Йонтра

Истории далёкого берега

Тима Феев

Корректор Юлия Олейник

Иллюстратор Тима Феев

© Тима Феев, 2017

© Тима Феев, иллюстрации, 2017

ISBN 978-5-4474-8422-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Вступление

Что может быть лучше теплого летнего вечера. Когда дневная жара начинает уже спадать, закат раскрашивает небо красным и оранжевым, а легкий ветерок навевает приятные воспоминания. В такое время хорошо отправиться куда-нибудь поближе к воде, послушать шелест неторопливых волн или просто посидеть в хорошей компании. Кто-нибудь начнет рассказывать новую историю и сам даже не заметит, как вдруг наступит тишина и все станут внимательно его слушать. Но не потому, что верят, а потому, что история нравится.

На песчаном берегу Великого океана сидел в сплетенном из морских лиан кресле Скит Йонтра. Внешностью своей он более всего походил на осьминога. Вот только у него не было мантии*, а довольно внушительный, чуть изогнутый острый клюв находился в передней части головы, как у птиц. Прямо перед ним стоял гладко отполированный, массивный мраморный стол, а еще дальше, просто на песке, располагались кому как удобно слушатели. Среди них были жители не только Тэи, — планеты, на которой сейчас все и происходило, — но также обитатели и иных миров. Скит Йонтра был умен, образован, начитан. Но главное, он умел и любил рассказывать истории. При этом, не слишком доверяя тому, что говорили другие, он рассказывал лишь о том, что видел собственными глазами. Щупальцами своими Скит переворачивал страницы записей, которые иногда делал, чтобы не забыть нюансов событий, подчас весьма удивительных, свидетелем которых ему доводилось быть.

Слабый ветерок шевелил прибрежную траву и сумерки уже начинали сгущаться, когда слушатели историй наконец угомонились и сосредоточенно посмотрели на рассказчика. Так всегда почему-то бывало. Посетители сначала долго не могли успокоиться, а затем, как по команде все разом смолкали и начинали будто даже требовать: «Ну давай уже, тэянин, начинай свои сказки, рассказывай. А мы, твои гости в этот вечер, с удовольствием их послушаем». Скит пару раз, единственно из научного интереса, пробовал даже не то чтобы совсем отложить, но лишь хотя бы ненадолго задержать свой рассказ. Но не смог. «Это какая-то мистика, — думал он, — вот если и захочу я сейчас вдруг отказаться, то не смогу. А даже если бы и смог, то что бы было?» Впрочем, он так и не нашел ответа на этот вопрос и, покрутив его в голове так и сяк, отбросил как слишком запутанный.

Вдоль самой кромки воды пробежала ящерица, где-то вдалеке прокричала птица, вечерний бриз еще раз накатил теплой и влажной волной на берег. Угрюмый лес неподалеку, едва слышно зашумел. Странные лианы зашевелили своими протокорнями, пытаясь уловить частички питательной пыли, которая скапливалась около леса. Сам этот лес был отделен от океана довольно широкой полосой песка, поэтому слушатели историй могли не опасаться, лианам до них не достать. Да и лесные обитатели не посмели бы выйти на открытое место. Все же Тэя была планетой цивилизованной и им было намного спокойнее в своем мире, среди хмурых теней и непроходимых зарослей. Лишь изредка некоторые звериные морды буквально протискивались меж сплетенных в невообразимые узлы лиан и деревьев, осматривались с любопытством, неизменно задерживали взгляд на собравшихся разумных существах и, не найдя в них ничего примечательного, снова исчезали во мраке.

Скит Йонтра задумчиво посмотрел в сторону леса: «Что там творилось сейчас? Какие-нибудь жуткие в своих проявлениях, примитивные эволюции дикой природы? Кто-то за кем-то гнался, кто-то прятался, а кто-то уже и ел». Скит поежился, чуть прикрыл веки, отчего-то грустно вздохнул и начал.

Рассказ Скита Йонтры

— Как-то раз, однажды… — Скит остановился.

Ему вдруг показалось, что начало рассказа было каким-то слишком уж обыкновенным. Впрочем, что было делать, действительно, «однажды», пришлось продолжать как есть.

— Однажды я, как обычно с утра, решил немного размяться и пока вода еще не прогрелась, поплавать в океане. День тот был пасмурным, но, однако, и теплым. Погода была ветреной. Взяв все что нужно, я пошлепал уже было к берегу, как вдруг вспомнил об одном важном деле. Оно казалось не таким уж и срочным, но все же требующим своего завершения. Пришлось мне возвращаться назад, благо, что я не успел еще далеко отойти от дома. И именно в тот момент внимание мое привлек странный свет, исходивший из моего сарая. Туда я обычно складывал всякие не слишком нужные в хозяйстве вещи, — те, что иногда бывает как-то жалко сразу отправить в мусоросборник. Но на этот раз, а именно за неделю до всех этих событий, я отнес туда «Зеркало отражений».

Тут Скит Йонтра смущенно улыбнулся, если то, что он изобразил своим клювом можно было так назвать и, вновь обратившись к публике, как бы с извинением повторил:

— Да, я отнес туда свое зеркало. Но прошу вас, не удивляйтесь и уж тем более не осуждайте меня. Ведь я не машина и не могу постоянно фиксировать то, что оно показывает. Все эти удивительные виды и события, катастрофы, от одного масштаба которых немеет сознание, причудливых животных и растения разных миров. Да много чего еще. Зеркало это, конечно, и притягивает, и поражает. Но и невероятно выматывает при этом. Собственно, поэтому я так и поступил. И знаете, — тут Скит Йонтра как-то растерянно поглядел вокруг, — мне действительно стало легче. Будто жизнь моя, которая в последнее время вся была буквально сосредоточена на этом зеркале, вновь стала налаживаться, постепенно возвращаясь к своему нормальному состоянию. И тут вдруг — опять!

