бешенство и стал изворачиваться, рыча от боли. Втроем они катались кучей по асфальту несколько минут, пока уставшие милиционеры не поняли, что не с тем связались.

Это тогда Гизи вспомнил про второй сорт и пожалел русских. Среди них много хороших людей. Есть такие, каких нет ни у одного народа. Но и слишком много таких, которые все усилия хороших людей могут свести в ничто.

С приходом весны Гизи начал жалеть, что послушал женщину. Ни долгие тренировки с железом, ни уважение многих русских не могли заглушить острую боль, от которой он плохо засыпал. Стоило Гизи закрыть глаза, как ему казалось, что он слышит ропот мертвых предков. Род укорял их семью за то, что Ваха не смог отомстить за отца, а он не может наказать убийцу брата. Часто, когда ему удавалось заснуть, он вдруг просыпался в поту от страшного сна, которого не помнил, но в котором были одни и те же картины: обрубленная высокая скала; шоссе под скалой; телеграфные столбы, точно спички; стремительная и бестолковая река; каменный хаос и осыпи; дом, похожий на бетонный дот; корявая дорога вверх к аулу; освещенный тусклым лунным светом мост, опор которого не видно; беспокойная дозвездная пора и звездная ночь, готовая украсть его душу…

После убийства президента Ахмада Кадырова время для Гизи начало стремительно ускоряться. В июне он два последних раза съездил в Ростов: подписывал учебные бумаги и прощался с русской женщиной. Перед рейдом боевиков в Ингушетию друзья брата взяли Гизи в «кадыровский» полк и не пожалели об этом: Гизи отличился в июне и, особенно, в августе, когда его штурмовая группа сбила гранатометчиков перед блок-постом в Октябрьском районе Грозного, а потом окружила четверых бежавших после налета боевиков в Чечен-Ауле, сумев взять одного живым. У Гизи оказался нюх на беглецов — аллах помогал ему угадывать путь шайтанов.

А в конце сентября через русские спецслужбы пришла информация о Дорошенко: он появился из ниоткуда в одной из областей Западной Украины готовым активным пропагандистом и организатором избирательной компании проамериканского кандидата в президенты Украины.

Гизи думал три дня. Все складывалось так, будто аллах вел его. Когда в мае он уезжал в Чечню, один из ростовских «качков» уехал «крышевать» в тот же город, где был Дорошенко. «Качок» и в мае звал его с собой заработать денег на свадьбу, а потом позвонил в июле и, когда Гизи ничего не сказал о своей работе, повторил свое предложение.

Прямой путь до этого города был через Крым и Одессу, где уже несколько лет, как устроились жить родственники матери. Так что путь на Украину и отступление из нее у Гизи были, слава аллаху. Но были у него еще неясные предчувствия, которые заставляли думать.

Гизи знал, что на своей земле его не убьют. Родина укрывала его, он ее чувствовал, как мать. Если он хочет продолжать свой род и жениться, если он хочет помочь вдове брата, которая не очень счастлива и заслуживает лучшей доли, он должен влезть корнями в землю и забыть про чужбину. Но кто тогда накажет убийцу брата? Что скажут Гизи предки, когда он предстанет на их суд?

Гизи помнил, как плохо ему было ночами, когда снилось, что род осуждает его. Он все равно не сможет жить с этим, даже если женится на девушке, которая родит ему хорошего сына, а потом уговорит вдову брата войти в его семью. Но если его убьют после этого, ему отвечать еще и перед несчастными женщинами, и перед их детьми, которых он не сможет воспитать. Он видел, как убивалась вдова Вахи на его похоронах, и как она живет теперь. Он не хотел быть виновником женского горя. Нет, если исполнить долг, то только сейчас, когда бог ему помогает.

На третий день таких дум сердце Гизи стало биться спокойней. Он понял, что на правильном пути, и после каждой молитвы отдельно и искренно благодарил за это милостивого и милосердного аллаха.

Три жарких месяца Гизи был в полку, отказываясь от выходных. Теперь стало полегче, можно было взять несколько дней отпуска и попробовать обернуться, не докладываясь командиру, взявшему его в полк.

Все-таки Гизи решил признаться. Его командиром был один из выживших четыре года назад в бою на горе. Это Гизи нашел его в лесу у аула без сознания и, хотя Гизи был на десять лет моложе, с тех пор у них были особые отношения.

Гизи стало легче, когда он сказал командиру о своем решении. Грустные глаза взрослого мужчины были ему ответом. Они все понимали, и они с ним прощались.

Через два дня чечен был на Западной Украине. У него были документы недоучившегося студента и сумка с вещами, в которых были спрятаны детали разобранного «калаша» и пистолет Стечкина.

В одесском поезде Гизи познакомился с наглым грузином, расхваливавшим свою революцию «роз» и говорившим, что приехал сюда ее повторить и утереть нос русским свиньям.

В городе, куда он приехал, к чечену относились настороженно, но не так, как к русским. Столько презрения к «москалям», «коммунякам» и «свиньям» Гизи давно уже не слышал и не чувствовал. В Крыму и Одессе такого не было. А здесь почти шабаш, сродни помутнению рассудка, как в Грозном в девяносто первом. Но чечены тогда не хотели издеваться над русскими. Они просто заставляли их убираться из города. Западные хохлы, особенно те, кто из горных районов, только внешне походили на чеченцев. Их души гнилые. Они знают, что всегда успеют убить, а пока хотят не убивать, а вдоволь поиздеваться, как дети издеваются над навозной мухой, ухватив ее за крылышки.

Назваться русским врагом значило стать тут другом. Немного рассказав грузину, как они с братом бегали по лесу от русских, Гизи получил и хлеб-соль, и ночлег, и уважение сродни родственному. Это было кстати. Перед тем, как объявляться Сергею — «качку», который его звал на заработки — надо было присмотреться и к нему, и к Дорошенко, который на глазах становился чуть ли не всеукраинской знаменитостью».

***

— Подожди пять минут, — Башир поймал Марину за руку, когда она объявила очередной перерыв до завтра. — Пусть дети уйдут.

— Тебе кто рассказал, что я взял вдову брата? — спросил он. — Иса?

«Еще один!» — подумала девушка. Сегодня утром к ней уже подходил Иса с другим глупым вопросом и сказал, что не будет с ней вечером разговаривать. Ее маленький защитник обиделся за Гизи, который уехал учиться в Ростов. Иса сказал, что он бы никогда не уехал, пока шла война. Когда Марина сказала, что она не про Ису рассказывала, мальчик обиделся еще больше. Тогда и сказал, что не будет с ней разговаривать.

— Хорошо, — понял Башир. — Буду считать, что ты все сама придумала.

— Я еще хотел сказать про твоих друзей. Хотя они похожи на шавок, но шавки тоже кусаются. Тебе лучше поостеречься. Отсюда мы едем на Черное море. Если хочешь, можем взять тебя с нами. Потом еще куда-нибудь съездишь. Потом что-нибудь придумаешь.

Сочувствие чеченца было трогательно неожиданным.

— Спасибо, — поблагодарила она от всей души. — Я уже все придумала. Но все равно спасибо.

Свет души (8)

— Сегодня постараюсь закончить, — объявила девушка детям, закончив зажигать спиральки. Вечер был тихий, дымки ползли вверх и сплетались, окружая незримый купол.

— Марина, можно вопрос? — спросил Тагир. — Ты говоришь, в мире много довольных, что Россия стала слабой. Нас не очень уважают, и много шакалов хочет нас кушать. Ты говоришь, что туда, откуда уходит Россия, приходит Америка. Вопрос. Россия может победить Америку, если будет война?

— Нет, Тагир, войны быть не должно. Народы должны стремиться стать сильными. Если они это сделают своим усилием, не за счет других, то все станут сильными, и войны не будет. Нас в школе учили, что война в атомный век приведет к гибели цивилизации. Зачем же нам война? Правда, если на земле ничего не изменится, то может не оказаться другого выхода, как в сказке, которую я недавно прочитала.

— Это сказка о предыдущей цивилизации на земле, — решила продолжить девушка. — Про затонувшую Атлантиду знают многие, а про две другие страны, которые существовали вместе с ней, — почти никто не слышал. Как вы думаете, почему? Потому что сильный нынче запад — наследник Атлантиды. А вот мы происходим с другого пропавшего континента, который был на месте теперешнего севера — страны гипербореев.

— В сказке, которую я прочитала, говорится, что атланты научились изменять природу человека и решили, что стали подобны богам. Они делали из людей потомственных рабов, и эти рабы уже не знали, что они рабы людей, а думали, что они рабы божьи, и поэтому всей душой были преданы своим господам. А гиперборейцы были свободными людьми, верящими богу, и мешали атлантам установить на всей земле рабские порядки.

— Когда остатки разума покинули головы атлантов, они решили уничтожить Гиперборею своим новым страшным оружием. Нашим предкам пришлось предупредить их удар, сдвинув землю под Атлантидой. Материк господ начал погружаться в воду, но и остальные страны не спаслись. Планета повернулась, климат изменился, а скорый по историческим меркам всемирный потоп довершил уничтожение очагов цивилизации, сумевших оставить часть своих знаний будущим потомкам, которые неизбежно начнут строить новое общество после периода дикости. Так началась эра нашей цивилизации, которая тоже может погибнуть, если не свернет с атлантических принципов.

— Не знаю, байка это или нет, — добавила девушка, — но говорят, что американцы пока не нападают на Россию потому, что у нас есть система возмездия, которая называется «невидимая рука». Эта система автоматически проверяет наличие связи с носителями термоядерного оружия, и если поймет, что страна атакована, а управление из центра утеряно, самостоятельно нанесет удар возмездия.

— Но мы с вами, ребятки, ушли в другую степь. Пора вернуться к чечену.

***

«Дорошенко ездил с постоянной охраной из трех человек. В будние дни он уезжал из города по делам — говорили, что не только в соседние регионы и Киев, но и в Польшу, — а в выходные регулярно выступал на городской площади, собирая на свои митинги все больше «западенцев», кричащих о настоящей «незалежности», где украинцы будут гражданами, а «москали», не хотящие убираться с украинской земли, — холопами.

У Гизи было два дня до субботы. Достаточно, чтобы разработать план нападения и подготовиться.

«Качок» Сережа прижился у разведенной женщины — у одноклассницы, как он сказал Гизи при встрече, признавшись, что когда-то пять лет ходил в местную школу, пока его отца не перевели служить в Ростовскую область.

Сережа его не ждал, конечно, но обрадовался. Он сказал, что тут его недооценивают как охранника, и что на пару с чеченом они поднимут свой статус и начнут «рубить» настоящие деньги. Гизи «ходил» за ним сутки и без объяснений знал, чем он занимается. «Качок» был задействован в периферийной охране Дорошенко. Несколько таких, как он, крепких ребят освобождали охране проход в толпе, могли поставить первый физический барьер при провокации и сопровождать подъезжающую и отъезжающую машину шефа. В будни они сидели частными охранниками на загородной вилле или в городе, где у Дорошенко было два ресторана, офис и центр релаксации в здании проектного института, кондитерское предприятие и база оптовой торговли.

Гизи договорился с «качком», что в понедельник они пойдут к его шефу с новыми предложениями своих услуг, а пока чечен покажет свою стать на митингах в выходные, побегает и потолкается вместе Сережей.

Бог продолжал вести чечена. Ничего лучшего придумать было нельзя. Сергей сам подведет Гизи в ближний круг Дорошенко, не навлекая на чечена внимание основной охраны. Гизи не будет ждать долго, он выстрелит сразу, как только охранник закроет за Дорошенко дверцу машины, и будет стрелять, пока не убьет шакала. Даже если оба охранника профессионалы, и попытаются прикрыть шефа, у них против Гизи не будет шансов. Просто вместо одного выстрела ему придется сделать четыре или пять и положить их рядом с Дорошенко.

До выходных у «качка» были ночные дежурства, и он озабоченно поглядывал на одноклассницу, пока разговаривал с чеченом. Гизи тоже заметил томно оценивающий взгляд русской женщины. Хотя она обиделась, когда, знакомясь, он назвал ее русской, и специально говорила с ним на украинской «мове», она мало чем отличалась от ласковой ростовской знакомой чечена. Тот же взгляд и напрасная надежда найти то, что всю жизнь не находит. Он давно понял, что ей надо, и давно ее пожалел. Пора сказать, что он не собирается у нее ночевать. А то Сережа, которому скоро уходить, вон как елозит ногами по полу.

Гизи осторожно сказал, что сегодня не может обидеть родственников, у которых остановился, и что предлагает собраться после выходных, отпраздновать знакомство. Расстроившаяся было женщина от его последних слов повеселела, и, пока мужчины одевались, нашла момент провести рукой по вечерней щетине чечена и по-русски шепнуть ему на ухо, чтобы он опасался Сергея, который за деньги мать родную продаст.

Всю пятницу чечен продумывал пути своего отхода. Основной путь казался ему невероятно простым, а с запасными было туго. Он еще и еще раз видел, как быстро стреляет и, опустив ствол, уходит к машине Сергея, которая должна стоять рядом, так как машины периферийной охраны блокируют место для остановки шефа. Через несколько кварталов меняет машину Сергея на машину грузина, которую тот, поехав в Киев, оставил попользоваться новому чеченскому другу. На ней Гизи уходит в Одесскую область, где начинается коридор его родственников… Слишком красиво и просто, но другого плана нет. Может, и лучше, что просто и красиво. Слава аллаху, милостивому и милосердному…

Суббота началась с крушения его плана.

Сергей не приехал за Гизи на условленный перекресток. Чечен зря прождал его тридцать минут. Телефон «качка» молчал. Значит, у Гизи может не быть помощи в подходе к объекту, размене машин, и красивого отхода может не получиться.

Машины Сергея не оказалось и на площади, постепенно заполнявшейся людьми. Там вообще не было машин пехоты, как будто их шеф не собирался приезжать на митинг.

Хотя первая пришедшая в голову чечена мысль оказалась правильной, Гизи прождал в кафе на площади начала митинга и даже посмотрел из окна на машущих руками первых ораторов и на кучку людей на трибуне, среди которых не было Дорошенко.

Сергей не отвечал на звонки, но его обязательно надо было послушать.

После обеда Гизи походил в районе его одноклассницы и очень внимательно — около ее дома. Подруга Сергея была дома. Опасности чечен не почувствовал.

Стало смеркаться.

Гизи решил дожидаться «качка» в доме. В том, что он сюда придет, чечен не сомневался. Гизи купил цветы и конфеты и пошел к женщине.

— Я не знаю, что он о тебе подумал, — в третий раз устало повторил Сергей ему за столом. — Ты не представляешь, как тяжело с ним разговаривать. Я сам уже пожалел, что заговорил о тебе. Показалось, что удобный момент.

— Это не человек — дьявол. Он подозревает всех. Никто не знает, сколько человек он убил. Говорят, отличился и в вашей войне.

Уже два часа они сидели вместе с хохлушкой за столом. Сергей рассказывал Гизи про одного из своих начальников, отменившего субботний выезд на митинг. Начальник приехал ночью проверять объект, похвалил Сергея за бдительность, и тот решил по-дурости, что это удобный момент предложить человека.

Чем теперь охрана будет заниматься в воскресенье, и поедет ли шеф на митинг, Сергей не знал. Сказал, что ему начальник написал сутки дежурства на объекте, поэтому митинг теперь не его забота. Да и Гизи пока лучше не появляться у них на глазах. Пусть проверяют.

Делать на этом митинге нечего — неужели чечену интересно слушать, как одни хохлы вешают лапшу на уши другим? Это он ответил на слова о том, что Гизи хотел просто прийти и послушать выступление Дорошенко. И, вообще, сказал Сергей, ему не понравилась резкая реакция начальника. Лучше бы Гизи вернуться на родину и поискать работу там. Может, и Сергея пригласит, когда найдет. А то эти хохлы ему уже надоели.

Сергей был напуган. Чечен не исключал, что «качок» сболтнул своему начальнику лишнее, чего и сам не понял. Но все равно ничего конкретного про Гизи они пока знать не могли. Просто страхуются, как настоящие профессионалы. Все-таки они профессионалы. Под ложечкой у Гизи засосало — уйти от них будет тяжело.

А вот Сергея теперь никак нельзя было отпускать. Теперь у чечена оставался единственный день, чтобы отомстить — завтра. Завтра Дорошенко на митинг поедет, потому что до завтра охрана успеет изменить схему прикрытия, — Гизи был в этом уверен.

За тот час, пока не было Сергея, Гизи договорился с хохлушкой о ночлеге. Женщина сама предложила ему комнату, озаботившись после комплиментов, которые он ей сделал, опасностями ночного путешествия чечена через весь город. Сергею пришлось с этим примириться.

Ночью Гизи опять приснилась обрубленная высокая скала, под которой было шоссе. Теперь он смог увидеть то, что раньше видел рваными кусками.

Чуть выше шоссе были телеграфные столбы, точно спички, чуть ниже — каменный хаос, нагромождение валунов разной формы, причудливых очертаний, выглаженных и выброшенных рекой, всяких цветов и интенсивного серого тона. Река, стремительная и бестолковая, рождала окрест камней водяных дракончиков.

После камней, сухих и белых — осыпной берег. Над берегом дом, похожий на бетонный дот, корявая дорога от него вверх к аулу, потом низкая каменная стенка, а за ней — большие горы. Перед стенкой, за дорогой в аул, большой камень, кусок горы, вокруг него камни поменьше, между ними тонкие струйки бесцветных ручейков, ложбинки мха — горная страна Лилипутия с долинками и ущелинками, где малышне удобно справлять нужду.

Скала за рекой кажется выше, ближе и грознее. Она в тени весь день и только утром улыбается на солнце прожилками кирпичного цвета.

Утром ущелье долго спит и пробуждается разом, когда все краски солнцем уже созданы. Зато вечером камни вокруг медленно-медленно покрывает тончайшая желтая кисея, ублажая усталого путника.

Выше аула горы стыдливо краснеют, а черные ступени великанов ведут к открывающейся за поворотом гряды террасе висячей долины.

С каждым взмахом улетающих солнечных крыльев терраса точно поворачивается, преодолевая стыд первозданной наготы, и уже готова сдаться и допустить к себе, но тут небо быстро меркнет, и вслед пропавшему солнцу улетают краски и радость, оставляя на душе легкую волшебную грусть. В глазах стоят еще отблески пламени на красном граните, и дымка прохладной синевы, словно шлейф красавицы, тает в небе над горами. Где-то далеко, где еле угадываемый главный хребет, пространство грузнеет и съеживается, и постепенно весь мир умещается в четырех грядах, которые прочно соединяет ночь. Нет больше вершин, нет пути к перевалу, нет дороги назад. И аула не видно и не слышно — затих в гуле реки.

Река — неразумное дитя ледников, опившись за день, мучается и стонет, низвергаясь с проклятиями в круговерти самой же устроенных каменных ловушек. Невзрачный днем мост освещен тусклым лунным светом. Его опор не видно, он парит над рекой.

От беспокойной дозвездной поры, когда весь мир — окрестный круг с размытыми границами, в которых и мост, и лилипутская гора, и кусок реки, и причудливые ночные камни, — колотит, захлебываясь, сердце.

Наконец, восторженно задышала ночь, рванула свои одежды, насыпала на голое тело звезды и задрожала от сознания красоты.

Сердце успокоилось и вдруг замерло, почуяв обман.

Это не его аул, не его дорога и не его горы. Это чужая ночь. И чужие звезды. От их близости болят глаза.

Душа чечена заплакала и рванула ввысь, все еще надеясь выбраться из западни…

— Поехали, друг, куда скажу, — упер Гизи ствол в затылок «качку», когда тот рано утром завел свою машину, думая, что ему удалось уйти, пока гость спит.

Они доехали почти до центральной площади и пересели в машину грузина. По дороге Гизи объяснил, как должен себя вести Сергей, если хочет жить и найти хорошую работу на родине, о чем сам говорил чечену за столом.

Машина с Дорошенко проехала перекресток с проселком, где ждали Гизи и Сергей, на пятнадцать минут позже обычного. Самым неприятным оказалось то, что она шла за передней машиной прикрытия, набитой охраной. Это значило, что на площади чечена в ближний круг не подпустят, и надо решать дело на трассе.

Через три километра начиналась череда крутых поворотов. Кортеж там сбавит скорость, и они его нагонят. Медленно расползающийся утренний туман им поможет в деле.

Они догнали Дорошенко за третьим поворотом.

По встречной полосе к следующему, четвертому, повороту медленно тянулись фары грузовика. На этом повороте он должен был оказаться одновременно с машиной охраны. Гизи утопил педаль газа в пол и пошел на обгон кортежа, предупредив Сергея, что будет бить машину и надо быть готовым прыгать на ходу.

На повороте он завилял и отчаянно загудел, показывая, что увидел помеху и пытается уйти от столкновения, и стал подруливать вправо, прижимаясь к машине охраны и толкая ее в канаву. Когда она слетела с трассы, встав набок, Гизи выбросился из своей, и, проехав боком по асфальту и траве на обочине, поднялся в канаве на ноги. Падение прошло не гладко: левая нога горела от боли. Сергей не вылезал, — наверное, в машине заклинило дверь.

Времени не было. Нагнувшись, с автоматом в руке, чечен заковылял к машине, которая лежала на боку. Из опрокинутой машины выбрались двое. Он стрелял по ним, как только они пытались подняться. Глушитель схлопывал выстрелы. После четвертого выстрела вылезшие перестали подниматься.

Прикрываясь остановившимся грузовиком и остатками тумана, Гизи перекатился через шоссе на другую обочину дороги и заковылял по канаве в сторону машины Дорошенко, отъехавшей после аварии метров на сто назад и остановившейся на обочине.

Преодолев почти половину нужного расстояния, Гизи увидел, как из машины Дорошенко вылезли два вооруженных человека и побежали к перевернутой машине охраны.

Аллах помогал Гизи. Кроме Дорошенко в машине остался только водитель. Охотничий азарт захватил чечена: все нутро его напряглось, ноздри шумно дышали, уши ловили все звуки, горло готово было кричать, — врагу от него не уйти.

Последние пятьдесят метров смысла прятаться не было: чечен вскочил и, не обращая внимания на ногу и молча призывая аллаха, рванул к машине.

Остановивших его выстрелов он не слышал. Горячие пчелы ожгли правое плечо и преплечье и обе ноги. Гизи выронил автомат с красной звездой и упал на обочину. Инстинкт самосохранения заставил его перевернуться и сползти ногами в канаву. Еще несколько железных пчел щелкнули перед его головой.

Душа Гизи заплакала, чувствуя смерть, но сквозь плач в нем пролетела мысль, что его идут добивать. Левая рука, выполняя бессознательные приказы, скользнула за отворот высокого ботинка и вытащила тонкий стилет, приготовившись к броску.

В голове Гизи гудело, но сквозь гулкий шум он четко слышал звуки надвигающегося врага. Когда враг подошел к невидимому рубежу, чечен, как мог высоко, поднял голову. Его глазу хватило секунды, чтобы обнаружить цель. Бросок стилета совпал с двумя выстрелами. В этот миг время чечена совсем остановилось, — две пули, друг за другом ввинтившиеся ему в лоб, не помешали Гизи увидеть, как стилет зашел в шею врага и повернулся, разрезав артерию, из которой брызнула черная кровь. Душа услышала торжествующий рык воина, испущенный из последних сил, и вылетела из чечена, стремясь к возникшему в небе вихрю, в котором она узнала невидимого людям благородного оленя.

Через миг рядом с оленем образовался незримый волк, который принял в себя душу врага чечена.

Несколько мгновений два вихря кружили друг против друга, а потом разлетелись и пропали, унесенные свежим ветром. А на место, где остались лежать два бездыханных тела, упали две одинокие прозрачные капли, две слезы отца, горюющего по неразумным детям».

***

— Чечен убил Дорошенко? — мальчишки вскочили с мест и требовали немедленного ответа.

— Нет. Чечен убил не Дорошенко. Он убил его водителя.

Большего гула разочарования Марине трудно было себе представить.

Кто-то замахал на девушку руками, кто-то закричал, что она рассказывает неправильно, и лучше бы вообще ничего не рассказывала. У девчонок слезились глаза.

— Стоп, стоп! — подняла руки Марина, пытаясь перекричать детский гвалт. — Рассказ еще не закончен! Вы еще не все знаете!

Кто-то ее услышал, а кто-то не хотел слышать, продолжая доказывать, что она должна оживить чечена и помочь ему убить Дорошенко.

— Когда машина охраны перевернулась, — продолжала девушка, — во второй машине все, кроме водителя Дорошенко, были уверены, что произошла авария из-за безголового лихача. Водитель же запер двери и попятился задним ходом от ребят, которых надо было вытаскивать из перевернувшейся машины. Между ним и сидящем на заднем сидении рядом с шефом начальником охраны случилась пикировка с обвинениями в маниакальном страхе перед покушениями, которых не было еще не одного, но страх перед которыми уже достал всю охранную команду. Дорошенко поддержал начальника охраны. Водитель, криво усмехнувшись, остановился и открыл двери, но подъезжать ближе отказался.

Все дети постепенно замолчали — кто сам, кто благодаря тумакам соседей — и опять слушали девушку, не перебивая.

***

«Водитель был личным телохранителем Дорошенко и не подчинялся начальнику охраны, который его ненавидел не только по этой причине, но и за отсутствие досье. Он о нем не знал ничего, кроме подлинных имени — Виктор — и происхождения — больше русский, чем хохол, что только дополнительно нервировало начальника.

Семьи и своего дома у Виктора как будто не было. Когда Дорошенко был с супругой и детьми, водитель располагался у него на вилле в отдельном гостевом домике. Все остальное время Виктор всегда был вместе с шефом. Почти никто не помнил, с какого времени так повелось, потому что мало осталось в движении тех, кто начинал со студенческих кружков в годы «перестройки».

Это Виктор решил пропустить субботний выезд и прощупать чечена. Теперь он требовал возвращаться домой. Второй раз подряд соглашаться с ним Дорошенко не хотел. Последнее время он тоже стал уставать от вечной подозрительности. Жизнь уходила, утекала сквозь пальцы, а ведь так хотелось успеть пожить по-человечески, по-царски, как он мечтал. Птица удачи уже была с ним. Оставалось сделать последний шаг и войти во власть. На такой высоте, с таким богатством и при власти уже не убивают.

В тот момент, когда начальник охраны с бойцом побежали к перевернутой машине, Дорошенко думал, что у всего в жизни есть начало и всему приходит конец, и что пора как-то определяться с Виктором. То, что потом случилось, он посчитал делом провидения, услышавшего его мысли и помогающего ему. Как в замедленной съемке, он видел выскакивающего из машины Виктора со «Стечкиным» в руке и слышал его приказ занимать водительское место и уезжать. Он видел, как Виктор принял боевую стойку, как он стрелял в направлении движущегося по противоположной обочине неясного пятна, как поднимался после выстрелов и опускался его пистолет, как пятно, в которое стрелял Виктор, выпрямилось, приобретя контуры человеческой фигуры, и как человек сделал еще пару шагов, упал на дорогу и съехал в канаву. Он видел, как Виктор пошел в сторону упавшего человека, и как, подойдя к нему, тоже упал — сначала на колени, потом на живот. Его ноги пару раз дернулись, поднимая дорожную пыль, и выпрямились, как у мертвого. Дорошенко даже показалось, что он увидел поднявшуюся на миг голову врага и услышал знакомый ему по кавказской войне крик, но это было совсем как видение, и он решил все же, что ему померещилось.

Прибежавший назад к Дорошенко начальник охраны нес ерунду и осмеливался кричать на своего шефа. Дорошенко несколько минут пытался узнать от него нужную информацию. Наконец, он понял, что и Виктор, и нападавший убиты. Но чтобы узнать то, что ему было нужно, пришлось выслушать от запаниковавшего идиота еще многое. Что это наверняка российский след, потому что в ударившей машине нашли Сергея. Что шефа предупреждали: нельзя принимать на работу москалей. Что это был последний у них москаль, потому что он лично его расстрелял, и ни одного больше не возьмет на работу. Что побили его «гарных» ребят. И что надо двух переломанных хлопцев быстро везти до больнички в машине Дорошенко.

Дорошенко приказал ему вызвать другую машину, остаться решать проблемы, а к нему загрузить убитого Виктора. Но этот хохол, которого Дорошенко раньше считал человеком, оказался кретином. Он не слушал приказы и требовал, чтобы шеф вылезал из машины.

Дорошенко защелкнул двери и нажал на газ. Он уже знал, куда направляется. Он ехал в Польшу. Поляки давно смеялись над его гопниками и предлагали им замену из ребят, подготовленных в специальных лагерях на своей территории. Пришло время с ними согласиться.

По дороге Дорошенко несколько раз набирал номера супруги и своего надежного помощника, на пару с которым дружил с американцами. Среди разных поручений Дорошенко попросил помощника организовать похороны Виктора, дал подробные инструкции, что надо сделать и кого на них пригласить, назвав адреса матери Виктора и его сына, которым приказал еще выделить денег.

Хотя Дорошенко уже посчитал, что служба Виктора стала ему не нужна и что провидение вовремя избавило его от необходимости тяжелых объяснений со старым солдатом, легкая грусть по нему оставалась. Дорошенко и не стремился прогнать ее от себя. Все равно чем-то надо занимать себя в пути, почему бы не вспомнить о былом, чтобы еще раз удивиться, с каких низов и до каких высот вознесла его судьба?

Дорошенко вспомнил голодные студенческие годы, когда вместе с Виктором и другими друзьями распространял антисоветскую самиздатовскую пропаганду и бегал по кухням и лесам, проникаясь бандеровскими идеями. Он вспомнил, как первый из бегунов усомнился в справедливости националистической риторики и понял, что все это развод для дураков, но что если к этому относиться как к игре, то она может дать ему власть над доверчивыми слабаками и деньги — то, от чего сладко ныла душа. Он вспомнил, как удобно прицепил к себе Виктора, и как тот верно служил ему почти пятнадцать лет. Он вспомнил, как Виктор вытаскивал его из развалин в Грозном и как подставлял себя за него под пули, когда они водили караваны из Грузии.

Для Дорошенко было неоспоримым фактом, что в умственном отношении он стоит выше Виктора. Уже то, что Виктор посчитал игру в национализм борьбой за справедливость и целью своей жизни, говорило о его аналитических способностях. Но как солдат он был честен, предан ему и силен духовно и физически. Люди нижнего уровня с такими качествами очень редки. У Дорошенко он такой был один. А ведь они иногда очень нужны лидерам, чтобы помочь ускользнуть от противника, который мыслит не игровыми мерками и в силу своего примитивизма может загубить не только выигранную партию, но и игрока.

Кровь и убийство игрока были не по правилам. Игрок же мог делать с человеческими фигурами в партии, что хотел.

Этот свой тезис Дорошенко проверил на практике. Он убил несколько человек, когда воевал в Чечне, просто так, из игрового любопытства и проверяя вероятность раскаяния, о котором читал в детстве. Как он и думал, книги лгали. Раскаяние соответствовало цене фигуры на игровой доске. Поскольку он убивал фигуры ничтожной цены, то и раскаяние за убийство задевало его ничтожным образом.

Был в жизни Дорошенко еще один человек нижнего уровня, которого он искренно хотел прицепить к себе — Ваха. То, что Ваха — чечен, а не хохол, Дорошенко не заботило. Но судьба убрала Ваху, да еще руками Виктора, что было вдвойне обидно. За больше чем десять лет добросовестной службы у Дорошенко было крайне мало поводов ругать Виктора. Убийство Вахи было одним из них.

Виктор был зол на Ваху, из-за добросовестной работы которого три отряда сидели в землянках без боеприпасов и денег, несли большие потери и не помогали в борьбе с проклятыми «москалями». Виктор считал, что с Вахой уже нельзя договориться. Это еще один признак низших: они спешат махать кулаками после неудач вместо того, чтобы отряхнуться и договариваться дальше.

Дорошенко тоже не ожидал, что Ваха, согласившись на встречу, откажется от зеленого миллиона и от трудно доставшейся информации об убийце его отца просто за то, чтобы пропустить два каравана. Никогда не знаешь, чего ждать от примитива. Но в любом случае Ваху нельзя было убивать, а надо было работать с ним дальше и договариваться. Игра не заканчивается с гибелью трех отрядов. И даже с потерей территории. Пока в массах живут сумасшедшие идеи, найдутся и другие отряды, и другая территория, и возможность реванша. И для настоящего игрока в любом случае найдутся деньги. Вот чего Виктор никогда не понимал. Вот почему его борьба — это смерть, а игра в его борьбу — деньги и власть.

А Виктор тогда схитрил, когда убивал Ваху. Дорошенко мог поклясться, что Ваха не напрягал ногу и не дергал рукой. Значит, Виктору это привиделось. Или он захотел так увидеть, и ему привиделось. Или он просто схитрил, не понимая, что перехитрить Дорошенко ему не дано.

Дорошенко пересек границу с Польшей. Совесть его успокоилась, и Виктор с Вахой ушли в глубины памяти к другому отработанному им материалу.

А, впрочем, Дорошенко уже давно забыл, что такое совесть и многие другие понятия, дающие душе связь с богом.

Дорошенко любил говорить высокие слова с трибуны. У него хорошо получалось говорить, и многие люди любили его за это.

Смыслы высоких слов Дорошенко забыл и не хотел вспоминать. Его бог помогал ему и без высоких смыслов».

***

— Теперь все, — облегченно выдохнула Марина. — Как говорится: «Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец».

Переварив присказку, ребята стали приставать к девушке: так быль она им рассказывала или сказку?

— Это и быль, и сказка. Но разве это важно? — спросила она самого активного приставалу, Тагира.

— Конечно, важно, если так было, — удивился ее непониманию Тагир. — А если не так было, зачем рассказывать?

— Но подумайте, ребята, разве человек может знать, как было? А тем более рассказать, как было? Один бог это знает, а человек всегда знает только часть правды. И все равно мы рассказываем. Мы рассказываем не для того, чтобы учить, а чтобы самим понять малую частичку правды. Потому что если сами не поймем, то и учиться нечему. Зато, когда сложим много таких частичек, то и всю правду откроем. «Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок».

Душа Марины пела. Такой тяжелый труд она взвалила себе на плечи, и у нее получилось его закончить. А еще получилось расшевелить ребят. Они думали. Они сомневались. Они рассуждали. Они молодцы. И она молодец.

Ночь она спала как убитая, а утром проснулась в прекрасном настроении, и начала собирать свои вещи. Хотя отъезд был намечен на завтра, на воскресенье, Марина любила собираться заранее, чтобы ничего не забыть.

Перед тем, как положить в сумку томик с переводом Корана, она вспомнила первокурсника, который ей подарил книгу. Как хорошо было бы думать сейчас о нем, а не о Руслане.

Марина открыла книгу и прочитала:

«30. Отвернись же от тех, кто отвращается от Нашего напоминания и желает только ближайшей жизни. 31. Таково же количество их знания; поистине, Господь твой — Он лучше знает тех, кто сбился с Его пути, и Он лучше знает тех, кто пошел по прямому пути. 32. Аллаху принадлежит то, что на небесах и что на земле, дабы Он воздал тем, которые сделали дурно, за их поступки и воздал тем, которые совершили добро, благом, — 33. тем, которые сторонятся великих прегрешений и мерзостей, кроме мелких проступков: ведь Господь твой объемлющ прощением! Он лучше знал вас, когда Он извел вас из земли и когда вы были зародышами в утробах ваших матерей. Не очищайте же самих себя: Он лучше знает тех, кто богобоязнен! 34. Видел ли ты того, кто отвернулся, 35. и дал мало, и поскупился? 36. Разве у него знание о сокровенном, и он видит? 37. Разве ему не сообщено то, что в свитках Муссы 38. и Ибрахима, который был верен: 39. что не понесет носящая ношу за другую, 40. что человеку — лишь то, в чем он усердствовал, 41. что усердие его будет усмотрено, 42. затем оно будет вознаграждено наградой полнейшей, 43. и что у Господа твоего — конечный предел, 44. и что это — Он, который заставил плакать и смеяться, 45. и что это — Он, который умертвил и оживил, 46. и что Он создал супругов — мужа и жену — 47. из капли, когда она извергается, 48. и что на нем лежит второе создание, 49. и что это — Он, который обогатил и наделил, 50. и что это — Он, господь Сириуса, 51. и что это Он погубил первых адитов 52. и самудян, и не пощадил, 53. и народ Нуха еще раньше, — ведь они были еще неправеднее и беззаконнее, — 54. и опрокинутые ниспроверг, 55. и покрыло их то, что покрыло»[2].

Девушка вспомнила огоньки в глазах ребятишек, которые увидела вчера вечером. Дети были довольны, хоть и не признались ей в этом. Чувство полного блаженства охватило ее, и она подумала, что сделала большое дело и, в том числе, для самой себя. Она верила в защиту от сглаза и колдовства — в прозрачный купол, который создавала, окружая себя руками и заговором. Тут же она без рук воздвигла незримую защиту, которую не дано пробить ни Руслану, ни его холуям, ни другим глупцам, угрожающим бренной жизни, чтобы подчинить бессмертную душу.

Так светло стало на душе, что девушке захотелось помолиться. Она не знала молитв, но это ее не остановило. Сейчас, сию минуту, не откладывая ни на миг, она должна была признаться в том, что поняла и во что поверила.

«Милостивый и милосердный, я верю тебе. Услышь меня. Прости меня, если я согрешила. Я очень старалась. Я люблю тебя. Я люблю этих мальчишек и девчонок. Я люблю Башира и Керима. Я даже люблю глупых Руслана и Пашку, считающих себя великими и бегущими в пропасть за шакалами. Я люблю все живое и неживое. Я люблю все, сотворенное тобой».

После признания у Марины осталось последнее дело, которое ей обязательно надо было успеть сделать до отъезда — добиться прощения славного и обидчивого человечка, объявившего себя ее защитником. Мальчишки и девчонки договорились с ней посидеть на прощание во время мертвого часа. Как-то после этого надо поговорить с Исой.

Ребята набились в комнату Марины, заняв все свободное место. Почти каждый мальчишка принес с собой сладкий подарок, и у них получилось веселое и трогательное прощание за импровизированным столом на кровати: с газировкой, соком, печеньем, вафлями, шоколадом и джемом — полным ассортиментом ресторанного буфета.

Улучив момент, Марина заговорщицки пошептала Исе на ухо, что хочет дойти туда, куда им помешали дойти змеи.

Иса выдержал паузу, как подобает мужчине, и назначил ей встречу за будкой на берегу в пять часов вечера.

В назначенное время он встретил ее с двумя здоровыми палками в руках, очищенными от коры, — оружием от змей.

Но гадюк на высоком берегу с травой они не увидели. Правда, Марине показалось, что она услышала одиночный всплеск воды, похожий на те, которые раздавались, когда гадюки прыгали с берега, да Исе что-то померещилось, и он несколько раз ударил палкой по траве с воинственным кличем.

Пройдя траву, они спустились на песок и на одной из развилок повернули налево, к узкой рощице, за которой просматривалось близкое поле. Рощица была составлена редкими прибрежными деревьями: ивой, топольками, вязами и шелковицей. Неухоженные кроны деревьев казались бедны листьями и богаты ветками. Нижнюю часть их стволов окружал сухой мох, растительность, отдельные свежие побеги, высохшие остатки ила, паутина — точно запущенная небритость на мужском подбородке. Земля под деревьями — высохшая добела сухая глина с отпечатками коровьих следов, вязкий ил. На земле — отломанные ветки, сухой кизяк и свежие следы навоза.

Марина с Исой пробежали скучную рощу, выскочили на вольное поле и замерли, как вкопанные.

Прямо перед ними, и слева, и справа — всюду вокруг, сколько охватывал взгляд, стояли солдатами плотные зеленые стебли верблюжьей колючки, не меньше метра высотой, с большими розово-красными мохнатыми шариками цветов, раскрывшихся солнцу. А над цветами зависали и барражировали тучи больших стрекоз. Стрекоз было так много, что невидимые глазу колебания их прозрачных крылышек создавали сухой треск, который Марина расслышала еще в рощице.

Девушка посмотрела на Ису.

Как бы она хотела узнать, что разглядели его черные глазки в розово-зеленом ковре, украсившем неказистую степь. Увидели ли они что-то, чего не увидела она? Как бы она хотела, чтобы они обязательно увидели больше!

Сзади послышался гул самолета. Очередной московский борт заходил на посадку низко над землей, пролетая ерики, речушки и реки, в светло-коричневой воде которых можно было разглядеть с высоты загорелые тела купальщиков, позанимавших вблизи города все удобные пляжи. Марина помнила, как в прошлом году летала на самолете, как видела копошащихся в воде людей и как мечтала тогда искупаться.

Иса взял руку девушки и благодарно сжал ее. Она тоже пожала руку мальчика, и, запрокинув голову, устремила взгляд в высокое синее небо.

За ее спиной, там, куда склонялось солнце, взревели двигатели приземлившегося самолета. Перед ней и вокруг нее продолжали стрекотать стрекозы.

Голова Марины кружилась. Она чувствовала себя счастливой и верила, что в жизни есть смысл.

9 апреля 2014 г.

МЫ ЕСТЬ

Повесть-«манифест»

«Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится»

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла 13:9—10

«Действительно, всякие скептические — Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?.. Лишь жить в самом себе сумей… — преодолеваются редко и для каждого человека в очень немногих совсем единичных направлениях. Так что человечество всегда мне представлялось в виде множества блуждающих в тумане огоньков, которые лишь смутно чувствуют сияние, рассеиваемое всеми другими. Но они связаны сетью ясных огненных нитей, каждый в одном, двух, трех… направлениях. И возникновение таких прорывов через туман к другому огоньку вполне разумно называть «чудом»

А. Н. Колмогоров

Под стук колес (1)

Серые вагоны скорого южного поезда, украшенные красной вязью названия железнодорожной монополии, постукивали колесами о рельсы, привычно пересекая безбрежную русскую равнину.