Нисколько не сомневаясь, что свечение исходит от зеркала, я, уж и позабыв о своем деле, пополз к сараю. Как бы то ни было, а я — ученый, и должен в силу своей профессии хотя бы, если уж и не интересоваться всем необычным, то, по крайней мере, что-то с этим делать. Решив, что ограничусь простым описанием увиденного, я вошел. В полумраке свет оказался почти слепящим. К тому же он не был белым, как обычно при начале взаимодействия с зеркалом, а сразу каким-то зеленым, фиолетовым и красным. Точнее сказать, зеркало переливалось различными цветовыми оттенками. «Ну что же, — сказал я себе, нехотя усаживаясь перед ним, — будем фиксировать. А заодно, — тут у меня возникла меркантильная мысль, — может, и своих слушателей как-нибудь побалую новой историей».

И Скит с легкой улыбкой окинул взглядом аудиторию в надежде найти у нее поддержку своим действиям. Но, к своему разочарованию, не нашел ничего такого. Слушатели смотрели на него совершенно спокойно, словно даже и не заметив этого его игривого намека. «Кхм, — откашлялся Скит, сразу посерьезнев, — ну, в таком случае, продолжим-льк».

— Зеркало стало меркнуть. Но одновременно в нем начали проступать и иные помимо света, уже более определенные очертания и формы. Сначала я различил лишь какую-то пирамиду. Собственно, это она и светилась так ярко вначале. Потом увидел, что пирамида эта не стояла на поверхности планеты, как ей и положено было бы, а парила в воздухе, ничем не поддерживаемая. Вокруг нее, и это было, пожалуй, самым странным, простирался обычный, в общем-то, пейзаж. Озеро внизу, в котором плавали какие-то рыбы. Берега вокруг, покрытые травой. Животные, деревья, растения всякие. А еще выше, как наверное и полагалось, насыщенное кислородом, отчего и светло-голубое небо. Вот, собственно, и все. И чего же тут такого странного, — вполне резонно спросите вы. Да и ничего, не менее резонно отвечу я вам. И все же, что-то тут было не так.

Однако, сам по себе кристалл, ну, то есть пирамида в форме тетраэдра, не представлял из себя ничего слишком уж необычного, да и живописный пейзаж вокруг казался самым что ни на есть обыкновенным. Странным тут было и это я тогда как-то сразу почувствовал, сочетание этих двух частей общей картины. Ну что за чепуха, скажете вы, — природа, озеро и вдруг какой-то кристалл. И именно чепуха, отвечу я вам. Да-а… — тут Скит Йонтра снова отвлекся, мечтательно вздохнул и, словно вспоминая о чем-то, продолжил. — Уж чего я только не видел в этом зеркале за те сто сорок лет, что владею им. Каких только миров, прекрасных и удивительных, и даже тех, от которых кровь стынет в жилах. Все уже, наверное, видел я в нем, и кстати, — он немного оживился, — и природу такую тоже видел. На планете одной. В дальнем-дальнем захолустье одной из гигантских Галактик, в третьей четверти ее малого рукава. Ее еще «Землей» называли местные обитатели. Но, то давно было. Впрочем, уверен, что и сейчас эта, так сказать «Земля» еще существует, и на нее, наверное, можно было бы и посмотреть.

Тут Скит Йонтра снова обвел взглядом слушателей, как бы предлагая им это. На этот раз взгляды обращенные к нему, были уже более благосклонными и несколько рук, лап и щупалец поднялось вверх. «Так, хорошо, — щелкнул клювом Скит, — после истории, милости прошу в мой… кхм, сарай. Но, однако, продолжим-льк».

— Любовался я на эту картину около получаса. Все зафиксировал как и полагалось. Кое-что добавил и от себя в качестве примечания. Отчет получился хорошим. «Отправлю его в планетарный совет завтра», — решил было я. И только что собирался встать и уползти, как мой у-переводчик вдруг просипел мне на ухо: «…нет, сегодня обедать уже не будем. Будем играть…» Я замер. Щупальца мои как-то сами собой подогнулись и я сел ровно на то место, откуда только что хотел подняться. «Это еще что за фокусы», — сказал я себе. После чего стал пристально вглядываться в зеркало, стараясь определить, откуда исходила эта, к слову сказать, совершенно разумная речь. Тетраэдр я отбросил сразу, ему и говорить-то было нечем. Телепатические же сеансы зеркало отражений, как известно, не передает. Рыбы в пруду, — ну не знаю. А даже если и так, то вода все равно погасила бы звуковые колебания и я опять-таки ничего не услышал. Животные? Но разве животные умеют говорить? И тут, словно бы нарочно опровергая мою мысль, к точке обзора зеркала приблизилась какая-то тварь, больше похожая на лао (огромную кошку), встала на задние лапы, жеманно так наклонила головку и сказала кому-то там, кого я не видел: «А я тебя люблю».

Ну вы представляете, — Скит посмотрел на слушателей нарочито торжественно, — что я мог тогда почувствовать. Удивление? — это почти ничего не сказать. Я практически остолбенел. Ну сами посудите, разумное животное! Как вам такое, чудеса? Пожалуй. Вот так я и сидел примерно с час, а возможно и дольше, слушая их трескотню. Говорили они, как оказалось, много. Причем, в основном, говорили самочки. Самцы же, как наверное и полагалось, проявляли большую сдержанность и только степенно расхаживали вокруг озера, а на досужие разговоры своих соплеменниц лишь поводили ушами. Несколько раз к ним забегал переброситься парой слов какой-то представитель песьих. Но они, видимо, не слишком-то ладили, потому что он довольно быстро исчезал среди деревьев, унося с собой, впрочем, весьма вежливые пожелания доброго пути и приятного настроения. Даже птицы, на которых я и вообще поначалу не обратил никакого внимания, как оказалось, также вносили свою лепту в эти звериные диалоги. Их фразы, однако, были чаще всего односложными и состояли в основном из одних междометий. Все бы, наверное, так и продолжалось, не принеси с собой один из кошачьих самцов огромный видеофон. Притащил он его прямо так, на лапах. Но к озеру он добрался все же на какой-то парящей над поверхностью земли машине. Сквозь деревья мне было трудно рассмотреть. Он, по всей видимости, был богач, потому что вел себя еще более важно чем другие «коты», курил маленькую сигару и носил монокль. Самочки так и крутились вокруг него и все щебетали: «Новая мода, новая мода» и «ах, какое видео!» Водрузив видеофон на прилагавшуюся к тому подставку, щеголеватый кот уселся напротив и стал щелкать пультом. К счастью, со своей точки обзора мне был хорошо виден экран устройства и прекрасно слышен звук. Устройство начало вещать:

«Сегодня у нас большой праздник. Мы празднуем 1000-ю годовщину освобождения. Люди, которые так долго были нашими хозяевами, избавили нас от своего назойливого попечения и возвысились до измерений, нам не доступных. Однако, как стало известно, и наши ученые преподнесли нам этот подарок ко дню праздника, — люди всего лишь попали в ловушку интеллектуального бесплотного измерения, которое они сумели развернуть и которое поглотило их всех без остатка. Мы же, звероиды, всегда будем такими, как есть и не отойдем от принципов и связей, которыми наградила нас мать-природа. Великие люди древности поняли это и смогли отказаться от сияющей чистоты бесплотного разума. Они поклонялись богам, не утратившим связей с прародительницей, полулюдям-полузверям: Анубису, Гору, Бастет. Они видели безграничную пустоту отвлеченного разума и отвернулись от нее. Но в память о своих достижениях они построили правильные пирамиды. Поздние люди забыли про четвертый угол в основании идеальной био-геометрической фигуры и Тетраэдр поглотил их. Основы бытия в виде знаний, надежды и веры оказалось недостаточно, чтобы удержаться в четырехмерном мире. Вечная память». «Кот» наблюдавший за изображением, удовлетворенно муркнул что-то себе под нос и переключил канал на развлекательный. Самочки также оживились и о чем-то защебетали.

Вот, собственно, и все, — спокойно произнес Скит Йонтра. — Конец истории и конец цивилизации. Очень жаль. А ведь люди, судя по их прошлому, могли бы многого достичь. Теперь же их домашние питомцы правят той планетой и стали равными богам, которым их хозяева некогда поклонялись.

Из прибрежного леса высунулась очередная звериная морда и в который уже раз за этот вечер уставилась на собравшихся разумных существ. «Интересно, что у него в голове, — подумал Скит и сам же себе ответил, — скорее всего ничего. Но может ли такое быть, чтобы вообще ни одной ясной мысли, а только инстинктивно-рефлекторный мрак?» Однако на этот вопрос, покрутив его в голове так и сяк, он не смог найти удовлетворительного ответа.

Слушатели историй начали понемногу расходиться, о чем-то, как всегда, переговариваясь и украдкой поглядывая на рассказчика. Скит же не спеша собрался и пополз, но не домой. Туда ему отчего-то совсем не хотелось. Он пополз к Великому океану, где, собственно, и это он уже твердо решил, проведет не только вечер, но и ночь. Где, медленно погружаясь в кромешную мглу, будет думать о бедных людях, так восхищавшихся своим разумом, но не заметивших единственной ниточки, связывавшей их с материальным миром, которая все истончалась, истончалась и наконец порвалась. Больно и обидно. Такой полет мысли и такая простая ошибка, сделавшая бессмысленным все.

Давление воды все сильнее сжимало тело Скита Йонтры. Он же, будто и вовсе не обращая на это внимания, а также на опасное уже покалывание по всему телу, продолжал думать об исчезнувшей цивилизации. Звезды померкли и даже Зимнус — спутник Тэи, всегда такой яркий в это теплое время года, почти исчез, поглощенный колышущейся толщей воды. Скит же все опускался. Его словно притягивала к себе черная бездна глубины. Будто именно там и находились все ответы на мучившие его вопросы, покой и безмятежность. Опасность ему не угрожала. Он знал, что не сможет без собственных усилий опуститься на предельную глубину откуда уже не будет возврата. Хищные же обитатели пучин Великого океана были ограждены от него угле-пластиковой сеткой, протянутой вдоль всего побережья. Тэяне очень заботились о своей безопасности. А также о безопасности туристов, посещавших их планету и приносивших немалый доход казне. «Безопасность, безопасность, что может быть приятнее, но и опасней тебя, — думал Скит, — ведь отгораживаясь от природы, мы тем самым встаем на путь самоизоляции и опустошения себя самих. Не лучше ли открыться и, может быть даже погибнуть, но все же вдохнуть полной грудью воздух свободы, почувствовать первобытный восторг жизни, каждого ее мгновения?»

В далекой Галактике, в звездном скоплении Мер сияла оранжевым светом звезда Ли, вокруг которой вращалась обитаемая планета под названием Тэя. На восточной стороне этой планеты сейчас была ночь, но вскоре там снова наступит день, а за ним придет и вечер. И один маленький черный осьминог выберется из Великого океана на песчаное побережье и начнет рассказывать свои удивительные истории, подсмотренные им в одном странном зеркале, которое он хранит в потрепанном ветрами и временем сарае.

*Мантия — большая овальная часть тела осьминога в тыльной стороне его головы.

2. Аввы

— С героями моего нового рассказа, — начал Скит, — я познакомился довольно давно, причем при весьма любопытных обстоятельствах. Однако сама история, которую я собираюсь вам рассказать сегодня и к которой они имеют непосредственное отношение, будет, пожалуй, поинтересней. Но кто же они такие, — вполне можете вы спросить. А это те самые пришельцы тут (а пришельцами жители Тэи называли всех инопланетян, посетивших планету), которые обычно раньше всех появляются на моих вечерах и позже всех уползают с них.

Публика зашушукалась, однако взгляды слушателей стали постепенно перемещаться от рассказчика к задним рядам, где, как это обычно и бывало, тихо и незаметно, не привлекая к себе излишнего внимания, располагались Аввы. Странные по-своему существа, но вполне миролюбивые и добродушные. Многие могли бы даже поклясться, что за всю свою жизнь не слышали от них ни единого слова. И даже у-переводчики, которыми бесплатно снабжались все посетители Тэи, время от времени посылали короткий, довольно неприятный пищащий сигнал, в попытке определения являлись ли они разумными, если кто-либо имел неосторожность заговаривать с ними.