В проходе одного из купейных вагонов стоял невысокий седеющий человек интеллигентного вида с грустным круглым лицом и зачесанными назад волосами, одетый в трико и рубашку навыпуск с коротким рукавом, скрывающую небольшой живот. Человек прислушивался к стуку колес, ощущая мерное покачивание вагона и сдержанную дрожь электрической тяги, и задумчиво смотрел на проплывающие за окном пейзажи, отмечая кажущуюся непрерывность дальнего зрения и прерывистость ближнего.

Очень интересно ему было следить, как взгляд стелется вдоль железнодорожной насыпи, наполняясь предметами, а потом, переполнившись ими, все теряет и перескакивает дальше, начиная свою ближнюю работу заново.

Вот он собрал черно-белый столбик указателей стометровых расстояний, железный ящик с контактным проводом, зеленую траву и щебень на насыпи, отметил штабели черных деревянных шпал и вырубленные кустарники на пустырях вдоль пути, схватил за ограничивающим владения железной дороги синим узорным забором отдельные деревья — стройную березку и красную раздвоившуюся сосну в придорожном лесу, горелый огрызок с поднятыми вверх руками-сучьями в прореженной придорожной аллее — и снова небрежно рассыпал все набранное и перескочил на новое место.

Прерывистость ближнего взгляда иллюстрировала человеку вопрос о соотношении непрерывного и дискретного — один среди нескольких бесполезных для жизни вопросов, занимавших его в настроении одинокой созерцательности. Настроение это овладело им теперь благодаря ограниченному пространству, убаюкивающему ходу поезда, относительной тишине полупустого вагона и вынужденному безделью, удлиняющему время довольно долгой поездки.

В этой некоторой отстраненности от людей, которое ощущал человек, зваться он мог, как угодно, и от этого ему было только легче, потому что собственное имя Игнат Прянишников ему не нравилось с детства. Нелюбовь эта родилась из-за ребят, дразнивших его Игнатием, Пафнутием, Пряником и еще худшими прозвищами, которые мальчику казались очень обидными.

Кроме имени, его всегда не устраивали и простоватая внешность, и тяжело тренируемое тело, которое в юности никак не хотело наливаться мускулами, чтобы понравиться противоположному полу, а с возрастом все решительнее склонялось к полноте. Прянишников поэтому с удовольствием разделял идею самоценности человека безотносительно данного ему имени и телесной оболочки, а также привычку к абстрактной мыслительной деятельности — бесплодной с житейской точки зрения.

Причину своего интереса к рождающимся от созерцательности бесполезным вопросам Прянишников выводил из математического образования, которое его угораздило получить давным-давно, в почти забытой и будто не его жизни, и которое мало на что ему практически пригодилось, а только мучило излишней наблюдательностью и критическим отношением к чужому мнению и оглашенному действию.

Впрочем, математиком Прянишников никогда не был и стать им не стремился даже в молодые годы. Полузабытое умение решать сложные школьные задачки, помогая друзьям и родственникам в обучении своих чад, в нем, конечно, осталось, но и только. С математикой Прянишников покончил еще в университете, а формально — через пять лет после его окончания, когда защитил по инерции кандидатскую диссертацию в одном из тонущих вместе с социалистической экономикой прикладном институте, но не получил от этого ожидаемого облегчения семейного быта, озлился и ушел из так называемой науки на вольные хлеба перепродажи высокотехнологичного оборудования, которое вслед за рекой ширпотреба тонким ручейком потекло из-за рубежа в обмен на сырье.

Почти пятнадцать лет он улучшал семейное благополучие на ниве инновационного маркетинга, а потом неожиданно и как-то разом выросли дети, постарела супруга, а он, устав уговаривать все более требовательных клиентов, сбежал от столичной суеты в ставший родным после университетского распределения город, где устроился с помощью старого приятеля на спокойную техническую работу в администрацию.

Единственным моментом на новой работе, который его напрягал, была обязанность присутствовать на заседаниях местных чиновников, следя за компьютерной сетью и связью и невольно слушая голословные, по большей части, заявления и декларации о намерениях решительно улучшить качество работы муниципальных служб. Впрочем, за много лет он привык сидеть тихонько в сторонке за своим столом с компьютером, опутанном проводами, и к нему тоже привыкли, как к одному из элементов административного интерьера.

Все остальное Прянишникова вроде бы устраивало.

На работе у него оставалось много времени лазить по всемирной паутине, чтобы заочно общаться с умными людьми, имеющими свои ответы на его вопросы. Приумножать обязательный набор собственности — квартира, машина, гараж и дача — Прянишников не собирался, а на текущую жизнь их с женой зарплат вполне хватало. Старшая дочь уже несколько лет, как сбежала от них замуж, младший сын играл в хоккей за деньги, колеся по стране и самостоятельно меняя команды, так что Прянишниковы жили размеренно, для себя — «в своих домиках», как с удовольствием говорила женская половинка. Выглядели супруги спокойными и доброжелательными людьми, вместе плавали в бассейне по абонементу, много ходили пешком летом и на лыжах зимой для профилактики от инсульта, в сезон ездили в лес и на дачу, где жена возилась на грядках, а муж бегал утром и вечером на окрестные пруд и речку ловить подаренными удочками карасиков и уклейку.

С какой стороны не посмотреть, казалось, что Прянишниковы живут так, как им нравится. И очень трудно было представить, что Игнату Прянишникову не нравится многое из основ, на которых покоится его внешне благополучное существование, и что он горазд поработать на разрушение этих основ, если представится такая возможность. А может, и супруге его тоже многое не нравилось, и она тоже делала вид и тоже была горазда, — но это уже слишком уводит в сторону.

Чем же был недоволен Игнат Прянишников?

Да тем фактически бесполезным настоящим существованием людей, которое давало возможность презирать их, считая бессмысленной толпой, и не ценить человеческую жизнь.

Тем мещанским существованием, словно возвращенным на сто и двести лет назад, про которое он читал у старых писателей:

«…У нас хозяин почти всегда ломается над наёмщиком, купец над приказчиком, начальник над подчинённым, священник над дьячком; во всех сферах русского труда, который вам лично деньги приносит, подчинённый является нищим, получающим содержание от благодетеля-хозяина. Их этих экономических чисто русских, кровных начал наших вытекает принцип национальной независимости: „Ничего не делаю, значит — я свободен; нанимаю, значит — я независим“; тот же принцип, иначе выраженный: „Я много тружусь, следовательно, раб я; нанимаюсь, следовательно, чужой хлеб ем“. Не труд нас кормит — начальство и место кормит; дающий работу — благодетель, работающий — благодетельствуемый; наши начальники — кормильцы. У нас само слово „работа“ происходит от слова „раб“… Вот отсюда-то для многих очень естественно и законно вытекает презрение к труду как признаку зависимости и любовь к праздности как имеющей авторитет свободы и человеческого достоинства.»[3]

За себя, за то, что полжизни проторговал чужим добром и просидел в администрации, не добившись того неопределенного признания, о чем всем мечтается в начале жизненного пути, Прянишникову было тоже обидно. Но в гораздо большей степени ему было обидно за других, которым он желал лучшей участи. За своих детей и супругу. За миллионы людей, плывущих по течению в безвестность. И даже за представителей элиты, которые если и приносили кому-то пользу, так только себе и своему окружению.

Впрочем, мысли о пользе людям, которую должна нести жизнь, казались Прянишникову неподъемными, от них у него поднималась тоска. Думать о непрерывном и дискретном было ближе и казалось полезнее хотя бы с точки зрения умственных тренировок, которые скрашивали его будни.

Вопрос о дискретности зрения Прянишников задал себе год назад, когда за городом посмотрел в бинокль на лес за полянкой, который невооруженные глаза представляли в глубину непрерывным. В бинокль же лес не только приблизился, но и точно расслоился. В ближнем первом слое Прянишников увидел четко и одинаково сфокусированные иголочки и шишки ближней сосенки, в следующем — ее шершавый ствол и паутину на задних иголках, в третьем — куст можжевельника позади сосны и так далее. Увиденное воспринималось им цельными образами и слоями и невольно заставило Прянишникова несколько раз проверить себя.

Он развернулся в другую сторону, и еще в другую сторону, потом посмотрел вниз, — и всюду видел слоистую картинку. Внизу, например, увидел куст травы с ползущей по одному из стебельков божьей коровкой, — опять весь куст целиком, вместе с землей под ним, — а на втором слое, в который уперся взгляд, — комки нарытой бугристой земли с большими красными муравьями.

Фокус расслоения зрения Прянишников потом частенько проделывал с собой, играясь с чем-то надмирным, подсказанным ему в ощущениях, а потом вдруг увидел нечто похожее и без бинокля, невооруженным глазом. Он хорошо запомнил, как шел осенью по городской набережной, кося глазом на деревья с облетающей листвой, а потом поймал себя на том, что среди одичавших яблонь четко и целиком видит очень высокую березу и одного с ней роста светло-серый тополь, постаравшийся приблизиться по белизне ствола к соседке. Два эти дерева выделились на фоне кривых яблонь не одной только белизной и строгой стройностью, но четкой прописью всех своих веток и веточек, которой глаз раньше не владел. Взгляд создал почти совершенный образ, и в этом была загадка, возвышающая дух…

Решив перекусить, Прянишников оторвался от окна и зашел в свое купе.

Две верхние полки уже полдороги скучали без пассажиров и стояли аккуратно заправленными, если не считать отсутствия на одной из них подушки, которую пристроил себе сосед Прянишникова по купе. Поискать другую в верхнем проеме он не догадался и натянул наволочку из своего комплекта белья на уже одетую подушку.

Соседа звали Толей. Это можно было прочесть по татуировке на пальцах его руки, и так он первым представился Прянишникову, хотя был стариком лет семидесяти, обращаться к которому по имени было неловко.

Толя застелил газетами столик, водрузил на них литровую кружку, разложил чайные причиндалы и простую свою еду, запасенную не на один день, — хлеб, вареную картошку в стеклянной банке, домашние котлеты в другой банке, жирную копченую селедку в пакете, с запахом которой кондиционер не справлялся.

Поев, Толя закрывал свои банки и завертывал пакеты, но со стола ничего не убирал. «И дома так же», — подумал почему-то про него Пряничников, добавив увиденное к домашним тапочкам соседа, его синему трико с пузатыми коленками, тельняшке, выглядывающей из-под теплой фланелевой рубашки, и короткому рассказу о том, что жену Толя похоронил и два года уже живет один, не собираясь мешать хозяйничающему на соседней улице деловому сыну в его постоянных заботах и хлопотах о большом семействе.

— Будешь балык? — спросил Толя после знакомства, накромсав одну из рыбин большими кусками.

Он говорил о жирной каспийской селедке домашнего приготовления, разрезанной вдоль спинки и подвяленной. Такая рыба, если свежего улова, не пересолена и правильно разрезана, чтобы не досаждать своей исключительной костлявостью, должна была быть хороша. Прянишников посмотрел на нежно-розовое мясо, маняще вобравшее жир, втянул носом селедочный дух — и отказался.

Толя не очень поверил, что тот не хочет этакую вкуснятину, но больше не предлагал. Оценил, наверное, перекусы попутчика: как тот кладет на столик салфетку из соломки, достает из поднятого на койку пакета контейнер с порезанной копченой колбасой и огурцами, хлеб, коробочку порционного сыра, чашку с ложкой, сахар, пакет печенья, яблоко; как съев пару бутербродов, прячет контейнер обратно в пакет; выпив кофе или чай из пакетиков, складывает туда же сахар и чашку, а после окончания трапезы сует свой пакет под полку.

Более-менее по душам соседи поговорили один раз и после этого потеряли друг к другу интерес.

Разговор их свелся к войне на Донбассе, и это уже третий раз за неделю получалось так у Прянишникова с совершенно разными людьми. Не у него одного на душе скребли кошки от бессилия помочь убиваемым людям. Не он один осознавал, что обязательно надо как-то помогать и что-то делать, выправляя невозможную для русского мира ситуацию, и не один он не понимал, как надо помогать и что нужно делать.

Толя протянул ему стопку мятых газет, которые Прянишников давно уже не читал, потому что даже телевидение казалось ему честнее. Как многие, он следил за событиями в Интернете, в сетях которого, говоря словами грека из старого советского фильма, — найти можно было все.

Прянишников сказал, что ничего нового из газет не узнает, Толя же был еще под впечатлением от прочитанного — так и сложилось у них поговорить.

— Мне бы платили, как коммунистам, я бы тоже балаболил про мир во всем мире и интернационализм, — сказал Толя. — Пустые слова. Дай волю, из всех наций дерьмо попрет. Возьми наших корсаков. Чуть что, буром прут. Нам обижаться нельзя, им — можно… Тут с другой улицей не договоришься, не то, что с другой нацией.

На их малой родине «корсаками» за глаза звали казахов. Обидно это было казахам, задевало национальные чувства, но об этом еще надо было задуматься. Ведь нам кажется, что если с другими, как с собой — просто, по-доброму — то на что обижаться?

— Почему мы в Кострому переехали? — продолжал простой человек Толя, устроившийся в купе только потому, что не было плацкартных билетов. — Теща с тестем померли, а у них дом хороший, жалко бросать. Жена беспокоилась, как я тут буду. А чего беспокоиться? Лес по любому лучше. И духоты нашей летней нет… А рыбалку я в любом месте себе организую. Она бы о себе лучше беспокоилась, больше бы пожила. Я ей говорил, но разве баба мужика послушает?

— Теперь смотри сюда, — вернулся он к теме. — Командовали бы у нас сейчас умники, как на Украине, что бы они мне сказали? А сказали бы, чтобы проваливал обратно в свои пески. Что я тут пришлый. Что им своего быдла девать некуда. И пинка мне под зад. И сыну заодно. А если мы ответим, ублюдков бы наняли, чтобы нас убивать. Убийцы будут убивать нас, мы будем убивать их, а устроившие войну господа будут потирать руки, рассказывая, что вони вокруг становится меньше, и смеяться над дураками, готовыми убивать за их зеленую бумагу. Как были мы дураками, так дураками и остались. Сколько лет балаболили: «Только б не было войны». И чего? Толку — чуть.

У деда была крепкая позиция. Чтобы на ногах стоять, ему другой не надо. Но вот если не приспосабливаться под чужую руку и не задним умом жить, на ногах стоять мало. Надо включать способность видеть «общий ход вещей» и выводить «из оного глубокие предположения, часто оправданные временем…»[4]

Прянишников подумал про себя, что, в отличие от деда, может выводить предположения, оправдываемые временем, и посмотрел на него свысока, наполняясь приятным настроением. И тут, среди приятного, неожиданно поймал себя на том, как легко кончается абстрактная любовь к людям и возникает конкретная к ним неприязнь.

Дед ведь сразу показался ему никем. Добрался до преклонных лет, а мудрости не нажил. Разложился как дома. Потребляет примитивное чтиво — боевики про спецназ. Селедкой своей все вокруг провонял. Жену похоронил. Семье сына не очень нужен. Дышит тяжеловато. Таблетки пьет. Сердечник, наверное. А все равно курит. Зачем такому жить? Что потеряет мир, если его не будет?

На левом виске Прянишникова запульсировала жила, отдавая в голову гулом, и он устыдился гордыни. Наверное, примерно так она и действует. Если еще кто-то поможет ей усилить неприязнь к соседу. Включит брезгливость. Спросит несколько раз: «Разве такого можно любить?» И вот сосед и на человека уже не очень оказывается похож. Зачем его и разве можно сравнивать с собой? С любимым, образованным, интеллигентным, умным, не воняющим, наконец. Так кто же это напротив? Недочеловек, конечно, животное. И делать он должен то, что ему скажут. А не захочет, пусть пеняет на себя… Как-то так, наверное, готовят слуг зла, оправдывающихся благими намерениями. Как-то так обрабатывают неделимую Украину, в которую вцепились новые господа…

— Сестер ездил повидать, — досказывал между тем Толя про цель своей поездки. — Они ко мне не едут. Тебе, говорят, больше с руки. Ну и рыбу хотел половить, вспомнить. Не очень, правда, получилось. Вобла в этот год рано прошла, опоздал. Думал — селедкой догоню. Но тоже не очень. И жара замучила. Отвык. Пару недель только побыл, а устал.

Помолчав и поняв, что говорить больше не о чем, соседи приняли горизонтальное положение и взялись за чтение.

В Толиной книжке закладка была близко к концу. Дочитав, он принялся за следующую книжку, такую же популярную, — то есть потрепанную, с замусоленными уголками желтеющих страниц, с мужественными лицами вооруженных героев на мягкой фотообложке.

А Прянишников добивал книжки о безоговорочном поражении русского флота при Цусиме — начале катастрофы империи, надорвавшей русскую силу в погоне за лидерами глобальной экспансии.

В электронной книжке про Цусиму было много. Было известное повествование Новикова-Прибоя, проникнутое духом неизбежного поражения царизма в классовой борьбе. Книжку образованного матроса он листал бегло, глотая ее по диагонали и вспоминая, как она ему нравилась в юности. Теперь, не умаляя таланта автора, умевшего оживить свои наблюдения, приходилось признать, что книга, адаптированная под рабоче-крестьянский уровень населения, годилась для своего времени, но устарела, когда это время ушло. Многие детали старых событий получили в глазах Прянишникова новое измерение после соотнесения с другой информацией, которой снабдил его увлекающийся историей товарищ. Это и известные до Октябрьского переворота книжки капитана Семенова и профессора Худякова, и толковое современное расследование обстоятельств полукругосветного похода второй Тихоокеанской эскадры, и показания на суде царских адмиралов и офицеров, обвиненных в поражении и сдаче кораблей.

Вслед за товарищем Прянишникову приходилось признать, что события столетней давности, тайные пружины и подоплека действий, персонажи и психологическая игра довольно точно ложились на современную государственность, больную многими старыми пороками и вырисовывающую ту же

«общую картину нашей неподготовленности и нашей неумелости в действиях, этого застарелого недуга нашей бюрократии, которая за свои действия и за бездействие фактически у нас никогда не несла и до сих пор не несет ни перед кем никакой ответственности»[5].

Могучая невидимая сила снова тянула нас на путь борьбы с Западом его же оружием и под началом явных и тайных западных поклонников, исповедующих воровство и «откаты», — путь заведомого проигрыша, уже пройденный до конца в начале прошлого века, когда

«бюрократия, ослепленная своим самовластием, вела Россию к <…> катастрофе исподволь, в течение долгого периода времени. Непроизвольны были только наши последние шаги, когда нас заставили идти туда, куда мы не хотели бы, когда нас заставили делать то, к чему мы вовсе не были приготовлены…»[6]

Хотя Прянишников отчасти еще был недоволен собой за недавний нелепый снобизм по отношению к деду, серьезное чтение подняло его внутреннюю самооценку и дало возможность закончить анализ бесед про войну.

Два первых его разговора на тему ужасов гражданской войны были с женщинами, и дали они одни эмоции людей, которых обманули. Женщинам особенно трудно вместить возможность разорения хозяйств и убийства невинных людей на собственной земле под нацистскую риторику. Одна из женщин в какой-то момент просто замыкалась в себе и не хотела ничего об этом слышать, округляя глаза. Другая особенно переживала смерти детей и, проклиная украинских правителей, желала им сдохнуть, как собакам, но прежде увидеть страшную смерть собственных отпрысков.

Толя говорил о другом. Он был готов действовать и защищаться от бандитов, насколько хватит сил. Прянишников не сомневался в решимости и готовности соседа убивать и умереть за правое дело. Но в этом и состоит проблема гражданской войны — борьбой за правое дело оправдываются обе стороны.

Интернет был заполнен свидетельствами убийств. Жуткие картины жертв стояли перед глазами.

Хрипящий умирающий мальчик, которого погибшая мать не смогла полностью закрыть собой, и который принял смерть с открытыми глазами, оставив боровшегося за него врача объяснять людям, почему он ничего не мог сделать с таким количеством осколков в голове ребенка.

Лежащая на площади женщина с перебитыми бомбой ногами, которая из последних сил тянула вверх телефон, прося перед смертью сообщить родным о случившемся.

Каратель у подбитой бронированной машины, руки и ноги которого перетянули жгутом ополченцы. Умирая, он должен был принять на душу укор бойцов, не добивающих раненых, как его друзья. Он должен был принять укор собственной глупости, заставившей его пойти убивать таких же простаков, как он… Он сумел справиться. Попросил только воды и повернулся лицом к земле, чтобы больше не мешать живым…

О Толе Прянишников думал, что тот тоже мог достойно умереть, как все эти люди, но вряд ли его достойная смерть, как и смерти других жертв войны, смогла бы ее прекратить.

О себе же Прянишников думал, что воевать у него могло и не получиться, но он и не хотел, и постарался бы избежать участия в вооруженной борьбе. Он хотел большего. Он видел призрачную силу власти, сильную обманом и сокрытием информации, и был уверен в существовании людей, стремящихся закрыть источник войн — системную неправедность. Для победы правого дела их еще недостаточно, поэтому нужно бы всем честным людям подтягиваться в их ряды, и он тоже очень хотел и старался к ним дотянуться. Пока смутно, но ему уже представлялась идейная сила людей, поднявшихся над системой, соединенная энергия которых может быть сильнее державных и любых других земных идей, придуманных для оправдания лжи.

Еще с юности Прянишников придерживался собственной теории управления, которую не решился бы публично отстаивать, понимая примитивность ее основных представлений — никак не противоречащих, однако, с его точки зрения, общему ходу вещей.

Он не представлял жизни без развития, а развитие понимал, как преодоление конфликта злых и добрых устремлений людей. Злые устремления были следствием дурной наследственности, эгоистической конкурентной борьбы за лучшее место под солнцем и понимания цели жизни как стремления обеспечить гарантированными телесными благами себя и свой род. Добрые же намерения рождались после возмужания и осознания возможностей духовных начал человека, соединяющих нас с теми, кто был до нас, и кто будет после.

Как он считал, зло попускается, чтобы не заснуть в абстрактном добре, чтобы человек смог различить в себе добрые начала на фоне злых и всей душой выбрать добро целью развития.

Каждому человеку и много раз в течение всей жизни предлагается сделать выбор, и многие слабые духом приходят к добру лишь перед лицом смерти, а некоторые пропащие уже и выбрать не могут, а только молча или во весь голос воют от страха, потому что ничего у них не осталось, кроме бренного тела.

Народы тоже выбирают: быть толпой или народом, ходить под пастухом или нет?

После начавшейся на Донбассе войны Прянишникова мутило от заклинаний русской элиты о том, что украинский народ — все еще братский. С его точки зрения, отказавшись от русской культуры и русского языка, украинцы стали толпой, которая никакому народу не может быть братской по определению.

Иногда он спрашивал: как и когда развитие народов в Советском Союзе споткнулось о стремление обернуться в толпы? Когда началось это обратное движение от самодостаточности к иждивенчеству? И была ли дружба народов, о которой говорилось так много?

Себе он отвечал, что народам было дружить легко, когда они жили примерно одинаково и беднее системообразующего народа, искренне помогающего им встроиться в общее хозяйство. Но вот когда отдельные нации, поработав в общем хозяйстве, становились богаче других, то они забывали и о помощи, и о бедных родственниках, принимаясь исторически и культурно обосновывать свои исключительные права на лучшую жизнь. Только на этом зиждется прибалтийское высокомерие, кавказская заносчивость, среднеазиатское байство и украинская гордость, проявлявшиеся в отношении к русским и русскому уже и в советские времена и расцветшие всеми цветами радуги, когда деньги победили советскую идеологию, и интернацизм, переставший прятаться под оберткой интернационализма, растолковал всем желающим, как проще и быстрее всего примкнуть к тучным стадам, которые пасут для своей пользы так называемые высококультурные нации.

Про толпы и народы, про революции, всегда начинающиеся с призывов жить по совести и справедливости и заканчивающиеся диктатурами, про десять лет, за которые из революционной толпы можно создать нацистское государство, как было в Германии, как повторяется на Украине и может случиться в России, про историю, которая не учит, а только наказывает за невыученные уроки — про все это Прянишников прочитал в книгах авторского коллектива альтернативной концепции управления обществом[7]. Уровень коллективного творчества мудрых людей шел в русле размышлений Прянишникова, но был выше на порядок. Читая их тексты, он чувствовал себя любителем перед профессионалами, но быстро догонял, учился наделять мучившие его образы точными определениями и вводить их в круг своих понятий.

Он соглашался с тем, что эгоизм и индивидуализм правят пока миром, потому что жить настоящим и управлять с короткой памятью, не задумываясь о надмирном, на первый взгляд кажется проще. Проходимцы, приспособленцы, вруны и обманщики поэтому всегда лучше устраиваются на коротких жизненных дистанциях, давая всем не задумывающимся наглядный пример легкой жизни.

При этом умные и хитрые проходимцы знают предел попущения злу и не переступают его. Они неявные душегубы. Они только создают условия для убийства. Убивают другие, неумные.

Вот нынешние правители Украины полагают себя умными и изворачиваются изо всех сил, а западные партнеры успокаивают их в том, что все хорошо, и что они не перешли черту, как и бывает всегда в отношениях между умными и только кажущимися таковыми.

Примерно так думал Прянишников о системе управления силой страха и обманом, которая в последнее время все чаще перестала приносить нужный властителям результат, и о вероятном крахе цивилизации, поставившей принципы эгоизма и индивидуализма выше любви.

«Есть только одна великая и преображающая сила — любовь», — получится ли у нашей цивилизации овладеть этой силой раньше, чем все полетит в пропасть?

Почти задремавший под стук колес Прянишников встрепенулся и взял со столика электронную книжку, чтобы перечитать народную мудрость, собранную Внутренним предиктором:

«Обязанность без любви делает человека раздражительным.

Ответственность без любви делает человека бесцеремонным.

Справедливость без любви делает человека жестоким.

Правда без любви делает человека критиканом.

Воспитание без любви делает человека двуликим.

Ум без любви делает человека хитрым.

Приветливость без любви делает человека лицемерным.

Компетентность без любви делает человека неуступчивым.

Власть без любви делает человека насильником.

Богатство без любви делает человека жадным.

Вера без любви делает человека фанатиком.

Есть только одна великая и преображающая сила — любовь».

Заставить бы правителей читать эти слова по утрам и перед сном, как молитву, авось поумнеют! Прянишников усмехнулся на само собой выскочившее русское «авось» — значит, не поумнеют.

А хохлы и читать, пожалуй, не будут. Зачем им? Свой выбор они сделали. Решили, что уж если мериться деньгами, то без русских сомнений и стыдливости. Вот и полезли из всех щелей господские замашки сформировавшейся лакейской психологии. И ведь не властители заболели, а те, кто мнит себя народом. Решают, кто им брат, а кто нет. Выбирают себе мать и родину почище. Запутались, где кончается реальность и начинается мир, в котором исполнена заглавная мечта толпы — запасти в хате, которая «с краю», дармовые «бочки варенья и коробки печенья», которые сработают для них ни на что другое не способные примитивные существа, только формально называющиеся людьми.

Потом Прянишников подумал, что для любви все-таки нужно увидеть встречное движение, хоть самое слабое. Абстрактно полюбить того же Толю или сходящих с ума малороссов у него получается плохо.

Это рассуждать о любви хорошо. Сделать как? — вот в чем вопрос. И еще многое, что проповедует Внутренний предиктор, объяв чуть не все науки, — как сделать?

Да и не во всем они правы, эти анонимные умники. Вот в естественных разделах, например, доверились квазинауке, уверовав в торсионные поля и магию воды. И этот их отталкивающий тяжеловесный слог текстов и лекционный стиль изложения любого материала с привлечением одних и тех же готовых и тасующихся в зависимости от темы кусков навязываемого «мировоззренческого стандарта», неизбежно приобретающего черты штампа…

В круге единой терминологии и определений — не концепции уже, а теории жизни, Пряничников уставал не меньше, чем от неподъемных мыслей о смысле земного бытия. Поэтому в «Мертвой воде»[8] он искал и ценил больше воду живую: анализ русского слова, поиск скрытых смыслов, приобщение к Пушкину, рассказы о поворотных событиях жизни — все те отступления от главной темы, в которых сквозь маску пережитого прорывалось сохраненное в первозданной чистоте детское любопытство и юношеское стремление узнать, которые только и дают человеку возможность состояться.

Но несмотря на все свои сомнения и поднимающееся раздражение от умничающих стариков, перед тем, как впасть от этого в непременную тоску, Прянишников все-таки успевал порадоваться тому, что они есть — светлые головы в погруженном во мглу обществе. Они есть, и они светят. А значит, непременно появятся и другие огоньки, и возникнет незримая связь между ними, и воссияет, наконец, свет, который даже незрячим поможет увидеть прямой путь промысла.

«Чумазый может» (2)

Голова Прянишникова совсем склонилась набок, готовясь задремать, но тут поезд медленно, из последних сил, подтянулся к станции, и, передернувшись напоследок всеми своими вагонами и противно проскрежетав колесами, замер у перрона.

Это была большая остановка, где менялась локомотивная бригада, состав заправляли водой, и вдоль него проходили рабочие, проверяющие техническую исправность тележек. На всех таких станциях Прянишников выходил и бродил вдоль вагонов, разминая ноги.

«Сыночки, купите яблочки!» — метрах в пятидесяти от перрона, за железным забором, отделяющим территорию станции от привокзальной площади, почти прильнув к заборным трубам, высоко поднимала красное маломерное ведерко пожилая женщина в видавшем виды шерстяном платье и темном цветастом платке.

Вся станция была перекрыта заборами, ограждениями и турникетами на вход и выход. Попавший за решетку местный озабоченный народ вместе с пассажирской братией, одетой кто во что горазд, дрейфовал мимо киосков, павильонов и прилавков лицензированных продавцов, торгующих втридорога, и здания вокзала, одна из дверей которого вела в супермаркет, немного сбивающий перронные барыши. Стесненное у путей пространство было относительно свободным только в небольшом внутреннем сквере вокзала, где настроение продать хоть что-нибудь оживлял памятник местному подвижнику. Когда-то он был обласкан советской властью за призыв не ждать милостей от природы — теперь вот тоже оказался за решеткой.

Почему-то Прянишникову вспомнился Генка Курепин, которого он пару недель назад, направляясь на юг, увидел на одной из московских станций. Поезд почти плыл вдоль перрона, так что у Прянишникова было достаточно времени разглядеть пожилого мужчину с высоко поднятой головой и прыгающей походкой, тянущего за собой сумку на колесиках. Знакомые жесткие вихры, разлетающиеся во все стороны, большие мясистые уши с торчащими из них седыми волосинками, открытый лоб, упрямство во взгляде, узких ноздрях, бритом подбородке — вылитый Курепин.

Прянишников уверил себя, что это Генка еще потому, что лет двадцать назад, когда часто ездил на электричках, собирая отзывы на свою диссертацию, среди вышедшей на той же станции толпы выделил и хорошо рассмотрел пару, которая вела себя как зять и теща. Прянишников ни секунды не сомневался, что это Генка с тещей, из чего следовало, что хитрый Курепин пристроился где-то в Москве или поблизости, но, благодаря опустившим страну демократам, ничего не приобрел и мыкается, как все.

То, что они с тещей мыкаются, было в их движениях и в глазах — эта общая растерянность, особенно характерная для простых москвичей, временно лишенных возможности отличаться от провинции. Тогда они вместе тянули за собой полную продуктами новую сумку на колесиках. Не исключено, что двадцать лет спустя Генка тянул за собой ту же самую сумку, — он всегда очень бережно относился к своим вещам.

Генка, как и Прянишников, был из интернатских «ежиков», но из соседнего класса, десятого «ж». Сегодня Прянишников мог поклясться, что с первого взгляда они с Генкой ревниво следили друг за другом, старательно избегая сближения не только из-за свойственной юношам застенчивости, но и по причине большой внешней и внутренней схожести, которую чувствовали оба. Черты лица Прянишникова с возрастом смягчились, нос его перестал казаться большим, с ним гармонировали маленькие глубоко посаженные глаза, умеющие смотреть, подбородок окреп, кожа была ровной и загорелой, и вообще он приобрел определенную привлекательность, а вот в десятом классе они с Генкой были очень похожи некрасивостью формирующихся черт: и остротой выделявшихся носов, и глазами, и детской припухлостью щек, и гладкими подбородками. Генка был только чуть покрупнее, пожилистее, повыше ростом и по-другому говорил — рублеными фразами, отрывисто, с ноткой вызова в голосе.

Игнат был чуть лучше Генки по математике, Генка чуть лучше Игната по физике, а в целом у них были примерно одинаковые, ниже средних среди поступивших в интернат, способности к точным наукам, и тянуться за лучшей половиной им удавалось за счет определенной степени прилежания и ответственности.

На мехмат они поступили и закончили его тоже одинаково, без больших проблем и успехов, двигаясь параллельными курсами по разным отделениям и изредка сталкиваясь, когда не было возможности проскочить мимо: «А, это ты! Как дела? Нормально? Ну, давай, увидимся». После распределения, которое проходило у них в разное время и разных местах, Генка пропал из видимости одноклассников и однокурсников — также, как и Пряничников — и вот вынырнул со своей тележкой, заставляя вспоминать давно позабытое

Неужели это он? А кто же еще?

Генка Курепин светился в памяти маячком, направляя Прянишникова во времена учебы в интернате и университете, а как ни удивительно казалось это Прянишникову, и как он не оспаривал это наедине с собой, но время учебы сложило его характер и в значительной мере определило судьбу, не очень похожую на ту, о какой мечталось в детстве. Частенько он задумывался об этом и пытался ответить, почему так произошло, и могло ли у него получиться иначе, но ничего лучше того, что случилось, не мог придумать.

Зарешеченная станция, поймавшая поезд на сорок минут, уже давно осталась позади. Вагоны снова покачивались на поворотах и постукивали колесами о рельсы, укачивая пассажиров и задавая им ритм бездеятельного существования.

Наши соседи продолжали ехать вдвоем. Они по очереди поужинали, попили чай и улеглись по койкам.

Толя продолжал перелистывать что-то небывало остросюжетное. Прошлой ночью он спал мало, и, судя по всему, опять собрался бодрствовать под ночником часов до двух-трех.

Прянишников выспался днем и знал, что не заснет даже при таком осторожном свете. Уставший читать при искусственном освещении, он отложил книжку и всерьез ударился в воспоминания, решив перебить ими и надвинувшийся вечер, и предстоящее полуночное бдение.

Прянишникову было неполных шестнадцать лет, когда судьба подсказала ему, как складывается мир людей, как он преображается в своем развитии, и какова в этом сложении роль людей, способных подняться над собой.

Вместе с сотней школьников из разных областей страны он приехал в летнюю математическую школу в молодой городок биологов на Оке, спланированный вписаться в живописные ландшафты и донести своими широкими улицами, ухоженными скверами и вольготно прячущимися в зелени парков типовыми высотками простую мысль о просторах русской земли, дозволяющей и в городах жить, а не мучиться по прихоти и для выгоды чужого ума.

Городок располагал увлекающиеся натуры обманчиво мечтать о наступающем уже новом человечном времени и неизбежно притягивал к себе, особенно первое время, не только ученых, но и деятелей культуры — режиссера Никиту Михалкова, например.

Игнату Прянишникову понравилась очевидная футуристичность архитектурного решения высокого и прямого как стрела центрального проспекта с редкими жилыми зданиями и институтами, по которому они два дня прогуливались с сопроводившей его до места и всему радующейся восторженной его мамой. И молочные коктейли в магазине, особенно вкусные после прогулки в насыщенном кислородом воздухе, ему понравились. И экскурсия в один из институтов, где люди в белых халатах показывали ребятам свои лаборатории, и где в комнате с белыми перфорированными стенами, на монохромном мониторе первого увиденного Игнатом компьютера, в хитрой игре на выживание крутился по экрану зеленый человечек, съедая все другое зеленое, что там было, пока не оставался один среди пустого серого мира.

Но теперь, спустя тридцать с лишним лет, Прянишников понимал, что все это был только благоприятный фон для того, чтобы он понял и удивился людям, с которыми общался, и которых видел со стороны, и о которых только слышал — и уже всю жизнь потом мог не только догадываться, но и знать о существовании в людском многообразии таких же, как он, и много лучших него, и настолько лучших, что дух захватывало от одной мысли, что они есть.

Почему-то Игнат от своей области приехал в школу один. Вряд ли не было больше земляков, прошедших предварительные испытания на месте. Скорее всего, не поехали. Хохлов еще здесь не было, ребят из Сибири и с Севера — там были свои университеты и интернаты. Зато собралось много белорусов и ребят из ближних к столице областей. Много было тамбовских — Игнат связал это с тем, что уроженцем Тамбова был Колмогоров, придумавший эти интернаты для одаренных детей из провинции.

Как бы то ни было, соседом Игната по комнате в общежитии и по парте на период летней школы оказался скромный пацан из тамбовской деревни, которого тоже привезла мама, женщина в платочке, не ставшая, как мама Игната, гулять и искать, где переночевать, а сразу уехавшая.

Прянишников натужно покопался в памяти, вспоминая, как звали того парнишку — не вспомнил. Без имени парень мог потеряться в проявляющихся смутных картинках, и Прянишников решил обозвать его Сашей. То, что он помнил о его внешности: крепкое сложение мальчишки, не чуравшегося работы по хозяйству, короткие волосы с кудрявым чубом и светлое, рубленое по-тамбовски прямыми углами лицо — вроде бы не противоречило выбранному имени.

Жили они в университетском общежитии биофака и там же занимались, в больших лекционных комнатах на первом этаже. Этажей в здании было не меньше пяти. Если бы Прянишников вспомнил, был ли там лифт, он нарисовал бы и девять — здание ему запомнилось высоким. Располагалось оно на задах и пониже городских застроек, на крутом берегу, под которым по зеленым лугам сбегала далеко вниз к извилистой реке натоптанная тропинка. От высокого центрального проспекта к берегу и общежитию вела боковая аллея. По обе стороны вдоль нее стояли рядками жилые пятиэтажки из красного кирпича, в одной из которых был магазин, где продавали лакомство — молочные коктейли, коричневые и белые шарики развесного мороженого.

Саша в своей деревенской школе был круглым отличником и недосягаемым для ровесников учеником — таким же, как Игнат в своей, и как добрая половина вызванных в летнюю школу кандидатов. Были, конечно, среди них и не отличники, и даже фактические двоечники и троечники по языкам и гуманитарным предметам, которым натягивали удовлетворительные оценки за успехи в точных науках.

— Задача летней школы, — сказала на вводной лекции завуч интерната, куда они поступали, — посмотреть на ваше умение овладевать новым материалом и отвечать у доски. Сделайте так, чтобы учителя вас заметили. Будьте активными, тяните руку, правильно излагайте свои мысли, и все у вас получится!

Кандидатов на поступление разделили на два больших класса, будущие десятые «е» и «ж» — дополнительные к первым пяти классам двухгодичников, поступивших в интернат после восьмилетки без дополнительного летнего фильтра.

Учеба заключалась в выдаче домашних заданий по физике и математике со ссылками, где об этом можно почитать, и разборе заданий на следующий день у доски. Если учебный материал был незнакомым, разобрать его было проблематично. Нужные книги были в естественном дефиците, а без них осилить новое в непривычной обстановке, да еще с учетом кажущегося безделья вокруг, было очень непросто.

В первую же неделю выявились явные лидеры, которые как будто заранее перерешали все эти задания, и которых учителя спрашивали уже только по необходимости. За оставшуюся половину мест шла вялая борьба тех, кто что-то когда-то разбирал и с помощью подсказки мог дать частичный ответ. Игнат и Саша оказались на вторых ролях. Игнат пару раз поднимал руку, и его приметила учительница по физике: задавала наводящие вопросы, он отвечал. Саша сидел молчком, и учителя не догадывались, что он решал многие задачки из тех, которые они давали — это видел Игнат, подглядывавший в тетрадку соседа. Однажды утром он не выдержал и спросил у Саши:

— Почему ты молчишь? Я же вижу, что ты все решаешь. Последняя неделя пошла. Тебя не возьмут, если не будешь отвечать!

Саша уже заправил свою постель и убрал в тумбочку лишние вещи, как всегда аккуратно их разложив по своим местам — не хуже Игната, которого мама давно приучила убирать за собой. Услышав вопрос, он задумался и сделал лишнее движение рукой по заправленной постели. Потом выпрямился и, посмотрев в глаза Игнату, ответил:

— Я не все эти задачи знаю. Не уверен, что решу. Мне надо попробовать. А потом уже бывает поздно.

— Тебе уже некогда пробовать! Ты соображаешь лучше меня, — наседал на него Игнат. — Ты не жди других, а сразу сам тяни руку. Сообразишь у доски. Если затормозишь, училка подскажет, она всем подсказывает!

— Так не очень хорошо.

— Что не хорошо?

— Не хорошо надеяться на других.

— Ты и не надейся, сам будешь решать! Неужели приятно сидеть, когда другие, не лучше тебя, получают плюсы и плюс-минусы, а у тебя ноль? Я же вижу, что ты лучше многих! А получаешься никаким!

— Тебе просто надо поднять руку, не думая, — продолжал Игнат. — Вот увидишь, у тебя все получится. Давай, прямо сегодня решись и иди к доске. Давай, а то будет поздно.

Саша молчал. Он и так уже наговорил больше обычного.

А Игнату очень хотелось, чтобы Саша поступил вместе с ним. В жизни должна быть справедливость. Будет не честно, если Игнат поступит, а Сашу не возьмут. Черт бы побрал эту его деревенскую застенчивость!

Игнат почему-то знал, что ему до положительного решения остался только один шаг, и он сделает его сегодня. На сегодня была тема, которую он штудировал перед городской олимпиадой. Наверняка там будет какая-нибудь задачка, решение которой он знает. Вот бы хорошо было отличиться сегодня вместе с Сашкой!

Внутренне чувство Игната не подвело. Подкинув завязанный на голове хвост и блеснув глазами из-под стекол очков в тяжелой оправе, учительница по физике закружила на доске задачку про траекторию движения точки на колесе и, как всегда улыбаясь, пригласила ее решать.

— Почему мало рук? Маша и Игнат? Давай, Игнат.

Как же называлась та кривая, уравнение которой вывел и которую нарисовал Игнат на доске? Прянишников даже удивился, как туго вспоминалось то, что он не должен был забывать. В голове болталась лемниската Бернулли, связанная с бесконечностью… А про колесо было другим словом, похожим на само движение… Циклоида? Ну да, скорее всего. Как он мог позабыть?..

Учительница радостно оглядела чисто записанный на доске вывод, который снимал последние сомнения с уже намеченного ею решения по Игнату.

— Умница! — сказала она, и Игнат понял, что поступил.

Сев за парту, он даже не очень вслушивался в следующие задания и только толкал локтем соседа, напоминая об утреннем разговоре.

В самом конце двухчасового урока, перед обедом, в классе установилось неловкое молчание. Учительница нарисовала последнюю задачу и призывала уже не решить ее, а хотя бы дать идею решения, но желающих не было.

— Саша? — удивилась учительница.

Саша решительно вышел к доске и нарисовал на ней формулу, потом осторожно еще одну и вдруг смутился. По его невозмутимому и даже заторможенному лицу невозможно было понять, как он паникует. Один Игнат угадал это, встретившись с ним взглядом.

Саша посмотрел на учительницу. Потом снова на Игната и опять на учительницу, но она молчала.

Это был первый раз, когда она не подсказывала. И это было не честно. Никто в классе не знал решения этой задачи. Все умники, которых она выделяла, притихли. За что она так поступает с Сашей?

— Нет, не то. Садись, пожалуйста, — сказала она. — Задача снимается с рассмотрения. Советую порешать ее на досуге. Я вам это настоятельно рекомендую, чтобы избежать неудобного подарка судьбы на вступительном экзамене в университет.

Когда через пару дней в их классе зачитали полученные кандидатами баллы и назвали фамилии поступивших, Игнат успокаивал себя тем, что если бы у Саши не получился минус, а так и оставался ноль, он бы тоже не поступил, но все равно было чуточку неприятно и стыдно сознавать, что у соседа не получилось, и что, может быть, уезжающая домой пассивная половина уступила не более достойным, а более ловким.

Про ловких он подумал еще потому, что, поддался их разговорам и не пошел на лекцию Колмогорова — одного из авторов нового школьного учебника алгебры, и поэтому необыкновенного в представлении Игната человека. Робкий ропот учителей его школы, считавших старые учебники лучше, конечно, вползал в его уши, но, не задерживаясь, вылетал оттуда. Игнат видел очевидное — человек специально придумал показать, что математика едина, и что в ней есть, чем удивить способного школьника, которому скучно с туго соображающими ровесниками. Наверное, академик и таланты придумал собирать в интернаты из желания удивить и готовности удивляться.

В коридорах говорили, что раньше, пока не пошатнулось его здоровье, академик с удовольствием преподавал и в интернате, и в летних школах. Теперь же он в учебном процессе не участвовал, но вот пообещал приехать прочитать лекцию и приехал, наперекор всем сомневающимся.

А Игнат, так хотевший увидеть и послушать этого человека, взял и ушел с его лекции. Сбили его с панталыки и незнакомые шумные люди, приехавшие с Колмогоровым из Москвы, и вдруг возникший на первом этаже тихого здания общежития беспокойный и усиливающийся дух коллективного ожидания зрелища, и обрывки разговоров обгоняющих его ловких людей о том, что академик — не важный лектор и с возрастом изъясняется все более путано и не понятно, и неожиданно полный актовый зал, в котором потерялись знакомые ему школьники. Войдя, он смутился, остановился у стеночки и под аплодисменты поднявшемуся на сцену отцу-основателю, которого закрывала то одна, то другая активная голова, сориентировался на уходящего из зала парня из своего класса, которому тоже не досталось хорошего места, и вышел вслед за ним.

В опустевших коридорах царила напряженная тишина, оставаться в здании показалось неловко.

Юноша вышел на улицу и, не долго думая, пошел знакомой тропинкой вниз к реке. Маме очень нравился этот спуск, и когда она уехала, Игнат несколько раз повторял их путь. Иногда ему даже казалось, что мама снова здесь, вместе с ним, за поворотом, там, куда убегает тропинка, и что скоро он увидит ее — повернет за поворот и увидит.

Тропинка продолжала кружить. Слева и справа от нее стелились к земле ровные травяные склоны. Река была далеко внизу. И всюду по сторонам, насколько хватал взор, был тот волнующий душу простор, в котором, как в любимых с детства сказках, за неведомыми далями, синими лесами и широкими полями, должно было быть место чуду…

Совсем недавно Пряничников прочитал, что в городе, где он учился в летней школе, годом позже сняли кино про Обломова. «Мамочка! Мамочка приехала!» — запомнил он счастье малыша, бегущего вверх, к бьющему в глаза солнечному свету, в котором белым пятном расплывалось женское платье самого родного ему человека. Как же Прянишников не разглядел, что маленький Илюша Обломов бежал по траве тем же речным склоном?! А ведь так особенно щемило в кинотеатре сердце, и на глаза наворачивалась слеза…

Назад к общежитию Игнат поднялся точно к концу лекции. Перед подъездом и на первом этаже толпились взволнованные люди, мимо которых ему пришлось пробираться, а у дверей актового зала Игнат попал прямо на академика с несколькими слушателями, которым он медленно договаривал последние слова. Игнат услышал мягкий грассирующий говор, разглядел крупные нос и уши, бритое лицо с тяжелой нижней частью, и даже уловил прямой взгляд, как будто пожуривший Игната за то, что он сбежал.

Среди окруживших Колмогорова слушателей была учительница по физике, поставившая накануне Игнату плюс. Все ее поведение и поведение других людей, которые имели для Игната тот же высокий статус преподавателей — то есть были на порядок умнее него — было поведением учеников перед учителем, а значит Андрея Николаевича следовало считать на порядок выше них и уже на два порядка выше Игната, и еще выше большинства других, не способных к наукам людей.

Игнат тогда просто смотрел и запоминал интересное, почти не анализируя увиденное. Теперь же Прянишников мог порассуждать и представить себе, насколько высоко поднялся академик, и как мало людей добирается до этих вершин…

То, что раньше он мог только смотреть, а с некоторых пор умел рассуждать, Прянишников замечал за собой не первый раз, и каждый раз это замечание было с долей грусти. Словно он уже начал подводить жизненные итоги, не зная, хорошо ли жил.

Не то, чтобы он боялся смерти — не знал, готов к ней или нет.

Теперь он думал, что та мимолетная встреча с академиком проделала с ним странную шутку: Колмогоров стал ему не чужим.

Еще несколько раз он видел Андрея Николаевича, уже учась в университете, но всегда издалека, никогда с ним не разговаривал и точно знал, что Колмогоров не подозревал о существовании некоего Игната Прянишникова, но тем не менее убеждал себя, что он знал, чувствуя какое-то неопределенное притяжение к этому человеку, — и до сих пор, зная, что с академиком на этом свете давно попрощались, притяжение это ему помнилось.

С некоторых пор Прянишников знал, что его притягивало, — данный Колмогоровым ответ на давно стоящий перед русской элитой вопрос о «чумазых».

Ответ на этот вопрос был ответственным, поэтому умные люди от него обычно уклонялись, предпочитая послушать, что по этому поводу скажут другие умники. Чехов, например, уклонился, зато Михалков решил за него договорить, как понял сам, в «Неоконченной пьесе для механического пианино».

В этом фильме помещик усаживает за заморский инструмент чумазого рабочего, и тот с удовольствием делает вид, что играет, изумляя утомленных бездельем гостей. Гости помещика поражаются тому, чего не может быть, и гадают, в чем тут фокус, пока, к общему облегчению, загадка не раскрывается.

«Чумазый не может! Я же говорил!» — с той побеждающей интонацией барина, роль которого так удается мастеру, и с искренней радостью от того, что он, как всегда, оказался прав, ответил Михалков и за своего героя, и за себя.

«Чумазый может!» — возразил своим подвижничеством Колмогоров, и этот ответ Прянишникову был ближе.

Вопрос о чумазых соседствовал с вопросом о евреях.

То, что среди самых выдающихся математиков оказались евреи Арнольд и Синай, и на всех остальных математических уровнях среди учеников Колмогорова было непропорционально много евреев, а отпрыски «чумазых» семей из глубинки, воспитанные в интернате и на том же математическом факультете, в массе своей оставались на вторых математических ролях — никак не отменяло вывода Прянишникова.

Он видел многих, стремившихся не быть, а стать, и давно понял, что для лучшего результата важно не упустить нужный момент развития. Колмогоров видел больше него и понимал это следующим образом:

«По его теории математические способности человека тем выше, чем на более ранней стадии общечеловеческого развития он остановился… Себя Андрей Николаевич считал остановившимся на уровне тринадцати лет, когда мальчишки очень любознательны и интересуются всем на свете, но взрослые интересы их еще не отвлекают…»[9]

Так что по своевременности приобщения к наукам «чумазые» были евреям не конкуренты и поначалу заведомо отставали, но как все-таки быстро догоняли и обгоняли лидеров и какую конкуренцию смогли им составить! И поднялись бы Арнольд или Синай на свою высоту без этой конкуренции?

Прянишникову довелось повариться в мехматовской смеси из натасканных к поступлению в вузы выпускников интерната, больше половины которых были из «чумазых», а евреев не было ни одного, и москвичей из сильных школ и математических классов, больше половины которых была евреями, а из «чумазых» — никого, довелось учиться у разных учителей и посмотреть на университетских преподавателей разной национальности — и вот, до чего он дошел в собственном исследовании национального вопроса.

Среди евреев тоже было много неудачников — значит, только своевременного воспитания и образования мало. Успеха добивались те их них, кто искренно хотел сделать, а не имитировать дело. А еще не мешал делать свое дело не одноплеменнику. Поэтому если в чужой Игнату среде было поначалу хотение другого рода, оно или вело к неуспеху или преобразовывалось в искреннее намерение состояться. И самые успешные евреи многое в себе преодолевали, чтобы подняться — национальные условности, в том числе.

Прянишников признал точное название феномена, которое объяснило его уважение к тем, кто состоялся, — русские евреи. Не вынося свои мысли на обсуждение и не боясь поэтому укоров в высокопарности, он говорил себе, как чувствовал: в них был русский дух. Этот дух был в строках известных, но лично ему незнакомых строгого Арнольда, эмоционального Баренблатта и других, оставивших добрые слова о Колмогорове[10]. Этот дух был в готовности старенького Льва Давидовича, члена-корреспондента и записного оппонента периферийных ученых, ехать на защиту диссертации неизвестного ему Прянишникова. И в желании мехматовского выпускника 12-тью годами ранее Игната, пробующего профессорскую кафедру в местном университете с дальним прицелом на их альма-матер, — опекать молодого стажера и понравиться ему, для чего обыграть как сущую безделицу переписанный им с той изящной простотой таланта, которую Игнат не мог не отметить, алгоритм совместно решаемой задачки.

При этом некоторые непреодолимые слабости, вроде ревности к более гениальным соплеменникам или стремления правильно построиться (как говорил Адамар о своем сопернике, переигравшем его в юности на олимпиаде[11]: он тоже сделался математиком, но гораздо более слабым; он всегда был слабее), — Прянишникова не напрягали.

Но евреи евреями, а душа Прянишникова болела больше за «чумазых» и несостоявшихся. И не за ту общую массу в образе Толи, читающего жвачку на соседней лавке, а за тех, кому многое было дано, а они почти все бестолково растеряли.

Ожидание любви (3)

За окнами становилось все сумеречнее и лесистее. Колеса поезда простучали Тамбовскую землю и мерили Рязанскую. Этот ход и перемена мест тоже откладывались в голове Прянишникова, но главным и увлекшим его занятием оставалось раскрытие картин ученическо-студенческого быта.

Он с удовольствием, хоть и без резких юношеских эмоций, переживал памятные моменты взлетов духа, начиная с того ответа у доски, когда поощряющий взгляд учительницы и сто смотрящих в упор умных и хитрых глаз приняли его достойным себе.

Где-то в глубине очередной картины, на заднем фоне, нарисовались серые корпуса московского интерната, соединенные переходами. Путь к школе от проспекта вел широкой улицей и вниз, а за территорией интерната начинался овраг и полузасыпанный строительным мусором пустырь — поэтому, наверное, здания у него спрятались в глубине картинки, а пустырь за ними представлялся ему пустотой. Зато воображение без всяких усилий позволяло осматривать все с разных сторон и с высоты птичьего полета, — о чем в реальном мире он мог только мечтать.

Вот перед самой пустотой показались очертания школы в плане, и он увидел внизу группки ребят и немногочисленных девчонок, собранных на школьном стадионе, сразу за которым начинался пустырь. Был первый учебный день и сдача нормативов по бегу. Спустившись на землю, он вспомнил, как был напряжен тогда и непривычными столичными масштабами, и холодеющей осенними тонами небесной голубизной, и неожиданно серьезным отношением к физкультуре в его новой школе, и всей общей обстановкой в этом заведении, отвечавшей невзрачному цвету стен и свинцовой тяжести неба — будничной, рабочей обстановкой, совсем не похожей на некоторую легкомысленность и приподнятость то ли учебы, то ли отдыха в летней школе.

Нагруженный требованиями о сдаче нормативов, в том числе, по лыжам, о которых Игнат не имел представления, он постарался отличиться сразу и, никогда раньше не бегая километр на время, прибежал третьим в своем забеге, уступив только разрядникам по легкой атлетике. Бежал он, не умея разложить свои возможности, так что последние метры держался из последних сил. Финишное торжество от того, что смог перетерпеть, быстро смешалось с внутренней тяжестью и подступившей к горлу тошнотой. Воздуха не хватало, а от глубоких вдохов его мутило.

Потихоньку улизнув из толпы пробежавших, он добрался до умывальной комнаты на первом этаже жилого корпуса одногодичников. Взгляд среди длинного ряда кранов выделил один из ближних, на котором собирались, дрожа, большие капли воды и падали, гулко разбиваясь о мойку. Возникшее желание попить переломило юношу пополам, и судорожные позывы сухой рвоты принялись мучить его. Наконец, его вырвало зеленоватой жидкостью и бросило в пот. Проклиная себя и радуясь, что повезло — никто не видел, как он мучился — Игнат смыл за собой и так же незаметно, как уходил, вернулся к ребятам.

Двух и одногодичники жили в разных корпусах и мало пересекались на занятиях — когда-то мудрые организаторы интерната таким образом ушли от возможных в подростковой среде конфликтов между «старыми» и «молодыми», «другими» и «нашими». Не оглашаемое превосходство «других» тем не менее витало в воздухе и изредка подтверждалось в классе Игната учителями математики и физики — аспирантами и преподавателями университета, которые с сожалением говорили о сокращенной программе одногодичников и о том, что в процентом отношении двухгодичников в университет и еще в два московских института, которые здесь котировались — физико-технический и инженерно-физический — поступало больше.

Первое время эта увлеченность ранжированием, помноженная на самомнение и стремление стать лучшим, казалась Игнату странной, а потом он к ней привык и в университете уже не удивлялся разговорам о том, кто из профессоров сильнее, и могут ли Арнольд или Алексеев считаться математиками мирового уровня или это русские феномены, хотя и повыше Ефимова или покойного Фомина?

В интернате было несколько математических предметов, не считая заумных факультативов, хотя бы один из которых надо было посещать. Круглый отличник, привыкший учиться легко, по специальным предметам Игнат оказался на вторых ролях. Пришлось переоценить свои способности, не пыжиться, а сосредоточиться на разборе вступительных задач по математике и физике, которым здесь уделялось чуть не половина всего учебного времени.

Привычка к пятеркам все равно давала себя знать, и все математики с физикой Игнату в итоге удалось закончить без троек. Остальные предметы у него были на «отлично».

Особенно он понравился классной руководительнице, преподававшей русский язык и литературу. В отличие от большинства одноклассников, Игнат читал многих обязательных для изучения писателей, грамотно писал, и Галине Васильевне не надо было заставлять сдерживать себя от неудовольствия, читая его изложения и сочинения.

Учительнице было за сорок, казалась она Игнату старой. И некрасивой из-за выступающих, как бородавки, родинок на круглых щеках, очков с большими стеклами, в оправе под золото и на свисающей до шеи цепочке, и карих глаз, плохо подходивших по цвету к ее белой коже, не знающей загара. И несколько странной своей горячностью и внутренней приподнятостью, которая была и в быстрых движениях ее рук, и в частых постукиваниях невысоких каблуков, и в увеличенных стеклом восторженных и хитрющих глазах. Неуспехи многих учеников на ее уроках вместе с их успехами в точных науках были в ее представлении признаком гениев, погруженных в непонятные ей миры. Подытоживая неутешительные оценки и успокаивая себя, ей нравилось думать, что в ее классе сплошь талантливые физики и математики, из которых скоро вырастут большие ученые.

Чувствуя внутреннюю потребность культурно развивать гениев, часто в конце урока Галина Васильевна оставляла время на модного в столичной тусовке Окуджаву, включая серо-голубой катушечный магнитофон дачного стиля, в резиново-пластмассовом корпусе, с большими белыми клавишами управления. Магнитофон стоял на столике у окна, перед фикусом в кадушке. Этот угол комнаты, за доской и у окна, был ее центром притяжения. Она мало сидела за столом, часто вставала, чтобы видеть глаза всех учеников, ходила у доски и по рядам. Все ее передвижения заворачивались сложными траекториями, шли через этот угол у окна и в нем же заканчивались восторженным стоянием под гитарные признания барда в любви то ли арбатским переулкам, то ли самому себе, сумевшему найти красоту в неудобном для жизни многолюдном и многошумном городе.

Попытки понять идею его песен настораживали Игната. Если бы Игнат прочитал только что вышедшие тогда исторические романы булатного барда, он бы уже нарисовал на нем червоточину и не удивлялся бы тому, что в 1993-м тот не просил милости к обманутым бунтовщикам, а наслаждался их расстрелом. Жил бы этот романтик во времена Христа, непременно кричал бы: «Распни!»

Вообще с недавних пор Прянишникова бесили талантливые шуты, остановившиеся в уровне развития на самолюбовании своими непогрешимыми мыслями. Никакой культуры они не поднимали, а только сетовали на ее упадок, благодаря которому и плавали на поверхности, зарабатывая деньги. Да еще надувались от собственного величия, готовые лопнуть, не разобравшись в извечном противостоянии цивилизаций и принимая западные ласки за искреннее признание их талантов.

Раздражение приносило пользу. Пытаясь его объяснить и зная, что все идеи давно уже сформулированы, он любил искать точные формулировки тому, что раздражало, и часто их находил.

«Не всякий Пушкин», например, в него попало точно. Без этого он бы не почитал стихи Ю. Мориц, хотя ему несколько раз это советовали. Один из товарищей, например, рассказывал, как его мама и ее седые подруги мучились над виршами для мемориальной доски хорошему человеку, пока не догадались обратиться за мыслями к Мориц.

Но слова другого, даже товарища — это только слова, надо было попасться самому. «Бард со смаком» попал Прянишникову прямо в яблочко. Пришлось читать. Почитав, он не разочаровался. Бабушка Юнна была умнее него:

«И одного усилья над собою

Достаточно бывает иногда,

Чтоб чудно просветлеть и над собою

Увидеть, как прекрасна та звезда,

Как все-таки прекрасна та звезда,

Которая сгорит с моей судьбою.»

«На грани выдоха и вдоха есть волна,

где жизнь от видимости освобождена,

упразднены тела и внешние черты,

и наши сути там свободно разлиты.»

«Любови к нам — такое множество,

И времени — такая бездна,

Что только полное ничтожество

Проглотит это безвозмездно.»

Русской он признал Мориц сразу, хотя слово «безвозмездно» укололо еврейским мотивом. Заменить бы на «бесполезно». Но это была чепуха, на которую не стоило обращать внимания. Главное было в другом. Он нашел еще одного человека, который высоко держал планку…

От стихов Мориц Пряничников вернулся в класс, где ничто не прерывало завораживающий сознание тихий монотонный лад модного барда. Глаза притихших учеников отзывались на торжествующие взгляды учительницы, и это сильно воодушевляло Галину Васильевну на дальнейшую работу по посвящению провинциалов в тонкие материи интеллигентской борьбы за личную свободу и правду в грубом тоталитарном обществе.

С некоторыми продвинутыми классными активистами она разговаривала полушепотом о двух борцах с говорящими фамилиями Солженицын и Сахаров — замолкая и покашливая, когда близко к ним оказывались непосвященные в тайну, вроде Игната. Эти разговоры ему были неинтересны. Но он часто вертелся поблизости, потому что положил глаз на журнал, который передавался через учительницу из рук в руки.

— Галина Васильевна, я хотел почитать, а ребята мне не дают. Вы их так просили, — подошел, наконец, Игнат к учительнице после урока.

Прянишникову показалось, что он услышал свой нетвердый голос и увидел себя: восточные скулы, неаккуратно выдвинутый из лица нос, большие уши среди неаккуратных кудрей, — странный несформировавшийся юношеский облик. Внутри него шевельнулась струнка боли, напомнившая, как он не любил просить, надеясь, что ему предложат сами, и с каким трудом тогда переборол себя.

В журнале с голубой обложкой, который ребята ему разрешали только полистать, был напечатан роман неизвестного ему писателя — что-то необычное и стоящее. Произведение было с предисловием Константина Симонова, которого Игнат уважал за «Живых и мертвых», рекомендованных соседом-фронтовиком, допустившим Игната в свою домашнюю библиотеку. «Живых и мертвых» Игнат прочитал в пятом классе, когда осилил все толковые книжки, которые можно было взять с маминой помощью из городской библиотеки, и узнал, что интересную литературу, как и дефицитные продукты, надо доставать.

Не любив просить, Игнат и не умел этого делать, так что Галина Васильевна не сразу сообразила, что ему нужно. Игнату показалось даже, что он увидел сначала тень испуга на ее лице, а потом явное облегчение и привычно разгладившиеся морщинки, когда она поняла.

— Конечно, конечно, — сказала учительница. — Я тебе дам сейчас первый журнал, мне его вчера вернули, а второй номер придется подождать, на него целая очередь образовалась. Впрочем, пока прочитаешь первый, очередь подойдет.

Игнат прочитал журнал в тот же вечер, а потом недели две ждал продолжения истории про город Ершалаим, про уставшего от земной жизни правителя и про господина дьявольских сил, посланного проверить, смогли современные земляне состояться людьми, как было задумано в высших сферах, или продолжают оставаться рабами своих желаний, которыми так легко манипулировать?

Стремление побыстрее дочитать помогало Игнату преодолевать робость и учиться говорить с незнакомыми людьми. Галина Васильевна назвала ему двух ребят и девочку, записавшихся читать роман. Все они были незнакомцами из двухгодичников, и к каждому из них Игнат смог подойти и попросить ускорить чтение. Девочка даже уступила ему свою очередь, поверив, что Игнату хватит одного вечера и ночи, чтобы вернуть ей книжку. У девочки была узкая сумка, из которой журнал трудно доставался, а когда достался, то вместе с посыпавшимися на пол ручками и парой тетрадок. Игнат поднял одну далеко отлетевшую тетрадку с загнутыми страничками, которые как будто нарочно раскрылись в его руках. Пока девочка собирала мелочевку, он успел разглядеть почерканные вычисления, жирно наведенные формулы и рисунки нетвердой рукой, среди которых были угадываемые контуры мужского органа в опущенном и поднятом состоянии. Девичьи рисунки смутили Игната: телесные соблазны уже томили его грудь, но признать законность подобных поисков в существе противоположного пола он был не готов.

Дольше всех очередников журнал держал парень из десятого «д», который научил Игната не хватать вечером первый попавшийся кусок батона, а выбирать вкусную горбушку. Ожидая книгу, Игнат каждый вечер специально пересекался с ним на раздаче батонов. В интернате была такая традиция: за пару часов до сна из столовой приносили большие кастрюли с нарезанными на три части теплыми румяными батонами. Проголодавшийся народ собирался в вестибюле школы и, дождавшись отмашки, весело набрасывался на хлеб.

— Водички попьем, хлебушек в животе размокнет, вот и наелись, — живо и не совсем справедливо объяснил Игнату раздачу батонов долго читающий парень.

А Игнату традиция понравилась. Хоть потолкаешься со всеми, кто здесь учится. А какой вкусный запах у недавно испечённого хлеба!

Впрочем, и учивший жизни парень больше красовался. Иначе не прибегал бы вечерами в вестибюль. Ведь были такие, кого Игнат в веселой толчее не видел…

К месту или нет, но Прянишников вспомнил, что не поехал на юбилейную встречу однокурсников: хвалиться ему было не чем, знать, какими стали ровесники — неинтересно, а другой цели сбора он не видел. На другие подобные встречи — в первую свою школу, например, — он тоже не ходил по тем же причинам. Ему было достаточно встречи выпускников интерната, на которой он присутствовал давным-давно, когда учился в университете и которую помнил.

Большой актовый зал университета был полон. Спрятавшиеся в задних рядах студенты разгадывали, кто есть кто среди главных действующих лиц в президиуме, первых рядах и попеременно выскакивающих из зала на сцену убеленных сединами и лысых ученых и преподавателей. Лица эти вспоминали какие-то трогающие их истории, представляя себя школьниками и заводясь полагающимися моменту эмоциями. Они много чего весело и долго рассказывали собравшимся — и про батоны, наверное, тоже. Впрочем, из всего услышанного хорошо Игнат запомнил только гимн, который старые дядечки и тетеньки довольно дружно исполнили хором в конце встречи:

«Привет тебе, о ФМШа!

Бесспорно, ты всегда прекрасна!

Твои четыре этажа

Всегда светить нам будут ясно!..»

Слова гимна пару дней крутились в голове Игната, как крутятся, обманывая сознание, рифмованные песенки ни о чем. Игнат поначалу так и подумал про гимн — ни о чем. И только позже понял, что он запомнил не слова, а то выраженное пением и зависшее над залом настроение, открытое Игнатом и в себе. Настроение это было сродни предчувствию полета. То, что пришло к Прянишникову в летней школе. То, что звало его, когда он читал про Ершалаим. То, что примиряло его со знанием усредненности своих обычных способностей. И то, что было сродни предчувствию, возникало после предчувствия и помогало предчувствие реализовать, преодолевая силу жизненных обстоятельств.

Когда Игнат поступал на мехмат, то знал, что поступит и что закончит курс, и что это для него не самый плохой путь из возможных. Но ту же информацию, которую знал о себе, он выводил и о других — тех, кого понимал. Наверное, ему несложно было это вывести, но исполнение предвиденного все же завораживало. Чтобы исполнилось, надо было уметь реагировать на обстоятельства, и знать, как отреагировать. Этих умения и знания в нем не было, но они приходили в нужный момент — откуда?

Иногородних абитуриентов селили в пятиэтажные общежития первых курсов. Одним из соседей Игната по комнате был дагестанец, золотой медалист. Смуглый, горбоносый, волосатый, с еще нежной верхней половиной лица и уже дневной щетиной на подбородке, внешне он, конечно, отличался от Игната, который даже не брился. В силу происхождения отличался дагестанец и некоторыми привычками поведения, — но если все эти внешние особенности не учитывать, то в нем можно было бы увидеть отражение того Прянишникова, который не стал бы поступать в интернат при университете, а заканчивал среднюю школу дома и там же готовился к поступлению в университет.

Дагестанец был родом из села. Он точно был лучшим в своей школе, в своем селе и в своем районе. И не просто лучшим, а выше всех на голову — пример и надежда.

Хороший и на удивление спокойный и толковый дагестанец, всему вокруг радующийся и готовый ко всяким трудностям, нравился Игнату, который очень жалел, что без интернатского знания типовых вступительных задачек, которыми экзаменаторы быстро тестируют и сортируют абитуриентов на устных экзаменах, в университет соседу не поступить.

Письменную математику они с соседом сдали одинаково — на тройки. Самолюбие дагестанца было задето. Игнату пришлось не то, чтобы его успокаивать, но вместе с ним еще раз сходить к вывешенному огромному плакату с результатами, чтобы наглядно показать, что половина номеров на плакате вообще перечеркнута, так что тройка — это не плохо, а продолжение конкурса, где количество претендентов сразу уменьшилось до приемлемых двух-трех человек на место.

В интернате его научили, что на следующем устном экзамене по математике надо было обязательно получать пятерку. Игнат отработал, как учили, а дагестанец получил тройку, чего и следовало ожидать. После второго экзамена он уже мог собирать чемодан, но сходил еще на третий и уехал с двойкой по сочинению. Без всяких скидок с ним обошлись, не по-человечески. А ведь мало кто, наверное, из сегодняшних дагестанских выпускников мог бы с ним посостязаться в письме. И разговаривал он правильно. И многое прочитал…

Получилось так, что они не попрощались. Вспоминать об этом Прянишникову было неприятно. Он должен был сказать парню хотя бы пару ободряющих слов, а не сказал. Слишком озаботился собой, получив тройку по сочинению.

Страсти по сочинению помнились очень ярко. Предложенные темы были не его, требовали конкретного знания текстов не самых любимых им писателей. И все-таки Игнату показалось, что он смог выпутаться, выбрав Горького, придумав концовку с выводом и поставив к месту пару цитат, которые с испуга увидел, как напечатанные, со всеми знаками препинания. Оценка показалась ему несправедливой. К тому же тройка рушила планы, заставляя на последнем испытании по физике, где он не чувствовал себя уверенно, получать единственно допустимую пятерку.

Струхнувший Игнат целый день протолкался по коридорам главного здания на Ленинских горах, ожидая вместе с еще более недовольными двоечниками апелляции, пока не дождался к вечеру, чтобы с ним, наконец, поговорили, указали на пять стилистических ошибок и две запятые, которые ему посчитали за одну, чтобы не ставить двойку, — и отпустили ни с чем.

«Но вот раскрытие темы и вывод в конце — это хорошо?» — «Это отметили в рецензии. Один из преподавателей ставит тебе неудовлетворительно за ошибки, зато второй как раз отмечает стройность изложения и твой вывод, добавляя балл. Если не согласен, давай отдадим работу на переоценку, но как бы нам не попасть на первое мнение!»

Одна Галина Васильевна его поняла, обругав проявившуюся страсть словесников к стилистическим ошибкам. Им бы надо учителей сначала научить видеть такие ошибки, чтобы учителя смогли научить тому же своих учеников. Все это неправильные происки заносчивого филфака, желающего оценивать абитуриентов по одинаковым критериям. Она каждый год требует не замешивать физиков с лириками и в этом году обязательно еще раз поднимет этот вопрос и на педагогическом совете, и на совещании по итогам приема в университет…

Дагестанец уехал, настроение Игната испортилось, но в день экзамена по физике парня будто выпрямили. Он поплыл вслед зовущей его удаче, как в летней школе, и все у него получилось. Ему достался билет, который Игнат хорошо знал, задачи, подобные которым он много раз решал, и абитуриенты, на фоне которых он выделялся, так что принимавший экзамен аспирант оперативно нарисовал ему отличную оценку.

Вечером воодушевленный Игнат разговаривал с одноклассником Лебедевым, расстроенным четверкой по физике. Лебедев был упертый и резкий парень, на год старше Игната, ширококостный и внешне похожий больше на крепкого мужика, чем на юношу. Крепость его фигуры притягивала Игната ожидаемой надежностью и основательностью характера. Лебедев один из их десятого «е» поступал на физфак, поэтому вечерами заходил обычно расслабиться к бывшим одноклассникам и будущим мехматовцам. Компанейски они готовили картошку — частью недожаренную, а частью сгоревшую, потому что накладывали ее с горкой на сковородку и мешали кое-как, потом долго пили чай и болтали о пустяках.

Соответственно возрасту и наваливавшейся после ужина сытости, разговоры ребят часто сходили на скабрезности. Лебедев отличился, когда некоторые решили похвалиться, что уже знали женское тело, и озвучить доказывающие это подробности. Он сказал в свою очередь, что во втором классе переспал с девочкой — какой-то дальней своей родственницей и ровесницей, приехавшей с родителями к ним в гости и уложенной выпившими взрослыми к нему в кровать. Рассказал так красочно, что некоторых этот рассказ задел за живое. Мол, не может этого быть, не поднимется ничего в этом возрасте, а если поднимется, то ничего не сумеешь. И получилось, что Лебедев словно против всех, а над ним посмеиваются. Он так и спросил: «Думаете, вру?» Спросил, глядя в глаза сразу всем и с такой неожиданной обидой, что Игнат подумал — не врет.

Самому недоверчивому и наглому пареньку он отомстил за злое неверие в тот же вечер: дал ему под дых и заставил замолчать, когда тот заспорил об очередном пустяке и вроде бы необидно, а так, как все они привыкли между собой, обозвал нарочно не согласившегося с ним Лебедева…

Лебедев поступал на астрономию, куда принимали всего человек двадцать. С самого начала Игнату было понятно, что он не поступит, и теперь у Лебедева была только одна пятерка из четырех возможных, но тот все еще на что-то надеялся. Перед началом экзаменов Игнат предлагал однокласснику более реальный план: поступить на другую специальность и попытаться потом перевестись — ведь молва о том, что это невозможно, только слова. Но Лебедев уперся — только на астрономию и только сейчас или никогда! А в этом случае получалось, что никогда.

Игнат не знал, хорошо или нет проявлять гибкость, учитывая складывающиеся обстоятельства. Просто он, хуже Лебедева понимавший физику, сдал ее лучше, благодаря чему и поступит, а Лебедев, у которого все-таки был крошечный шанс, на той же физике его упустил и не поступит. И получалось, что поток реальных событий вроде бы был благосклоннее к гибким и не определившимся — почему? Справедливо ли это? И почему судьба в очередной раз разводит Игната с человеком, который ему интересен?

Еще Игнату два первых курса был интересен сосед по комнате в общежитии — Мишка, родом из Кирсанова Тамбовской области. Мишка был из двухгодичников и в точности исполнил сценарий, много раз озвученный в интернате: если не будете учиться, то из отличников скатитесь на тройки, а потом вас отчислят за неуспеваемость.

В первую сессию, не учась, Мишка все экзамены сдал на пятерки, во вторую — на уверенные четверки, в третью — на слабые четверки пополам с тройками. После четвертой сессии у него нарисовалось два хвоста на осень, с одним из которых он и уехал на родину — вернее, его забрал отец.

К невысокому Мишке, кажущемуся выше ростом благодаря поднятой всегда голове и прямой спине, к деловому, самостоятельному и уверенному в себе с первого дня Мишке, умеющему завораживать и располагать людей нехотя бросаемыми словами, — приехал невзрачный, суетливый, одного с ним роста маленький мужичок, который командовал, а поднявшийся с кровати Мишка в трусах ему подчинялся, посапывая.

Мужичок спросил, где Мишкина одежда, раскрыл шкаф, выгреб из него и из тумбочки Мишкино барахло, бросил на кровать сыну брюки и футболку, в пять минут распихал остальные его вещи по сумкам, а через полчаса их обоих как выдуло, и в комнате от Мишки остались заправленная кровать, пустые тумбочка, две полки в шкафу и три вешалки…

Мишка, судя по всему, крупно проигрался.

Чем дышат студенты-москвичи, Игнат не знал, зато живущие в общежитие иногородние однокурсники были все на виду и все ему знакомы, начиная с поездки в колхоз на картошку, организованной через пару дней после начала занятий на первом курсе. Картежников из них получилось человек десять, и все они нарисовались в этой поездке. После колхоза они стали играть на деньги. Скоро определилась тройка самых заядлых и удачливых — все питомцы интерната — и чужой четвертый, тянущийся за ними изо всех сил, выбранный компанией для подтруниваний и согласившийся со своей ролью.

Тройка лучших проиграла весь первый курс, не учась, но на втором накопленных в интернате знаний им перестало хватать, и, все, кроме Мишки, постепенно ушли от ночных приключений, — тот один продолжал днем спать, а ночью играть. Играл, пока не отчислили из университета; продолжал играть, когда отчислили; и играл бы дальше, если б не отец, забравший его как нашкодившего щенка.

Мехмат (4)

А начиналось картежное братство в большом пустом помещении в бревенчатом деревенском клубе, куда понаставили рядами штук пятьдесят железных кроватей с отвисшими панцирными сетками и поселили новоиспеченных студентов мехмата. Находиться и спать в образовавшейся казарме было непривычно. Перезнакомились зато быстро.

Прянишников уже не помнил, как и где они там мылись, как и где их кормили. Запомнил, что условия были спартанские, кормежка неважная, и что половина из и так немногочисленных москвичей, не успевших заранее раздобыть себе освобождения, через неделю тихой сапой пропала из этого клуба. Еще помнил, что погода была неважная, работа монотонная, пойти вечерами было некуда, и не очень-то отпускали, так что в свободное время все болтались по своим кроватям от безделья — отсюда и карты, и разные глупости, вроде той, что долговязый белорус Генка устроил с привязавшейся к ним дворняжкой.

Пес был добрый, с длинной шерстью, ластился ко всем и преданно заглядывал в глаза, чтобы его не прогнали. Шкодливый Генка любил забирать собаку к себе на кровать, гладил ее, тискал, а однажды решил доставить ей публичное удовольствие. Игнат не сразу обратил внимание на очередную вспышку веселья и пацанов, подтягивающихся на представление в тот угол, где расположилось белорусское землячество. Когда он подошел, Генка придерживал на своей кровати смирно стоявшего на вытянутых лапах пса и вовсю трудился под ним рукой. Его лицо, и так всегда отражавшее природное здоровье, теперь наилучшим образом отвечало определению «кровь с молоком», язык от усердия иногда высовывался, и в эти мгновения он сам походил на капающую слюной собаку.

На зрительские голоса, разделившиеся в широком спектре от поощрения до осуждения и брезгливости, Генка отвечал, посмеиваясь, что псу хорошо, пока вдруг не подскочил и не скинул собаку с кровати, вызвав общий гогот, переходящий в истеричные всхлипывания…

Местечко, куда привезли студентов, было напротив научного городка, где Игнат учился в летней школе. С луговых низин в ясную погоду он видел некоторые городские высотки. Они выступали верхней частью из зеленого пятна лесов высокого берега, подрагивая в поднимающейся к полудню дымке. Хотя здание университетского общежития было на самом берегу и ближе всех других строений городка, видно его не было, и Игнат пытался угадывать его месторасположение. Невольно вспоминалось, как год назад, отойдя от общежития на самый край высокого берега, он вглядывался в заречную равнину, размеренную разноцветными и разнонаправленными прямоугольниками лугов и полей. Как сбегал луговой тропинкой к реке, и бескрайняя равнина при этом уменьшалась вместе с высотой, пока не скрывалась вся за речными кустами на берегу. Что там, за рекой? — гадал Игнат. Непременно что-то удивительное, загадочное и интересное — так он думал тогда. Теперь перед его глазами была разгадка: налипающая на сапоги грязь, черная земля под ногтями, превратившийся в казарму клуб, скука и вопрос о том, случайно ли слова «раб» и «рабочий» имеют один корень?

Кровать Игната соседствовала с оживленным углом, где белорусов разбавили ближние к столице тамбовские, орловские и рязанские пацаны. Как раз там и появились начинающие мастера преферанса. Игнат к ним не лез, но вынужденно слышал, кроме «вистов», «паровозов» и «пяти в гору», некоторые разговоры, поднимавшие в нем неясное томление взрослеющей плоти.

Имен всех ребят Прянишников уже не помнил. Не помнил имени и заводилы. Это был хитрющий орловский парень, сошедшийся с белорусами, а из тамбовских особенно выделивший Мишку. Его манера держаться — свойская, чуть свысока, но не гордости ради, а с позиции большего опыта, который он так ничем и не подтвердил даже на словах, — располагала собеседников выкладывать ему свои тайны. Чуть ли не первым, посмеиваясь, он обработал белоруса Генку, и тот рассказал, как познакомился на деревенских танцах с молодой учительницей и ночевал с ней на сеновале. Генка раздел ее до плавок, но дальше она ему не давалась. Устав от бесплодной возни, они заснули, а учительница так крепко, что на рассвете Генке удалось и плавки с нее стянуть, и ноги раздвинуть.

«Она спала или делала вид?» — «Говорила, что спала и что не хотела». — «Так пускала тебя или отбивалась?» — «Бормотала что-то. Отмахивалась, но как-то вяло, спросонок». — «А что потом? К ней ходил, или по кустам прятались?» — «Не. Говорю, один раз только с ней было. Вечером хотел с ней поговорить, — она вырвалась. А заморачиваться тогда было некогда». — «Так ей не понравилось, что ли?» — «Вроде бы понравилось…».

Начав рассказ со слюнями на губах, к концу Генка как-то сник, и хоть махнул рукой и подсмеивался вслед за всеми над своим приключением, но видно было, что настроение хвалиться у него пропало.

Генку сменил минский парень, который рассказал, что тоже раздел свою девчонку, но в нее не полез, хотя она и хотела, и не мешала, — побрезговал крови, которая, по ее словам, у нее шла.

Этот рассказ вызвал подозрение в женских обманах и живое обсуждение того, что надо делать, когда «бабы» обманывают.

Были и другие разговоры, от которых сердце Игната постукивало неровно, и было ему не по себе и стыдно.

Но стыдно было не только от того, что он слышал и представлял себе, а от того, что могут спросить и его. И что тогда делать? Признаться, что нечего рассказывать?..

В черном окне вагона замелькали полосы света. Станционный громкоговоритель объявил о прибытии поезда. Колеса заскрежетали и остановились.

Толя положил на стол растрепанную книжку, выключил свой ночник и отвернулся к стенке.

К Прянишникову сон не шел. Он поднялся и вышел в пустой тихий коридор размять ноги.

На табло в коридоре светились зеленые кружки, — оба туалета были свободны. В открытом служебном купе, уронив голову на стол, спала дежурная проводница.

Поезд стоял на большой подмосковной станции. Следующей остановкой, в час быка, была Москва. А ранним утром был город Прянишникова. До него оставалось часа четыре пути, и лучше уже ему не пытаться заснуть, чтобы не проспать.