Аввы были непреклонны. Ни дождь, ни снег, ни изрядные перепады температуры, которые случались на Тэе время от времени, не могли поколебать невозмутимого их вида и нарушить величественного их молчания. Кто-то даже однажды пытался провести эксперимент с целью вывести их из себя. Но потерпел не только неудачу при этом, но и был еще немало пристыжен, поскольку Аввы легко раскусили незадачливого экспериментатора и определили, что истинной его целью был вовсе не научный интерес, а удовлетворение простой раздражительности, вызванной ощущением собственного ничтожества рядом с такими аристократически-сдержанными существами. Внешне Аввы более всего походили на больших черных слизняков. Однако, и во-первых, у них были три пары глаз, вполне развитых физиологически, во-вторых, они были очень сильны, хотя и проявляли при этом не менее удивительную гибкость. И в-третьих, сила их была весьма необычного свойства. Их можно было гладить или даже трепать по-дружески. Но если кто-нибудь по какой-либо причине решался ударить Авву, то в ответ получал, нет, не удар даже, а своего рода жесткую отдачу, как от удара по невероятно большому и тяжелому камню. Обычно после такого нападавший сразу как-то сникал и никогда более уже не решался повторить что-нибудь подобное.

Вот и на этот раз Аввы были совершенно спокойны и невозмутимы, несмотря даже на то, что стали объектом всеобщего внимания. А Скит тем временем продолжил:

— Да, вот они самые как раз и есть, эти Аввы, — едва заметная усмешка, впрочем, вполне добродушная, промелькнула по его лицу. — Вот, полюбуйтесь только на них. Сидят себе спокойно, как ни в чем не бывало. А ведь я уверен, что они уже знают, о чем я буду рассказывать сегодня и приготовились к этому. Но поскольку многие из вас, — он обратился к остальной аудитории, — не обладают достаточными телепатическими способностями и не принимали участия в известных событиях, то надеюсь, что сегодняшний мой рассказ будет для вас и нов, и интересен.

На этом Скит завершил вступительное слово. Потом выпил немного солоноватой воды, зачерпнутой им прямо из Великого океана, прокашлялся, щелкнул клювом, приосанился и продолжил:

— Дело шло к войне. Многие из вас, конечно, помнят тот политический кризис, который разразился между Активантами и Аввами три десятка лет тому назад. Многие даже помнят, наверное, что тогда, в общем-то, все закончилось ничем. И многие, конечно, сразу позабыли тот неприятный инцидент, явно недооценивая его значение не только для нашего звездного скопления, но и для всей центрально-галактической области. А ведь история тогда случилась действительно опасная. Я же, как вы наверное уже догадались, в то время пристально следил за развитием событий. И зеркало отражений мне в этом очень помогало.

Началось же все с одного, совсем незаметного заявления, сделанного кем-то из представителей руководства Активантов о том, что «жизнь — есть движение». Ну, казалось бы, что тут такого? Мы и так все прекрасно знаем, что любая форма жизни порождает двигательные процессы, которые, в свою очередь, ведут к нарушению термодинамического равновесия изолированных систем. Однако, мало кто слышал, наверное, да я и сам не узнал бы без зеркала ничего о том, что Активанты пошли намного дальше в своих рассуждениях. А именно, что стали утверждать, что пассивные формы жизни — есть формы жизни низшие, а значит должны быть подчинены формам жизни более активным и, как они считали, более приспособленным к окружающим условиям. Преобразование — вот был их главный лозунг тогда. И именно преобразование мира они считали главной целью любого живого существа. С сильнейшим метаболизмом, скоростью реакции и мыслительных процессов, Активанты были весьма опасными противниками. Ибо почти сразу по достижении вышеперечисленных логических выводов, они начали готовиться к войне.

Многие планеты пали практически без боя. И вот, уже почти половина нашего звездного скопления, спустя всего какой-то десяток лет, уже находилась под полным контролем Активантов. Впрочем, нужно отдать им и должное, воители они были отменные. Да к тому же еще и управляли захваченными мирами довольно успешно. Многие даже стали поговаривать тогда, что их правление есть благо, да и вообще, что сопротивляться им было все равно, что сопротивляться прогрессу и развитию. Создана была даже своего рода межпланетная политическая партия, поддерживавшая их. Весьма влиятельная и представительная, причем, как ни странно, и в тех мирах, которые еще не были захвачены Активантами. И вот наконец, когда их полная победа за контроль над центральными областями Галактики была почти достигнута, они вдруг вспомнили о планете Авв, на которую в свое время даже и не обратили особого внимания. Теперь же она находилась едва ли не в самом центре их новоиспеченной империи. А значит терпеть такой островок запустения и отсталости, как они считали, более было совершенно невозможно. Снарядившись всем необходимым и получив мощный заряд вдохновения от своего лидера Фира Славного, произнесшего пламенную речь со столба Победы у собора Всеобщего Преобразования, Активанты буквально ринулись завоевывать новую планету.

Однако, приблизившись к Лоре-9 (планете-обиталищу Авв), Активанты неожиданно остановились и прекратили подготовку к уже запланированному вторжению. Дело было в том, что вместо нацеленных на них мазеров и ядерных ракет они обнаружили неизвестное им доселе свечение. Ранее, пролетая в непосредственной близости от этой планеты, они ничего подобного не замечали. А поэтому решили все же перестраховаться и узнать с чем имеют дело. Я же, пока они сканировали неизвестный им планетарный щит, не отходил от своего зеркала и хотя и не мог непосредственно проверить то свечение, но лихорадочно пытался хотя бы мысленно определить его природу. А подумать тогда было над чем. Дело в том, что прежде я уже где-то видел это голубовато-искрящееся поле, равномерно отклоняющееся от видимо равновесной геометрии и также плавно восстанавливающее свою первоначальную форму. Словно дышащее, оно напоминало мыльный пузырь, укрывавший планету со всех сторон.

Отчаявшись вспомнить, я обратился к своему архиву, который благодаря многолетней привычке вел уже почти автоматически и который не раз выручал меня в подобных ситуациях. «Ну вот, — сказал я себе, прокопавшись в пергаментных свитках около получаса, — так и есть. Вот граффити этого поля. Четырехмерное, мультиспекторное». Все как и полагалось при протоколировании научных наблюдений. Однако, радость моя почти в ту же секунду улетучилась, потому что то, что я обнаружил под снимками, прямо-таки пригвоздило меня к полу. Сингулярность. Да-да, представьте себе, именно область сверх-гравитации и сверх-плотности, где элементарные частицы, разрываемые силой притяжения, разлетаются в разные стороны, создавая сильнейший ультрафиолетовый фон.