Сходив в туалет, Прянишников снова порадовался, что эта возможность теперь доступна пассажирам и на остановках. В остальном Прянишников не видел улучшений по сравнению с поездами в пору его учебы и регулярного курсирования между домом и столицей. Старые купейные вагоны немецкого производства были оборудованы не хуже, а по отделке выглядели осколками имперской роскоши. Сервис всегда был на уровне. Ресторан не пустовал. Официантки туда не зазывали, как сегодня, и не предлагали пирожки, бегая по вагонам и жалуясь, что в этом питерском поезде продали только два супа и одно второе, набрав за весь день меньше тысячи рублей — не то, что в московском, где меньше десяти за день никогда не выручали.

Билет в советский поезд стоил Игнату 16-ть советских рублей, купейный — до 20-ти, половину его стипендии. В купейных вагонах проводницы носили и ставили на столики, застеленные накрахмаленными белыми скатертями, чай с подстаканниками, отказываться от которого казалось несолидным, — экономные студенты еще и по этой причине предпочитали плацкарт…

Два поколения выросли с тех пор. А что изменилось, кроме дороговизны? Те же длительные остановки в пути, тот же неспешный график. Тридцатичасовая поездка сократилась только на пару часов. Если нужны хорошие места, то также надо думать об этом задолго до поездки.

В общем, изменений — чуть. И это в понятной технической области. Сколько же нужно времени, чтобы изменились люди? И возможно ли это в принципе?

Прянишников закачал головой, стоя у окна и будто подхватывая ритм отходящего от станции поезда.

Поезд набрал ход. В окнах установилась ночная тьма, изредка нарушаемая яркими путевыми огнями.

Прянишников стоял и смотрел в ночь. Ему казалось, что в ней он видит себя и своих пацанов, вырвавшихся на волю, у которой оказался очень широкий спектр: от яркой, легкой и интересной жизни, как показалось ему в летней школе, — до грязной, трудной и скучной, как на картошке.

Потом Игнат и бесшабашные его однокурсники, уверенные, что им всегда найдется хорошее место, потихоньку сдвинулись в ночи на темный второй план, а впереди них запрыгали неразумные хохлы, радующиеся бегству из-под опеки «москалей» и оглашающие угрозы за все свои накопившиеся обиды.

Неужели те, кто прыгает и требует жертв, выражают мнение всей нации? Где разум элиты, где учителя, где мудрецы, показывающие пример поведения?

Методы манипуляции сознанием и автосинхронизации масс, особенности процесса глобализации, оглашаемые и не оглашаемые концепции, теории заговора — трудно было не видеть проявлявшиеся черты того странного управления, часто казавшегося игрой воображения, о котором Прянишников читал у Внутреннего предиктора и с которым не надеялся встретиться так рано, как это теперь получалось.

Куда ни посмотришь теперь, — лучше бы не смотреть.

Вот средства массовой информации начали тренировать обывателя комментариями всезнающих экспертов и ученых о неправильных координатах русского миропонимания. Комментаторам не нравились рассуждения в понятиях любви и не любви, они призывали не доверять, а исходить из интересов, выгоды и заигранных идей про свободную конкуренцию и общественные регуляторы. Как будто от русской цивилизации что-то останется, если убрать любовь и веру в то, что «милости хочу, а не жертвы»[12]…

Между тем еле видный за прыгающими хохлами фантом белоруса Генки рвал гитарные струны и кричал частушки, а где-то за ним кромешную тьму волновали подпевавшие ему фантомы Игната и его однокурсников:

«На Камчатке я была,

космонавту я дала.

Ух ты, ах ты,

все мы — космонавты!

Мир победит, победит войну!

Мир победит, победит войну,

Мир победит войну!

Мы не сеем и не пашем,

мы валяем дурака.

С колокольни… машем —

разгоняем облака!

Мир победит, победит войну!..

Спутник, спутник-шалопутник,

Ты летаешь до небес,

Ты летаешь, прославляешь

мать твою — КПСС!

Мир победит, победит войну!..

Но настанут времена, будет новая война…

Мир победит, победит войну!..»

В каждом поколении есть бацилла разрушения, как без нее? Но поддерживать ее, дать размножаться, запустить внутрь. Зачем?

И ни слова правды, как будто соревнуются во лжи. И то, что говорят «С нами бог!» — тоже неправда. Ведь не хотят милости.

И вечная война! Новым рекрутам пообещают все, чего те захотят. Готовых к соблазну соблазнят чем угодно. Если на щитах станет модным писать «С нами любовь!» — напишут солдатам и эти слова. Пообещают им суверенитет, единство, свободу, права, достоинство — берите, чего и сколько хотите, только забудьте о милости!

Конечно, быть человеком и стремиться стать посланником бога на земле в нашем обществе тяжело. Легче забыть о том, что «одержу победу Я и Мои посланники!»[13] Но тогда приходится лгать. А тот, кто лжет, выбирает сторону сатаны…

Оторвавшись от окна, Прянишников зашел в темное купе, все еще пахнущее селедкой. Толя мирно похрапывал, накрывшись простынкой. Было не жарко и не холодно. Кондиционер хоть и выключили, но недавно. Прянишников тоже прилег и накрылся.

Из соседнего купе в стенку ударили ногой. Словно тяжелый человек неловко повернулся на своей койке. Странно: вроде бы Прянишников видел на том месте субтильную женщину.

Мимо двери пошаркал тапочками и пропал в туалете очередной полуночник.

То ли приветствуя кого-то, то ли пугая, прогудел электровоз…

Прянишников перестал закрывать глаза. Сна не было.

Память продолжала вести параллельные линии Игната и украинцев, — но уже без эмоций, холодно и размеренно, точно примеряясь к стучащим о рельсы колесам.

Генка и тот парень из Орла — лучшие друзья Мишки, еще с интерната, всюду и всегда бывшие вместе, что же вы ему не помогли?..

Игру на деньги эта неразлучная троица завела сначала по копеечке, а ближе к первой сессии — на всю стипендию и родительскую субсидию, и чуть не до утра, меняя комнаты общежития, чтобы не сильно злить учившихся чудаков.

Мишка был самый удачливый в компании, всегда с деньгами. Орловчанин оставался при своих. Генка немного проигрывал, и чтобы играть, связался с фарцовщиками. Вечерами он обходил комнаты, предлагая купить у него заморское барахло. От нужды у Генки появилась купеческая точность оценки, у кого завелись деньги, и убеждающий напор их немедленно потратить. Игнат однажды тоже не устоял: наэкономив пятьдесят рублей, купил у него джемпер, неудобно обтягивающий шею, короткий и совершенно не нужный.

Когда игра вышла за границы общежития, Мишка почти перестал пересекаться с соседями по комнате. Встретить его можно было теперь или утром, если не было первой пары, или ближе к вечеру, когда студенческий люд начинал возвращаться домой, а он, как раз отоспавшись к тому моменту, готовился в ночную.

Для Игната Мишка был светлячком манящего мира легкой жизни. На занятия ходить он и не думал и ничего не боялся, поняв довольно лояльную атмосферу факультета и договорившись со старостой группы не отмечать прогулы в журнале. Первую сессию он сдал играючи, вторую — без пятерок, но ведь совсем не учился!

А как красиво он одалживал деньги до стипендии, доставая из кармана пачку пятерок и десяток! В общем, дотянуться до него было трудно, но Игнату было достаточно того, что Мишка его замечал и покровительствовал ему перед картежниками.

Игнат возвращался после занятий первым и был для Мишки иногда, как будильник. Тот садился на кровать, потягивался и шел в трусах к шкафу причесываться, разглядывая себя в зеркало. Иногда трусы не скрывали его напряженной плоти. Игната он не стеснялся…

С московских орбит картежники принесли в общежитие первых курсов живое знание обычной жизни. Без хороших сигарет, водки, коньяка и закуски теперь они не играли. Закуску им доставала незамужняя продавщица мяса и колбасы одного из столичных магазинов. Она им обеспечивала и другие потребности.

Как понял Игнат, с продавщицей они познакомились на одной из заигранных квартир. Она пришла с лысым ухажером, который проигрался и был немедленно отставлен в пользу Мишки. Была она невообразимо стара — двадцать восемь лет — и отличалась хорошо округлившейся на добром питании фигурой и горячими фантазиями, проистекающими от страхов засыпать в своей отдельной квартире в одиночку. Одним из любимых развлечений у картежников стало повыспросить очередного ухажера, которого продавщица пустила в свою постель, как она раздевалась и помогала кавалеру, готовая на все, как закатывала глаза и как просила выходить из нее, не заканчивая.

Орловский заводила похвалился тем, что не выходил. «Ну и дурак! — восхищенно сказали ему Генка с Мишкой. — А она что?» — «Да ничего, — махнул он им рукой. — Немножко поплакала как девочка. Потом мы еще с ней выпили, и она все забыла».

Эх вы, друзья! Поощряли Мишку, похваливали, а потом, когда пошла крупная игра, бросили. Сами утекли, а парня оставили прикрывать отход. Пропал бы он, если б не отец. Да и не известно еще, что с ним стало. Не просто так Коран запрещает азартные игры…

Линии в ночи переменились, и хохлы теперь стали фоном и спрятались за студенческими воспоминаниями Прянишникова. В них он почти жил, а с хохлами спускался, как по реке, течение которой не осилить, пока не выплыл на бережок к Тарасу Бульбе.

Красивы украинские ночи, душевны украинские песни, щедра украинская земля. Мила украинская вольница русскому сердцу. Но слишком уж ветрена, нетерпелива до любезной ей легкой жизни. Если бы еще смогла она придумать свой особый путь. Так не придумала ничего лучше того, что «моя хата с краю». А хитрецы тут как тут. И обнимут, и пожалеют. И посоветуют одной быть. То турки обманут, то поляки. То цивилизованная Европа. То оплот демократии. И всегда в незалежной найдется красавец, заглядывающийся на чужое добро. И должен будет брат исправлять предательство брата дорогой ценой. А несчастный отец — вразумлять неразумных своим горем и своей смертью.

«Ще не вмерла Украина» — это трогает душу за те же струны, что и «пощады никто не желает». Но разве пощада не выше жертвенной гордости? Ведь «не жертвы хочу, а милости».

Смерть за идею имеет смысл тогда, когда идея согласна с промыслом, прочувствована каждой клеточкой, когда она своя, родная, как у Тараса Бульбы.

Колмогоров (5)

Перебирая и расставляя по местам старые картинки, Прянишников снова подошел к сильному в юности стремлению избрать себе друга, и к тому, как судьба то ли давала ему на это надежду, то ли обманывала его.

Стремление дружить занозой сидело в голове Игната, пока он не женился.

Таким другом ему мог стать молчун Саша из летней школы. Или дагестанец-абитуриент. Или упрямый Лебедев. Или Мишка, если бы не его картежный выбор.

Много раз, меняя комнаты и общежития, Игнат присматривался к новому соседу, надеясь обрести товарища, но все у него оказывалось не то и не так, как он себе представлял. То, что его математический запал оказался слаб, он приписывал, в том числе, и не состоявшейся в его жизни дружбе.

Дружбу и творческий импульс Прянишников связал, прочитав воспоминания о Колмогорове. Он и раньше слышал о необычной дружбе А. Н. Колмогорова и П. С. Александрова, бывших вместе до смерти. Об их общем загородном доме, общих увлечениях, квартирах по соседству в профессорской зоне главного здания университета — с разными интерпретациями их взаимных чувств. Но теперь он прочитал выдержки из писем — и не только их писем друг другу, но и к ученикам, и писем учеников учителю — и многое ему показалось честным и состоявшимся, — дружба, в том числе.

Состоявшаяся дружба как творческий толчок — это было понятно Прянишникову. Он бы не стал спорить с тем, что несостоявшаяся дружба и несостоявшаяся любовь тоже может быть сильной встряской и дать импульс к творчеству. Но эту возможность смело отдавал западу — все то, что было вопреки, ему никогда не нравилось.

Диплом Игнат писал на кафедре оптимального управления, которой фактически руководили ученики Колмогорова — сначала Фомин, потом Миров — это его дружба с учителем легла Прянишникову на душу.

Миров был маститый профессор, но по строгому математическому счету знаменитых учеников — не выбравшийся из разряда подающих большие надежды. Негласная научная иерархия — не по регалиях, а по заслугам — витала в атмосфере факультета, не почувствовать ее за пять лет учебы было сложно. А книжка воспоминаний так просто кричит о ней: я сделал это, он то, его заслуга неоспорима, мое доказательство было первым, — каждый пытается поставить правильные акценты и не только отстоять свое место в строю, но и вежливо указать на место другим.

Лет сорока пяти, худощавый, в черном удлиненном пиджаке — вряд ли кожаном, но почему-то память упрямо подсовывала Прянишникову именно это слово, — с резкими движениями и взглядом, останавливающимся на каждом семинаристе, Миров не заставлял студентов решать свои непонятные экстремальные задачи, но и сам, конечно, не занимался этой ерундой на семинаре, переводя стрелки на кого-нибудь из аспирантов. Теперь Прянишников понимал его приемы, позаимствованные у учителя: обсуждать то, о чем думает, полагая слушателей одного с ним уровня понимания; замечать тех, кто говорит пусть и отдельные, но правильные слова; на них и ориентироваться.

Понятно, что Игнат в дипломники к Мирову не попал. Вместе с Вовой, скромным очкариком из дальнего Подмосковья, каждый день мотающимся туда и обратно на электричках, профессор передал его доценту Зыкину. Крупноголовый и маленький, с большим носом и ушами, с редкой длинной шевелюрой, которая падала на очки с толстыми линзами, когда он задумывался, склоняя голову, и которую ему приходилось откидывать движением головы назад, с орденской планкой на черном пиджаке, у которого был подколот один пустой рукав, — Зыкин умел вытягивать отстающих.

А с Вовой Миров ошибся. Крепенький, упорный и старательный Вова уже у Зыкина и на пятом курсе нежданно решил одну из задач Мирова. Краснея и сбиваясь, Володя доложил свое решение на семинаре, куда Зыкин привел всех своих учеников.

Послушав Вову, Игнат решил, что тот провалился. Но Миров покивал, а Зыкин ушел счастливым, и Вова, как выяснилось позже, получил место в аспирантуре, остался на кафедре и аккуратно рос в степенях и званиях вслед за Зыкиным.

Зыкин теперь член-корреспондент, Вова — профессор, кто бы мог подумать…

На диплом Зыкин дал Игнату понятную задачу билинейного оптимального управления на плоскости, которая решалась отработанными приемами. Но потребовал доказать единственность полученного и очевидного решения, что было самой простой проверкой способности выпускника к математическому творчеству. Полгода Зыкин ждал от Игната этого доказательства и уже загрустил, определив его в троечники.

Зыкин так откровенно грустил, что Игнату очень хотелось не столько помочь себе, сколько порадовать этого странного носатого, однорукого очкарика. И он не ленился, думал, каждый вечер рисовал в черновике разные формулы, которые знал и из которых ничего не выводилось. Закон, утверждающий, что любая решаемая задача может быть решена при условии достаточного количества времени и усилий на ее решение, сработал на этот раз благодаря подсказке знакомого Игнату однокурсника-казаха, приходившего играть в «го» — набравшую моду игру белых и черных кружков на выживание и захват территории.

Казах был азартен, как Мишка, радовался победам и был недоволен Игнатом, не играющим из-за какой-то задачи, которую все равно не мог решить. Не найдя в один из вечеров другого партнера для игры, он заставил Игната рассказать, над чем тот мучается, и через час совместного с ним сидения предложил идею доказательства не из книжек об управлении, которые читал Игнат, а из функционального анализа, который Игнат в свое время еле сдал.

Игнат в тот вечер с ним еле доиграл и допоздна укладывал эту идею на бумагу. В следующий день он не играл, и еще два дня. Он был как блудивший в темном лесу путник, вдруг вышедший к людям. Радость открытия захватила его, и он не успокоился, пока не дошел до последнего крючка, не выправил все свои неточности и не переписал набело четыре листа черновика.

Зыкин несказанно удивился. Его вихор знакомо упал. Он сказал, что не знал такого доказательства, и что Игнат заработал отличную оценку. Об этом же, наверное, доцент пошептал на ухо и профессору из института проблем управления, с которым сидел за столом на государственном экзамене и который очень благосклонно отнесся к Игнату, не обратив внимания на тройки в его зачетной книжке.

Это решение, хоть и с подсказкой, но самостоятельно доведенное до результата, опять приоткрыло Игнату мощь творческого начала.

Прянишников хорошо помнил охватившее его тогда настроение покоя и примирения с миром. Он не мог сидеть в комнате. Его тянуло гулять и размышлять, и он часами ходил дорожками университетского городка и по Воробьевым горам — тенистыми липовыми аллеями, красными от растолчённого в пыль кирпича тихими скверами с бюстами знаменитых ученых и неработающими фонтанами, ходил по асфальту вдоль смотровой площадки и сбегал тропинками к Москве-реке…

Рассуждения Капицы-отца о том, что техника и материальные блага нужны людям для текущей жизни, а после ее окончания ничего не стоят и долго не живут, и что редкие прорывы духа в этом смысле есть вершины человеческой деятельности, по которым сравнивают поколения и намечают дальнейшие пути развития, — задавали строй мыслей Игната. Как раз недавно ему вроде бы повезло: случай навел на него начальника вычислительной лаборатории из городка физиков на Оке, подыскивающего молодого сотрудника, — а он отказался и не был уверен, что поступил правильно. Игнат, конечно, не забыл городок биологов, расположенный поблизости, и пошел бы к этому моложавому и явно пробивному человеку с большим удовольствием, если бы ты тот не стал расписывать, повторяясь, зарплату и квартиру, которую Игнат нигде не получит быстрее, чем работая в его хитрой конторе, правдами и неправдами строящей для своих сотрудников дом за домом. Но Игнат был не женат, и как раз эти аргументы его не впечатлили и даже насторожили. Возможно, он прогадал: на распределении хороших предложений ему никто не сделал, — но не жалел об этом, считая, что свобода дороже. Интересно только было, куда его звали? Он так и не понял этого. Решил позднее, что на проект отечественного ускорителя, сравнимого по масштабам с большим адронным коллайдером. Проект из-за поразившего страну развала, конечно, не реализовали, но громадье и смелость старого замысла, о котором совсем недавно узнал Прянишников, поразило его воображение.

Именно: свобода дороже денег. Так ему показалось, на уровне интуиции, — и даже пусть только показалось, но именно тогда он отказался выбрать деньги, перестав идти в ногу со временем…

Гуляя, Игнат несколько раз пересекался с Колмогоровым, которого неспешно вел под руку один и тот же аспирант, судя по возрасту, или докторант, судя по опекаемому им человеку.

За шесть лет московской учебы Игната Колмогоров сильно сдал. Говорили, что он почти ослеп и не мог работать. Внешне все так и представлялось и, казалось, прогулка старого с малым должна была вызывать в Игнате одну жалость — но нет, она трогала другое. Несколько раз он ловил себя на том, что бессознательно менял свой путь и шел за ними, пока не соображал, что уже неприлично приблизился. Тогда Игнат останавливался или отворачивал в сторону, и продолжал следить за удаляющейся парочкой взглядом.

Высокий молодой человек наклонял голову к старику, вслушиваясь в произносимые им слова. Даже на самом большом расстоянии чувствовалось желание Колмогорова говорить, и то, с каким трудом даются ему слова. И чудилось, как через его страдания с божьей помощью возникает и дрожит незримая и негласная связь этих разных людей, держащихся за руку, начинающих понимать друг друга без слов и создающих общими усилиями то особое и манящее других людей состояние любви, которое Прянишников понял только взрослым человеком, связав его с благодатью.

Теперь Прянишников сам стоял на пороге старости и, как любой разумный человек, допускал, что и ему предстоит перед смертью пострадать. Он верил, что сможет смириться и превозмочь рассудком свои страдания, если они ему суждены, но очень не хотел для себя такого урока.

Думая об этом, он снова и снова вспоминал, как гулял по Москве, прощаясь со столицей, и как неподалеку прогуливался, прощаясь, Колмогоров, и вместе с подкатывающим к горлу комком жалости по ушедшему человеку, чувствовал его, как живого.

Прянишников давно уже не любил тягу людей рассматривать старые фотографии и вспоминать, как кто когда выглядел. Ведь изменчивая внешность — это только оболочка человека. Память о нем остается и хранится другим невидимым образом, который доступен душе без искусственных приспособлений. Всех близких себе людей он воспринимал силой чувства, без фотографической точности — зачем она нужна? Близкими ему были не только родные, но и те, у кого он чему-то научился, пусть даже эти люди и не подозревали об этом, как Колмогоров, или жили в другое время, как Пушкин или Толстой.

Примеряясь к Колмогорову по воспоминаниям учеников об учителе, Прянишников нашел не только подтверждение восприятия людей по духу, к которому пришел самостоятельно, но и много формулировок, подходящих старым ощущениям прячущегося от людей Игната и теперешним своим невысказанным мыслям. Его покалывало в сердце и тогда, когда читал, и теперь, когда вспомнил про пережитые Мировым страдания неразделенной дружбы и ответ учителя, расставляющий чувства ученика по своим местам.

«Если бы существовал лучший мир, где люди собирались бы вновь вместе с умершими для вечной жизни, то у каждого там была бы соответствующей длины неделя, в течение которой он один день проводил бы с самим собой и Господом Богом, а остальные по очереди с каждым из этих в самом деле бывших ему на Земле близких людей…

Но на Земле люди бывают обуреваемы страстями и чувством собственности и не удовлетворяются такими тихими радостями. Они желают получить другого «в собственность». Матери в этом отношении не менее требовательны, чем любящие по законному праву супруги или осуждаемые любовники.

К счастью, эта потребность во «владении» когда-либо кончается. В этом смысле все человеческие отношения, как бы в принципе (и в самом деле) они ни были по существу «вневременны» и «абсолютны», — преходящи»[14].

Почему Колмогоров заложил Мирову страничку с рассказом Томаса Манна, в котором обычные люди занимались своими обычными делами, переживая чувства, соответствующие этим делам, и не имея времени подумать о душевном устройстве и распознать страдания призванного им помочь в этом и не замечаемого ими должным образом Тонио Крегера? Хотел сказать, что жаждущий и рожденный для любви Крегер не стремится получить в «собственность» школьного товарища или красивую подружку? Что он ищет человека — почти как Диоген, за тысячу лет до него гулявший по городу днем с зажженным фонарем, — но также не находит, направляя данную ему энергию в творчество? Или что дружбы в западном мире не существует?

Ведь попавшие в библию знаменитые слова апостола Павла коринфянам, — они будто из другого источника, они как инородное тело, как цветок чертополоха среди рассаженных по линейке и одинаково подстриженных кустов роз.

«1 Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.

2 Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.

3 И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

4 Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,

5 не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,

6 не радуется неправде, а сорадуется истине;

7 все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

8 Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

9 Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем;

10 когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.»[15]

Откуда это в книге, научившей разделять и властвовать?

И не из-за этой ли книги укоренившееся в Колмогорове неприятие церкви и веры богу, несмотря даже на искренне верившего своего друга Александрова и на признания возможного существования иного и лучшего мира в своих письмах?

Конечно, он не мог не признавать существования иного мира, мысля системными категориями. И не просто так указывал на случайность как попытку познания явного мира в условиях отсутствия надежного знания о надсистемных управляющих факторах. Взаимосвязь случайного и детерминированного была одной из тем его последних работ. Много раз он подчеркивал закономерность случая и, любя Пушкина, должен был знать определение случая как орудия провидения.

Но в его жизни была состоявшаяся дружба и было много творческих импульсов, — и все они исходили от милосердия, поддерживаемого церковью больше на словах, чем на деле. Мог бы он дружить и творить, если бы принял церковь и ее версию веры?

«А что любить и «излучать усвоенную» нами «манеру жить и видеть вещи надо на всех окружающих», а не на одного «избранного друга», это, конечно, верно, и я это знаю, так же, как и то, что особенно трудно бывает излучать что-нибудь такое на окружающую нас Веру Архиповну <…> В защиту же «избранного друга» <…> скажу только, что по собственному опыту знаю, что наша человеческая любовь происходит по образцу некоторого индуктивного процесса: любовь к данному «избранному» человеку, в котором действительно на каждую черточку его существа радуешься и в котором всякое проявление красоты человеческой воспринимаешь, порождает такую большую радость и освобождает такую большую «энергию любви», что эта радость ни во что другое не может перейти, как в любовь ко всем людям и ко всему миру — пусть несовершенную, но такую, на которую данный человек способен. А этот проблеск универсальной любви дает новый толчок к любви индивидуальной и т. д. Но я положительно утверждаю, что единственная возможность для меня хоть немного приблизиться к решению трудной задачи <…>, это — чувствовать в себе так много любви «к избранному другу», чтобы имея эту любовь и происходящую от нее радость, стыдным и мелочным делалось бы <…>, если у тебя на кого-нибудь (хотя бы на Веру Архиповну) любви и радости не хватает. Если люди научатся радоваться, они сами собою научатся и любить, потому что невозможно радоваться всей душою — и в то же время хоть к кому-нибудь (хоть к Вере Архиповне) относиться не по-человечески. А радоваться легче всего и проще всего — имея «избранного друга»…

Между прочим, удивительно, что <…> у германцев <…> мне часто приходилось слышать фразу «такой-то ist mein Freund» в гораздо более серьезном и определяющем смысле, чем в других местах. Не знаю, существовало ли это понятие в еврействе — мне, кажется, там типичны эти бесконечно разветвленные родственные отношения, и само собой разумеется, что определением отношения двух людей является указание на то, что он мой»[16]

Последнее замечание этого письма хорошо иллюстрирует понимание дружбы на западе с учетом важных там прав собственности. Поскольку владение человеком подразумевает и физическое обладание им, неудивительны и сочиненные по этой кальке мифы о дружбе Колмогорова и Александрова.

Действительно, как будет мыслить воспитанник западной культуры, вживаясь в образ ученых, покупающих один дом на двоих, счастливо в нем живущих и организующих вокруг себя мир, не похожий на окружающий? Как он расценит любимые ими до старости мальчишеские многокилометровые походы зимой и летом в одних трусах или шортах, не обращая внимания на публику? Или непременное желание залезть в любую погоду в любой открытый водоем? Или их взаимно воспитанные художественные вкусы?

Поставив себя на место любого из этих ученых, он естественно представит собственное поведение и собственные устремления к обязательному физическому обладанию, без которого священное право владения в отношении другого реализовано быть не может. И нарисует очередной миф о русской душе, равный по правдоподобию мифу о Михаиле Булгакове, основанному на статистическом знании о малой вероятности излечения людей от наркотической зависимости с выводом отсюда источника вдохновения писателя.

Две заповеди (6)

Ночь раскололи яркие огни и звуки никогда не засыпающего большого города.

Все дороги вели в этот город, его нельзя было обойти, с ним невозможно было проститься, как бы этого не хотел и как бы не стремился к этому Прянишников.

Притяжение города приподняло его голову с подушки и развернуло к окну, заставляя смотреть на залитые искусственным светом дома и небоскребы, дороги и мосты, на фабричные здания и заводские трубы за заборами с колючей проволокой и глазками видеокамер, на подъездные пути, на нескончаемые складские территории вдоль них, на темные дворы, скверы, парки и воду одетых в гранит рек и каналов — даже знакомые районы, представшие в ночном освещении и, вдобавок, своей изнанкой, казались Прянишникову неживой и холодной выдумкой, а вся ночная картина города, наложенная на безлюдье, веяла чертовщиной. Только что он вспоминал свои юношеские грезы и прощание со столицей, и вот она тут как тут и чуть ли не в сатанинском обличье…

Не меньше получаса поезд плавно катился по Московскому нутру, пару раз останавливался и замирал, как осторожный зверь, чтобы через несколько минут, скрежетнув железом о железо, опять набрать неспешный ход.

Величественное и странное, без искры божьей, произведение миллионов человеческих рук проплывало перед глазами Прянишникова, никак и ничем не убеждая в том, что оно сотворено во благо людей.

Как завороженный, он смотрел в окно, не в силах думать, и только когда яркие огни стали пропадать, а поезд начал разгоняться, облегченно уронил голову на подушку.

Раз не было сна, он решил додумать о чумазом, который может.

Тот же Колмогоров, хотя был дворянского происхождения и, благодаря воспитательницам-тетушкам, знал языки, вырос все же без отца-матери и должен был сам заботиться о хлебе насущном в стране, где после войн и бунта каждого можно было наречь чумазым.

Совсем молодым человеком он и такие, как он, волею судьбы заняли освободившиеся научные кафедры и доказали, что чумазый может. То же самое доказали чумазые конструкторы передовой военной техники, космических ракет и термоядерной бомбы, от которых не сильно отстали и чумазые деятели искусств.

«Что же стало причиной чумазого взлета, который несомненно был, а значит, может быть воспроизведен?» — спрашивал себя Прянишников, уже зная ответ.

Он знал этот ответ потому, что его знали все люди от рождения, потому, что он был во всех откровениях, а благодаря советскому строительству, был показан на практике.

Ответ этот был в тех двух заповедях, которые стыдливо прячутся в канонических библейских текстах и ярко выражены в Коране. Первая заповедь запрещает человеку бояться, когда страх подчиняет нравственное начало животным инстинктам. Вторая — обращать других в господ:

«Приходите к слову, равному для нас и для вас, чтобы нам не поклоняться никому, кроме Аллаха, и ничего не придавать Ему в сотоварищи, и чтобы одним из нас не обращать других в господ, помимо Аллаха.»[17]

Приверженности этим заповедям вместе с известными порицаниями тех, кто стремится стать господином, и тех, кто смиряется с невольничьей участью, достаточно для ликвидации в обществе эксплуатации человека человеком. А как только о них забывают, то дружно всходят сорняки инстинктов, воссоздавая рабовладение, родоплеменные отношения, сословия, касты — многообразную толпоэлитарную пирамиду, мешающую людям состояться.

Туман, в котором блуждает человечество, — это накопленная цивилизацией энергия разрушения и властвования уводимых с прямого пути поколений. Это могущественная сила, завершающая глобальное строительство неправедного царства, которое она назовет божьим. Два главных орудия строительства теперь выявились окончательно.

Первое — это ложь, прячущаяся в упаковке интернационализма, гуманизма, демократии, прав человека и тому подобных понятий, уводящих людей в вымышленную реальность короткой памяти, в которой господа были всегда, а если и исчезали ненадолго, то появлялись вновь и вроде бы сами собой, как объективная данность, как солнце днем, как луна и звезды ночью.

Второе — государство, отвечающее за поддержание страха и способное принести в жертву переставшую бояться часть своего народа, и даже весь народ, которому оно якобы служит.

«Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи»[18], — обвинение Иисуса не только не опровергнуто до нашего времени, но звучит в нем с новой силой…

И все же в густом тумане, окружившем человечество, есть огоньки, связанные «сетью ясных огненных нитей». Огоньки угадываются смутно. Связывающая их огненная сеть сияет яснее, доказывая, что они есть, они ищут, находят друг друга и их не потушить, — и это действительно можно назвать чудом.

«Они есть!» — застучали Прянишникову колеса поезда, и от этого стука его сердце забилось часто и радостно.

«Они есть!» — и были всегда, накачивая энергией сценарии развития, угодные богу.

Росший хилым ребенком Колмогоров, силой духа сумевший закалить свое тело и обреченный доживать век в слепоте и тяжелобольным. Странный старик, понимавший любовь, а заявлявший о неверии, — или это он хитрил таким образом, смазывая елеем уши секретаря парткома и прочей коммунистической бюрократии? Собственным неуклюжим примером пытавшийся поднять учительство на только ему видную высоту; нещадно битый за неуклюжесть, но не смирившийся. Хитрец, опасавшийся власти на людях и на словах, — и привечавший гонимых и вольнодумство, раскинувшее крылья от факультета до интерната.

Булгаков, закаливший дух в борьбе с пороком и божьей милостью занесший над дьявольщиной неотразимый меч любви. «Рукописи не горят». Идеи не умирают…

Старики Внутреннего предиктора, вставшие за Русь Мальчишами-Кибальчишами — военные, ученые, технари, не думавшие и не гадавшие, что придется им разбираться в затуманенных гуманитарных науках, от философии и богоискательства до психологии и экономики — и программировать альтернативные варианты развития.

Щедра русская земля на таланты. Ждут они своего часа, сидя на печи, и встают, когда надо, когда бог даст…

Огоньки эти не разделить ни по национальному признаку, ни по какому другому — они освещают общий путь, показывая его каждому народу и каждому человеку, глаза которых видят.

А те, кто не только не видит, но и отказывается смотреть, получают Цусиму со всеми вытекающими из нее последствиями.

Не наше дело состязаться с агрессорами в борьбе за невольников. Наш урок — строить царство божье на земле, а разрушителям мешать по мере сил и возможности, стараясь заодно открыть им глаза на то, кому служат. Их бог — сатана. Будут упорствовать в своей службе — пропадут.

Воображение подсказало Прянишникову возгордившихся японцев, потопивших русский флот, и созданные ими для покорения океанов стальные чудовища, потопленные комариными укусами самолетов американских авианосцев, — и услужливо продолжило этот ряд, представив разбитыми, опрокинутыми и идущими ко дну покорившие океаны американские авианосцы…

Озноб пробежал по телу Прянишникова, когда ему показалось, что час настал, и запасные русской земли готовы подняться, если бог даст.

И еще раз пробежал озноб и холодок по телу, когда он подумал, что бог ему уже дал и глаза, видящие в тумане, и душу, различающие огоньки. И если нет у него сил говорить в полный голос, то их достаточно, чтобы присоединиться к праведникам и силой своих дум усилить сказанное ими.

Перед ним вырисовалась лесенка ступенек дружбы, братства, любви к близким, любви к дальним, любви ко всем людям, достойным любви; она вела прямо к сияющим вершинам, и то, что не каждую ступеньку этой сложной лесенки удалось Прянишникову пройти достойно, не отменяло для него возможности прийти к свету.

«От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови,

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви!»[19]

Прянишников попытался приостановить бег мыслей, зная свою слабость увлекаться фантазиями и мечтать о несбыточном. Но сегодняшней ночью это плохо ему удавалось. Возвышенное лирическое настроение приподнимало его, звало за собой. Он листал закаченные в электронную книжку стихи и очень быстро находил в них те слова, которые искал, подпитываясь энергией светивших на земле огоньков.

«Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои…»

На выпускном вечере в ресторане выпивший Игнат сказал белорусам, — не картежникам, в которых разочаровался, а другим, высокому и маленькому, державшимся парой, и поведением своим несшим тайну, к которой ему хотелось приобщиться: «Где бы я ни был и кем бы ни стал, — позовете, отзовусь по первому зову». Над ним посмеялись, конечно, списав выходку на пьяный бред, но почему Прянишников так ярко ее помнит? И бред ли это был?

«Лишь жить в самом себе умей!

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно-волшебных дум;

Их заглушит наружный шум,

Дневные разгонят лучи, —

Внимай их пенью — и молчи!

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь;

Взрывая, возмутишь ключи, —

Питайся ими — и молчи.»[20]

Прянишников спросил, сколько таких молчащих, как он, и услышал, что много, — достаточно, чтобы люди смогли изменить то, что с ними, если захотят.

Не в силах оставаться на месте, он поднялся и вышел в туалет, слушая и повторяя шагами приятный уху колесный ритм: «Они есть, есть, они есть…»

Проводница в своем купе продолжала спать, переменив руку под головой и отвернувшись к окну. На полочке над ней позвякивали пустые подстаканники, подталкивая друг друга под редкие резкие удары колес по стыку рельсов: «Есть, они есть…»

Нервное напряжение, владевшее стоявшим в проходе Прянишниковым, понемногу спало; он почувствовал усталость, и ноги сами повернули его обратно к своему купе.

Пока шел, он убеждал себя, что не будет ложиться и не уснет, потому что спать уже некогда, но, закрыв дверь и присев на койку, лег и мгновенно заснул, как провалился.

Путь к себе (7)

Завеса навалившейся на Прянишникова тьмы медленно приоткрылась, и он увидел выжженную солнцем степь с песчаными барханами, а посреди нее — одноколейную железную дорогу, сиротливый ряд телеграфных столбов и зеленые, с белыми табличками маршрута на борту, вагоны скорого южного поезда, спешащего в скучную осеннюю столицу.

В одном из купейных вагонов, на верхней полке, лежал молодой человек лет двадцати, похожий на Игната. Он то ли мечтал, то ли грезил, то ли записывал в уме свои размышления.

«По складу своего характера я бесконечный мечтатель. Сухая проза жизни мало поддаётся моим рукам. Серые дни мелькают один за другим, но я ничуть не огорчён быстротечностью времени, наслаждаясь блаженным ничегонеделаньем.

Спячка, нападающая в поезде, — мое законное лентяйство. Я соловею под мерное покачивание вагона и больше суток валяюсь между небом и землёй, не сплю, не бодрствую — существую.

С полки слезаю, чтобы наскоро перекусить, попытаться сказать пару вежливых слов соседям, сообразить, в какой стороне открытый туалет. Дважды за поездку я разминаю ноги, прогуливаясь вдоль поезда на длинных остановках, и один раз могу дойти до ресторана, если переборю лень ради вкусного украинского борща в металлическом судке.

Я не отдыхаю и не переживаю, не грущу и не радуюсь, не поддаюсь меланхолии, да и ничему не поддаюсь. Такое чувство, что душа готовит себя к существованию, бессмыслица которого хуже безразличия, — прячется, как черепаха, чтобы не умереть.»

— Слезайте уже пить чай! — не в первый раз позвала парня очень деятельная женщина с капризным лицом и вялыми губами, пахнущими детским кремом.

Очень ему не хотелось, но пришлось прерваться и спускаться вниз, к людям.

Кроме загорелых супругов, севших в степи, в купе была еще бабушка Александра Ивановна. Уже три часа в пути, а она ещё не отошла от беготни с сумочками, ящиками и сеточками, которых у неё набралось на пять мест, — сидит, опустив руки, без сил, со всем согласна и всему улыбается.

— Так мне не понравилось в городе, — сказала Александра Ивановна. — Двадцать лет не была. Думала, всё по-прежнему, — куда там, ничего нет.

— Воблы хотела купить. Куда там! — пожаловалась бабушка. — На базаре дорого, а хозяин обещал достать, да ничего не сделал. Я теперь жалею, что поехала. Знакомы то мы давно, и в гостях у меня они были, — вот я и приехала. Да только триста рублей прокатала, одно расстройство… Думала, как у людей будет, а он пьёт. Давай, говорит, пятёрку, всё будет. Дашь — пропьёт. А хозяйка ругается. И питаться у них неудобно, — всё, кажется, смотрят за тобой, сколько съешь. Я в столовую ходила — всё лучше… Уж лучше б дома сидела, так тяжело всё, еле уехала. Я ведь желтухой заболела и в больнице провалялась больше месяца. Вся иссохла. На капельнице жила. Что в городе и есть хорошего — больница. Доктора обходительные, как с человеком — в столице такого и не ждёшь — всю жизнь нянечкой ведь и табельщицей проработала… Доктор меня не хотел выписывать, но я обманула, сказала, что билет куплен, а другого мне не купить. Он по-всякому обходил, и к кому приехала спрашивал, и зачем. Я и сама не знаю: зачем? Понесло дуру на старости лет молодость вспоминать.

— С мужем я там познакомилась. Мужа семнадцатый год как схоронила. Сердечник был страшный. Он и жениться не хотел из-за сердца. Я на девять лет его младше. А ему сейчас было бы семьдесят два.

Баба Шура казалась гораздо старше своих лет. Сухонькая, даже измождённая, с улыбкой открытой, ободряющей, но бессильной какой-то, мученической.

— Так, значит, родные, а хуже чужих? — спросила деловая женщина. — Вот люди!

— Обычные люди, — отказалась Александра Ивановна. — И сам пьёт, и жизнь у них грязная. Другое дело, я, дура, что поехала.

Пока она говорила, супруги достали из пахнувшего рыбой огромного рюкзака жирный свёрток, выбрали из него собственного приготовления копченого леща, разломили и предложили попробовать. Самой аппетитной штукой в рыбе казалась шкурка — снаружи грязно-золотая, твёрдая, а внутри нежная, красная.

— А мы столько рыбы наловили, что не увезти! Коля подтвердит. На таком замечательном озере в степи были — одни камыши вокруг с верблюжьей колючкой и полынью, и ни души. Накупались, назагорались. У нас здесь друзья служат. У них на том озере местечко оборудовано. Палатка, кострище, мангал. И вот вы представляете — никого в степи, кроме нас! Каждый день — уха, солнце печёт. Я вся чёрная, как из Африки! Отдохнули замечательно! Степь, ильмень, тишина, солнце, рыба, помидоры, в село ехать далеко — через паром. Никакое море не сравнится…

— Вы молодые, что вам, — порадовалась вместе с супругами баба Шура. — Вот я ноги унесла — чудо какое! Уж так довольна, что еду. И люди хорошие попались.

— А ведь скоро Верхний, — посмотрела она в окно на проплывающий мимо обыкновенный в этих краях полустанок с жёлтым игрушечным вокзалом и пропахшим хлоркой глиняным туалетом без дверей, перекрытым перегородкой в виде буквы «т».

В Верхнем продавали лучшие арбузы. Весь вагон стал собираться, и Александра Ивановна занервничала, поддавшись общему азарту.

— И мне бы арбузик! — попросила она молодого человека. — А то скажут: в арбузных краях была и не привезла! Только получше выбери. Уж постарайся для бабки. Сколько ж они стоят? Рубль, а то и два.

— Я, пожалуй, тоже выйду, — сказал Николай.

«Дьявольщина!» — огорчился юноша. Арбузы наверняка стоят рубля три-четыре, но он собирался сказать бабке, что купил по рублю, а теперь из-за мужика так не получится: «Подумает ещё о благотворительности и будет презирать».

Арбузы, точно, не отдавали дешевле трёх рублей, но были они сахарного сорта, по пуду весом — в Москве таких не купишь.

Александра Ивановна правильной цене очень огорчилась.

— Лучше и не покупать, — сказала она, растерянно поглаживая рукой по огромному арбузу. — Нет, всё не так теперь. Какая дороговизна везде.

— Арбуз замечательный! — убеждали её супруги.

— У меня уже помешалось всё, — махнула рукой Александра Ивановна. — Столько вещей набрала: и помидоры, и рыбка, и виноград. А тут арбуз ещё бог надоумил. Не допереть, нет!

Она говорила будто безразлично, но лучше бы как-нибудь по-другому, потому что парню казалось — он виноват. Он решил, что зря купил этот проклятый арбуз, и что всё у него получается не так, как нужно.

Рассуждавшая вслух баба Шура между тем смирилась с покупкой. Она уже хотела и внука обрадовать, и надеялась, что сын её встретит и поможет дотащиться, — а не поможет, так последней пятерки ей должно хватить на носильщика и таксиста…

От разных мыслей Александре Ивановне стало нехорошо, и она прилегла. Супруга Николая принялась за чтение купленной по случаю роман-газеты, а он пригласил юношу в тамбур, подышать.

Николай работал в НИИ, ему нужен был программист, и он предложил молодому человеку, который учился на старшем курсе, подумать об этом. Как раз об этом юноша теперь не мог думать, он думал о другом. Николай ему рассказал, покуривая и посмеиваясь, как супруга отдыхала на озере, и у юноши кружило голову от представлений, как она там голой загорала, ходила и плавала, и какое загорелое у нее тело.

Время летело быстро, как всегда бывает к вечеру, — и горизонт уже начал темнеть, когда мужчины услышали в вагоне волнение и перебивающие друг друга голоса.

В проходе перед их купе, из которого, кроме рыбьего духа, потянуло запахом лекарств, стояла супруга Николая. Она сказала, что бабушке совсем плохо: задыхается, часто дышит и не может открыть глаза.

— Понесло её за три моря. В больнице не долежала. Хорошо, что врач в вагоне оказался. Вдруг умрёт?

Всё это было неприятно — лишние заботы.

Из купе к ним вышла проводница и сказала, что умирающую можно снять только в Саратове.

— Я не думаю, что умрёт, — решил сомнения доктор. — Укол сейчас подействует, жара спадёт — ей непременно полегчает.

Ночью бабушке действительно полегчало. Она грустно смотрела на людей, точно просила прощения за беспокойство. И дышала хорошо, только иногда страшно похрипывала.

Николай пошел курить. Его притомившаяся супруга прилегла и тихонько вздыхала во сне.

Юноша перенервничал и устал от обстановки походного лазарета, в котором смешались запахи лекарств, пота, рыбьего жира и помидор. Он хотел бы поспать, но ему показалось, что с ним говорит Николай и уже давно. А так не хотелось отвечать! И вообще ничего не хотелось.

Вместо благостной дрёмы одна за одной к нему приходили колючие иголочки — они застревали в мозгу и больно кололись. Он уже догадался, что иголочки-завоеватели — это слова, требующие ответа, хотя не желал этого знать… А слов приходило всё больше, из иголочек они превратились в камни, разбивающие гулкую пустоту, потом в целый камнепад, в тревожную лавину, и, наконец, родили смутные образы.

«Я знаю, чему равно произведение по годам, — угрожающе говорил Николай, заставлял парня решать задачу. — Мне надо дать прогноз его изменения. Я хочу на основании данных за 20 последних лет разложить приращение этого произведения на сумму приращений компонент и найти искомый закон».

Юноша будто очнулся, покрывшись холодным потом. «Какая чепуха», —неуверенно подумал он. Оказывается, он сидел на скамеечке около озера, рядом с Николаем, и согласно кивал головой на предложение распределиться к нему.

От того, что он, не понимая, кивал головой, стало смешно и больно; потом родилось подозрение, что его обманули, и ненависть. Человека на скамеечке он не хотел больше знать.

«Гадина, какая чистая гадина!» — думал молодой человек, смотря на здоровые белые зубы Николая. «Эта гадина признаётся в дружбе и радуется, что обманула меня. Сытый поросёнок думает, что я ничего не вижу и со всем согласен».

Чувство ненависти, невозможно развившись без особой причины, смирилось и исчезло, когда юноша на мгновение закрыл глаза. Открыв их, он увидел перед собой хорохорящегося человека, смешного и наивного. «Да он стар, ничего не сделал и ничего не может! Он слаб — и бог с ним», — от жалости к седеющему ребёнку стало и горько, и радостно, и захотелось непременно сделать в этой жизни что-нибудь хорошее…

В наступившей после этого темноте колеса поезда застучали сильнее, и все стучали и стучали, а потом перестали, и темнота сменилась светом, в котором Прянишников увидел другой зеленый поезд, стоящий на разъезде.

Ему было двадцать с небольшим, он ехал в незнакомый город, куда получил распределение.

Ночью поезд ушел с южной трассы, чтобы обогнуть Москву большим кругом, но выбился из графика, и теперь его не выпускали на скоростную магистраль, ведущую к Ленинграду. Осиротевший, без электровоза, состав уже полдня стоял на подъезде к станции, в поле, у лесочка. Около поезда бродили, лежали и сидели на травке пассажиры. Все были одеты легко. Старые ворчали, молодые смеялись.

Многие пассажиры, осмелевшие за время стоянки, отошли от поезда к лесу и расположились на пригорке и по опушкам, разложив одеяла. Две-три девушки нарвали полевых цветов и сидели с веночками на голове.

Игнат ходил туда-сюда, искоса посматривая и на девушек, и на удобно разложившиеся семейные пары, и на образовавшиеся веселые компании, и на недалекие опустевшие вагоны.

Путь, на котором стоял поезд, просматривался с обеих сторон, и был пуст. Никто к ним не ехал и не шел.

Где-то в стороне слышались отзвуки далеких гудков и проносились с большой скоростью выдерживающие расписание поезда. А на их пустыре было тихо и безмятежно, словно им некуда было спешить.

Казалось, никто и не спешил. Место, где оказались пассажиры остановившегося поезда, было не хуже других мест, куда они стремились.

Редкие белые облака, гуляя по голубому небу, наводили на землю недолгую тень, и, словно пугаясь сделанного, спешили побыстрее открыть людям солнце. Невысокое осеннее солнышко ласкалось к ним, устроившимся на неостывшей еще земле. Слабый ветерок временами стихал, думая, дуть ему или нет. В отдалении скучал поезд, готовый ехать, если его поведут…

И опять наступила темнота, и застучали колеса, и уже постаревший Прянишников снова ехал в поезде, огибавшем ночью Москву.

На этот раз расписание выдерживалось. Прянишников завел будильник на три часа и часов с десяти вечера пытался дремать, но, боясь проспать свою двухминутную остановку, больше мучился, чем спал, подскакивая на каждый яркий огонь, перебивающий темноту.

«Все-таки проспал!» — вдруг взорвалось в его голове.

Городские огни, один ярче другого, заглядывали в вагонное окно, сея в нем панику; поезд замедлил свой бег и остановился. Судорожно одеваясь, Прянишников выглядывал в окно, узнавая и не узнавая спросонок станцию. Он взглянул на часы — половина третьего; вот почему он не слышал звонка будильника — его не было.

Пожилая пара с чемоданом, сумками и арбузом, чертыхаясь, пыталась обойти застывшую в дверях вагона толстую проводницу с помятым лицом.

«Прошу не выходить из вагонов», — увещевал пассажиров стоявший на ночном перроне железнодорожник в форме.

Пробравшийся через проводницу дед назвал ему город Прянишникова.

«Нет, это Ярославль», — ответил ему железнодорожник.

«Какой Ярославль?» — опешил дед.

«Подождите, вы не в Питер едете? — сообразил железнодорожный начальник и быстро нашел выход. — Вы знаете, что. Вы идите назад в вагон и езжайте в Питер. А из Питера вас потом доставят на место».

Старикам это не понравилось; они говорили ему, что их ждут, будут встречать, и нервничали.

«Бардак какой-то! Вы зачем нас сюда завезли?»

«Сложилась такая ситуация», — не терпящим возражений тоном сообщил железнодорожник.

«У тебя много таких? — обратился он к проводнице. — А кто знает? Давайте, давайте, очухивайтесь! Просыпайтесь! Где начальник поезда? Составляйте список тех, кто следует не до Питера. Сейчас вы пойдете до Вологды, чтобы там этот список был. Предлагайте им добираться через Питер. Тех, кто не захочет, будем снимать и возвращать через Москву».

«Да вы издеваетесь, что ли? То Ярославль. Теперь Вологда!» — чуть не заплакал старик.

«Отец, я тебя очень прошу послушать. Еще раз говорю: сложилась такая ситуация. Вы не переживайте. Мы вас не бросим, доставим куда надо и в лучшем виде, но немножко попозже».

По пути в Вологду Прянишников услышал первые разговоры об экспрессе, подорванном кавказскими террористами. В Вологде их пересадили в следующий в Москву пустой архангельский поезд. Прянишников оказался в одном купе со стариками, пристававшими в Ярославле к железнодорожнику. Спросил, куда делся их арбуз. Старик огорченно махнул рукой. Переходить на другую платформу, куда подошел поезд из Архангельска, через мост было ему далеко; он полез по путям и еле забрался с них на платформу. А тяжелый арбуз, который он тащил из последних сил, ударился о бетонную стенку и упал, растекшись между шпалами красной липкой мякотью с большими черными семечками. Старик уговаривал себя, что если бы арбуз не упал, все равно бы прокис после удара. Впрочем, потеря арбуза его не очень огорчала. Питаясь слухами и домыслами, как все, он переживал за людей в подорванном поезде…

Проснулся Прянишников от осторожных толчков в плечо.

— Поднимайтесь, — сказала будившая его проводница, попросив собрать постельное белье.

Прянишников потянулся к телефону. Половина четвертого. Все-таки он уснул, а будильник не поставил. Если бы не проводница, на которую у него не было никакой надежды, через полчаса он бы поехал в Питер, и в третий раз, если считать два приснившихся, не попал бы на место.

Голова была удивительно ясной, хотя Прянишников дремал не больше часа. Он быстро собрался, благо собирать ему было особенно нечего, и пошел умываться. Все, о чем он думал, опять было с ним, и, бодро шагая в туалет, он с удовольствием прислушивался к стуку колес.

«Они есть, есть, они есть», — уже привычно хотел услышать под собой Прянишников, но услышал другое, — очень похожее, но другое. Ритм был тот же, но вместо «они» он слышал «мы».

Он не мог ошибаться, и это был не сон. «Мы есть, мы есть», — стучали ему колеса.

Вернувшись в купе, невысокий седеющий человек с круглым лицом встал перед зеркалом, дольше обычного зачесывая назад свои волосы.

«Все существа стремятся к счастью, поэтому нужно относиться ко всем существам с состраданием», — попытался он подшутить над собой словами народной мудрости.

«Мы есть», — продолжали стучать ему колеса, и чувство уверенности в том, что он все же добрался к себе, отодвинуло иронию, наполнив душу теплом и покоем.

9 августа 2014 г.

ЧАЯННО, НЕЧАЯННО

Повесть поздней любви

«Все мои бессонные ночи

Я вложила в тихое слово

И сказала его — напрасно

Отошел ты, и стало снова

На душе и пусто и ясно.»

А. Ахматова

«Ничего

Не чаяла!

Увлеклась нечаянно!

Чаянно,

Нечаянно,

Но всё равно отчаянно!..»

Н. Рубцов

Ирина (1)

Окно выходило на юг. Летом работники умственного труда закрывали его желтыми пыльными шторами, спасаясь от засветки мониторов. От жары шторы не спасали. Послеобеденное июльское солнце легко доводило температуру внутри комнаты до тридцати градусов. Дожидаться конца рабочего дня в такой обстановке казалось сущей мукой.

Чтобы не мучиться, Ирина каждый год упрямо записывалась в отпуск на июль, и каждый год начальник отдела отдавал предпочтение пенсионеркам, сдвигая отпуск Иры на месяц раньше или позже.

Когда десять лет назад она устроилась на работу, то была самой молодой в отделе среди женщин и оставалась в таком положении до сих пор. Женщины еще и не приняли ее с самого первого дня и, наверное, получали удовольствие, категорически отказываясь меняться с ней очередностью отпусков. Казалось, они собираются работать вечно; некоторые ходили на работу уже и с палочкой, и под ручку — все равно до последнего.

Кроме отпуска, Ирина еще просила организовать в комнате ремонт: поменять батарею отопления, которая зимой плохо грела, поставить пластиковое окошко и кондиционер, — но когда год назад ей исполнилось сорок пять, она решила, что пошел обратный отсчет лет, и ей теперь ничего не надо; пускай просят другие, а она досидит до пенсии и без ремонта.

Ирина мечтала, что на пенсии будет отдыхать и заниматься своими делами. Ведь работа забирает у нее все время и энергию. Она так устает, даже от вынужденного ничегонеделанья, что сил вечерами хватает только на то, чтобы приготовить ужин и поесть семьей в спокойной обстановке. В выходные свободного времени у нее тоже нет: и убраться нужно, и постирать, и съездить на дачу, и зайти в магазины, и просто выспаться за неделю. Пошить, почитать, заняться разведением домашних цветов, да и просто спокойно погулять — все ее хотения откладываются на потом. Скорее бы пенсия. Тогда обязательно у нее начнется новая жизнь. Эти вечные стоны о том, что на пенсию не прожить, — не для нее. Она умеет считать и тратить деньги. Пенсии ей хватит. Пример свекра и свекрови у нее перед глазами. Ни дня лишнего они не работали. Живут зимой в городе, летом в деревне — скромно и очень хорошо. Когда было здоровье, свекор зелень продавал, ягоды и прочие дары сада, огорода и леса. Если бы они еще поразумнее жили — без гулянок и пьянок, то и теперь были бы здоровы и с деньгами…

Дима Третьяков сегодня к ней не заходил, его услали в командировку. Она подумала, что это хорошо. Последнее время он стал действовать на нее магически, располагая к откровенности, — и не хочешь, а расскажешь, чего не надо.

Дима был единственным человеком, который помогал ей освоиться в отделе, когда с помощью Светки ее взяли в «Программные системы». Полгода перед этим она безуспешно искала работу, долго плакала дома от того, что никому не нужна, и закрепиться на счастливо обретенном новом рабочем месте казалось ей очень важным. Для этого она готова была даже программировать, чего никогда не любила, плохо умела в институте, и о чем за десять лет после его окончания если и вспоминала, то только в кошмарном сне. Но ведь все позабыла, — даже то, что знала. И непременно пропала бы без опеки человека, который не просто подсказывал, а показывал, что и как работает, вплоть до набора кода и отладки программы в четыре руки, и при этом еще не очень язвил над ее серостью. Бог послал ей такого человека — Диму.

Это теперь Ирина освоилась: нашла свою нишу, изучила некоторые всегда нужные программы и научилась успешно переписывать их на новое «железо» — нужды ломать голову и бросаться на совершенно незнакомое у нее больше не было. А вначале было очень тяжело. Под презрительными женскими взглядами она хваталась за любую работу, понимая, что пока ее числят чужой, скидок на пол и возраст не будет.

Чтобы закрепиться, как все, ей понадобилось два года. В то время ее благодарность опекуну была такова, что если бы Дима захотел от нее того, чего мужчины обычно хотят от женщин, она не смогла бы ему отказать.

Про «если» гадала она не беспочвенно. Было несколько моментов, когда Дима видел в ней женщину.

В одну из запарок со сдачей программы ей поручили распечатать страниц триста документации на новом лазерном принтере, на котором еще никто толком не работал. Документация была ограниченного пользования, компьютер с принтером стоял в чужой узкой комнатушке, перед печатью в принтер надо было вставлять картридж и загружать русские шрифты, которые никак не загружались, после ошибки надо было снова загружать шрифты, — они с Димой метались между принтером и компьютером, невольно касаясь друг друга в узости стен и мебели, и в какой-то момент интуиция ей подсказала, что Дима задевает ее специально, да еще косит глазом за вырез блузки, когда она нагибается над принтером.

В другой ситуации Ира обязательно бы посочувствовала мужчине за его неизбежное разочарование — надо было очень постараться, чтобы таким осторожным образом ощутить или увидеть ее маленькую грудь, скрытую бюстгальтером и комбинацией. Но раскрасневшейся и очумевшей от страха не успеть женщине в ту пятницу было не до романтических настроений.

Им повезло: они успели все распечатать, и у них не случилось субботнего продолжения, которое могло бы стать очень неловким. Повезло, потому что слишком все походило на юношеские игры, когда ее отношения с ребятами заканчивались после того, как они хватали ее за грудь. Юные наглецы делали ей больно не столько физически, сколько выражением своих лиц, стекленеющих от расстройства; как будто они надеялись невесть на что, а она их обманула.

Были у нее еще неловкие минуты на частых тогда в отделе посиделках с вином и танцами, на которые нужно было ходить, чтобы влиться в коллектив. Ирина никогда не понимала толк в вине и еле выпивала за вечер один бокал, чтобы не расстраивать выпивающих мужчин. Если бы не пьянка, на которой ее заставляли произнести тост, она бы, может быть, воспринимала эти вечера не как обременительную обязанность. Ведь все заканчивалось танцами, а она любила танцевать. До замужества каждый выходной они со Светкой бегали в городской сад на танцы, как на приключения, чтобы целую неделю потом обсуждать своих партнеров.

На танцах в отделе недостатка в кавалерах не было. В их коллективе было пять женщин на пятнадцать мужчин, в других — и того меньше. И ей нравилось, что в этом выпившем мужском многообразии у нее был опекун. Если бы Дима еще не пил и не приставал за столом, пытаясь подливать вино и рассказывать глупости о пользе алкоголя, он бы ей нравился больше.

Опекун на таких вечеринках был полезен. Ограждал от безбашенных пьяниц — вроде того солидного вроде бы мужчины из соседнего чисто мужского отдела, командированного звать женщин на танцы. Они всего-то попросили его пять минут подождать за дверью, пока тостующий договорит, а он так распалился, что подскочившая к двери первой Ирина невольно услышала, как он убеждал Диму: «Мне они не нужны потом. Может быть, я сейчас хочу Ирочку…». Услышав, что он хотел с ней сделать, Ира даже опешила. Почему она и не терпела пьяниц — кроме гадости, ждать от них было нечего. И очень была благодарна Диме, сдержавшего этого нахала.

Подвыпив, Дима старался танцевать с ней чаще других и неуклюже выбирал разные места и моменты, чтобы побыть с ней наедине.

То он тащил ее на первый этаж, если там устраивали общую дискотеку предприятия, на которой им было легче потеряться, то к себе в комнату — послушать и потанцевать под музыку, которая была на его компьютере.

Ей было интересно наблюдать за мужским порывом. Она старалась не краснеть и не выдать, как часто стучит ее сердце, — ждала, что будет дальше.

Однажды они почти обнимались, потому что танцевать иначе на пятачке около компьютера Димы было трудно. Ирина уже чувствовала поднимающееся по телу тепло и загадывала, что он придумает в этой комнате с жалкой мебелью: сядет на расшатанный стул у компьютера и возьмет ее к себе на колени или взгромоздит на старый канцелярский стол — и не представляла, как ей себя в таком случае повести. Ерзать на коленках или на столе казалось ей не солидно. Все-таки у нее сын уже почти школьник.

Дима не смог ни на что решиться. Он, как ее муж, был слишком робок и неловок с женщинами. Впрочем, другого она бы к себе не подпустила.

А муж Ирины в то время числился провинившимся. Ему совсем нельзя было пить, а он снова пришел с работы пьяным и два дня тяжело болел. В его семье никому нельзя было пить. Свекор со свекровью от водки дурели. Свекровь на следующий день после пьянки не помнила, что говорила. Зато Ирина хорошо запомнила все ее слова.

Спасибо ей, конечно, что согласилась на размен своей большой квартиры, и теперь они живут раздельно, но наговорить она успела столько, что Ирина не хотела ее видеть и не собиралась ей лицемерить.

Мужу нельзя было пить из-за неважного здоровья. Последний раз он болел очень сильно, обещал, что больше капли в рот не возьмет, и вот опять обманул.

Ее муж никому не мог отказать. У всех шел на поводу. Не умел сказать «нет». Боялся обидеть. Ирина и выбрала его в свое время за безотказность и послушание, но ведь она надеялась, что слушать он будет только ее и отказывать не будет только ей.

«Чувствуется, хорошо погуляли!» — некстати встретил он ее тогда дома, унюхав запах алкоголя своим противно шмыгающим носом, чем взбесил донельзя.

«Если бы я гуляла! Бокала вина за вечер не выпила! Сам же гнал меня на работу — жрать вам не на что. Вот я и работаю, чтобы у вас было. С удовольствием бы дома сидела, если бы ты умел зарабатывать. Заработать не можешь, а попрекать готов! Оклемался уже от пьянки? Осмелел?»

Договорились они до того, что, раз он сам себя не бережет, то Ирина больше с ним нянчиться не собирается. Прощает его последний раз. Если еще раз появится в непотребном виде, она с ним разведется. Пускай уходит к маме. Сына она вырастит и одна.

Поругавшись, Ирина приказала ребенку идти спать и, чтобы не слушать наступившую в квартире гнетущую тишину, закрылась на кухне, моя посуду, которую муж за собой никогда не мыл.

Приняв душ, она легла одна и долго не могла уснуть, переживая за собственную резкость и за мужа, который слушал ее укоры, раскрыв глаза, как теленок.

Он пришел к ней мириться далеко за полночь. Чего-то шептал на ухо, потом погладил по плечу. Ирина делала вид, что спит. Муж догадался забраться под одеяло и сделать свое дело. Когда, осоловев, он по-ребячьи засопел у нее под мышкой, она поняла, что не сможет его бросить, и до утра лежала без сна, жалея себя.

Утром она мужу выговорила, как нашкодившему щенку, и сказала, чтобы он не надеялся, что их вчерашний разговор будет забыт, но пыталась разговаривать мягче и так, чтобы он понял. Ей показалось, что у нее получилось, и что связывавшая их ниточка сохранена. Во всяком случае она почувствовала какой-то ответный порыв.

А с Димой на работе она разговаривала еще спокойней, сделав вид, что ничего между ними не было. Так ведь ничего и не было, если не считать фантазий. И лучше бы им не усложнять и тоже сохранить ту тоненькую ниточку невысказанной словами дружбы, которая их связала.

Скоро Дима перестал часто бегать к ней в комнату, как будто все понял. А потом открылся перспективный отдел тренажеров, Третьяков перевелся в этот отдел и после этого стал с ней как все, желая здоровья, когда случайно встречал в коридорах, но в последний год опять нарисовался на горизонте — чуть не каждый день стал заходить к ней на чай и просто поговорить, бередя давно позабытое.

Впрочем, Ирина так устала молчать, что была не прочь поговорить, послушать умного человека и узнать его отношение к своим идеям.

Ее мечту о пенсии он, конечно, раскритиковал. Дима не представлял, как ей тяжело каждый день ходить на работу, где она впустую проводит время; успевать в семье, где муж замучил ее своим желудком и аллергической реакцией на все подряд, по три раза в год уже попадая в больницу. Где сын, ее надежда и умничка по школе, сидит сиднем в своей комнате и так сдает сессии, что она уже ждет, когда его турнут из института. Где мама пристает с дачей, а свекровь то надо везти в деревню, то привозить обратно в город, и все это почему-то должен делать муж Иры, который и так почти не работает из-за болезни, а не его здоровый старший брат.

Мужской взгляд на женскую долю слишком поверхностный. У мужчин ни готовки, ни уборки — какие у них заботы? Дима вон бегает каждый день в обед на пляж, да еще ее с собой зовет. У него все легко. А она разве может позволить себе пойти с ним?

Конечно, ей хочется искупаться и позагорать. Но ей интересно это делать вместе с семьей. Как здорово они раньше ездили втроем на море! Трех недель им хватало на целый год. А теперь даже такой скромный отдых не получается. И деньги надо копить, и муж боится ехать — у него до реанимации доходит, когда начинается приступ; тут им известно, что делать и куда бежать, а там помрет, пока врачи разберутся.

В этом году они даже на озере не покупались. И муж болел, и сын замучил своими хвостами. Лето уже заканчивается, а она белая, как никогда.

Очень хорошо, что Третьяков был в командировке. Если бы он опять, искупавшись в обед, пришел c рассказом про чудную воду и жаркое солнце, Ирина не выдержала бы и выложила, что у нее муж в отпуске, уехал с сыном в деревню, а она взяла с собой подстилку, купальник и полотенце, решив по дороге домой зайти на пляж.

Хорошо, что Третьякова сегодня не было. Дима мог потащиться за ней, а она этого не хотела. Ирине хотелось побыть одной, отдохнуть от всех.

Гроза (2)

В девятиэтажной оштукатуренной башне «Программных систем», выстроенной для тысячного рабочего коллектива в сладкие застойные времена, сильно сокращенное предприятие со всеми своими лабораториями и компьютерами уже давно занимало только четыре верхних этажа. Два первых и цокольный этаж со складскими помещениями были сданы в аренду мебельному салону и мелким магазинчикам. Средние — под офисы различных контор. Скромная табличка с названием предприятия на фасаде здания потерялась среди многочисленных разноцветных вывесок, и только большие буквы на крыше башни, когда-то горевшие неоновыми огнями, напоминали о ее хозяине.

Башня стояла недалеко от набережной, по которой любили гулять горожане, в полукилометре от песчаного берегового склона, по верху которого располагались ряд синих железных навесов-грибочков с синими, желтыми, зелеными и красными крышами, выложенная красной плиткой пешеходная дорожка и аллея могучих обрезанных тополей. В жаркую погоду песочек был усеян голыми телами горожан, привычное место отдыха которых лет десять, как потеряло гордый статус городского пляжа. Вместе с буйками, за которые раньше на разрешалось заплывать, с пляжа давно пропали следившие за порядком спасатели и проверяющие; санэпидстанция каждый год рапортовала, что в черте города купаться опасно для здоровья, и администрация с удовольствием не разрешала этого безобразия.

Ирина давно не была на набережной. Гулять в обед у нее не получалось: нужно было успеть покушать то, что она взяла из дома в баночке, а потом пробежать по магазинам, чтобы вечером не терять драгоценное время на покупки, а быстрее ехать домой, готовить семье ужин и обед на следующий день.

Шагая на пляж, она видела новые благоустройства, о которых ей давно рассказывали, — фонтан, чугунные решетки, скамеечки, ту же плитку под ногами вместо асфальта, — но больше была увлечена тревожными облаками, плотно наплывающими с запада, и темнеющим в той стороне небосводом. Слушая разум, как она делала всегда, следовало испугаться надвигающейся грозы и переменить свои планы. Ирина почти собралась так поступить, но беспечность расположившихся у воды немногочисленных купальщиков, и все еще пробивающееся из-за облаков солнышко ее поколебали. Небо с высокого берега было видно далеко, темнота придвигалась вроде бы медленно, и, может быть, еще было время искупаться до дождя и обсохнуть.

В кабинке для переодевания Ирина расстроилась — как дома, когда мерила купальник. Плавки, которые не одевались три года, еле налезли на отяжелевшие бедра, зато лифчик стал еще свободнее. Ей бы прибавить вверху, а убавить снизу, но у нее получается ровно наоборот и с возрастом все хуже. Все правила диетологов она знала, но как их выполнить работающей женщине, у которой, как ни старайся, нервы часто на взводе, а основной прием пищи приходится на ужин?

Пока она переодевалась, солнце скрылось за пока еще кучевыми облаками, а темнота приблизилась. Ирина решила не раскладываться на песке, искупаться и бежать домой.

Мягкая и теплая вода приняла ласково, как на море, и долго не отпускала. Отплыв от берега на пару с дородной пенсионеркой в соломенной шляпе, Ирина наводила руками круги в воде, наслаждаясь полузабытым блаженством легкого тела, готовая позабыть о надвигающейся грозе и о всех тревогах на свете.

Когда она вышла на берег, на минутку выглянуло хитрое солнышко и так мило пригрело, что совсем расхотелось уходить. Хоть бы немного ей подзагореть. Дима говорил, что под вечерним солнцем это возможно.

Ирина попросила грозу подождать и улеглась, подставив солнцу и облакам ноги с загоревшими упругими икрами и белыми стареющими бедрами, длинные руки, узкие плечи, плоский бледный живот и тонкую шею с морщинами, выдающими возраст худеньких женщин.

Закрыв глаза, она поплыла по волнам безмятежности, радуясь игре радужных зайчиков, возвещающей о проглядывавшем солнце, и грустя, когда они пропадали. Когда она совсем загрустила, глаза открылись, и перед ними оказалось затянутое тучами небо. Ирина села, огляделась вокруг. Люди разбежались. На всем берегу осталась загоревшая дама с двумя внучками, из которых старшая, лет десяти, недовольно кривила губы, и двое девчонок-подростков в белых трусах и темных футболках на голое тело, азартно толкающихся в воде у берега.

Кривившая губы внучка имела какие-то претензии. Бабушка ее увещевала, призывая понять маму, которой тоже нужно отдохнуть. Она взывала к жалости и совести ребенка, но губастая упитанная девочка гнула свою линию.

У дамы была высокая прическа, она молодилась, с внучкой говорила ровно, как с ровесницей. Ирина позавидовала ее выдержке. На ее месте она давно поддала бы по вредным толстым губам. Дама пока держалась, хотя призывала в помощь, похоже, последние аргументы: и зачем ей такие черствые дети, и лучше уехать от них во Францию. Интересно, почему во Францию? Она там живет?

Потянул, и все свежее, ветерок. Ирина подхватила вещи, побежала переодеваться.

Одев сухое, она решила переждать дождь, заняв один из грибков с синей крышей. Под соседним, с желтой крышей, молодящаяся бабушка переодевала младшую внучку. Одетая старшая стояла рядом и все еще дулась. Подростки внизу продолжали баловаться.

Баловницам было лет тринадцать. Одинакового роста, коротко стриженые. Одна плотная, с оформившейся грудью, другая — худая и безгрудая, какой в ее возрасте была Ирина.

Ирина вспомнила, что они со Светкой тоже бесились на пляже. Тоже в дождь и тоже в трусах и майках. Светка была крепкой, могла поднять Ирину на руки. У нее в тринадцать лет тоже была большая грудь, и она также, как эта толстушка внизу, кричала от восторга матом, только не так часто. А Ире было смешно все, что Светка с ней делала, — также, как этой заливающейся от смеха худышке.

Ветер задул решительнее, первые дождевые капли упали на песок. Ирина села с подветренной стороны, закрывшись от ветра подстилкой и прислонившись к трубе, поддерживающей крышу грибка.

Дождь начался неожиданно и быстро перешел в косой ливень, от которого крыша грибка не спасала. По спине женщины побежал ручеек, и она забралась на лавочку с ногами, просунув голову между поперечинами из металлических уголков, скрепляющих основание крыши. На своеобразном «чердаке» была паутина в углах и ничего интересного. Ирина пригнула голову и выбралась из «чердака» на волю, где гроза разворачивалась во всем великолепии.

В черном небе сверкали молнии, реку избивали сильные дождевые капли, ветер делился на несколько меняющихся направлений и гонял дырявую поверхность воды, как хотел, разукрашивая ее светлыми и темными кружевами, разбегающимися по реке от берега до берега и во все стороны.

Гроза катилась совсем рядом. Между молнией и громом Ирина насчитала три секунды. Она умножила их на триста сорок. До центра стихии получился километр.

Переодетые бабушкины внучки укутались в покрывало и полотенце. Губастая позабыла свои капризы и во все глаза глядела на грозу. Загорелая бабушка стояла босыми ногами на мокром песке и переодевалась, закрывшись сарафаном. Дождь подпортил ее прическу, но не сильно.

Пацанки устали прыгать под дождем, замерзли, прибежали под свободный грибок с красной крышей, заскочили грязными ногами на лавку, одели шорты и юбку на мокрые трусы, сжались и задрожали, заставив Ирину почувствовать наступивший холод.

Дождь лил уже полчаса, намочил и песок, и лавочки под грибками, и теперь взбивал пузыри на реке и в лужах на дорожке, не собираясь заканчиваться. Ирина замерзла, совсем не могла смотреть на дрожавших девчонок и думала, что еще полчаса, и ее зубы застучат от холода не слабее, чем у них.

На горизонте появилась спасительная синева. Скрючившиеся под зонтиками люди мысленно принялись подгонять черные тучи, которые, казалось, не слушались ветра, уходили невозможно медленно, да еще вдруг меняли направление и заворачивались, чуть не возвращаясь обратно. Как их ни уговаривали, верных десять минут еще тучи ходили и ходили над головой, дождь слабел и заряжал с новой силой, далекое прояснение оставалась далеким. Гроза заканчивалась неспешно, как и начиналась. И также неожиданно, за пару минут, закончилась.

Последние большие дождевые капли разбились о землю, полнеба сразу стало синим, жаркое солнце принялось согревать все вокруг, и через пять минут стало так тепло, что хоть снова иди плавать. Мокрые девчонки так и сделали, гоняя друг друга по колено в воде и визжа от избытка чувств.

Река изменилась, покрылась плавными гребешками, набегающими стройными рядами на песок. Солнечные блики от волн сложились в большое мерцающее светом пятно, вытянувшееся от середины реки почти до играющих у берега девчонок. Такое бликующее пятно Ирина часто видела в детстве и всегда пыталась забежать по нему в воду как можно дальше, разгоняясь на берегу изо всех сил…

Ирина заторопилась домой, довольная и недовольная прогулкой. Она шла быстро, по-мужски, как обычно в обуви без каблуков, думая, что не стоит больше ходить купаться одной, как будто у нее не с кем пойти. Через неделю приедет муж. Может, тепло еще постоит это время. Если Антон и Андрея с собой привезет, она их обоих, как миленьких, построит и поведет загорать и купаться. А если муж закапризничает или отпросится на рыбалку, она пойдет с Андреем на пляж без него.

На следующий день Ирина рассказала вернувшемуся из командировки Третьякову, как ходила купаться в грозу, и повторила вслух, что хотя ей все очень понравилось, но она за отдых семьей.

— Значит, мне компанию не хочешь составить? — спросил Дима.

— Я не могу в обед, не успею. Это мужикам можно по-быстрому искупаться. Для женщины не все так просто. А потом ты мне скажи: вы там купаетесь или на голых женщин смотрите?

— Не на голых, а в купальниках. Смотрим, конечно, куда глаза денешь?

— Ага, и меня, значит, будешь рассматривать, — возмутилась Ирина. — Ни за что не пойду. А еще ты знаешь, мне папа говорил, когда я вышла за Антона, что раз мы поженились, то должны всюду быть вместе, потому что если неинтересно быть друг с другом, зачем жениться? Я тоже всегда так считала. Поэтому и не понимаю сегодняшних девчонок. Вот надо им отдыхать, и все тут, даже если муж не может. У моей подруги такая ситуация. Сына не отпускают в отпуск, а его принцесса устала дома сидеть, ей надо на море. Прошлой осенью сын купил молодухе шубу за сто тысяч. А потом всю зиму занимал у матери деньги. Представляешь? Живут у родителей, лучше бы на квартиру откладывали. Я бы никогда так не поступила. Зачем эта шуба? Сожрет ее моль через год, и все.

Ирина имела в виду Светкину невестку. Когда они собирались, Светка обязательно жаловалась на ее чудачества. Завтра Ирина услышит о ней что-нибудь еще. Назавтра Светка звала в пельменную около администрации. Они уже пятый год там празднуют ее дни рождения. Правда, год назад девчонки сидели вдвоем — Ирина отговорилась, не было настроения. Хотя потом жалела, что не пошла. Уютное местечко, быстро обслуживают, есть зал для некурящих. Пельмени, салатик, десерт, морс, бокал вина.

Интересно, о чем Светка расскажет завтра?

Семья и подруги (3)

Светка была в своем репертуаре. Она все знала, на все махала рукой, а от ее «И—харь!» опять хоть стой, хоть падай. Сначала заржет, как лошадь, а потом выдыхает чуть не до визга. Даже всегда выдержанная Ирина прыскала смешком, когда Светка называла своего мужа по имени.

Ее Игорь Ирине не нравился — он был похож на пьющего слесаря-сантехника, а не на бывшего районного военкома. Он и работал руками после увольнения из армии, на хорошее место устроиться не смог. У Светки это наверняка было головной болью. Говорить о нем она говорила, но так с ним и не познакомила. Зато любила похвалиться, что как жене военкома, ей до сих пор возят из района гостинцы — ягоды и первые огурцы, — и не хотела держать в голове чудеса типа спиленной мужем по пьяни под Новый год голубой ели перед военкоматом, что ему припомнили, когда военкоматы стали объединять.

О невестке Светка в этот раз не распространялась — махнула рукой. Вроде бы сын нашел местечко в Москве, и дети съезжали от родителей на съемную квартиру жить так, как они хотят. Сегодня весь вечер на языке у подруг был их больной коллега.

Про Юрия Павловича Ирина слышала еще года три назад. Светка говорила о нем, как обо всем сущем — раз есть такой, значит, так надо; а вот Лизка очень переживала, что тот не жилец, — и худой, и не лицо у него, а обтянутый кожей череп, и лучше бы такие не работали, чтобы своим видом не портить настроение другим людям. У него тогда уже была последняя стадия рака, и они ждали, что он уйдет, а он не только жил назло всем пересудам, но и не увольнялся.

Светка с Юрием Павловичем исполняли документы по мобилизационной подготовке, а Лиза их учитывала. Последнее время болезнь Юрия Павловича опять обострилась; он стал совершенно нетерпим, не признавал ошибок в своих документах и отказывался их исправлять. Сегодня вообще закатил на работе целый концерт. Столько в нем желчи — откуда только силы берет? Начальники вмешиваться не хотели, советовали жалеть больного и что-то придумывать. Но Лиза и так его жалела, а что могла придумать? Только вместе со Светкой подтирать ошибки или переделывать его документы. Зачем им эта дополнительная работа и нервное напряжение?

— Светка у нас осмелела, распоясалась, — посплетничала Лиза, когда Света вышла в туалет, — орет как в деревне, ее одну на этаже слышно. Мужики меньше матерятся. Представляешь, никто ее не одергивает. Начальники только посмеиваются.

— Она такой человек. Что на работе, что дома — везде одинаковая, — сказала Ирина. — Дома привыкла Игорем командовать. Я видела их на улице. Он как привязанный. И не сопротивляется.

— В этом она молодец, — оживилась Лиза. — Так с мужиками и надо. Наотмашь, со всего маха, если не слушают!

— А с письмами она тоже замучила. Ничего в голову не берет. Хорошо, что хоть соглашается. «Света, опять налепила!» — «Где? Ну, давай переделаю!» Неужели нельзя сразу сделать хорошо? Хотя, конечно, если во все встревать и на всех орать…

— Она не болеет? — спросила Ирина.

— То, что похудела? Она не жрет ничего уже полгода. На диете. В обед яблочки. Вечером кефир. Сила воли у нее железная. Я бы так не смогла.

Ирина, переживавшая за собственную худобу, всегда завидовала пышущей здоровьем подруге. Светка была дама ширококостная, плечистая, мордатая — худоба ей не шла. Ирина почему и спросила, не заболела ли, потому что ей не понравились и темные мешки под глазами подруги, и появившиеся морщины на спавших щеках, и то, как свободно повисла на плечах и груди ее кофточка, — показалось, она враз постарела.

— У тебя кто-то появился? — спросила она у Светки, когда Лиза вышла из-за стола.

— Вот еще! Скажешь тоже. Мне своего дурака хватает! Это Лизка, что ли, придумывает?

— Причем тут Лизка? Просто ты заметно постройнела. Я не припомню, чтобы ты когда-нибудь так худела. Может, хочешь кому-то понравиться?

— Вот еще! Буду я ради кого-то мучиться! Это я сама решила. Хорошо мне? Ведь хорошо?

— Хорошо, — обманула Ирина.

— Это Лизка у нас всегда умела налево, — продолжала Света.

— Что, и теперь?

— Я бы не удивилась. Она вроде как разводиться собралась.

Ирина была в курсе отношений Лизы с мужем.

С Лизой она познакомилась пятнадцать лет назад. Тогда Ирину уволили первый раз, в день выхода после отпуска по уходу за ребенком до трех лет. Того увольнения она не успела испугаться, случайно устроившись работать в военном городке неподалеку от дома. Ее взяли в лабораторию с измерительной техникой и поручили проводить предварительную обработку экспериментальных данных на компьютере. Все делала готовая программа, которой надо было поэтапно управлять. Работа эта была черновая, рутинная, требовала аккуратности, мужики ею заниматься не хотели, а над двумя женщинами, которые там работали, надо было ставить контролера, — женщины боялись компьютера и входили в ступор, если после нажатия клавиши не происходило то, что было записано на шпаргалке.

Женщины были «блатные». Старшая из них была давней пассией первого начальника лаборатории, дослужившегося до командира части и приезжавшего в лабораторию пару раз в год «с проверкой». Второй женщиной была Лиза, жена прапорщика, мать которого работала главным бухгалтером в управлении.

Лиза была на три года моложе Ирины. И пять лет не могла забеременеть. Врачи считали причиной аборт, который та сделала в юности. Муж этим обстоятельством пользовался и помыкал ею, позволяя себе погулять. Лиза пыталась мстить, наставляя ему рога с одноклассником. Муж в ответ распускал руки. Дошло до того, что служившему в милиции однокласснику пришлось вмешаться и напугать ее мужа.

За прапорщика Лиза вышла из-за квартиры. Аргумент был серьезный. Ирина не могла его оспорить. Она тоже в жилищном вопросе надеялась раньше на мужа, пока не пришлось решить вопрос самой и, все равно, решить не самой, а с помощью свекрови.

Лизу устраивали установившиеся с мужем отношения невольного примирения, но она страдала от бездетности, продолжая считать себя виноватой, и, в том числе, брала на себя часть вины мужа, у которого поехала крыша на сексуальной почве. Целый скандал был в лаборатории, когда выяснили, что это он накопировал на компьютеры похабщину вместе с вирусами, которая перед режимной проверкой компьютеров на всех экранах одновременно начала вдруг лизаться и исполнять половые акты. Мужики еле успели все почистить. Хотели почистить заодно и физиономию прапорщика. И почистили бы, если б не мать.