«Бедные Активанты, — подумал я, — ведь стоит им лишь приблизиться к этому полю, как — все. Или разрыв материи, или полная аннигиляция. В любом случае, нечто катастрофическое». Однако, уж не знаю почему, но захватчики, видимо, не обнаружили ничего опасного в том, что было перед ними и, помешкав еще немного, как ни в чем не бывало, продолжили наступление. «Вот и все», — лишь промелькнуло у меня в голове. Я зажмурился, но когда наконец снова открыл глаза, то едва только не лишился дара речи, — Активанты уже прошли сквозь голубовато-искрящееся поле и высаживались на планете Авв. «А вот теперь, похоже, действительно все», — сказал я себе вновь, но уже, как вы понимаете, в несколько ином смысле.

Чудеса, впрочем, на этом не закончились. Самое интересное было еще впереди. А знаете, что это было? Нет? — Скит даже щелкнул клювом от удовольствия в предвкушении, как сейчас поразит своих слушателей. — А ничего, — продекламировал он почти что по слогам и уставился на аудиторию.

Посетители зашептались: «Но, как ничего? Ведь что-то же должно было произойти. И почему ничего? Как это?» А Скит, удовлетворенный произведенным впечатлением, продолжил:

— Да вот так-льк, ничего. Конечно, Активанты пытались подчинить себе Авв. Но все их попытки не увенчались решительно ничем. Сначала они их уговаривали и, как вы можете легко догадаться, не получили никакого ответа. Затем стали угрожать — с тем же результатом. А потом, и вот в этом-то как раз и заключалась их главная ошибка, начали их бить. Но только отбили себе все лапы и поломали палки и шесты (обычное оружие Активантов для подобных ситуаций). Наконец, они уже по-настоящему разозлились и стали применять мазеры. И вот тут произошло то, чего Активанты уж никак не ожидали.

И энергетические лучи, и снаряды, и даже ударные волны со вспышками от ядерных взрывов отражались от Авв, как от зеркал. Мало того, отражать стал еще и тот искрящийся барьер, окутывавший планету. И если бы захватчики вовремя не остановились, то и от них самих мало чего осталось бы. Распаляясь в бессильной злобе, они стреляли все больше и больше и… как оказалось, лишь по самим себе. Весьма потрепанные, понесшие огромные потери в живой силе и технике, и что самое худшее — морально надломленные, Активанты вернулись на свою головную планету. Впрочем, через некоторое время были предприняты еще две или три попытки вторжения, однако все с тем же плачевным результатом.

Что было потом, вы все прекрасно знаете: в среде Активантов случился раскол, Фир Славный был низвергнут, собор Преобразования разрушен. А Империя, столь динамично развивавшаяся, была разделена на несколько частей, которые, правда, почти как части разбросанного костра, еще тлели некоторое время, но вскоре одна за одной уже окончательно угасли. Чему я, — тут Скит Йонтра даже немного выпрямился, — очень рад. И за наших удивительных гостей, — тут он повел щупальцем, указывая на совсем уже застывших на задних рядах Авв, — рад также.

И дабы выразить свое неизменное восхищение, Скит три раза громко щелкнул клювом: «Так-льк, так-льк, так-льк». И вывернул тыльной стороной вверх правое щупальце (что было по этикету Тэи жестом наивысшего расположения). Публика также защелкала, засвистела и зааплодировала. Все были воодушевлены и восхищены удивительными способностями и стойкостью пришельцев, таких неуклюжих и даже немного нелепых в своей бесформенности и неповоротливости.

Аввы же не проявили ни к прослушанному рассказу, ни к восторгам публики абсолютно никакого почтения. Напротив, как-то уловив, что вечер уже завершен, они тихонько приподнялись со своих мест и поползли по направлению к флаерам.

— Стойте, ну стойте же, — не выдержал теперь уже Скит Йонтра, — ну обратите внимание-то. Ведь вас любят, вами восхищаются, вами…

Но никакого ответа не последовало. Лишь с гулким бормотанием зашуршал оторвавшийся от песка очередной флаер, унося с собой последнего Авву. “ Вот истуканы! — уже по-настоящему разозлился Скит. — Ну вот что им стоило, ну хоть капельку учтивости выказать? Ведь вечер удался и рассказ получился хорошим. А они…»

Свернув щупальца и уже не щелкая, Скит направился к своему дому. Полз он тяжко и даже песок, обычно неслышный, сейчас скрипел и хрустел под ним, придавленный грузным телом тэянца. «Ну вот что им стоило, ну чего они так?» — крутилось у него в голове. А откуда-то из глубин подсознания медленно поднималось неприятное чувство. Несколько раз он подавлял его, но в конце-концов все же не выдержал, остановился и произнес уже вслух: «Горт бы их побрал! Нужно, все же нужно было Активантам их…» Но так и не осмелившись договорить крамольную фразу и вновь тяжело вздохнув, лишь только продолжил свой скорбный путь.

3. Радуга

— Цвета, цветы, радуга! — Скит Йонтра восхищенно поглядел вверх на небо, потом куда-то вдаль. Понюхал воздух и провел щупальцем над линией горизонта по тому месту, где могла бы быть при дождливой погоде или сразу после дождя, радуга. — Вы видите, что там есть? Видите, как прекрасны закаты на моей планете. Вы, которые прибыли из разных миров и видели свои закаты и, уверен, храните их в памяти, как одно из прекраснейших явлений природы. Этот красный, он ведь везде. Он скользит по нижним кромкам облаков, проникает вглубь леса и раскрашивает поверхность океана. Отбрасывает тени от ваших фигур и едва, чуть заметно согревает ваши спины. Цвет звезды, дарящей нам жизнь, цвет отфильтрованного атмосферой спектра, живительное тепло и покой. Тысячелетия, вплоть до миллиона лет, он дарил моим предкам мир и защиту, когда сидя у своих примитивных очагов они готовили себе пищу. А едва лишь познав губительную силу огня, танцевали вокруг ночных костров и отпугивали горящими головешками диких зверей. Цвет тепла, цвет мира. Но и цвет крови, когда Древние нападали друг на друга в тщетных попытках самоутверждения и захвата власти. Но разум постепенно смягчил их нравы. И теперь мы уже не боремся за территорию или ресурсы, а умиротворенные окрепшим разумом, наслаждаемся все вместе и каждый по отдельности тем, что дарит нам наша планета. Великая и прекрасная Тэя — мир тебе.