Тяжело было Лизе. Хотелось ей помочь. Тем более, что Ирина сама родила на шестой год замужества и только тогда, когда разобралась по медицинским книжкам, что ей надо делать с непроходимостью.

Она сразу сказала Лизе, чтобы та больше разбиралась в себе сама и доверяла себе, а меньше слушала врачей и свекровь, которая таскает ее по знахаркам. И так живо рассказала про внутреннее строение женских органов, про трубы, матку, движение жидкостей, что Лиза как будто увидела себя насквозь и стала засыпать после близости с мужем, представляя, как у нее все внутри движется, и что у нее там происходит. А во сне она стала видеть девочку, которая у нее родится.

Лиза так свыклась со своими фантазиями, что не очень удивилась наступившей спустя три месяца беременности, как будто по-другому и быть не могло.

Девочка, родившаяся у Лизы, была беленькая, улыбчивая, спокойная — такая хорошенькая, что вправила мозги отцу, наладила отношения в семье и успела порадовать молодую бабушку, скоропостижно скончавшуюся, когда Олечке исполнилось три года.

В тот же год в лаборатории поменялось начальство, и две жены новых офицеров, одурев от безделья и ревности, закатили скандал, после которого Ирине с Лизой пришлось уволиться. Лиза быстренько пристроилась в администрацию — ее свекровь в городе еще не забыли, — а Ира долго ходила по организациям впустую, как никому не нужная дура, и чуть не умерла от горя и несправедливости, если бы не встретившаяся в магазине Светка. Ее Игорь тогда елку еще не спилил, был при погонах, мог посодействовать и посодействовал. Недели не прошло, как Ирине позвонили домой и пригласили прийти в башню на собеседование.

Когда Игоря уволили из армии, и им со Светкой дали квартиру в городе, уже Ира попросила Лизу поговорить насчет Светки.

— Неужели он снова Лизку колошматит?

— А как ты думала? Он же дурак, — ответила Света про бывшего прапорщика. — Он без мамы — никто. Закончил юридический за деньги и решил, что юрист. Уже в двух местах пробовал работать. Дольше испытательного срока его не держат. Какой из него юрисконсульт? Ему бы самое милое дело оставаться в армии. Как и моему олуху. Гражданское житье не для них. Их в руках надо держать!

Лиза показала семейные фотографии. Олечка вытянулась, переросла мамку, округлилась в четырнадцать лет, очень мила. Быть ей красавицей. Ира заметила, конечно, что на фотографиях все Ольга да Лиза, но было две или три фотки, где они втроем, — вот она и решила, что у Лизы все нормально. А оказывается, у ее мужика опять поехала крыша, как было до рождения Ольги.

Светка рассказала о Лизе то, чего не знала Ирина. Получалось, что теперь она к ней ближе. Это показалось неприятным, но что делать? Девчонки все-таки вместе работают. А Ира сама виновата. Спряталась в свою норку, что оттуда увидишь или услышишь?

Хорошо, что они встретились, конечно. Давно ведь не виделись. Хоть поржали от души. Кости друг другу помыли. Но вот оптимизма эта встреча Ирине не добавила. Напротив, она даже взгрустнула на следующий день. Надеялась, что за девчонок хотя бы можно порадоваться, а радоваться оказалось нечему. Все у них, как у всех.

Третьяков подумал, что она грустит из-за домашних проблем, и стал спрашивать, как ее мужу работается на новом месте.

— По деньгам то же самое, но ближе к дому и не штрафуют. И работа знакомая. Его взяли на тот же участок, где он работал до банкротства комбината. Поэтому и взяли.

— Уже стал мне жаловаться, что обманывают. Обещали платить больше. Я ему говорила, чтобы не надеялся. Сейчас молчу. Им говорят, что не могут изменить штатное расписание, просят подождать. Пусть ждут, надеются. Все равно ему где-то надо работать. Мы уже жили на одну мою получку. Хватит.

Ирина выходила замуж по любви. Но это было при советской власти, когда и квартиры давали, и считалось, что рабочий человек всегда проживет. Будь она молодой, сейчас бы сто раз подумала, надо ли ей замуж. Легче прожить одной.

Все беды мужа, как думала Ира, проистекали из того, что он остался без диплома. Когда-то ушел с последнего курса института. Заупрямился. Решил, что сподручнее быть рабочим. Ира по молодости и глупости с ним согласилась. Денег им хватало и на жизнь, и откладывать на сберкнижку, квартиры рабочим давали, — свою семью она считала, как научили в школе, ячейкой общества, составной частью отлаженного государственного устройства, которое ее устраивало, и которое она принимала как само собой разумеющееся. Она и предположить не могла, как скоро все это вывернется к ней обманом.

Сначала у них пропали деньги на сберкнижке, которые Ира копила на обстановку в будущей квартире. Потом на комбинате перестали давать квартиры, но у Антона появились шабашки, деньги от которых она стала копить на квартиру уже без банка. Потом у мужа шабашки закончились. Потом им удалось поменять квартиру на более просторную, отдав за это все новые накопления. Потом мужу стали задерживать зарплату на предприятии. Потом он подался на случайные заработки, которые поначалу были неплохими. Она снова стала откладывать денежки, теперь на квартиру сыну. Потом шабашек у мужа стало мало, откладывать стало нечего, а держать деньги дома бессмысленно. Накопленного хватило на «Уазик» для поездок в деревню и на рыбалку. После этой покупки свободных денег у них уже не было. Антон совсем перестал зарабатывать. Два года они не жили, а выживали на ее зарплату и то, что свекровь вырастит в деревне, а мама на даче. Антон то хотел работать на маршрутках на хозяина, то непонятно на что купить «Газель» и подрабатывать развозкой грузов, то водить автобусы. Выучился в итоге на все водительские категории и ничего не придумал. Ходил на рыбалку, по магазинам и даже готовил еду, согласный жить на те гроши, которые зарабатывала жена. Иру хватило на два года такого безобразия. Потом она решила, что муж слишком хорошо устроился.

Антона взяли на один из хитрых новых заводов, пафосно зазывавших рабочих зарплатой чуть выше средней по региону и полным социальным пакетом. Когда бедные рабочие, прошедшие отбор и непривычное тестирование, наконец, трудоустраивались, завод накрывал их, как капканом, капиталистической дисциплиной, инструкциями о том, что им ничего нельзя, кроме работы, слежкой надсмотрщиков и видеокамер и штрафами за любые нарушения.

Мужу хватило ума послушать женщину из управления персоналом и не пойти к станку, где платили в два раза больше. Там устроили настоящий конвейер, где и молодежь не выдерживала. Он устроился на небольшую зарплату завхоза одного из зданий: следил за порядком, делал разные работы, требовавшие и не требовавшие сноровки и понимания, от такелажных дел и ремонта окон, дверей и кресел руководства до замены унитаза и покраски бордюров. Командовали им три человека, но так, что, казалось, у них это была одна из основных функций. Здание было большое. Работа, мелкая и не только, которую еще надо было придумать, как сделать, была всегда. Отдыха практически не было. Раза три по пять минут можно было попить чай с водой из кулера. Полчаса на обед.

На Новый год и в день рождения предприятия руководство отчитывалось о больших успехах коллектива, организовывало общий стол, платило небольшие премии и рассказывало про озабоченность текучкой рабочего класса и усилия, направленные на ее снижение: раздачу спецовок и рукавиц, проверку соблюдения правил охраны труда, улучшения качества питания в столовой, обещание премий не проштрафившимся и выделение льготных путевок в санатории ветеранам.

Завод был на другом конце города. На работу Антону приходилось подниматься чуть свет. Когда однажды зимой весь транспорт встал после снегопада, и люди добирались на работу пешком, от него потребовали написать заявление с просьбой засчитать час опоздания в счет отпуска.

С больничными тоже была беда. Они на заводе не приветствовались, зарплаты из-за них практически не было. Лучше было, заболев, взять дни в счет отпуска или отгулы с последующей отработкой. А Антон, как на грех, стал часто болеть. Болезнь крутила его уже не раз в год, а чуть ли не через месяц. Он устал изворачиваться. А Ирина устала больше него. Ее муж был как большой ребенок. Иногда ей так было его жалко, как никогда она не жалела себя. Он не умел обманывать. Это было его главным недостатком, жить с которым становилось очень непросто.

Не удивительно, что они оба обрадовались, когда Антона пригласили поработать решившие запустить производство новые хозяева раздерганного на цеха его родного комбината. Первый месяц работы на старом месте у него даже горели глаза. Особенно когда он рассказывал, как ему пообещали платить больше, чем он получал завхозом, и как он там нужен — без него и его приятеля никто не знает даже, как заводить какую-то крагу, не говоря уже о технологии заливки бетона.

Муж поостыл, когда получил первую зарплату. А когда уже не три, а пять начальников стали требовать большего усердия от их бригады из двух опытных и двух молодых рабочих, поостыл еще больше. Ирина молча слушала, как он гордится тем, что они с другом не идут на поводу, отказываются работать внеурочно, и что попытки начальства заменить их в выходные дни гастарбайтерами кончаются ничем. Вмешиваться она больше не собиралась: видела, что он и так устает, а больших денег от него давно не ждала — на себя бы зарабатывал. Хоть с отгулами теперь у него было проще и не будил спозаранку — уже хорошо.

Вот только про себя она продолжала удивляться, почему такие люди, как ее Антон, которые умеют делать все своими руками, вынуждены работать за кусок хлеба на вряд ли умеющих трудиться богачей?

— Они какие-то краги заливают, — решила она досказать про работу мужа, чтобы Дима больше не спрашивал. — Успевают за смену сделать две штуки. А от них требуют три. Начальники то ли в технологии не разбираются, то ли включают дурака. Супруг им говорит, что быстрее делать нельзя по технологии. Вот этапы: раз-два-три. Высушить надо обязательно, что-то там еще. «А почему вы сейчас не работаете?» — «Так как раз ждем, когда бетон высохнет». — «А вы не ждите, вы делайте что-нибудь еще». — «Что делать?» — «Да хоть цех подметайте, если больше делать нечего!»

— Представляешь, какие дураки? Мужики хоть отдохнут, пока дожидаются. Будто начальники не знают, что такое физическая работа. Требуют, чтобы народ оставался вечерами, выходил работать в выходные, раз они в рабочее время сидят и отдыхают. Ты представляешь? Я вижу, каким муж приходит домой. Никаким. Они физически не могут больше работать.

Ирина разволновалась, покраснела. Ей трудно было сдержаться, когда речь шла о муже или сыне. Обидно за них, просто очень обидно.

Волнение делало остроносую худую женщину похожей на испуганную птицу. Волновалась она часто. Третьякову казалось, что она боится всего на свете. Он не знал, как можно так жить.

— Вообще, меня достал этот капитализм, — продолжала Ирина. — Я хочу жить при социализме, по справедливости.

— По справедливости жить хорошо, — согласился Третьяков. — Но социализм не из этой серии. Тот же капитализм, только государственный. И, как оказалось, легко превращается в капитализм обыкновенный и воровской. Мне интересно, как долго нам будут морочить голову о святом праве собственности. Пока что морочить голову не боятся. Открыто говорят, что приватизация была воровской, но пересматривать ее итоги не будут. Вряд ли так у них получится. Если не сможет спросить наше поколение, спросят следующие. Вопрос в том, как богатые ответят? Судя по Украине, могут начать убивать.

— Я про Донбасс уже ни слышать, ни смотреть не могу, — сказала Ирина. — Семилетняя девочка гуляла с мамой во дворе. Упала мина. Девочке оторвало ногу… Не понимаю, как там можно жить, ходить на работу? Я бы давно бросила все и уехала. Ты зря мне не веришь. Не улыбайся! Если я решаю, то делаю.

— Не знаю. Сложно решиться. Поставь себя на их место. Это их земля. Почему они должны убегать? Всю жизнь наживали хозяйство и все бросить?

— Какая земля, какое хозяйство, если убивают?

— Каждый надеется, что убьют другого, — ответил Третьяков. — Мы любим себя обманывать. Пока не увидим своими глазами, не поверим. Мы как рассуждаем, когда хотим себя обмануть? Да, убивают. Но это других. В другом городе. На соседней улице.

— Я вот не знаю, что бы делал в такой ситуации. Десять раз бы вертел и так, и эдак.

— А я знаю! Там все понятно, о чем думать? Или беги, или защищайся!

— Ну да, конечно. Но от кого защищаться? Ты видела хохлов, попавших в плен к ополченцам? Спрашивают: «Ты зачем пошел воевать?» — «Сказали, что посадят, если не пойду». — «А зачем контракт подписал?» — «Так раз пошел, зачем от денег отказываться?» — «И сколько тебе платят?» — «Две тысячи триста». — «А сколько на гражданке зарабатывал?» — «Две тысячи». — «И ты из-за трехсот гривен пошел убивать? Ты хоть понимаешь, как тебя развели?» — «Теперь понимаю».

Ирина не до конца поняла, к чему клонит Третьяков. Она давно уже считала его единственным мужиком, к которому можно прислушаться, и часто заранее соглашалась с его оценками, но иногда ей казалось, что его слова ее задевают, и тогда она замолкала, болезненно переживая услышанное. Теперь она тоже замолчала, потому что сравнила украинского вояку, о котором говорил Дима, с мужем. Ей не то, чтобы стало обидно от этого сравнения, просто ей всегда казалось высшей несправедливостью, когда образованные, много знающие и хитрые люди пользуются доверчивостью людей простоватых и знающих меньше, обманывая их. В ее понимании такой обман был равносилен обману ребенку. Это было грешно. А из слов Третьякова она услышала, что он относится к этому иначе. Был какой-то подтекст, который она хотела понять.

Света с Лизой вчера тоже рассуждали не как Ира, но она знала, что им ответить. Когда речь зашла о мужьях и не только, они сначала, как водится, посмеялись. Потом Лиза рассказала, как ей приходиться скрывать от мужа подарки своего одноклассника. А Света сказала, что мужья сами виноваты, если их женам дарят подарки, и что она так бы и заявила своему Игорю, если бы ей кто-нибудь что-нибудь подарил. Потом пришлось отвечать Ире. Она сказала, что не взяла бы никакие подарки. Не потому, что боится Антона, а потому, что ей было бы трудно смотреть ему в глаза. Ее муж ничего не заподозрит. Он такой простак, что поверит всему, что она ему скажет. Но как после этого она будет смотреть ему в глаза?

Глаза в глаза (4)

Третьяков ходил к Ирине, как к единственной живой душе на предприятии. То есть душ на работе было много, но они настолько были заняты материальными интересами, что поговорить по душам было не с кем, особенно в последнее время.

Материальное начало на предприятии победило окончательно, работать стало неинтересно. Руководителям отделов и направлений установили немыслимые зарплаты, как будто они выполняли такой же объем работы, как все остальные работники вместе взятые. Начальник направления получал раз в двадцать больше ведущих специалистов. Получалось, что он один должен успевать делать столько же, сколько двадцать сотрудников вроде Третьякова. Двадцати Третьяковых в его распоряжении не было. Было четверо. И еще тридцать специалистов уровнем пониже, включая инженеров и техников. Все время начальника по факту уходило на командировки, звонки, совещания и распихивание работы по людям, которые эту самую работу и выполняли. Конечно, держать руку на пульсе проблем — задача не простая. Но все равно цена такой работы впечатляла. Неудивительно, что у людей пропал интерес придумывать что-то новое, улучшая чужое благосостояние, остался один голый расчет.

Этот год для Третьякова складывался особенно тяжело. Старые кадры убегали. Зимой уволился приятель, с которым они вместе распределялись на предприятие почти тридцать лет назад. Третьяков остался последним из плеяды пришедших тогда молодых специалистов с горевшими глазами и немало сделавших для того, чтобы контора сегодня плыла по инерции на старых разработках.

Еще в семье у него стало не все хорошо. После Нового года жену замучили сильные головные боли. Всегда активная и жизнерадостная, она стала впадать в депрессию, лежала вечерами в комнате без света и ругала врачей, вместо помощи рассказывающих ей про изменения гормонального фона. Мир вокруг стал ей не мил, а Третьяков — в первую очередь.

Весной супруга поругалась на работе, взяла неоплачиваемый отпуск и уехала в соседнюю область, на малую родину, оформлять прошлогоднее наследство — небольшую двухкомнатную квартиру покойной тетки. Жена прижилась у сестры, в большом доме в пригороде областного центра, и не спешила возвращаться, занимаясь оформлением документов на квартиру и ремонтом.

В отпуск Третьяков ездил помогать ей с ремонтом.

Жена обрадовалась его приезду. Она посвежела, окрепла, перестала жаловаться на голову. Третьякову она сказала, что хочет жить тут и уже подыскала себе работу. Она сказала, что тут нет вампиров, сосущих ее энергию, что здесь ей даже не надо ограждать себя по утрам незримым куполом — никто на нее не нападает. А еще она просила мужа не бросать ее и подумать о переезде, хотя он ее и не бросал, — она сама уехала.

Из практических соображений за переезд была возможность устроить сына с подругой, бегавших по съемному жилью, в освобождающейся квартире. Девушка, с которой жил сын, им нравилась. Супруга сказала, что если у детей будет жилье, за которое не надо платить, они непременно распишутся и нарожают внуков.

Однако Третьяков был тяжел на подъем, переезжать ему не хотелось. Город, по которому они с женой гуляли вечерами, был старинный, не очень большой, зеленый, стоял на речке. Обычный русский город, медом не мазан, — не лучше и не хуже того, где они пустили корни. Собирать и перевозить вещи, устраиваться на новом месте, искать работу — зачем ему эта морока?

Как на грех, в один из вечеров супруги встретили выгуливающего собаку однокурсника Третьякова. Столько лет они не виделись, а признали друг друга. Однокурсник обрадовался встрече, полез обниматься, долго расспрашивал. Узнал про планы жены, спросил Третьякова, кандидат наук он или нет, и предложил работу. Однокурсник работал в филиале московского конструкторского бюро, занимающегося системами пожарной сигнализации. Его московский шеф, доктор наук и научный руководитель работ, просил подыскать ответственного исполнителя перспективной работы, обязательно кандидата. Дальше Третьякову было все понятно — искали рабочую лошадь, которая потянет. Он бы потянул: новая тематика, конечно, но вряд ли сложнее того, чем он занимался. Но опять у него получался обмен шила на мыло. Зачем?

После отпуска жена звонила ему почти каждый день, говорила, что скучает, узнавала, что он решил. Он пока оттягивал, отговаривался срочной сложной работой.

Слишком уж душа прикипела к здешним местам.

Здесь им с женой полюбилось ездить по лесам, речкам и родникам, за ягодами и грибами, и просто так, отдохнуть от города. Третьяков перекупался во всех близлежащих речках и озерах, объехал на велосипеде все пригородные рощи, а на машине забирался в такие дебри, что даже со своей осторожной ездой на отечественном внедорожнике два раза ходил искать трактор. Он все здесь знал, уезжать отсюда ему совсем не хотелось.

Вечерами и в выходные он продолжал колесить по лесам и речкам, теперь в одиночку. Что им двигало? Долгое прощание? Нужда освободиться от тревожных мыслей, одолевавших его дома и на работе?

Мысли были разные, пересекались, путались, не давали сосредоточиться. Он думал о ненужном переезде, вспоминал старые обиды, тосковал от того, что жизнь повернула к закату, а ему нечего предъявить в качестве ее итогов.

Дома одному было совсем тоскливо. На работе можно было поболтать с Ириной. С ней он думал вслух, надеясь на понимание, и получал его.

Третьяков не забыл, что когда-то мог добиться ее близости, остановив себя в последний момент. Ему помешали засевшие занозой мысли о том, зачем ему это надо, и как он будет потом с супругой. В итоге, как он понял, его отвел бог. То, что его влекло к Ире, вряд ли было любовью. Скорее — данью уходящей молодости, жизненным разочарованиям и инстинктам.

Конечно, мужская природа укоряла Третьякова за то, что он не взял женщину. Нет-нет, но внутри него шевелился чертенок, добавляя к воспоминаниям горечи. Но разум неизменно одерживал верх: былого не вернуть, а главное — зачем?

Казалось, время расставило все по местам. Ирина внешне заметно сдала, да и Третьяков не помолодел. Сила инстинктов ослабла значительно. Их заменила незримая связь, благодаря которой они хорошо понимали друг друга.

Как не тривиально для Третьякова звучало слово «друг», но приходилось признать, что его отношения к женщине точнее всего описываются этим словом. В жизни у Третьякова было несколько товарищей и приятелей и не было друга, как он понимал это теперь. Дружеская связь грела его душу, хотя имела существенный недостаток. Друг противоположного пола не обладал в его глазах необходимым признаком «свой». Женщина, как он понимал это в силу воспитания, приобретала такой признак только в силу родства по крови или близости. Близость он исключал, а значит, их дружеские отношения имели предел доверительности, и об этом приходилось помнить, мучая себя.

Ирина мучила себя больше, — он видел это. Она казалась такой несчастной, когда вдруг краснела и замолкала. Третьяков догадывался, когда она закрывалась от него, — если он мог подумать плохо о ее муже или сыне. Впрочем, иногда обстоятельства оказывались сильнее женской защиты.

Так получилось неделю назад, когда Третьяков некстати потревожил Ирину расспросами о ее занятиях в выходные. Стояла прекрасная погода, а она сказала, что выходные просидела дома. Понятно, что от этого выглядела утомленной и даже изможденной.

— Какая природа?! — чуть не вспылила Ирина, не выдержав от советов Третьякова. — Разве с моим мужем можно отдохнуть?

— Две ночи не спала, — продолжала она, не в силах остановиться. — Сколько раз ему говорила, чтобы не ел того, чего нельзя. Да он и сам лучше меня это знает. И опять наелся копченой колбасы. Соседка угостила в деревне. Хоть день и ночь следи за ним, как за маленьким! Тут то я слежу, но не в деревне же!.. В пятницу вечером приехал, в субботу утром у него щека начала опухать. Все ясно. Собирайся в больницу. В больницу не хочет. Месяца ведь еще не прошло с последнего приступа. «Давай, таблетки попью». Все мы это уже проходили, все известно, толку не будет. Но ведь жалко его. Смотрит как ребенок. «Ну, попей. Но только не надейся особенно. Все равно готовься». Так что ты думаешь? Весь день смотрел телевизор, прятался от меня по комнатам. А я пока убралась, пока постирала, пока еду приготовила. Стала звать на ужин, пришел — боже мой! Надо скорую вызывать! Довел себя до того, что лицо уже как шар, и шея начала пухнуть. Это не представить, это надо видеть. Страшное дело. Я уже привыкла, но первые разы чуть в обморок не падала.

— «Звони», — говорю, а он уже слова не выговаривает. Нет, ты мне скажи: это разумный человек или нет? Ведь его каждый раз предупреждают — не доводи себя, чтобы не задохнуться. Началось — быстренько в больницу колоться. Запустишь — придётся делать прокол и ходить с трубкой, пока опухоль не спадет. Это если еще успеют проколоть, а могут и не успеть.

— И у него, конечно, ничего не собрано. Пока звонила, пока собирала вещи… Скорая ехала полтора часа. Приехала опять незнакомая бригада. Молодой парень, с этой болезнью не встречался. Стала ему объяснять, что нужно делать. Он мне: «Вы врач или я?» Я не врач, но я это уже десять раз прошла. Он вызвал другую бригаду. Женщина сказала ровно тоже, что ему говорила я. Приехали в больницу. Ночь. Следить за ним некому. Я говорю, что его надо в реанимацию, потому что шея опухла, и процесс идет ниже. Мне говорят, что ничего страшного. Пусть пока полежит. Если начнет задыхаться, то зовите. «А кто будет звать?» — «До утра — вы, если так беспокоитесь. Больше некому. Устраивайтесь рядышком, если хотите». Конечно, пришлось звать. Уже под утро. Накололи, вроде отлегло. Он уснул. Я до утра подождала, потом пошла домой спать. Вечером принесла ему поесть. Он мне опять не понравился. И опять за ним некому смотреть. Осталась в больнице еще на ночь. А ведь можно было сходить самому в субботу, ногами, попросить, чтобы покололи. Если один боится идти, я бы с ним сходила. Так что, Дима, кататься, отдыхать — это не для нас. Его катания — это в деревню и обратно, свекровь возить и домик строить. А мой удел — сидеть дома и ковыряться на даче. Как в анекдоте. «Вы как будете отдыхать? — На даче буду отдыхать. Буду копать, сажать, поливать. А если на мужа обижусь, то уеду домой и буду мыть, стирать, убирать».

— Хоть бы домик он успел достроить в деревне. Я у него ничего больше не прошу. Он и так делает, сколько может. Сруб у нас стоит, окошки и дверь он сделал. Полы бы еще, остальное как-нибудь потом. Говорю: «Ты пока отложи все остальное, постели полы, чтобы я могла приезжать. Будем ходить в лес. За грибочками, за ягодками. Мне бы только переночевать, больше ничего не нужно».

Ирина поругала себя за то, что выложила Третьякову больше, чем следовало, но ей стало легче и как-то спокойнее. Пускай знает.

— Видно, на море мне уже не побывать, — решила она пожалеть себя вслух. — Да уже и не хочется. Не поверишь, ничего не хочется, даже жить иногда тошно. А ты говоришь, что я зря жду пенсию. Это единственное, что не зря.

— Зачем такие крайности? — Третьяков вспомнил свою жену и подумал о том, как все женщины похожи. — Все переменится. Десять раз еще везде побываешь.

— Не переменится и не перемелется, — перебила Ирина. — Мне об этом раньше надо было думать. Теперь поздно. Уже ничего не изменить.

— О чем думать? Что поздно? Чего не изменить?

— Ни-че-го, — произнесла Ира по слогам, загадочно потянув звуки, как будто скрывая от мужчины извечную женскую тайну.

Третьяков еще раз подумал, как женщины схожи. Этим напевом и соответствующим ему томным взглядом Ирина была решительно похожа и на супругу Третьякова, и на его сестру в тот момент, когда их посещали разные лирические настроения — от романтичных до панических. Может, женщины чуть отличались глубиной мурлыканья или силой томности взглядов. Но мелодия тайны была у них общей, и тайные мысли, следовательно, тоже.

Однажды Ирина проговорилась и о сыне. Ей больше не с кем было посоветоваться, что делать, она и решилась.

«Ты договорился? Не получилось?» — спросила она по телефону, и после звонка сказала в сердцах Третьякову:

— Андрея точно выгонят. Сессия заканчивается, а он не может сдать зачет. Даже договориться не может с преподавателем о сдаче.

Этой новости Третьяков никак не ожидал. Такой конфуз мог случиться с его сыном, но никак не с Андреем. Андрей был домашний старательный ребенок, хорошо закончивший школу. Он никогда ничего не прогуливал, у него не должно было быть проблем с учебой.

— Странно, у Андрея вроде бы были высокие баллы по ЕГЭ, — уточнил он.

— Очень хорошие! Мы хотели даже в Питер сначала поступать, и нас бы взяли. Передумали только по финансовым соображениям. Я не знаю, что с ним случилось. Что он учит? И учит ли вообще? Закрывается от нас в своей комнате. Еду свою туда носит. Сидит допоздна за компьютером. Я знаю, что он играет. Несколько раз его ловила. Говорит мне, что все выучил. Идет сдавать и не сдает. Я не понимаю, как можно выучить и не сдать. Как будто мы не учились. Мы не сдавали, если не учили.

— Правда, у них теперь новая система, с тестами, — продолжала Ирина. — Тесты он всегда отвечал с ошибками. Ошибался даже, когда все знал. Не знаю, почему. Ему бы обычные зачеты и экзамены, какие были у нас. Но у них, чтобы дойти до зачета, надо ответить на компьютерный тест. Сначала тест, потом зачет. Две ошибки в тесте — до свидания. А вопросы каждый раз разные. Сотни разных вопросов. Он говорит, что все их невозможно выучить. Не сдал зачет, не допускают к экзаменам. Заколдованный круг.

— А другие сдают?

— Я у него тоже спрашивала, как сдают другие? Говорит, у многих есть ответы, которые они ему не дают. Ответы покупают. Я тоже готова ему купить, если бы он мог объяснить, у кого. Но он же второй отец, ничего не знает. Говорит, что будет сдавать честно. Но честно образуется слишком много хвостов.

— И давно он так?

— Второй год. Третья сессия такая. Все нервы вымотал. Остается с хвостами на осень. Потом все лето за него переживаешь: сдаст, не сдаст?

— И без стипендии?

— Стипендия копеечная. Нам главное, что не надо за него платить. Куда он пойдет, если из института выгонят? Антон говорит: пусть идет к нему, будет работать руками. Это глупость, его в армию заберут. Антон говорит: давай заплатим, пусть доучится за деньги. Я, например, не знаю, кому платить, если что, с кем договариваться. Антон здесь не помощник. Опять одна моя головная боль. И на что нам жить, если еще платить за учебу? За что мне это все?

— Может, у него девушка появилась? — спросил Третьяков.

— Если бы девушка! Сейчас такие девушки — им богатые нужны.

— В наше время такие девушки тоже были, — не согласился Третьяков. — Но и другие были. Вот ты, например, не пошла за богатого. Моя супруга тоже не пошла.

— Может, мы бы пошли, если бы были предложения, — отшутилась Ирина. — И потом, я неудачный пример, сегодня все намного серьезнее. Сегодня девушки хотят жить на всем готовом. Им показали, что так можно устроиться, они и поверили. У меня столько примеров перед глазами, у тех же подружек. Такую девушку мне не надо. А другую Андрей не найдет. Я уже грешным делом думаю, пусть ему подольше девушки не будут нужны.

— Почему ты думаешь, что ему девушки не нужны?

— Я знаю. Он такой.

Третьяков хотел сначала посомневаться: не тот возраст у ее сына. Но потом решил промолчать, не злить мать. Ей и так достается. К тому же она могла быть по-своему права: девушка Андрею не нужна, хотя порнографию на компьютере он наверняка посматривает.

Ирина даже скорее всего была права. За это был и рассказ о том, что Андрей не научился вертеться и договариваться в институте, как большинство его ровесников, и мнение Третьякова о нем как о маменькином сынке.

Третьяков первый раз увидел с ней Андрея, когда он ходил уже в седьмой или восьмой классе. Они спешили на трамвай. Она на работу, а он в школу. Мама вышагивала, обгоняя прохожих, а сын трусил за ней, как утенок за уткой, смешно подкидывая рюкзак за спиной.

Потом Третьяков еще несколько раз, и не только из машины, видел сына Ирины, который уже, можно сказать, закончил третий курс института, — пока что его первое мнение об Андрее не поменялось.

— Я Андрея жалеть больше не буду, — помолчав, решила досказать Ирина. — Захожу на днях к нему пыль протереть, а он опять на компьютере хозяйство строит: капусту сажает, птиц заводит, — знаешь, наверное, эту игру. Я еле сдержалась, чтобы не огреть его мокрой тряпкой. В общем, я ему высказала, что мы с отцом кормить его не собираемся. И денег у нас, чтобы платить за учебу, нет. Выгонят его из института, пойдет работать руками. И от армии его не будем спасать. Отец служил, и он послужит. Пусть сам думает своей головой, что делает… Ты знаешь, я правильно с ним поговорила. Мне кажется, во всяком случае, что он задумался.

— А ты зря наезжаешь на Андрея за то, что он не учится, — сказал Третьяков. — Он то, я думаю, как раз учится, в отличие от большинства сегодняшних студентов. Его проблема в другом. Он не похож на других, поэтому и не сдает. Все едут по накатанной колее, не заморачиваются, как они говорят, платят, договариваются, а он другой, за что и получает. Я по своему сыну знаю, что они не учатся. Все ругают образование за то, что оно не дает молодым знаний. А зачем им знания? Им надо встроиться в существующее общество, где знания не ценятся. Они и встраиваются, как видят и понимают. У нас правильно говорят: какое образование, такое и общество. Но как обычно забывают про обратные связи. Образование, особенно прикладное, всегда отражало запросы экономики. Образование подстраивали под экономику. Когда училось наше поколение, тоже спорили не о том, как нас учить, а чему учить. То есть вопрос о том, нужны ли людям существующие управление и экономика даже не рассматривался. Спорили только о том, как образование отвечает на их запросы, адекватно или нет? Теперь берем наших детей. Они смотрят, как все вокруг них устроено. И впитывают, что теперь в цене. Надо не работать, а имитировать работу. Уметь договориться, ничего не сделав. Или словчить, убедить заказчика, что он так и хотел, как получилось… Я сначала удивлялся, как мой сын сдает экзамены, не уча. Переживал, что он ничего не знает и не будет знать. А потом до меня дошло, что этого ему не нужно. Наоборот, он успешно влился в общую струю, за него можно не беспокоиться. В том смысле, что кусок хлеба ему обеспечен. Твой Андрей не влился. Вот только, что лучше? Этот общий поток — он как пена. Прокатится по земле и ничего после себя не оставит.

Ирина поняла, зачем разоткровенничалась. Ей нужен был даже не совет, а Димина поддержка, и она ее получила.

Откровенность Иры все же была редкостью. Женщина она была скрытная, любила послушать и умела слушать других. Третьяков, напротив, с возрастом разохотился поговорить. Дома его останавливали, поэтому приходилось выговариваться там, где слушали — у Иры. Когда услышанное Ире нравилось, ее грустные зеленоватые глазки воодушевленно загорались, словно благодарили за подсказку, — этим она тоже притягивала Третьякова.

Из того, что ей нравилось, были размышления Димы о работе.

— Принципиально мы с тобой отличаемся от твоего мужа только тем, что получаем чуть больше денег, — говорил он ей. — В остальном бесправны одинаково.

— Вполовину — это не чуть, — не согласилась Ирина. — Я Антону не говорю, сколько у меня выходит за месяц, чтобы его не расстраивать. Он мечтает о такой зарплате. А у него работа потяжелее нашей. Физическая. Изматывающая.

— Чуть, не чуть — это как посмотреть. В технике отличия в два раза обычно полагают приемлемым допуском оценок. Потому что такие отклонения отдельных параметров не сильно влияют на эффективность работы системы в целом. Вот когда отличия составляют порядок — десять раз — и более, тогда их необходимо анализировать и устранять. Я понимаю, что магия абсолютных значений завораживает, но ты просто предположи, что твою зарплату увеличили в два раза, и подумай, поможет ли это тебе решить новый круг задач? Вряд ли получиться купить сыну квартиру или нанять работника строить дом в деревне. Даже с учетом твоего умения копить. Или предположи, что твою зарплату в два раза уменьшили. Понятно, что вам с мужем будет тяжело, но тоже не пропадете, — ты сама рассказывала, что вы выживали и на одну зарплату.

— А если еще разложить, из чего складывается твой доход, — продолжал Дима, — то получится, что вам с мужем платят примерно одинаково, то есть ту сумму, которую элита называет средней зарплатой по экономике в регионе. Если вычесть твои неофициальные премии, сколько у тебя останется? Да ты не морщись, я у тебя ничего не собираюсь выведывать. Я и так знаю, что всем доплачивают, предупреждая, чтобы об этом молчали, а то порушите серые схемы начальников и останетесь на голой зарплате. Не переживай, нам платят точно также и говорят те же слова. Иначе отсюда разбежались бы последние работники. Твоему мужу не доплачивают, нам доплачивают — вся разница. Почему доплачивают? Если абстрагироваться от формальных схем, то фактически — за согласие молчать. Почему начальники получают больше нас? Чем больше знания о серых схемах, тем молчание дороже оплачивается. Вот и вся тайна системы государственного заказа, в которой мы работаем. А еще я уже давно прикинул, что наш суммарный доход примерно равен по покупательной способности зарплатам в СССР. Только теперь часть государственных денег фактически изымается на организацию схемы обогащения управленцев по принципу пирамиды. Так их доходы начинают отличаться от наших на порядки, а это уже качественно другой уровень и другие общественные отношения. Заметь, я даже не рассматриваю при этом большое количество образовавшихся частных собственников и все прочие наросты на шее народа. Только механизм так называемого государственного заказа. И это нам надо? Твоему мужу, тебе, мне, нашим детям?

— Мой Антон с другом тоже поумнели, — заметила Ирина. — Они поняли, что за переработку им не будут платить больше в разы. Простые люди тоже не дураки. Зачем им изнашивать себя, работая на дядю? Они и не стараются работать. Заработают себе на хлеб и ладно. Вообще, наши родители во многом виноваты. Они не научили нас жизни. Должны были подсказывать детям, как лучше устроиться, как можно быстрее выйти на пенсию. У меня школьная подруга, оказывается, была пожарной и уже на пенсии. Что она там, пожары что ли тушила? Так же сидела за столом с бумажками, как все.

— Это не то все. Это нам не нужно, — махнул рукой Дима. — Нам надо другое. Научно-технический прогресс позволяет сокращать продолжительность рабочего времени — этим и надо заниматься, если думать о будущем. Чтобы удовлетворить разумные потребности, не надо заставлять народ работать так много. Зачем нас заставляют отбывать на работе по восемь часов? Чтобы мы не могли ничего изменить. Почему? Потому что новое требует тщательного обдумывания, на что нужно много времени и энергии. А если не сачковать, а работать, как ты сказала, на дядю по восемь часов в день, то энергии остается ровно столько, чтобы добраться до дома, приготовить поесть и полежать на диване перед телевизором.

— Сталин еще и поэтому у них плохой, что предлагал дать людям больше свободного времени для саморазвития. При нем, в начале тридцатых, попробовали семичасовой рабочий день. К сожалению, потом из-за близкой войны пришлось не просто от этого отказаться, но еще и увеличить время работы, и ввести жесткую производственную дисциплину. Когда стало полегче, уже при Хрущеве, опять стали уменьшать рабочую неделю. В 62-ом году планировали выйти на сорокачасовую рабочую неделю, а мечтали дойти чуть ли не до тридцати, негласно выполняя Сталинский наказ 52-го года. Передумали. Остановились на сорока одном. С той остановки нас и поворачивали к капитализму. Если бы не развернули, работали бы мы сейчас часов по пять. Не слабо?

— Хочу! Хочу в социализм, — сказала Ирина. — Работать на государство по пять часов в день! Тогда можно не мечтать о пенсии. Я бы и так успела переделать все, до чего сейчас не доходят руки.

Знаки и предчувствия (5)

Чуть ли не последней в отделе Ирина узнала, что Дима все это лето живет один. Она не раз замечала тревогу в его глазах, но стеснялась спросить о причине. Пока две недели назад кто-то не обмолвился в коридоре, а она услышала.

На вопрос про жену Дима скучно ответил, что у нее неприятности по работе, которые она решила пережить у себя на родине. Слух о нервном срыве, из-за которого ее то ли уволили с работы, то ли отправили в неоплачиваемый отпуск, и она лечится, подтверждался. Теперь Ира поняла, почему она давно не видела Диму вместе с женой, и почему он зачастил на пляж.

Супруга Димы была строгой женщиной. Когда-то давно Ирина позвонила им домой, по-дружески предложив купить хорошие женские вещи. Одна из подруг закруглялась с бизнесом и распродавала товар с хорошей скидкой. Ирина решила оповестить об этом своих знакомых. Вспомнила и про жену Димы. Она с ней перед этим несколько раз здоровалась и думала, что может ей позвонить. Но услышав в трубку напряженное женское дыхание, Ирина без слов поняла, что сглупила, извинилась за беспокойство и чуть не сгорела со стыда. Не хватало ей еще стать виновницей семейных сцен.

Ирина поэтому всегда отказывалась, когда Дима предлагал ее подвезти, даже когда он ехал вместе с супругой и специально останавливался. Может, со стороны это выглядело глупо, но она знала, что поступает правильно.

Несмотря на обиду, Димину жену следовало пожалеть в соответствии с давно разделяемым Ириной убеждением в том, что одной из причин женских болячек является поведение супруга. В Диминой семье произошли серьезные нелады, раз она уехала.

Диму ей тоже было жалко. Не ладно жить в одиночку ни замужней женщине, ни женатому мужчине. Ирине всегда не нравилось любое жизненное неустройство. С самого детства ей искренно хотелось, чтобы и у нее в семье, и во всех других семьях всегда все было в порядке и хорошо.

Это из-за жалости к ним она проговорилась, что от родственников тоже надо отдыхать, и что она уже больше недели наслаждается одиночеством, пока Антон с Андреем в деревне.

— За отпуск Антон обещал сделать полы, — обозначила она заодно свою мечту. — Все остальное уже мелочи. Если сделать полы, то можно приезжать к нам в домик, чтобы погулять по лесу, как вы любите с супругой. К следующему сезону я заставлю мужа все доделать, и вы сможете к нам приехать. В деревне не такие заросли, как около маминой дачи, а хороший сосновый лес, по которому приятно гулять. Есть там и грибы, и ягоды, если знать места. Антон, конечно, свои места не покажет, и у деревенских с этим строго. Но вам ведь подсказчики не нужны, вы сами все отыщете.

— Что же ты молчала, что одна? — неожиданно расстроился Дима. — Я бы с тобой покатался по окрестностям. И мне веселее и привычнее, и ты бы развеялась.

— А мне одной не скучно, — ответила Ирина. — Я одна, наоборот, отдыхаю.

— Ты от своих мужиков отдыхаешь, — улыбнулся Дима. — Я тебе в этом не помешаю. Когда они вернутся?

— В воскресенье.

— Отлично! У нас с тобой есть три вечера для прогулок и суббота! Точнее, два вечера и суббота. На сегодня тебя, конечно, не уговорить, но завтра вечером будь готова, я приеду.

— Дима, не говори чепухи. Я замужняя женщина. Как я с тобой поеду?

— Просто. Сядешь и поедешь. Будешь ехать, смотреть в окошко на красоту и отдыхать душой.

— Нет! Не-ет, — знакомо запел в ней женский дух. — Подумай, что ты предлагаешь? Вдвоем, в лесу. Это даже не то, чтобы не прилично. Это просто пошло.

— Ира, не уподобляйся толпе, — загорячился Третьяков. — Неужели обо мне можно думать плохо? Неужели ты меня не знаешь?

Диму то она знала. Его предложение успевшую покраснеть Ирину больше волновало с другой стороны. Знает ли она себя так же хорошо, как Диму?

Сердце женщины застучало подозрительно неровно, и вообще ей стало не по себе. Не она ли еще недавно при случае подшучивала над Димой, говоря, что готова для него на все, — и сердце никак не откликалось на эти глупости. Но стоило сказать глупость мужчине, и внутри нее проснулся чертик, и зашевелилось вроде бы давно позабытое: «А вдруг?»

Вечером, вместо того, чтобы шить, Ирина полезла в шкаф перебирать летние вещи. Она отобрала маечку и две футболки, которые можно было одеть на прогулку. Старые шорты тоже были в приличном состоянии и нужной длины, удачно закрывая нарисовавшуюся на левом бедре сеточку синих вен. А вот с купальниками была проблема. В том, в котором Ирина купалась, перед Димой появляться было решительно нельзя. Не подкладывать же вату в чашечки, как в молодости? Другой ее купальник был в этом отношении лучше, но показался слишком старомодным. И что делать? Бежать в магазин? Это было большой глупостью. Подобрать что-то там с бухты-барахты целая проблема. Она уже несколько раз присматривалась, что сейчас продают: все было или для девчонок, или для бабок. Того, что надо: привычных плавок, чтобы и живот с ногами показать, и не оголяться чрезмерно, не говоря уже о лифчике, — она не видела. Что ж, придется загорать в шортах и майке. И обойтись без купания.

Уже готовая расстроиться, Ирина вспомнила, что не собирается ехать с Третьяковым, и с облегчением хлопнула дверкой шкафа, закрыв аккуратную стопочку отобранных вещей.

За утренним чаем Третьяков сказал Ирине, что его предложение не шутка, и что в четверг он за ней заедет после работы, чтобы прокатиться вместе «неподалеку».

От непохожей на Диму настойчивости и от осмелевшего внутреннего чертенка у Иры после обеда заболела голова. Чертенок ей строил рожки и доверчиво нашептывал, что все мужики одинаковы. Ирина долго, пока не устала, доказывала ему, что Дима не такой, как все. Когда устала, попыталась не слушать одни и те же чертовы слова про чумных мужиков, образумить которых она может единственным известным ей способом.

Ночью ей приснился то ли туман, то ли серое облако в половину человеческого роста. Облако кружило в темноте вокруг нее, мягко касаясь ее тела и соскальзывая с него, как медуза, и бубнило в оба уха голосом чертенка, парализуя ее волю. Накружившись, оно окутало Ирину со всех сторон молочной мглой и стало раздуваться, теряя очертания и порождая рассеивающийся внутренний свет. В круге этого света женщина увидела свое тело без головы. Странным образом она видела себя сверху или со стороны. Голова осталась в неосвещенном далеке, поэтому она ее не видела, зато живот и ноги были видны ей всеми своими недостатками.

Хотелось прикрыться, но руки ее не слушались. Ни руки, ни ноги, никакая часть тела ее больше не слушалась, как будто тело жило отдельно. Как будто покружившее вокруг и заговорившее ее облако, касаясь и соскальзывая, не только раздело ее, но и отняло у нее возможность управлять своим телом, оставив пока способность чувствовать. Вслушавшись в себя, она почувствовала тревогу и напряженное ожидание. Ее свет уже был замечен, и к нему двигался другой огонек. Она чувствовала, как он приближается, уже видела всполохи во тьме, и подумала, о чем ей молиться: чтобы Дима был в нем, или чтобы его там не было? Тихий ужас охватывал ее и от того, что в приближающемся свете Дима мог быть, и от того, что Димы в нем не было. Если свет от Димы, она сгорит от стыда. Лучше умереть, чем предстать перед ним в такой беспомощной и неприглядной позе. Но что ей делать, если его в свете не будет? Кто ей поможет, кто протянет руку, кроме него? Если Димы не будет, что ей тогда останется? Тьма и обман навсегда?

Ирина ждала, вглядываясь в тьму и считая мгновения. Ее сердце билось испуганной птицей, рвущейся из клетки. Вот-вот она увидит, и ей станет ясно, кто идет: чужой или свой.

Приблизившись, свет притормозил и поплыл, замедляясь. Коснувшись женщины, на мгновение замер, покачнулся, потом продолжил свое медленное поступательное движение, просачиваясь в блеклое пятно и добавляя ему яркости. Ирина напряглась изо всех сил, надеясь все же увидеть, кто к ней пришел, но уже ничего не видела, даже свое тело, — белый свет во тьме ослепил ее яркими вспышками, храня тайну, и продолжал слепить, пока Ирина не проснулась…

После сна голова была на удивление светлой и спокойной. Все же Ира выпила лишнюю чашку кофе, чтобы получше взбодриться. Удивляясь самой себе, на работу она собиралась с желанием. Ей было интересно, какие слова она придумает, чтобы решительно отказать Диме, и что он на это ей ответит.

Утром он встретился ей в коридоре и сказал, что в его сумасбродном отделе опять паника со сдачей работы, и что его вместе с машиной реквизировали встречать-провожать столичных гостей и переделывать в соответствии с их указаниями отчетные документы. Но все-таки пообещал минут на десять вырваться к ней на чай, — скорее всего, после обеда.

Представляя их разговор и продумывая свою короткую речь, она прождала Третьякова целый день, а он не пришел. Следовало полагать, что взволновавшая ее лесная прогулка самым естественным образом отменялась или, по крайней мере, откладывалась на неопределенный срок.

Шагая домой, Ирина вспомнила Димины слова о том, что все происходящее с людьми совершается наилучшим образом из возможного, в соответствии с нравственностью каждого человека. Все свои слова, которые она целый день для него придумывала, вылетели из ее головы.

Сердце укололо ее в семь часов вечера, за пять секунд до звонка домофона.

— Выходи, — сказал Дима, как будто она его ждала.

Держать человека у подъезда было не хорошо. Ирина нажала кнопку, открывая входную дверь.

Она встретила Диму в халате, и, судя по его глазам, ему не понравилась. Она не знала, что он себе про нее навыдумывал, но легко прочитала то, что он увидел: долговязую немолодую женщину с тонкой шеей, стрижкой под каре, тревожными глазами и без любимых мужчинами форм. Хорошо еще, что она не успела смыть с глаз тушь. Что бы с ним было, если бы вдобавок к халату он увидел ее не накрашенной?

Растерянность в мужских глазах была мимолетной, но Ира ее ему запомнила, и ей от этого с ним стало проще. Она больше не хотела морочить ему голову. Она даже решила одеть купальник, раз они едут купаться. Пусть Дима увидит ее фигуру. Его фантазии тогда пройдут сами собой.

Проехав десять километров по магистрали, они свернули на лесное шоссе с плавными поворотами. После шумной и страшной трассы сразу стало спокойно. Ира смотрела на ленту асфальта перед собой, на темные еловые леса и березовые заросли по обочинам, слушала ровный шум двигателя, шуршание шин и наслаждалась тем, что ее везут.

Через несколько километров шоссе вывело на поле и к богатой деревне с коттеджами вдоль узкой извилистой реки. Проехав мост, они поднялись на сосновый пригорок и свернули с асфальта на грунтовую аллею, пересекающую поля. Машина двигалась ровно и неспешно, позволяя рассмотреть красивые кусты и деревья вдоль дороги.

Дима сказал, что проселок идет вдоль речки, которую они только что переехали, и которая является излюбленном местом пикников горожан на колесах. Тому, что Ира тут не бывала, он искренно удивился.

— Мы не ездим на машине отдыхать, как вы, — захотелось ей объясниться. — У нас машина для дела.

Между тем дорога зашла в перелесок, пересекла ручей и поднялась по косогору на широкое поле, сзади за которым открылась расположенная у запруженного ручья деревня в одну улицу, только несколько домов в которой кричаще кичились размерами и этажами. А впереди, за березовым подлеском, звал к себе светлый сосновый лес с покачивающимися на ветру красно-желтыми стволами деревьев.

В лесу дорога пошла длинными волнами. Слегка укачивало. Закрыв глаза, можно было представить себя на море.

Дима рассказывал, куда ведут отвороты налево и направо. Ира слушала про пионерские лагеря, проданные частникам, про сколоченные из досок городки играющих в историю реконструкторов, про забор с одиноким коттеджем на берегу реки, про грибы и ягоды, которые Дима собирал здесь с женой, — ничего не запоминая. Она смотрела вокруг и не хотела ни запоминать, ни думать, а просто ехать и ехать по этому лесу и этим волнам, несущим безмятежный покой и радость жизни.

Дима как будто уловил ее настроение и спросил:

— Правда ведь, лес лечит?

Они проехали отворот на родник и отворот к речным лугам, на которых растет лесная клубника, отворот к деревне и отворот на древнее лесное кладбище, выехали на гравийную дорогу, на асфальт, переехали речку по мосту и опять съехали на проселок. Теперь с одной стороны был лес, а с другой, внизу, речка.

Голова Ирины от поворотов закружилась, и она спросила, куда они едут. Оказалось, они возвращаются другим берегом реки.

Обратный путь был более прямой и короткий, и менее живописный. Все отвороты вели к реке. Около нее стояли машины, кое-где вился дымок из мангала, но были и свободные стоянки, на которые можно было свернуть.

Они не сворачивали. Дима сказал, что речка, вдоль которой они ехали, красива лесами и лугами, а купаться в ней летом негде, — воды по колено.

Скоро они выехали на асфальт, подъехали к уже знакомой богатой деревне с пафосными коттеджами и шоссе, ненадолго выехали на него, и, проехав деревню, свернули на проселок в направлении к недалекой сосновой роще.

За рощей оказался песчаный карьер — круглое озеро размером не больше двухсот метров, с двумя заводями, заросшими камышом, и высоким обрывистым берегом со стороны рощи, с узкими пляжами под обрывами. На высоком берегу между соснами теснились машины и вились дымки, доносящие запах сгоревшего мяса до противоположного заросшего кустами низкого берега, куда они с Димой подъехали. За кустами был большой песочный пляж, занятый людьми наполовину. Оставив машину за кустами, они вышли на пляж и расположились у воды. Песок здесь был глубокий, проехать до воды было проблематично, хотя некоторые любители пытались: две колеи от колес упирались в развороченные до глины горы песка.

Дима разделся по-военному быстро и что-то ей сказал, — наверное, позвал плавать. Все-таки одежда скрывала его живот. Животик у него был, как у Антона, и как положено пятидесятилетнему мужику. Но ноги и живот пока не дряблые. Со спины он даже очень поджар. И загар у него хороший, можно позавидовать. Неудивительно. Каждый день купается, как на курорте.

От предстоящего ей раздевания и попытки сравнить Диму с собой, в висках женщины стучала кровь, а в ушах шумело, мешая слышать.

Ирина расстелила на песке старое одеяло Андрея, которое взяла с собой, и, отвернувшись от Димы, сняла шорты и футболку, окинув неутешительным взглядом пустоватый лифчик, натянутые бедрами плавки, бледные ноги и начинающий дрябнуть живот. Повернувшись к нему, она специально не стала сразу присаживаться на одеяло. Пусть рассмотрит ее получше.

Озеро было не очень большое и не глубокое, вода — еще теплее волжской. На середине карьера было несколько мелких мест, где, ближе к противоположному высокому берегу, две девчонки бесстыдно целовались, обняв руками и ногами похожих друг на друга здоровых бритых мужиков, а около пляжа шумная компания разгоряченных алкоголем великовозрастных парней с матерком и гоготом дралась за надувной матрас.

За Димой Ирина плыть отказалась, поплавала у берега в сторонке от детей. Несколько раз она с удовольствием окунулась с головой, смыв с себя весь негатив, и вышла на берег наблюдать за заплывом своего кавалера.

Солнце присело на макушки сосен. Высокий берег и его пляжики были в тени. Дима, огибавший озеро по периметру и пропавший в тени, выплыл из нее вместе с утками. Утки и Дима плыли к ней вдоль берега, точно наперегонки. «Как утка!» — невольно улыбнулась Ира. Солнце слепило глаза, следить за пловцами стало неинтересно, и Ира переключилась на соседей. В основном, работающая молодежь из пригорода, оставляющая после себя мусор. Химическое пиво. Сигареты. Показное веселье.

Даже не верилось, что всего десять лет назад, как рассказал Дима, когда деревенские коттеджи с двух сторон еще не подошли к озеру, тут было чисто и романтично малолюдно.

Внимание Ирины привлекли две женщины с маленькой мохнатой собачкой, сидящие на большом покрывале, разложенном у самой воды. Женщина постарше опекала большого больного мальчика с вывернутой правой рукой. Мальчику было лет восемнадцать. Он был болен на голову, смотрел исподлобья, зверьком. Мальчика звали Пашей. Раз в минуту он громко называл себя резким лающим голосом: «Паша видит!», «Паше жарко!», «Паша будет купаться!» Его мама была Ириной ровесницей, с хорошей фигурой, приятным лицом и мягким взглядом. Мама поглаживала сына по плечам, успокаивая.

Несколько раз терпеливо переспросив, пойдет ли он плавать, она достала из сумки маску для плавания с трубкой. Паша оживился и поднял голову, чтобы мама одела ему эти приспособления. Потом она помогла ему подняться и пошла с ним в воду, как с маленьким.

Паша зашел в воду по колено и, нагнувшись, стал в нее всматриваться, рассматривая свое отражение. Мама стояла рядом, ждала.

— Ну, давай, окунайся. Паша может, — наконец, сказала она.

— Паша может! Паша может! — радостно пролаял мальчик так громко, что на них оглянулась половина пляжа.

— Не кричи! — приглушенно прикрикнула мать и осторожно потянула его за руку на глубину.

Покачнувшийся мальчик испугался и зло вырвал руку:

— Паша боится!

— Ну все, все, не кричи! — еще раз прикрикнула она на него.

Мальчик снова принялся всматриваться в свое отражение, наклоняясь все ниже, точно играя. Вот он наклонился к самой воде, высунул большой язык, тронул воду и отпрянул. Засмеялся, опять наклонился и попробовал лакать.

— Нельзя пить! — прикрикнула мама.

Паша отпрянул и, оставаясь в согнутом положении, стал смеяться и громко повторять:

— Нельзя пить! Нельзя пить!

— Не кричи! — снова осекла его мать.

— Не кричи! — громко повторил мальчик.

— Не будешь плавать? — поняла женщина. — Снимай маску. Я пойду на берег.

Паша остался разглядывать свое отражение и играть, наклоняясь к воде. Теперь он не пытался лакать, а только касался воды языком, и кричал тому, кто был в воде:

— Нельзя пить!

— Паша, теплая вода? — спросила следящая за ним мать.

— Теплая вода! — подтвердил мальчик и, словно что-то сообразив, присел на корточки, окунувшись.

— Теплая вода! — повторил Паша и еще раз окунулся.

Потом его заинтересовало, как с мокрых трусов стекает вода. Что-то вспомнив, он стал трогать трусы здоровой рукой и, отдергивая ее, говорить: «Паша, нельзя!»

Дергаясь, он задел болячку под локтем больной руки и стал пытаться выворачивать локоть и трогать больное место.

— Не срывай болячку! Будет болеть! — увидела мама. — Иди сюда! Иди греться, ты замерз.

— Будет болеть! Паша замерз! Будет болеть!

Мальчик вышел из воды и задрожал. Мама обернула его большим полотенцем, промокая воду, посадила на покрывало рядом с собой. Она ласково поглаживала сына, тихо уговаривала его, почти напевая, и смотрела в одну точку, куда-то через озеро.

У нее и голос был приятный, певучий. От этого женщину было жалко еще сильнее. Что с ней случилось? Почему у нее такой ребенок?

Все это время молча сидевшая на покрывале другая молодая женщина повернула голову в сторону Ирины, показав свои глаза и правую руку, вывернутую также, как у мальчика. Молодая женщина была его старшей сестрой, и она тоже была больна. Теперь Ире стало понятно, почему на нее одели такие старушечьи длинные плавки. Что было, то и одели, какая ей разница?

Ира подумала, что женщина наверняка вырастила детей одна. Как она смогла? Невозможно себе представить. И чего стоят Ирины тревоги и переживания в сравнении с тем, что пережила эта женщина, и что ей еще предстоит пережить?

Согревшийся Паша скинул с себя полотенце и толкнул собачку. Собачка подвинулась и грустно посмотрела на Иру. Ее взгляд в этой семье был самым умным после хозяйки.

Уже давно Ирина наблюдала за этой картиной вместе с наплававшимся Димой.

— Не дай бог, — тихонько сказала она ему, не выдержав. — Как страшно. Кому нужны эти дети, кроме матери?

— Если они живы, значит, так нужно, — ответил Дима.

— Людям они точно не нужны!

— Значит, они нужны богу.

— Зачем?

— Не знаю. Может быть, для того, чтобы мы их увидели, — сказал Дима. — Я уже давно придерживаюсь теории о том, что бог разговаривает с людьми на языке их жизненных обстоятельств. Он показывает все, что нам нужно знать, и только от нашей внимательности зависит, увидим мы эти подсказки или нет, а от нашей нравственности, — сможем или нет их использовать с пользой для себя и других людей.

— Наше общение ты тоже считаешь знаковым? — спросила Ирина.

— Ты зря смеешься, — ответил Третьяков. — Ничего не происходит просто так. Раз мы тянемся друг к другу, — это нужно нам обоим.

— Мне нужно домой, — сказала Ирина. — Грустная получилась поездка. Наверное, это тоже знак. Наверное, завтра мне уже не захочется кататься. А так поначалу понравилось…

Пока они говорили, тень захватила все озеро, дотянувшись до низкого берега; пляж практически опустел.

— Мы сегодня припозднились, а вечером на природе всегда грустно, — сказал Дима. — Завтра пятница, мы поедем пораньше и не будем кататься допоздна. Когда солнышко высоко, грусть-тоска слаба.

— И тебе нравится меня катать? — спросила Ира, еле остановившись, чтобы не договорить вертящееся на языке «Не очень молодую и красивую, и вряд ли подходящую тебе женщину?»

— Если бы не нравилось, то не катал, — первый раз за вечер улыбнулся Третьяков, и в разом оттаявшей женской душе запело все, что только могло в ней запеть.

Жалость и чертов голос (6)

Пятницу Третьяков посвятил поездке по источникам.

Первый из них был самый простой и близкий, в сосновом лесу, который они проезжали накануне. Вода вытекала из-под корней многовековых сосен, держащих края оврага. Тонкие ручейки бежали с разных сторон по его дну, собираясь у небольшой каменной запруды, из которой по желобу вода лилась ручьем-водопадом на ровную площадку, устроенную для питья и набора воды в посуду, и утекала вниз по заросшей травой и крапивой земле в сторону речки. Овраг был метров двадцати шириной и глубиной в три-четыре человеческих роста. На дно, к рукотворному водопаду, вела тропинка со ступеньками, образованными корнями деревьев. Из обязательных святынь здесь был крест с крышей домиком, вкопанный между двух ручейков в тени самой древней сосны.

Вода была хороша на вкус, ломила зубы. Сосны-хранительницы снизу, из оврага, казались Ире сказочными великанами, достающими до неба. Заросшая травой темная часть оврага с крестом тоже была как из сказки. Ирина медленно повернулась вокруг себя. Склоны оврага, ручейки, солнечные лучики, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, заросли травы, тропинка, поднимающаяся в сухой теплый лес, — плавное вращение создало завораживающую сознание панораму, замедляющую время. Если бы не слетевшиеся комары, идиллия сопричастия и проникновения в еле слышное гулкое волнение леса могла стать полной.

На тропинке Дима протянул Ире руку, чтобы помочь подняться на самую высокую ступеньку. Она по инерции схватилась за нее, потом выпустила. Ей не хотелось быть похожей на его жену, которой он помогает подниматься. Сильно отталкиваясь ногами от корней, она как пружина взлетела наверх, обогнав мужчину и постаравшись сделать вид, что приложенные усилия ей ничего не стоили.

Выбравшись из леса уже знакомыми женщине длинными дорожными волнами, они еще полчаса ехали по хорошему шоссе до второго источника. Ориентиром для поворота к нему была деревня с трехглавой белой церковью и пристроенной колокольней, синяя глава которой из луковицы в нижней части переходила в устремленную в небо пирамиду в верхней. Наезженный проселок вел мимо деревни в темный еловый лес. В лесу они остановились и пошли по утоптанной многими ногами влажной дорожке, вдоль которой как часовые стояли высоченные необхватные ели. Ире казалось, что сказка продолжается: из светлого леса молодец привез девицу в темный, где хранятся все лесные тайны, где хозяева — лесная нечисть, а люди — редкие гости.

Перед спуском к источнику, на широкой полянке, закрытой елями от солнечного света, стояли две резные беседки с лавками и дубовым столом. На орешнике и березе за ними висели сотни разноцветных тряпочек, привязанных суеверными людьми, а чуть дальше начиналась капитальная деревянная лестница с удобными перилами и широкими ступеньками, ведущая метров на двадцать вниз, к бревенчатому домику с купальней под навесом.

Над входом в домик висела иконка, внутри, над чашей с водой — еще одна. На полочке под иконкой стояли одна прямая потухшая свечка и несколько кривых огарков.

Дима пошел за домик раздеваться. Чтобы не смущать решившего купаться мужчину, Ира осталась в домике, смотрела, как вырезаны окошко и подоконник, как хитро встроена в стену лавочка, как просто и с какой любовью устроена каждая мелочь. Было слышно, как за стеной купается Дима. Судя по тихим звукам, он не прыгнул в воду с размаха и не плескался, а осторожно сошел по ступенькам и несколько раз окунулся.

Ирина вышла к мужчине ровно в тот момент, когда он подошел к двери. Его глаза горели, щеки разрумянились и ей показалось, что он подрагивал.

— Ты зачем намочил голову? — строго спросила Ира.

— Чтобы оставить воде свои болячки, в купели надо окунаться с головой, — весело ответил мужчина. — И окунаться три раза, во имя святой троицы. Еще и креститься. Я, правда, не крещусь, но ныряю три раза, как научили.

— Иди, окунись, — предложил он Ире.

Ужас какой! Ее пробрала дрожь уже от одного предложения. Она трогала воду — жутко холодная.

— Нам повезло, что никого нет, — продолжал Дима. — Тебе даже купальник не надо одевать. Иди, я покараулю. Окунись без головы, один раз, если боишься заболеть. Выскочишь помолодевшей, кожа загорится! Сразу поймешь, что я сейчас чувствую!

Нет! Пока это удовольствие не для нее.

До третьего источника они ехали еще полчаса. Проехали райцентр, железнодорожный переезд, красивый мост через красивую Волгу с непривычно высокими зелеными берегами и белыми валунами у воды и в воде. От дорожных впечатлений и многих поворотов голова Иры опять закружилась и потеряла ориентацию. Направления на север, юг, запад и восток больше не имели смысла. Ей стало все равно, куда они направлялись. Ей было все равно, поворачивали они налево или направо или продолжали ехать прямо. Главное, путь вел их вперед, и это было правильно…

Третий источник был совсем обжитой, с несколькими постройками, и располагался не в лесу, а в речной низине между полей. К нему вели две проселочные дороги, а, когда они подошли к деревянным домикам, по ту сторону речки Ирина увидела еще и третью.

Вокруг небольшого спускающегося к речке луга с подстриженной травой и разбитыми цветочными клумбами, между купальнями, часовнями, молельным домиком, мостиком через речку и целым рядом мест для пикника с мангалами и крытыми верандами для отдыха были проложены дорожки и деревянные мостки над болотистыми местами. По дорожкам и мосткам парами и группами ходили люди. Сверху в луг уткнулись десяток легковушек и две заказные маршрутки — синяя «Газель» и белый «Паз». Перед большой часовней две предприимчивые женщины в белых платках собирали пожертвования на строительство храма и заодно торговали пятилитровыми пластиковыми бутылками — пустыми и наполненными освященной водой из родника, все по одной цене и дороже, чем вода в магазине. Одинокая бедная березка на задах часовни была как разукрашенная елка — в ленточках и тряпочках, шевелящихся на ветру.

Купальни были устроены в двух домах, отдельно для мужчин и женщин. От сараев дома отличали небольшие окошки по обе стороны от двойной двери, открывающейся половинками налево и направо. Около женской купальни ожидали очереди три или четыре пожилые женщины и девочка, перед мужской очереди не было.

Дима провел Ирину мостками к роднику за большой часовней, потом ко второму источнику у реки, который был в домике с тремя оконными проемами без стекол, и, через мостик, к третьему роднику, возле малой почерневшей часовни и за заболоченной и закрытой кустами лозняка шустрой речушкой. Две худосочные березки перед мостиком и за ним тоже стояли с повязанными разноцветными ленточками-тряпочками, но уже не с ног до головы, а только там, где доставала рука.

Воду они пробовали всюду.

— Где вкуснее? — спросил Дима, когда они повернули обратно.

— Из здешних мне понравилась в домике у реки, — ответила Ира.

— А из всех, где мы были?

— В этом домике и на самом первом источнике, в светлом лесу.

— Да? А мне кажется, что вода всюду одинакова, — сказал Дима с грустью. — Видишь, как я. Не разбираю. Не дано.

Долго он не расстраивался, опять побежал купаться, — когда только успел нагрешить? Ирина улыбнулась, подумав, что если он успел нагрешить, то в своих тайных желаниях.

Возвращались они в город засветло, как Дима и обещал накануне. Вчерашней грусти не было. Была легкая усталость, заторможенность мыслей и желание помолчать. В проигрывателе тихонько мурлыкали про любовь итальянцы. Мимо проплывали леса, деревни, поля, и снова леса и леса, сосновые и еловые, березняки и осинники, редкие и дремучие, сухие и влажные, — молчаливое богатство русской земли.

— Ты зря меня приучаешь кататься, — сказала Ирина, когда ей надоело молчать. — Я привыкну к баловству и буду мучить мужа глупыми требованиями.

— Разве он тебя не возит?

— У нас в семье не принято кататься просто так. Зря катать деньги. Зачем? И потом, мы бережем машину. Нам пока не купить другую, если что. У всех ведь разные доходы. У нас они очень маленькие. Тебе даже сложно представить, насколько.

— Мой отец тоже считал, что все это баловство, — захотелось ей договорить. — Ни к чему. Он никогда никого специально не возил. Не хотел баловать. Маму тоже. Даже подвозил нас всегда неохотно.

Дима пожал плечами. Пусть удивляется. Ирина подумала, что не выдала ему семейных тайн. Просто она хотела сказать, что каждый человек в одних и тех же обстоятельствах поступает по-своему. Так, как ему представляется правильно. И это не хорошо и не плохо, а то, из чего складывается жизнь.

— На дачу завтра не собираешься? — спросил Дима.

— Не хочу. Меня туда тянет весной, когда посадки. А когда проходит клубника, тяга заканчивается. Пусть мама одна едет. У нее все разные придумки, надоело слушать. Она теперь придумала красить сарай. Отец его ставил без фундамента, все нижние доски сгнили. Антон говорит, что сарай надо поднимать, а лучше сносить и строить другой. А она купила краски. Сама покрасить не может, надеется на нас. Я сказала, что не полезу, боюсь. «Пусть Антон приедет». Ну да, ему осталось еще только навернуться с крыши. «Ему некогда, он дом строит». «Пусть тогда Андрей». Нет, ты представляешь? Из-за гнилого сарая готова угробить единственного внука!

— Тогда завтра едем на шашлыки. Ты не очень привередлива в плане мяса? — спросил Третьяков. — Просто я покупаю в магазине уже замоченное мясо, так и дешевле, и не надо возиться.

— Главное, чтобы оно не пахло боровком. Не переношу запаха мужика, — рассмеялась женщина. — В остальном я очень непривередливая. С детства ем все, что дают.

С Ириной происходило что-то странное. Еще неделю назад она и в страшном сне не могла бы подумать, что сможет ездить по лесам с мужчиной. Отдыхать, купаться, соглашаться на шашлыки. И что это ей будет нравиться. Куда только делось внушенное непоколебимое убеждение в том, что замужней женщине каждую минуту везде и всюду должно быть интересно с мужем. Она так всегда и старалась поступать. Но что она может сделать, если устала? Если ей неинтересно? Может себя обманывать, конечно. Она этим и занимается много лет. Она бы и дальше этим занималась, если бы не Дима.

Что Дима за человек? Он ведет себя так, как будто ему от нее ничего не надо. Но ведь так не бывает. Она еще не очень старая. И у нее есть то, что надо мужчине. Она не очень красива, конечно, но если бы она не нравилась Диме, разве он уделял бы ей столько внимания?

Последнее время она думала о Диме столько, сколько когда-то давно думала о будущем муже. И что для нее было самым удивительным, с мыслями о Диме она стала больше думать и об Антоне. Еще недавно она переживала, что стала для своих мужчин домовиком, необходимым кухонным приложением и, вдобавок, источником средств для выживания семьи. И от этих мыслей внутри нее наступало такое опустошение, что она почти потеряла свою суть. Она была как автомат, выполняющий заученную программу. И хотя она обижалась на Антона за все, что он должен был делать, как мужчина, а не делал, — а, в глубине души, за то, что за своими болезнями и неумением заработать он потерял к ней интерес, как к женщине, и она в ответ устала от него, — теперь, после приближения к Третьякову, она начинала понимать, что в не озвученном разладе с мужем есть доля ее вины.

С Димой ей было легче. Почему? Когда она начала встречаться с Антоном, симпатия ее к нему была побольше, чем нынешняя симпатия к Диме. Куда все ушло? Почему с Антоном все так сложно? Почему ей легко с Димой? Даже дышится по-другому, когда он рядом, полной грудью. Почти как в лесу, куда он ее возит. И почему Дима тоже тянется к ней? Тоже симпатия? Если и есть, то не такая уж и сильная. Она видела посильнее. Остается одно: они не мешают друг другу своей жизнью и своими интересами, а наоборот, поддерживают интересы другого, сопереживают за них, сочувствуют случающимся неудачам.

Неужели с мужчиной легко, если устроиться так, чтобы не играть роль властительницы и не позволять ему властвовать над собой?

Разве интерес друг к другу поддерживается одним чувством долга? Если бы еще долг был осознан всеми ее клеточками и душой, если бы он не был данью обычаю и привычке, если бы нес радость, а не безразличие…

Почему они с Антоном решили, что соединившись, стали обладать друг другом, как собственностью, как одушевленной вещью, которая всегда должна делать то, что представляется правильным собственнику? Только потому, что все вокруг живут таким образом? Но разве все вокруг живут счастливо? Скорее, наоборот. Разве так жить разумно? Когда счастье и радость, которые разлиты в природе на каждом шагу, утекают из рук, как вода?

И насколько бы все для Иры упростилось, если бы с Антоном не получалось так, что она ему всегда должна. И если бы еще ей научиться не ждать от него того, чего он не может. Может, тогда им обоим станет легко дышать и легко говорить правду? И, может быть, даже близость, которую они неосознанно отдаляют, потому что она превратилось в механическое действие, снова станет для них желанной?

Конечно, им с Антоном еще тяжело от того, что они не могут себя найти в новом мире, где деньги стали значить чрезмерно много. И что сын в этом похож на родителей. Но ведь не только они не могут себя найти. У многих ее знакомых тоже не очень это получается. У того же Димы, например. С его умной башкой можно было рассчитывать в жизни на большое. Но ведь все равно при этом люди стараются жить в радость, как учит природа, а не мучиться, как заставляют товарищи, заделавшиеся господами. Значит, и она может жить с радостью. Если у нее пока не получается, она может научиться. А потом научит мужа. И сына. И заживут они счастливо, как обещают в сказках, и как у них с Антоном иногда получалось в молодости.

Разволновавшись на ровном месте, Ира весь вечер не могла ничего делать, а только думала думу, навеянную общением с Димой: как ей все и всех в семье или хотя бы себя, для начала, переделать так, чтобы всем людям, кого она любит, приносить одну только радость, и чтобы они отвечали тем же.

Когда она улеглась в постель, к этой думе добавилась другая, с другого голоса, который она про себя давно окрестила чертовым.

Чертов голос нашептывал, что она уже села Диме на шею, и что это положение неудобно для взрослой женщины. Бедный мужчина уже не знает, куда ее везти и что ей предложить, чтобы понравиться. Он определенно видит в ней женщину, и если ей это приятно, то как-то надо соответствовать сложившемуся положению вещей.

Она не обратила внимание, что слово «соответствовать» по смыслу близко к слову «должна», которое она уже посчитала раньше виновником несчастья своей семьи. В голове засело другое.

Долгие годы экономии на мелочах приучили ее жалеть любые траты, если они оказывались бесполезными. То, что Дима тратит на нее свое время и деньги бесполезно, было неправильно. Еще эти шашлыки он придумал, а она не возразила. Одни траты у мужика. Муж ей два года уже не устраивал шашлыков, а чужой мужчина готов. Но почему он чужой? Потому что не муж и не брат?

Ирина попробовала представить, что Дима взял бы вдруг и исчез из ее жизни — не смогла. Для нее это было бы очень больно. Значит, не чужой. А раз так, то почему она решила, что его траты на нее бесполезны?

Тут она подумала, что Дима мог бы очень просто ее добиться. Вместо всех этих глупых, с обыденной точки зрения, катаний Дима мог бы пригласить ее в ресторан. Она сто лет не была в ресторане. Пошла бы, не устояла.

Потом она подумала, что у него и без ресторана было несколько возможностей ее взять. Будь она на его месте, уже давно бы добилась своего. Ирина уже готовилась заснуть, но сцена, в которой она добивается своего, так ярко ей представилась, что она очнулась, одна, в полной темноте, в холодной постели, с предательски стучащим сердцем и пересохшим горлом, и чуть не заплакала.

До этого она жалела других, а тут ей так стали безразличны другие и так жалко себя, что она с нескрываемым удовольствием выслушала жалеющий ее голос, который объяснил, что она любит Диму и может позволить ему любить себя. Это простое решение расставляло по своим местам все, кроме долга жены блюсти себя для мужа. Но Ирина уже не хотела такого долга. Она уже устала проявлять инициативу, залезая в постель Антона, когда срок их воздержания становился чересчур неприличным. И устала от его возни, когда пропадало последнее желание, и она раздвигала ноги, торопя мужа побыстрее сделать то, что становилось противным.

Ирина переживала теперь только за то, что не умеет, как другие женщины, подать мужчине ясный знак, особенно такому сложному мужчине, как Дима. Но все равно ей надо было что-то попробовать. Хотя бы просто из благодарности к человеку, разбудившему ее чувства. Последняя мысль ее совершенно успокоила.

С этой мыслью женщина уснула и всю первую половину ночи видела стыдные сны, в которых горячие руки Третьякова поворачивали ее на спину и на живот, как это делал Антон. Она всхрапывала, ворочалась с боку на бок, пока, наконец, разметав по подушке стриженые волосы и откинув в сторону левую руку, не замерла, провалившись в небытие и безмятежность…

На шашлыки они приехали в тот недалекий от города сосновый лес, который Ирина назвала для себя светлым. У одиноко затаившегося в лесу коттеджа Дима повернул в другую, противоположную от источника сторону, и они выехали на высокий речной берег с песчаным обрывом. На берегу было очень сухо, и редко росли корабельные сосны, рассмотреть макушки которых можно было, только задрав голову. Сосны покачивались от верхового ветра, и это качание чувствовалось спиной, если встать на краю обрыва. Там замирал дух от высоты, и нужно было удерживать себя от желания шагнуть вперед и побежать-покатиться по отвесному песчаному склону, врезающемуся в реку.

На сухих полянках с бодрым вереском и грустными черничными и брусничными кустиками, ягоды на которых сгорели от жары, стояли две брезентовые палатки в виде шатров, а ниже по течению, в скрытой высоким берегом от ветра зеленой низине был разбит палаточный лагерь, огороженный двухцветным шнуром, — с флагом на флагштоке, вкопанными в землю бревенчатыми столами и лавками, котлом на кострище и жмущимися, чуть не налезающими одна на другую палатками.

Дима сказал, что это москвичи. Он надеялся, что они свернутся в связи с обещанным похолоданием и дождями, но ребята, видимо, решили добрать последние жаркие деньки.

Толкаться с ними не хотелось, и они поехали в сторону источника. Проехав коттедж и ручей за ним и не доехав до оврага, они свернули в сосновое редколесье и выехали на поляну на высоком берегу с двумя кострищами и без людей. Дима принялся хозяйничать. Свой мангал он доставать не стал, решив использовать оставленный на кострище. Углей у него не было. Составленные в поленницу бревнышки он забраковал, назвав сырыми. Дров окрест было много. Он притащил две сухие сосенки, расколотил их топором, составил в мангале домиком, поджег. Смотреть на него за работой было приятно.

Костер быстро разгорелся. Дождавшись сильного огня, Дима набросал в мангал поленьев для будущих углей. Ветерок раздувал пламя и, порывами, так сильно, что Ира боялась пожара. Дима ее успокаивал, показывая специально подкопанную под мангалом землю и канавку, выкопанную вокруг кострища.

Когда огонь развалил выстроенный в мангале домик, Дима подвигал поленья, равномерно распределив их по всему железному пространству. Языки пламени перестали взлетать из мангала вверх, и огонь загудел ровно и делово, как в печке. Он сказал, что пока можно погулять, и повел Ирину по тропе, идущей вдоль берега. На склоне росла трава, кусты и березки, гнили стволы упавших и спиленных сосен. Внизу была заросшая старица. Речки видно не было. Она шумела за поднимающимся за старицей берегом, заросшим крапивой и кривыми низкорослыми деревьями. Ясно видный отсюда красный сосновый лес, на одной высоте с ними, был уже по ту сторону реки.

В лесу, по которому они шли, было сухо, много черничных кустиков, все — без ягод. Через три или четыре плавных поворота тропинки места показались ей знакомыми. Тропинка все это время незаметно поднималась, а когда пошла вниз, Ира увидела впереди полянку перед оврагом с родником и поняла, где они расположились. Дима порадовался вместе с ней тому, что она узнала место, и они повернули обратно.

Огонь в мангале продолжал обугливать поленья, его работа была в самом разгаре, и Дима предложил пока пойти к речке. Ирина за последние дни поняла, что ее спутник готов залезать в каждый водоем на своем пути.

Они спустились по отвесной тропе к старице. Тропа была скользкой. В одном месте нога Иры поехала, и она оперлась на руку мужчины. Спускаясь дальше осторожно, она вспомнила свои вечерние терзания. Она подумала, что если бы оттолкнула Димину руку, то налетела бы на него, так что ему пришлось бы ее обнять и прижать к себе, чтобы не завалиться вместе с ней.

Через старицу перешли по бобровой плотине. Дальше тропинка шла через крапиву. Ирина ступала осторожно, чтобы не обжечься, подняла руки вверх. Пройдя заросли из лозняка и тальника, они вышли на берег с деревьями, где, кроме ивы, росли березы, осинки и даже одинокая яблоня, усыпанная зелеными плодами. За рекой перед ними открылся сосновый лес на утесе с песочным обрывом, похожим на тот, куда ее сначала привез Третьяков. Противоположный берег был как на ладони, метрах в двадцати, а их берег спрятался за кустами и деревьями. Дима сказал, что в мае нечаянно увидел отсюда купающуюся на том берегу молодую женщину. Она шумно окуналась в холодной воде, а потом медленно вышла из воды к своему мужчине, который искупался раньше и ждал ее на берегу с полотенцем. В тот день было солнечно, как сегодня, только воздух еще не прогрелся и в теньке казалось прохладно. Красивая походка голой женщины, терпеливо ждущий ее кавалер, их белые тела с капельками воды в солнечном свете, смех и голоса, видная на расстоянии любовь и беззаботность, как будто они были одни в целом мире, — странным образом несли в этот мир жизнь и радость, украшая его. И красота эта, которую почувствовал и увидел Дима, была настолько сильна и настолько интимна, что он устыдился, отвернулся и потихоньку ушел, чтобы не мешать.

Ирине понравился Димин рассказ, хотя она и не поняла, зачем он его рассказал. Она не смогла бы красиво выйти к нему из воды, как та женщина, за которой он подсматривал. Она даже пока не хотела купаться. Они с Димой могут придумать что-нибудь более подходящее для их возраста.

Дима сказал, что на этом месте, по сути — острове, часто бывает безлюдно. Тут если только рыбаки сидят, из самых терпеливых, да еще однажды он видел мужика с маской, ныряющего за раками.

Чтобы искупаться, можно было спуститься на песчаный пляжик у самой воды, длиной шагов в десять и шириной в два. Но Дима не захотел одевать плавки и пошел на укромную полянку за березой, где был спуск с поросшего травой обрывочка прямо в реку.

Он выплыл на середину реки, видный как на ладони, и попытался осилить быстрое течение. Поплавать у него не получилось. Воды было по пояс. Он сказал, что так мелко здесь еще никогда не было. Когда он встал посреди речки, в дрожании прозрачных струй Ирина увидела черные волосы внизу его живота и отвела взгляд.

Пока они ходили на речку, дрова к мангале превратились в черный уголь с красными огоньками. Освежившийся и оживившийся Дима ловко нанизал на шампуры мясо и устроился на стульчике около мангала, с видимым удовольствием ворочая шампуры. Ирина покрошила огурцы с помидорами и хлеб, и постаралась красиво разложить их вместе с зеленью и пакетиком кетчупа на старой скатерти, которую Дима нашел в машине и расстелил чуть поодаль на земле.

Закончив хозяйничать, она устроилась рядом со скатертью на стульчике, любуясь мужчиной, белым дымком от мяса, высокими деревьями, синими кусочками неба между их зеленых крон, дыша полной грудью и радуясь появившемуся у нее легкому дыханию. От густого лесного духа и вкусного мясного запаха ее голова плыла и наполнялась нежностью ко всему окружающему и к Диме, как неотъемлемой части этого окружения.

Приготовленный шашлык показался очень ароматным и сочным. Она хотела культурно съесть три или четыре кусочка, но Дима ел мясо с таким аппетитом, что она неосознанно погналась за ним и сбилась со счета, сколько съела. Смотря на два сиротливых кусочка в миске, оставшихся от двухлитровой банки с шашлыком, Ирина немного переживала, что Дима мог посчитать ее жручей женщиной, что совершенно не соответствовало действительности.