Скит Йонтра поднял вверх два щупальца, вывернув их тыльной стороной наружу, и склонил голову. Потом, спустя непродолжительное время снова ее поднял, посмотрел вокруг, немного развернулся и продолжил.

— Оранжевый. Цвет прекрасных, сочных плодов дерева Маа, цвет еще не застывшей лавы вулканов западного полушария, цвет магмы Тэи, питающей нас подземным теплом и полезными ископаемыми. Цвет рудного золота — единственной твердой валюты звездного скопления Мер, цвет славы и богатства. Это цвет прекрасных бутонов Лоренции, раскрывающей свои лепестки на рассвете и в первую полночь после равноденствия. Это цвет пчел Молли, опыляющих эти цветы и приносящих такой вкусный и ароматный мед. Это цвет удовольствия и начала новой жизни.

А вот и желтый — Скит повел щупальцем вдоль линии песка, на которой располагались гости и которая, изгибаясь дугой, тянулась вдоль всей линии побережья насколько хватало глаз. — Цвет измельченного эрозией кварца, цвет океанического дна на плато и в прибрежных областях. Это цвет световых отблесков нашей звезды, а также цвет самих звезд, но не всех, а только средне-массивных, то есть именно тех, рядом с которыми и возможна жизнь. Такова, например, наша Ли, — звезда, породившая такую прекрасную планетарную систему. Звезда, вокруг которой, как пчелы вокруг улья, теперь вьются, уживаясь на разных ее спутниках, планетах и орбитальных станциях миллиарды и миллиарды живых существ. Они имеют своим происхождением не только Тэю или Зимнус, но также и иные звездные системы, возможно не менее прекрасные, но все же и не такие притягательные, как наша.

Зеленый, — тут Скит Йонтра немного помолчал, задумавшись о чем-то, — да, зеленый, — продолжил он, но уже тише. — Цвет леса, цвет первородной химической реакции — прародительницы жизни. Цвет далеких наших предков, все еще населяющих Великий океан и застилающих своей листвой равнины и горы суши. Мы, тэяне, почитаем этот цвет основным цветом живой природы. Мы давно дали священный обет никогда не отказываться от этого цвета и всегда помнить о тех, кого природа не одарила развитым сознанием. Тех, кто так и остался пусть хотя и примитивным, но от этого не менее ценным обитателем Тэи. Растения, насекомые, животные, рыбы — они все для нас священны. И если мы кого-то и употребляем из них в пищу, то лишь для того, чтобы просто утолить свой голод и всегда благодарим при этом Творца за принесенный нам дар. Зеленый — это цвет морской волны накатывающей в сумерках на пустынный берег, это цвет космоса, если смотреть на него с высоты пяти тысяч орр, это цвет последнего луча заката, мелькнувшего среди заснеженных горных вершин. И это цвет надежды, что звезда наша скоро вновь вернется и будет новый день, и будут радость и тепло. Это цвет светлой грусти.

О голубом мне вам, уважаемые гости, и рассказывать-то нечего. Ведь вам достаточно лишь просто поднять голову и увидеть наше прекрасное в своей незамутненной чистоте, яркое, светлое, голубое, удивительное небо. Но голубыми могут быть также и морские пучины, и цветы, и рыбы, и многое из того, о чем я уже говорил. Интересно также еще и то, что голубыми могут быть и некоторые звезды. Вот сейчас уже скоро начнет темнеть и вы сможете увидеть вон там, чуть левее Миранды, маленькую яркую точку, — Скит указал щупальцем на небо. — Да, вот там, примерно. Это ближайшая к нам голубая звезда — Мир. Он очень большой и горячий, размером и температурой своей превосходит нашу Ли раз в десять. Но и жизнь его при этом куда более скоротечна. Хотя по сравнению с нашей с вами и беспредельно долга. Мы, тэяне, давно и внимательно наблюдаем за ним и даже послали туда несколько исследовательских радио-зондов с целью обнаружения вероятностных полярных гамма-выбросов. К тому же Мир, насколько мы знаем, весьма нестабилен и может через пару десятков миллионов лет вспыхнуть сверхновой. Но, — Скит смущенно посмотрел на аудиторию, — мы все же надеемся, что этого не произойдет. Мне же осталось лишь только добавить, что голубой, это чаще всего цвет кислорода, газа не слишком распространенного во Вселенной, но такого необходимого для нашего с вами метаболизма.

В этот момент в левом ряду кто-то нервно заерзал. Скит заметил это и рассеянно, словно занятый иными мыслями, добавил: «Да-да, к симрикам мои последние слова не относятся. Вы и прилететь-то сюда не смогли бы, если бы не физио-катализаторы, которые позволяют вам вот тут сидеть вместе со всеми и слушать мои, кхм… истории».

— О синем я долго рассуждать не стану, дабы не утруждать вас повествованием о незначительных его спектральных отличиях от голубого. Скажу лишь только, что это цвет предельной для меня морской глубины, а также цвет самого страшного в мире яда, когда-либо изобретенного живым существом. Х8, как вам известно. Кто его изобрел и зачем мы не знаем. Знаем лишь о его действии и до ужаса примитивной химической формуле. Ужас тут как раз и заключается в простоте его синтезирования, и что даже ребенок, имеющий начальные представления о химии, может его получить. Противоядия к нему, как известно, не существует. А единственное, что нас с вами всех спасает от нелепых случайностей или безумных замыслов иных, кхм… членов нашего общества, так это лишь диагностика. Уж больно легко его обнаружить, и кстати, именно по цвету, который он, что вы также знаете или должны знать, никогда не меняет. От себя могу только добавить, что синий вызывает у меня по этой ли причине или по какой иной, лишь отторжение и опаску.