— Я знаешь, чего боялась? — спросила Ирина в установившемся между ними настроении сытого благодушия. — Что ты возьмешь с собой вино, и мне придется пить. А ты такой молодец, не взял. Помнишь, как мы гуляли раньше в отделе? Я помню. Ты тогда много выпивал. И хоть умел пить и не становился дураком, мне это все равно не нравилось. Теперь ты совсем не выпиваешь? Врачи запретили, или жена воспитала?

— Да нет. Наверное, мудрею, — ответил Дима. — Совсем не пить получается, но стараюсь. Хочу смотреть на мир трезвыми глазами. И нравиться таким женщинам, как ты.

— Никогда бы не подумала, что ты будешь за мной ухаживать, — сказала Ира, как бы рассуждая сама с собой. — Ты мне никогда ничего не дарил. А в этом году сначала подарил шоколадку на Новый год. Потом привез мне цветы, когда я ушла с работы перед Восьмым марта. Мне даже показалось, что ты хотел меня поцеловать, когда их вручал. Наверное, поцеловал бы, если бы я не растерялась, и в прихожей не было мужа. Теперь ты меня катаешь по лесам, кормишь шашлыком. Никогда бы не подумала.

— Ты меня совсем застыдила, — сказал Дима. — Я без тебя знаю, что не очень внимателен к женщинам. Странно, что ты помнишь такие мелочи.

— Ну, нет. Для женщин это совсем не мелочи. А ты действительно хотел тогда меня поцеловать, но застеснялся мужа?

Провокация сработала. Дима потянулся к Ирине и поцеловал ее в подставленные губы. Поцелуй получился короткий и скомканный. Губы женщины ему не понравились. Они были тонкие, упругие, не похожие на раскрывающиеся податливые и теплые губы жены.

Ира поднялась со стула и встала рядом с мужчиной, прикоснувшись к нему телом. Он тоже встал и машинально обнял прильнувшую к нему женщину.

Ирина сплела руки у мужчины за шеей и стала делать то, чего не любила, — целоваться в губы. Целуясь, Ирина поняла, чего хочет Дима, и раскрыла его губам свои.

Его руки залезли к ней под футболку, гладили спину и доходили до бедер. Когда они попытались нащупать грудь, Ирина мягким кошачьим движением повернулась к мужчине спиной. Одна его рука обхватила ее за живот, другая остановились перед шортами. Помогая, она расстегнула пуговицу на поясе. Рука Димы, подрагивая, опустилась ниже. Расслабив ноги, Ира повернула к Диме голову и, ухватившись рукой за шею, и стала делать то, что ей понравилось, — целоваться с ним раскрытыми губами.

Вдруг она испугалась нерешительности мужчины, который вроде бы уже был в ее власти. Дима гладил ее живот и трогал расслабленное междуножье. Она чувствовала, как нарастает его возбуждение, и как оно передается ей. Она думала, что ему уже надо было снимать с нее одежду, а он медлил, словно потерялся.

— Подожди, — сказала она грудным голосом, сама сдернула с бедер и шорты, и трусы, и немного наклонилась, предлагая мужчине действовать.

Дима за спиной пыхтел и медлил, начиная раздражать. Она подрыгала и переступила одной ногой, освобождаясь от улегшихся на ступнях ног шорт с трусами. Наконец, Дима активизировался. Она почувствовала горячую плоть между ног и почти успокоилась. Ей осталось только помочь ему закрепиться. Не успевая толком войти в нее, он выскальзывал. Наверное, спешил. Или у него был недостаточный размер для такой позы. Ирина попробовала прижаться к мужчине посильней и подстроиться под него.

Она очень постаралась, и у Димы получилось. Вскоре она почувствовала его в себе достаточно глубоко и перестала изворачиваться. Все это время подлаживания она слышала прерывистое дыхание мужчины за спиной и направляющий и похваливающий ее за правильные действия внутренний голос, а когда почувствовала в себе Диму, перестала слышать и его, и себя. Голова разом отказалась соображать, жар из нее перекинулся на живот, и женщина непроизвольно и резко задергалась, задавая ритм совокупления и подсознательно убыстряя его до тех пор, пока ее ноги не сжались в сладкой истоме. Сжавшись, она замерла и закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по всему телу и спускается по ногам, доходя до всегда холодных ступней и согревая их.

После минутного опустошения голова стала проясняться.

Ирина услышала многоголосье звуков, увидела многоцветье красок прекрасного мира, созданного для жизни в радости и любви, и задумалась, как теперь ей жить. Добившийся своего внутренний голос молчал, спрятался, как будто его и не было, и она поняла, что на этот вопрос ей придется отвечать самостоятельно.

Милый друг (7)

Денек после обеда разгулялся на славу. Недавней духоты уже не было, но жарило прилично. Сосны плохо защищали лесных жителей от высокого солнца. Летавшие вокруг и щебетавшие птички затаились. Перестал стучать далекий дятел. С заросшей брусничником соседней полянки, хоронившейся за кустами, тяжело поднялась шумная лесная курица и низко улетела вглубь леса.

Сидеть в сухом лесу стало трудно. Возвращаться домой не хотелось. Дима предложил искупаться, и они поехали на карьер.

Народу на озере в субботний день оказалось, как на море в высокий сезон. Весь большой пляж и у воды, и в глубине перед кустами лозняка был занят подстилками и голыми телами. Машины за кустами стояли почти вплотную.

Относительно свободное пространство на песке они нашли около знакомого семейства с двумя больными великовозрастными детьми и мохнатой собачки с умными глазами, смирно лежащей на широком покрывале.

Ира постелила себе старое детское одеяло, которое взяла на всякий случай из дома. Дима сказал, что устроится прямо на песке.

Искупавшись и присев на одеяло, Ирина стала наблюдать за мамой больных детей, успевающей, как ей показалось, делать одновременно два дела: следить за стоящим по пояс в воде со склоненной головой Пашей в маске и мечтательно смотреть через озеро на солнце над соснами, начинающее завершать свой круг. Ирине показалось, что когда они уезжали отсюда два дня назад, женщина смотрела в сторону высокого берега с тем же загадочным выражением лица. Как будто ничего не изменилось. Как будто этих двух дней не прошло.

— Как ты думаешь, о чем мечтает эта женщина? — тихонько спросила Ира наплававшегося Диму.

— Ни о чем, — ответил он. — Тупо смотрит вдаль и отдыхает, пока у нее есть такая возможность.

— Нет, ты не прав. Она мечтает. Интересно, о чем? Она такая сильная, не боится людей. Ведь все вокруг уже давно оглядели и ее, и ее детей, сделали свои выводы, осудили ее или пожалели и теперь делают вид, что не замечают. А она чувствует это общее желание не замечать чужой беды и не поддается ему. Я бы так не смогла. На ее месте я бы не смогла вылезти на люди или убежала бы от людей, у которых все хорошо.

— Паша видит! — неожиданно громко сказал мальчик, давно разглядывающий в воде свой образ в маске.

Многие люди невольно оглянулись на него и интеллигентно отвели взгляд.

— Паша видит! — повторил он недовольно. — Паше нельзя!

Великовозрастный мальчик опустил голову до воды и фыркнул, выдохнув воздух и подняв фонтанчик брызг. Поперхнувшись водой, он выпрямился и испуганно оглянулся на мать:

— Паше нельзя!

— Не кричи! Иди сюда, — позвала его женщина, поднимаясь с покрывала.

Мать и сын пошли друг навстречу другу и встретились у кромки воды. Если бы мальчик не горбился, он был бы выше матери, а так казался одного с ней роста. Паша подставил ей голову, она сняла с него маску, взъерошила, пригладила волосы и обняла сына.

Старая дева продолжала сидеть в одной позе, вытянув вперед ноги и опершись на здоровую руку, потихоньку покачивала головой и смотрела в сторону родственников. В ту же сторону смотрела и терпеливая собачка, лежавшая на покрывале с вытянутыми передними лапками.

Мать, обнимавшая больного сына, повела вокруг страдающими глазами, встретилась на миг взглядом с Ириной, и Ирина захотела поделиться с ней частью той спокойной нежности, которой сама наслаждалась уже половину дня. Она была готова отдать ей даже всю нежность, которой владела. Если бы только она могла.

Это желание отдать — вместо расстроившей ее прошлый раз жалости к женщине — было таким ярким и светлым, что Ире захотелось прижаться к тому, кому она могла отдать нежность. Она прижалась к Диме и обняла его, надеясь, что он чувствует то же, что чувствует она.

На волнах чувств ее время замедлилось, и в этом времени они с Димой стали очень далеки от окружавших их людей.

Они еще долго купались, лежали, сидели, смотрели друг на друга на фоне заходящее солнца, молчали, и им не было скучно.

Ирина любовалась круглым лицом с невыразительными чертами, которое казалось ей мужественным, и открытыми карими глазами, в которых отражались вода и небо, и которые казались ей честными. Под ответным Диминым взглядом она иногда и по привычке оглядывала свои тряпки, одетые на грудь и бедра, и чуть отворачивалась, чтобы показаться ему красивее. Зная, что в профиль ее лоб, прямой крупный нос, изгиб тонких губ и волевой подбородок соединяются в благородную линию, словно нарисованную художником, она хотела, чтобы Дима с его тонким умом и наблюдательностью непременно это оценил.

Вечер для них наступил незаметно, и с пляжа они уходили одни из последних, вместе с семьей с больными детьми, которую хозяйски повела за собой, мелко семеня лапами и помахивая коротким хвостом, оживившаяся лохматая собачка. За собачкой шла мать с большой сумкой через плечо. Потом Паша. Последней — старшая дочь.

По пути к машине Ира возвращалась из медленного времени в привычную реальность, раскрашенную новыми оттенками и представляющуюся поэтому обновленной. Она и сама казалась не похожей на себя. Например, ей совсем не хотелось есть, хотя за семь часов, прошедших после шашлыков, она должна была бы перекусить уже раза три, потому что привыкла есть мало, но часто. А вот не ела семь часов, только пила родниковую воду, и есть не хотела.

У одиноко скучавшей около кустов машины она уже совершенно очнулась. Тем более, что Дима, пользуясь сумерками и безлюдьем, обнял ее и откровенно залез ей в плавки. Близости не очень хотелось, к тому же она с детства боялась открытого пространства и кустов, из которых кто-нибудь может подсматривать. Ехать к нему или пустить его к себе домой она пока была не готова. Но и обижать мужчину в не покидавшем ее настроении отдавать себя людям тоже не хотелось.

— Не надо здесь, пойдем в машину, — попросила она его, потянув за тонированные стекла и заставив защелкнуть дверцы.

— Тебе понравится, вот увидишь, — сказала женщина, не узнавая себя.

Она залезла коленками на задний диван, спустила плавки и сложила голову с руками на спинку дивана, как будто делала так много раз, а не в первый.

Забелевшее в темноте пятно заставило мужчину забыть про тесноту и пристроиться сзади, как будто он делал так в машине много раз, а не в первый.

В охватившем его вожделении он гладил и трогал женщину обеими руками по всему телу: по спине, животу и по груди, сняв лифчик. Ира не успела попереживать по поводу открывшейся малости ее грудей, потому что ноги ее стали разъезжаться, и она почувствовала уверенно вошедшего и активно затолкавшегося мужчину, помогающего ей не сползти по дивану вниз.

После удавшейся в машинной тесноте и духоте близости им пришлось сбегать на опустевшее и потемневшее озеро и добираться домой почти в полной темноте.

— Ты переживаешь, что у меня маленькая грудь? — спросила Ирина, когда они уже подъезжали к городу.

— А я переживаю. Я всегда завидовала женщинам с грудью, как у твоей жены. Им всегда было легче. А у меня до пятнадцати лет вместо груди были набухшие соски. Знал бы ты, как я страдала от этого! Я не хотела слышать никаких объяснений про воспаление легких, которым переболела два раза подряд. Мне не было до этого дела. Мне нужна была грудь. Потому что меня единственную в классе не замечали мальчишки.

Третьяков ловил себя на странном ощущении созвучности с настроением женщины. Вроде бы она говорила сейчас о сущей ерунде, которую можно было пропустить мимо ушей, причем говорила так, как будто ей все еще было пятнадцать лет, но он вслушивался, сопереживал, чувствуя затаенную в словах боль, и молча разделял ее вместе с нею.

Прощаясь, они долго целовались в машине, как молодые. Ирина старалась делать это так, как нравилось Диме. Когда у нее заболели губы, она отстранилась и спросила:

— Как мы будем встречаться? Наверное, я должна теперь к тебе бегать, но я так не хочу. Ко мне домой тебе тоже нельзя.

— Мы придумаем, — сказал Дима. — Обязательно придумаем. Если людям вместе легче дышится и интересно, что-нибудь у них обязательно образуется.

Ира с облегчением выдохнула, услышав, что мир для Димы сегодня тоже обновился, и, взъерошив его седеющие волосы подсмотренным сегодня движением материнской руки, вылезла из машины, сразу почувствовав навалившуюся на нее усталость и желание побыстрее добраться до кровати.

Она спала как убитая, проснулась в семь часов утра полная сил и побежала под душ, который не смогла принять перед сном.

Помывшись, она захотела посмотреть на себя в зеркало.

У родителей в квартире был раскладывающийся трильяж, в который она, раздевшись и слушая испуганно стучащее сердце, рассматривала себя со всех сторон, вертясь и поворачивая боковые зеркала, пытаясь понять в девятнадцать лет, за что ее полюбил Антон.

В их с Антоном квартире такое большое зеркало было без надобности. Зеркало над туалетной полочкой в ванной было самым большим, больше зеркала в прихожей, перед которым она красила губы и подводила глаза. Но в него не было видно даже живота.

Она сложила кулачки в виде фиги и, дразнясь, подставила их к груди. Потом принесла из кухни табуретку и залезла на нее, чтобы рассмотреть живот и ноги. Осмотр низа ее тоже не вдохновил. Нужно было немножко подбрить волосы и вообще заняться собой. Постричься. Покр*аситься. Обработать ногти на ногах. Снова записаться на шейпинг, чтобы хотя бы бедра и зад приобрели былую привлекательность.

Вдохновленная громадьем задач, она обдумала их еще раз, наскоро позавтракав, и перешла к уборке квартиры. Впрочем, ей можно было не убираться. Свинячить без мужиков было не кому: плита на кухне блестела, все вещи лежали на своих местах, рыбацких штанов и блесен на балконе не было, туалет и ванная были чистыми. Все же она пропылесосила ковры, тщательно протерла во всех комнатах пыль и протерла влажной тряпкой полы.

Уборка у нее заняла чуть больше часа, а не полдня, как обычно.

Переместившись на кухню, она сготовила борщ на мясном бульоне, потушила овощи и курицу, сварила компот из попадавших на даче кислых яблок и остатков вишни. Постояв перед открытым холодильником и подумав, она накрошила в глубокую прозрачную миску свежей капусты, зелени, морковку и сладкое яблоко из магазина — получился витаминный салат, который осталось заправить маслом и соком лимона.

Пообедав борщом и салатом, Ирина села на диван в зале и сложила ручки. Настало время подумать о будущем.

Однако думать о будущем не получалось. Вместо этого она вспоминала свои вчерашние подвиги, краснела и улыбалась. Она знала, что полюбила и не знала, что ей теперь делать: плакать или радоваться.

Она подумала про Диму, который, наверное, уехал купаться, потому что говорил, что не может долго сидеть дома один. Какой он был нерешительный поначалу вчера и как осмелел вечером в машине…

Стоявшие перед домом машины поразъехались, телевизор она не включала — в квартире было тихо, и в этой тишине ей казалось, что она слышит пение лесных птичек, хруст высохшего белого северного мха под ногами, гул покачивающихся на ветру сосен и шелест их высоких крон, зовущих взлететь и полетать над землей.

К ней вернулись пойманные вчера настроение безмятежности и медленное время, в которых она четко увидела, как люди убивают любовь и несут в мир ненависть, мучая свою душу и души своих близких.

Она с ужасом видела, что тоже участвовала в этом процессе массового помешательства, когда опутывала Антона паутиной долга, а в минуты собственной слабости проклинала его и даже желала ему смерти; когда ненавидела людей, оказавшихся рядом и нелюбящих ее, считая причиной своих душевных болей не себя, а их.

Она видела, как любовь уходит, когда люди стараются запастись ею впрок. Как в огороженных для нее, чтобы не улетела, клетках, появляется ненависть и приводит с собой зло, которое начинает разъедать душу.

Любовь — вольная птица. Прилетает свыше. Дается всем и не принадлежит никому. Ее можно прогнать или убить, как и все живое, и тогда жизнь станет мукой, потому что петь о радости будет некому.

С высоты медленного времени Ирине показалось, что она способна побороться за любовь и многое исправить. В себе она уже не сомневалась, она думала о других, веря, что ее любви хватит на всех. Ира хотела, чтобы все были счастливы: и она, и Дима, и его жена, и ее Антон.

Теперь она знала, что сказать сыну, чтобы он взялся за ум, и хотела помочь подругам, особенно Светке, которая привыкла излучать показную радость. И еще Ирина пожалела невзлюбивших ее женщин на работе. Она понимала, почему они бесились. У них ничего не осталось, кроме работы. Двое были матерями-одиночками, мучились с выросшими и не желающими работать оболтусами. Одна — бездетной. Ира даже поежилась, представив, какой запас неистраченной любви травил их все эти годы. Они могли возненавидеть весь мир, а не только замужних дам, приходящих невесть откуда и претендующих на их работу.

Ее радостные мысли и светлые надежды омрачил проснувшийся внутренний голос, ехидно подсказавший, что ей придется обманывать, если она собралась быть и женой, и любовницей, и что если любовь не терпит неволи, то почему она будет терпеть обман?

Голос был хитер, но она больше не хотела его слушать. Зачем он ей нужен? Ведь он сам подстроил все, что случилось, а теперь издевается. Хватит. С нее довольно. Он ее больше не обманет. Она сильнее него, потому что любит.

Разлука (8)

Вернувшиеся из деревни мужчины застали дома заботливую хозяйку и добрую мать. Ирина не играла, она любила. Тепла затаенной любви, которую разбудил в ней Третьяков, хватало на всех.

Весь вечер Антон любовался тем, как она суетится, и довольно посмеивался, решив, что она соскучилась по нему. После ужина Ира попросила Андрея запустить на большом телевизоре в зале хорошее семейное кино через компьютер, и они втроем посмотрели добрый фильм о собаке, собравшись рядышком и одинаково реагируя на трогательные моменты, совсем как в старые времена.

Ночью Антон залез к ней в постель. Ирина просила его быть потише, потому что закрывшийся в соседней комнате сын не спал, и, расслабившись, тоже старалась не закричать. Может, ей так показалось в силу привычки, но Антон, как мужчина, подходил ей больше Димы. И все же сердцу не прикажешь. Забываясь под Антоном, она представляла себе Диму и шептала «люблю» ему, обманывая мужа.

Уже в воскресенье на улице поднимался сильный ветер, нагоняя с севера облака, а с понедельника погода совсем испортилась. Пришли дожди, заметно похолодало, народ приоделся, заговорил про осень и загрустил по уходящему лету, хотя еще неделю назад все как один мечтали об окончании жары.

Толика грусти не минула и Ирину чашу, гонимую любовными волнами.

Вышедший на работу Антон приходил домой скучным, после ужина пялился в телевизор, как зомби, не хотел ничего делать по хозяйству и на все ее вопросы отвечал, что он устал. Лысина на его голове стала заметней, и весь он как-то разом осунулся и выглядел, как старик, хотя был моложе Димы.

Андрей вел себя не лучше отца. Второй зомби. Только посовременнее, от Интернета. Прятался у себя в комнате и даже ел один за компьютером, словно показывал, как ему надоели нотации родителей.

Ира не отказалась от своих планов нести в жизнь любовь, но от своих мужиков пока отступилась, решив попробовать наставить на путь истинный подруг. Надо было посоветоваться с Димой, как ей построить с ними разговор, да и просто хотелось послушать его, сказать, что она его любит, и хоть на минуточку прижаться к нему, чтобы согреться.

Милый Дима частенько забегал в комнату, освещая ее скучные стены лучше скрывшегося за облаками солнышка. Они раза три за день вместе пили чай, но в комнате всегда были посторонние, а еще соскучившиеся по работе начальники замучили звонками и глупыми заданиями, так что поговорить с ним по душам долго не удавалось, хотя очень хотелось.

Поговорить получилось в четверг после обеда, когда половину отдела разогнали по заданиям; зато так, как Ире хотелось: глаза в глаза.

К ее идее про подруг Дима отнесся прохладно: не стал особо критиковать, но и не одобрил.

— Вряд ли можно помочь человеку любить, — сказал он. — Любить или не любить — это выбор каждого, и каждый делает свой выбор по-своему. Твой или мой опыт интересен только нам и тому, кто за нами наблюдает сверху. А учить других словами бесполезно.

Сколько Ирина помнила себя, мужчины всегда недооценивали силу слов. Дима не был исключением.

— Ты не обижаешься на меня за то, что я не бегаю к тебе, как должна бы в моем положении? — перевела она тему разговора, заглядывая мужчине в глаза.

— Я оказалась достаточно закомплексованной. Это папа научил меня не бегать к мужчинам. Ты можешь смеяться, но я до сих пор не могу ослушаться, хотя люблю тебя, люблю.

— Я тоже тебя люблю. Очень люблю, — сказал растроганный Третьяков. — Поэтому понимаю все, что ты мне говорила о распирающих тебя чувствах. И я не очень от тебя отличаюсь. Я хочу сказать, что мужчина с возрастом становится слезлив и эмоционален. И чувственен. Я чувствую тебя. Твой запах. И читаю некоторые твои мысли. Я ведь стал говорить про любовь, потому что ты подумала про меня плохо. Что-то о жене, которая меня бросила и о себе, как о ее временной замене. Разве не так?

— Твоя жена пахнет лучше меня? — спросила Ирина.

— Я не знаю. Честное слово, — ответил Дима. — Я знаю только, что по-другому. Но мне нравятся оба этих запаха. Никогда бы не подумал, что буду разбираться в таких нюансах.

Его ответ удовлетворил женщину.

— Я придумала, как мы будем встречаться, — сказала она заговорщицки.

— Антон уже полквартиры занял своим рыбацким снаряжением. Перебирает свое барахло, вяжет узлы, любуется блеснами. Рыбалка ему дороже, чем я. Андрей в субботу и воскресенье будет сдавать свои хвосты. Я тебя пущу, когда их выпровожу. Ты жди моего звонка, хорошо?

— Не очень сложно? — усмехнулся Дима. — Может быть, встретимся у меня?

— Нет. Это не сложно, — сказала Ира. — Это самый лучший выход, потому что ничего нельзя изменить.

— Изменить можно многое, — не согласился Дима.

— Ничего уже нельзя изменить, — загадочно промолвила Ирина словно с чужого голоса и подпела себе для убедительности. — Ни-че-го.

Дома она размечталась, как они с Димой будут встречаться. Странно, что они — любовники. Никогда бы она не подумала, что Дима способен на такое. О себе тем более. Никогда она не хотела для себя такой роли, презирая за это в глубине души и считая слабыми многих своих знакомых. Теперь ей казалось, что она была слишком строга, и что жизнь слишком сложна, чтобы играть с ней по правилам. Теперь она мечтала, как девчонка, и ей это нравилось. Такая взрослая и много повидавшая женщина, — и как девчонка!

Пока она все перемыла на кухне, навела всюду порядок и помылась, насмотревшийся телевизора Антон успел залезть на свою кровать и похрапывал. Ирина пошевелила его, чтобы не храпел, и тоже легла, мечтая о Диме и надеясь увидеть его во сне. И она его увидела, но не совсем так, как хотела.

Дима стоял спиной и, оборачиваясь к ней, показывал рукой, чтобы она подходила. Она думала, что он зовет ее к себе, поспешила подойти, а он показывал, чтобы она не останавливалась, шла дальше.

Дальше была темнота, идти в которую было страшно. Ира умоляюще оглянулась, но Дима упрямо показывал ей, чтобы она шла.

Она вошла в тьму и испуганно остановилась, привыкая к ней глазами и пробуя руками на ощупь. Пока привыкала и щупала, потеряла направление, откуда пришла, и испугалась еще больше.

Через некоторое время впереди забрезжил далекий огонек. Она пошла в его сторону, и скоро подошла к женщине, тоже стоявшей спиной. Ирина стала обходить женщину, чтобы увидеть, кто это, и все обходила и обходила ее и никак не могла обойти.

Женщина словно почувствовала ее отчаянье и повернулась.

«Светка! Как хорошо!» — обрадовалась Ира.

«Я тебя так хотела увидеть, ты даже представить себе не можешь, — продолжала она. — Знаешь, что я узнала? Я узнала, как тебе наладить отношения с Игорем. Это так просто, — ты даже не представляешь, как это просто! Главное, что вы любите друг друга и всегда любили, но маленько устали жить и делаете не то, что нужно. Ты только выслушай меня. Как хорошо, что я тебя увидела!»

«Потом, — остановила ее Светка. — Я тебя хочу предупредить. Ты слишком любишь жить по правилам. Не надейся, что так живут остальные. Я тебя прошу: не беги по пешеходному переходу. Осмотрись. Пропусти его. Он не будет останавливаться».

«Кого пропустить?» — спросила Ира.

«Того, кто за рулем. Машина уже выехала. Ей не остановиться».

Светка отвернулась. Ирина опять принялась ее обходить, чтобы договорить о своем, соображая заодно, про какой перекресток говорила подруга.

Наверное, про тот, что около работы. Сегодня женщины весь день обсуждали ликвидацию одного из двух пешеходных переходов на этом тормозившем движение перекрестке. Особо недовольные чуть не кричали, что все равно будут ходить там, где ходили, потому что так им удобнее. А если дураки на машинах их задавят, то пусть отвечают за это.

Как Ира не старалась, обойти подругу во сне у нее так и не получилось.

Проснулась она с опухшей головой, в которой все утро, до тех пор, пока не пришел на чай Дима, продолжала гудеть приснившаяся ей тьма.

Она рассказала Диме про сон и просто порадовалась, как он за нее испугался и как уговаривал быть повнимательнее на дороге, пропуская всех, включая героев, ездящих неправильно.

Потом он стал говорить о том, что она знала и без него: что ей нужно увидеться со Светой. Мужчины любят лезть в женские дела, которые их не касаются. Ира без него уже обо всем подумала и все распланировала. Выходные она посвятит ему, а в понедельник позвонит подруге.

Таясь, хотя в комнате кроме них никого не было, она сказала, что завтра будет ждать Диму днем, сбросит звонок без разговора, как сигнал, что ему можно выходить из дома, а когда выпроводит сына, позвонит, надеясь, что Дима в этот момент будет уже к ней подъезжать. В ней было столько от маленькой заговорщицы, которую Третьяков помнил по детским играм, что он невольно любовался ею, пока она говорила о своих придумках. Ирина как будто не наигралась в детстве. Пусть поиграет. Он не хотел ее останавливать.

Третьяков еще немного посидел с ней, послушал, как она звонила сыну и мужу, попросив первого достать из холодильника курочку, чтобы та разморозилась к ее приходу, а у второго спросила, будет ли он по пути с работы заходить в магазин. Если будет, то пусть купит батон и кусочек сыра, который они всегда покупают. Хлеба покупать не надо, он у них еще есть. Или пусть ждет ее на остановке, и они зайдут в магазин вместе.

Ирины звонки домой и мужу мало отличались день ото дня. Про курочку и хлеб он слышал в сотый, наверное, раз. И все та же ласковая и уговаривающая интонация в ее голосе…

Муж не встретил Иру на остановке. Все купил в магазине сам. Поэтому дома Иру ждали гора немытой посуды на кухне и полный бардак в зале и в комнате сына. Муж раскидал по залу камуфляжные штаны, резиновые сапоги и охотничий костюм в поиске любимой тельняшки, которую сам при ней засовывал на антресоль в прихожей, а сын разобрал компьютер, в котором что-то сломалось, разложил железки и провода на столе, тумбочке, полочке и диване, а все мешавшие ему вещи сгреб в кучу на полу.

Ира отругала обоих, сказав, что когда они сведут ее в могилу, могут устраивать из квартиры свинарник, а пока она жива, этого не допустит.

Весь вечер она убиралась, гоняя мужчин из комнаты в комнату. Мир в семье наступил, когда все в квартире привычно заблестело, и проголодавшийся народ собрался на кухне в ожидании ужина.

Ночью Ирине приснилось, что она попала под машину. Она шла по перекрестку, на разрешающий сигнал светофора, вокруг не было ни людей, ни машин, только она и дорога. Она не поняла, откуда взялась машина, которая ее сбила. Мгновение назад она была уверена, что машин нигде не было, и вдруг словно услышала крик — это был Светкин голос — и увидела машину на перекрестке, сбившую ее и уехавшую без остановки.

Спозаранку, всю в поту от пережитого страха, ее разбудил собиравшийся на рыбалку муж.

Она рассказала ему, какой ужас ей приснился, а он как будто этого не понял. Он сказал, что это просто сон, и что он тоже плохо спал, потому что ужинать нужно раньше, а не так поздно, как вчера.

«Ну и проваливай!» — молча рассердилась на него Ирина, подумав, что он никогда ее не понимал и заслужил, чтобы они с Димой обманывали его.

Сын спал до десяти часов и, когда она, не выдержав, разбудила его, недовольно бурчал, что ему к двенадцати, и он успевает с большим запасом.

Вскоре Ирина послала Диме условленный сигнал и принялась выпроваживать Андрея.

Сын еще не ушел и поднял трубку, когда зазвонил домашний телефон. Она выскочила из ванной, перепугавшись, что это перепутавший все Третьяков, которому она строго настрого наказала звонить ей только по сотовому.

Звонила Лиза.

Ира не успела обрадоваться и сказать, что сама собиралась ей позвонить. Она даже не поняла сразу, что Лиза ей сказала.

И только когда Лиза повторила, огромное горе ударило Иру по голове, заставив позабыть про Третьякова.

Лиза говорила о том, чего не могло быть. О том, что Светы больше нет. Что она погибла вчера, разбившись на машине вместе с Юрием Павловичем.

— Я сама толком ничего не знаю. Приезжай ко мне, если хочешь. Все равно это не телефонный разговор.

— Муж дома? — спросила Ирина.

— Нет, конечно, — ответила Лиза. — Мы развелись.

Не в силах усидеть дома, Ирина подхватилась и побежала к Лизе, не позвонив Третьякову, который ехал к ней на свидание.

Пока она бежала, в ее голове еще была какая-то глупая надежда, погасшая, как только она увидела Лизины глаза.

Лиза рассказала, что Свету включили в комиссию, проверяющую районы. Комиссия работала всю неделю, начав с понедельника. Все, кроме больного Юрия Павловича, устроились в районной гостинице, а он ездил на ночь домой, потому что у него была целая программа питания и лекарств, которые ему удобно было принимать дома.

Вечером в четверг Светка поехала с ним, чтобы проверить своего Игоря, а когда утром они с Юрием Павловичем остановились у светофора за фурой, на них наехала другая фура, водитель которой заснул за рулем.

Когда будут похороны, Лиза не знала. Она сказала, что в пятницу начальство больше занималось прикрытием своих задов. Все носились с какими-то приказами задним числом и командировками, потому что поездки Юрия Павловича были самовольными.

Еще они обсудили, как Юрий Павлович, вылитый живой труп, от боли исходивший злобой на людей, особенно в последние дни, упорно хватался и хватался за жизнь, — наверное, для того, чтобы забрать с собой оптимистку Свету.

О себе и муже Лиза рассказала сквозь зубы.

После очередного загула она его выгнала из квартиры. Развелись они неделю назад. Он наговорил ей гадостей, приходил домой, чуть не выбил железную дверь. Ей пришлось вызывать полицию. Теперь он ей угрожает. Обещает ее посадить. Говорит про свои права на дочь и на квартиру.

Слушая Лизу, Ира вспомнила, как хотела похвалиться перед ней Димой. Ее всегда задевали Лизины рассказы про любовников и ее взгляд свысока, когда речь заходила о мужчинах. С Димой бы она ее точно уела, но теперь это желание казалось таким глупым, что глупее некуда.

Вообще, рушилось все, что она построила на любовных волнах. Все ее замки, которыми она надеялась осчастливить людей, оказались песочными. В чем-то она была неправа. Надо было прислушиваться к Третьякову.

Позвонить Диме она смогла только ближе к вечеру.

Он понял ее без долгих слов. Сразу напомнил про вещий сон, который Ира видела накануне смерти Светы, и смысл которого они не разобрали. Ира подумала, какой он все-таки умный, и пожаловалась ему, что все ее планы рушатся, а в голове полная каша. Она не знает, что ей делать. Завтра она постарается ему позвонить и, если получится, позовет его к себе.

Но завтра свидания у них тоже не получилось. Андрей опять не сдал зачет и не мог идти в воскресенье на переэкзаменовку. Ирина уже смирилась со всеми несчастьями и даже не стала ругаться, а попросила сына найти в Интернете информацию про аварию и долго смотрела с ужасом на фотографии того, что осталось от затолканной под фуру легковушки со Светой. Прочитав разные мнения об этой аварии, она запомнила одно: от такого удара у людей должно было сломать шеи.

Ира выпила кофе, не почувствовав его вкуса, приготовила ужин и до прихода мужа спряталась в спальне, представляя себе, как Светка спокойно ехала в машине, как привычно смеялась над всем, что видела по дороге, и как толком ничего не успела понять. Просто почувствовала страшный удар сзади и сразу умерла.

Свету похоронили во вторник.

Ирина ходила в здание администрации, где выставили гробы.

Белое лицо Светы было чистым, только на переносице остался небольшой темный след от удара. Она лежала непривычно строгой, похудевшей и, пожалуй, красивой. Об этом грешно было думать, но Ира ничего не могла с собой поделать, думая, что Светкина диета украсила ее в гробу. А еще, сколько она не смотрела на подругу, никак не могла поверить в ее смерть. С утра в ушах Ирины стоял знакомый раскатистый гогот и этот ее коронный «И—харь!» с выдохом. Неужели она никогда больше этого не услышит?

Строгие мужчины в костюмах говорили красивые слова. Игорь плакал, обняв сына за плечи. Невестка рыдала, как в деревне. Покойных заложили цветами с головы до ног. Смотреть на все это не было сил. На кладбище Ира не поехала.

Все эти дни и до конца недели Ирина избегала Диму. Выходила из комнаты, когда он заходил. Делала вид, что очень занята. Он понял ее, перестал появляться. К тому же у него были свои проблемы. В его отделе выявили нарушения режима. Там все заперлись по комнатам и писали объяснительные секретчикам, которые поймали людей, тайком выходящих в Интернет, а в компьютере начальника нашли следы незаконно напечатанного документа.

Ирина приняла на себя часть вины в смерти Светы. Не из-за предупреждения во сне, который она не поняла. А из-за того, что много раз хотела с ней поговорить и все откладывала. Ей ведь каждый день прямо напоминали, что надо поговорить с подругой. Если бы она послушалась, а не откладывала, то выстроился бы другой жизненный сценарий, как ей объяснял Дима, и Света бы не умерла.

А еще она думала, что откладывала разговор с подругой из-за Димы, с которым не намиловалась, и поэтому на их любви тоже была часть вины в смерти подруги.

Эта мысль как разрезала ее пополам. И ее, и ее любовь.

Столько всего было против того, чтобы она любила Диму, что даже он задумался, когда она с ним поговорила начистоту.

— Что это, как не знаки, про которые ты сам мне говорил! — чуть не плача, говорила Ира. — Все против нас! Я не знаю, что мне делать!

— А помнишь, когда-то давно, когда мы просто дружили, ты говорил, как тебе нравится смотреть на мою семью? Ты сказал, что я лечу впереди, а чуть сзади и по бокам — муж и сын, одинакового роста и почти одинакового сложения. Ты сказал, что я их веду, а они точно мои рыцари-защитники. И что мы все похожи поворотом головы и все смотрим в одну сторону, словно выполняем одну общую задачу, известную нам и никому другому, кроме нас.

— Я представила себе эту картинку, — продолжала Ира, — и поняла, что не смогу их бросить, что это мой крест, что я их должна вести за собой дальше, а ты мне в этом мешаешь, забирая мои силы и чувства. И все равно я не знаю, что делать, потому что люблю тебя. Если ты скажешь мне сейчас: «Пойдем!» — я пойду, я не могу противиться тому, что ты во мне отыскал. Но если с моими мальчиками случится беда, когда я буду с тобой или буду думать о тебе, я этого не переживу.

Третьяков не знал, что ей сказать. «Ничего нельзя изменить», — она сама не понимала, как точно выразила суть их отношений, в которых было слишком много знаков и пророчеств. Он тоже не мог бросить жену. И он тоже любит Ирину и пойдет за ней, если она его позовет. Это другие люди как-то устраиваются, а некоторые даже не на две семьи, а больше. Похоже, у них так не получится.

Третьяков не стал говорить женщине, что думает. Он обнял ее, она прислонилась к нему, и какое-то время они были одни не только в комнате, но во всем мире.

— Даже если нам не суждено быть вместе, — сказал Третьяков, — все равно ни о чем не буду жалеть. Эти чувства, которые я вспомнил, когда ты мне рассказала о своих чувствах, — они многого стоят. Любовь, которая переполняет тебя, которой хочется поделиться со всеми… Когда она есть, мир светлый, когда нет — становится тьмой. Ты такая молодец, что рассказала мне об этом!

— Ты говоришь так, как будто мы прощаемся! — возмутилась Ирина. — Мы еще ничего не решили. Мы просто думаем, что делать.

— Я и не прощаюсь, — прижал ее к себе Третьяков. — Я просто думаю. Например, о том, как медленно готовятся в жизни изменения, и как быстро они происходят. Любые изменения. От роста грибов и их прорыва из земли до взрыва ровных товарищеских отношений и наших с тобой дум, что теперь с этим делать.

Прощаться с ней Третьяков пришел через неделю.

— Я увольняюсь, — сказал он. — Поеду к жене. Ты бы видела, как смотрели на меня начальник и директор, когда я предложил себя в качестве жертвы режимщикам. Как на спасителя. Читай, как на дурака.

— Зачем ты это сделал?

— Считай, что устал. Надоело здесь трудиться.

— Это они дураки! С кем они останутся?

— Главное, что они тут будут работать. А с кем, они найдут.

— Но как же ты?

— Как-нибудь. Как всегда. Я не пропаду, не переживай.

— А я?

— Ты тоже не пропадешь. Я буду думать о тебе. Если тебе станет плохо, вспоминай, как здорово мы с тобой катались. Тогда ты почувствуешь меня, как бы далеко я от тебя не был.

Ирина не нашла слов, чтобы его остановить. Она понимала, что он уезжает из-за нее, и не смогла его остановить.

Ночью к ней подлез соскучившийся Антон. Когда он устал и пошел к себе спать, она стала вспоминать Диму, и ей действительно показалось на миг, что он с ней, — она чувствовала его так, как будто он был рядом.

Сна как не бывало. Ирина лежала с открытыми глазами, слушала, как неподалеку похрапывает Антон, и ей хотелось зарыдать во весь голос, жутко, до мурашек по коже, как давно в ее детстве рыдала в деревне по покойному мужу ее двоюродная бабушка.

Она повернулась к окну и стала смотреть через тюль на заглядывающую в спальню полную луну. Звезд сквозь тюль не было видно, и луна казалась ей большой и одинокой спутницей ночи.

Луна двигалась по черному небу слева направо, спускаясь и меняя цвет отраженного света с белого на желтоватый. Ирине казалось, что луна знает, как дрожит ее сердце от неизъяснимой любви ко всем людям и ко всему миру, в который перешла ее любовь к милому и странному Третьякову. Пусть ее любовь несовершенна, пусть люди не замечают ее, но она есть, она такая, на какую Ира способна, без обмана.

Впрочем, небольшой обман был. Не ко всем людям ее любовь была одинакова. Был милый друг, любовь к которому толкала ее всей своей силой, стоило только подумать о нем. Был человек, который знал, как сильно она умеет любить.

Ирина смотрела на луну до рассвета, пока та не скрылась за углом дома. Когда темнота разбавилась на горизонте бледным светом, женщина все еще лежала без сна и думала о любви. Она не плакала, просто из ее глаз сами собой падали слезы и мочили свежую, этим вечером одетую на подушку наволочку в синий и красный цветочек.

9 сентября 2014 г.

Примечания

1

Коран 96

2

Коран 53

3

Н. Г. Помяловский

4

А. С. Пушкин

5

П. К. Худяков

6

Там же

7

Внутренний предиктор СССР

8

Теория устойчивого общественного развития, предложенная Внутренним предиктором СССР

9

В. И. Арнольд. «Об А. Н. Колмогорове»

10

«Колмогоров в воспоминаниях учеников». МЦНМО, 2006.

11

На Французской школьной олимпиаде Concours General

12

От Матфея 9:13

13

Коран 58: 21 (20)

14

Из письма А.Н Колмогорова

15

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла 13:1—10

16

Из письма П. С. Александрова к А. Н. Колмогорову.

17

Коран 3:57 (64)

18

От Иоанна 8:44

19

Н. А. Некрасов

20

Ф. И. Тютчев

Content

Светлые истории
Классика самиздата
Иван Алексеев

От автора

ЧЕЧЕН

Под дых (1)

Колючая работа (2)

Хитрый план (3)

Концерт (4)

Вдохновение (5)

Через тернии (6)

На распутье (7)

Свет души (8)

МЫ ЕСТЬ

Под стук колес (1)

«Чумазый может» (2)

Ожидание любви (3)

Мехмат (4)

Колмогоров (5)

Две заповеди (6)

Путь к себе (7)

ЧАЯННО, НЕЧАЯННО

Ирина (1)

Гроза (2)

Семья и подруги (3)

Глаза в глаза (4)

Знаки и предчувствия (5)

Жалость и чертов голос (6)

Милый друг (7)

Разлука (8)

Примечания