Фиолетовый. Для меня это цвет перемен. Сами посудите, ведь именно ультрафиолет — двоюродный брат, так сказать, этого цвета, как раз и отвечает за наши с вами эволюционные изменения. Выбивая нуклеотиды из полимерных мегамолекул, он тем самым меняет наше потомство, что в конечном счете ведет к изменчивости видов и появлению новых, куда более совершенных с биологической точки зрения существ. И если ранее этот процесс был хаотичным, зависящим от многих случайностей, а потому и нестерпимо долгим, то сейчас мы уже полностью контролируем изменчивость, хотя и даем живым организмам, некоторую свободу в выборе изменений. Ведь мы все же не боги и не можем заранее знать к чему приведет та или иная мутация. Но посмотрите на небо, — Скит повел щупальцем по небосводу, описывая дугу. — Что вы там сейчас видите? Не фиолетовый ли? Посмотрите внимательнее.

Аудитория зашушукалась. И вправду, небо Тэи с приближением ночи стало отливать если и не чисто фиолетовым, то каким-то фиолетово-черным оттенком. И да — это действительно было красиво. Мириады звезд, от самых маленьких до очень ярких блестели на небосводе. Свет зари восходящего Зимнуса отбрасывал на восточную часть неба сиреневый отблеск, а остатки заката недавно скрывшейся за горизонтом Ли все еще окрашивали запад лилово-багровым.

— Вот, — продолжил Скит, — посмотрите внимательнее и вы увидите там все цвета радуги от красного до фиолетового, от зеленого до желтого, от синего до оранжевого. Это и есть наш мир, мой мир, мир моей планеты. Ну а мы с вами, — он опустил голову и обратился непосредственно к слушателям, — всего лишь маленькие частички этого беспредельного, пусть иногда и жестокого, но удивительно красивого мира. И извините меня, что сегодня я немного увлекся и не рассказал вам ни одной новой истории. Но я не мог поступить иначе. Ведь мои истории не только невозможны без всего этого, — он вновь повел щупальцем по небосводу, — но невозможен был бы и я сам, и вы, и все, что мы знаем. Ну а цвет, — что цвет? Без него, наверное, можно было бы и обойтись. Вот только, что бы это был за мир — серый, унылый, быть может, даже в чем-то и более правильный, и более нормальный, чем наш. Однако ответьте себе на вопрос, хотели бы вы жить в таком мире или предпочли бы остаться пусть немного и сумасшедшими, но видеть мир именно таким, раскрашенным всеми цветами радуги.

Аудитория захлопала. Несколько десятков совсем уже черных в это позднее время глаз смотрели на рассказчика с интересом и благодарностью. Никто, конечно, сейчас и не вспоминал о зеркале отражений, откуда Скит черпал свои нескончаемые истории. Всем и так было хорошо. Расходясь, публика все еще шушукалась и время от времени поглядывала на небо. А черный старый осьминог так и остался сидеть на своем месте. Да и зачем было куда-то ползти, ведь земноводным лучше всего было именно там, где сходились вода и суша, там где были мокрый песок и брызги от набегавших на берег соленых волн, там, где их никто и никогда не станет искать.

4. Лед

— Астероид был большим. Конечно, не самым большим, но, однако, весьма солидным по сравнению с другими такими же, что находились во внешнем поле планетарной системы Фимма. Примерно пятьсот орр в поперечнике и полторы тысячи в длину. Медленно поворачиваясь вокруг косой оси, он был похож на гигантского зверя, нехотя переваливающегося с боку на бок в своей холодной, мрачной пещере. Темнота космоса только усиливала это впечатление, а искрящаяся от магниевых вкраплений обращенная к звезде сторона его лишь завершала эту страшную, немую картину. И весом своим, и скоростью безымянная глыба почти не отличалась от современного звездолета. Вот только она была неуправляема, а значит ничего не могла нести с собой, кроме потенциальных разрушений и хаоса.

Я наблюдал за ней уже почти месяц. Еще с того момента, когда значительно менее крупный астероид, взявшийся невесть откуда, выбил эту махину с удаленной экваториальной орбиты, после чего ее как из баллисты швырнуло сначала в сторону, а затем и к центру той планетарной системы. Мой компьютер тогда сразу выдал примерную траекторию ее движения и обозначил несколько точек потенциальных столкновений с планетами ближнего орбитального радиуса. Чуть погодя, когда глыба вылетела из сонма таких же как и она, но пока все еще спящих монстров и траектория ее стабилизировалась, я повторно перепроверил данные. Все точки возможных столкновений были отброшены. Все кроме одной. Это был спутник газового гиганта из среднего пояса системы. И хотя такое случается крайне редко, все же эти спутники — тела малые и малозначимые, но который уже имел свое собственное персональное имя. «Лед», так назвал я его, — Скит деловито щелкнул клювом. — Ну и конечно, название это, как вы понимаете, говорило само за себя.

Весь покрытый льдом, это был небольшой даже для спутника объект, вращавшийся по неправильной эллипсоидной орбите вокруг, как я уже сказал, газового гиганта. Кстати, тот газовый гигант, что может показаться на первый взгляд и немного странным, не то что не удостоился персонального названия, но даже и не получил соответствующего порядкового номера в межзвездном каталоге. Открыв же тот спутник, я, к счастью, не ограничился лишь изучением его поверхности. А повинуясь скорее привычке проверять все до конца, чем элементарной логике, заглянул также и вглубь него, где и обнаружил еще кое-что. Но об этом чуть позже.

Сейчас же, уважаемые слушатели, позвольте мне рассказать вам о том, что было мной предпринято для предотвращения ожидаемого столкновения. Просто, боюсь, в противном случае мне вряд ли удастся избежать неприятных вопросов, которые вы наверняка задали бы мне по завершении этого рассказа. Но тут вы вполне можете спросить меня, а какое мне было дело, собственно, до того столкновения? Ведь подобные катаклизмы случаются едва ли не каждый день и даже наша планетарная система не вполне избавлена от них. Однако причина все же была, уж поверьте мне пока на слово.

Так вот, убедившись, что столкновение неизбежно, я отправился в свой родной Университет, где, как вы, возможно, знаете, до сих пор иногда читаю лекции, и подал им соответствующее заявление о подтверждении предполагаемого катаклизма. Вот копия этого заявления, — Скит насколько мог вытянул вперед левое щупальце и продемонстрировал всем довольно потрепанный лист пергамента с какими-то письменами и цифрами. Однако, не дав никому толком с ним ознакомиться, положил пергамент обратно на стол и, выказывая легкие признаки нервозности, продолжил. — Потом я направился в Министерство взаимосвязей с инопланетными мирами и подал им, как и полагалось, с достаточной уже аргументацией прошение о направлении в систему Фимма оборонительного корабля с целью уничтожения обнаруженного мной астероида, — Скит нахмурился. — Три раза подавал я им эти прошения, но они так ничего и не удосужились сделать, а реакция их ограничилась лишь какой-то нелепой отпиской, которую они направили мне спустя целый месяц после того, как стало уже слишком поздно. Сам же по себе, один, я ничего не мог предпринять и вынужден был лишь пассивно наблюдать за разворачивавшейся перед моими глазами катастрофой.

Скит остановился. Посмотрел в сторону, сжал щупальцем лежавший перед ним документ и, едва сдерживая раздражение, произнес: «Бюрократы проклятые!» Некоторым слушателям даже показалось тогда, что на глазах у него появились слезы, а в сторону рассказчик смотрел лишь для того, чтобы их скрыть. Впрочем, никто бы не мог за это поручиться, ведь повадки йонтр довольно трудно было до конца разобрать.

— Теперь же, уважаемые слушатели, — продолжил Скит успокоившись и с чуть деланной веселостью, — я расскажу вам о том, что обнаружил под оболочкой того спутника. «Лед» — назвал я его. Но это было, все же, не совсем точное название. Благодаря своему зеркалу я смог увидеть, что под почти трехтысячным в оррах покровом льда находился целый океан воды. И не просто океан, а океан соленый, теплый и главное, — обитаемый. Да, уважаемые слушатели, на том спутнике была жизнь, причем жизнь не просто развитая и многоступенчатая, а еще и, — он вновь на секунду прервался, — разумная.

Скит, вопреки своему обыкновению, начал медленно переползать из стороны в сторону, как это часто делают лекторы в Университете. Вот и он, подчиняясь старой профессорской привычке и, видимо, отчасти позабыв где находился, стал плавно перемещаться по утоптанному песку прибрежной полосы.

— Проведя во время наблюдений несколько визуальных экспериментов, — продолжил он, — я пришел к выводу, что высшей формой жизни на том спутнике были небольшого размера существа, примерно с меня ростом, с мощным хвостом и довольно развитыми передними конечностями. Весьма отчетливо выделенная, крупная голова их с явно развитым мозгом, делала этих существ весьма похожими на трианцев, которых вы все прекрасно знаете. К сожалению, — Скит поводил взглядом по аудитории, — сегодня их представителей нет здесь, но это и не важно. Назвал я этих обитателей Руллами, а ту, пусть немного и примитивную цивилизацию, которую они успели у себя создать, просто — Рулл. Скажу сразу, цивилизация эта и сейчас еще существует, от столкновения с астероидом она не погибла, но только, — Скит опять посмотрел в сторону, — утратила возможность развиваться. Но об этом позже.

Так вот, эти Руллы, уж не знаю даже каким образом, умудрились создать у себя не только целые города, но также и развитые политическую и экономическую системы. У них были и науки разные, и разного рода искусства. Я как сейчас помню те прекрасные образы, которые они лепили из доступных им материалов. Эти скульптуры или картины, их по-разному можно было называть, Руллы помещали в цилиндрические кварцевые колбы. По всей видимости для сохранности. Освещались же эти, не побоюсь этого слова, произведения искусства люминесцентным светом, исходившим от сине-зеленых водорослей, что росли там везде. Помню еще их подвесные дороги, сделанные из неизвестного даже мне полупрозрачного материала, выстланные неведомым же покрытием с чуть золотистым отблеском. Их малинового цвета дома, напоминавшие перевернутые воронки. Сады, полные фосфоресцирующих цветов. Деревья, колышущиеся всем стеблем от подводных течений. Университет, если его, конечно, можно было так назвать.

Помню даже их теоретические построения и две научные школы, в которые эти построения очень логично укладывались. Первая была основана на предположении, что их мир совершенно ограничен тем льдом, который покрывал их океан, и что за этим льдом ничего уже нет. Вторая же, напротив, исходила из предположения, что за этим льдом все же еще что-то есть, и что их мир ограничен лишь их собственными скудными знаниями, причиной скудности которых и был все тот же лед. Первые называли себя «ледовиками», вторые — «водниками». И, как это часто и бывает в академической среде, одни терпеть не могли других и всячески старались убедить всех, подчас даже и ненаучными методами, что именно их точка зрения была единственно верной. Была там и своя промышленность. И механизмы, и машины всякие. Однако, по моим подсчетам, развитие всего этого хозяйства не могло позволить Руллам пробить толщу льда, покрывавшего их океан, и выбраться на свободу. Так они и обречены были прозябать в своем, хотя и вполне уютном, но таком ограниченном мирке, ничего не зная о мире внешнем.

Теперь же насчет астероида. Он, естественно, продолжал свое движение. С какой-то холодной неумолимостью и все так же медленно поворачиваясь, он несся к своей цели. К собственной гибели и гибели той, едва только начавшей осознанное развитие, разумной жизни. Прошел месяц. И это был месяц, который мне, наверное, никогда уже не забыть. Ощущение собственной беспомощности, полное равнодушие властей, горячечные метания от зеркала к компьютеру в надежде найти ошибку в расчетной траектории. Все было напрасно. Я только себя задергал, да и своих коллег также, которые, к их стыду, приняли тогда позицию стороннего наблюдателя и ничем мне в сущности не помогли. Мало того, некоторые из них даже стали избегать меня и отворачивались, когда я проползал рядом. А иные и вовсе начали надо мной посмеиваться: «Вот чудаковатый профессор, — говорили они, — вбил себе блажь в голову, головастиков спасать. На покой тебе пора, дедушка, на покой». Сказать не могу, как меня тогда злили эти их шуточки и перешептывания. Ну, — да ну их. Главное, впрочем и единственное, что мне тогда оставалось, это наблюдать. И надеяться, что проклятая глыба не принесет с собой все же фатальных разрушений.

Наконец наступил день катастрофы. И хотя это и могло показаться немного странным, но в тот день подводные жители вели себя отчего-то не совсем так, как обычно, словно бы предчувствуя, что что-то должно произойти. Они казались более молчаливыми, а их обычные веселость и игривость все куда-то незаметно исчезли. Музыка, почти всегда оживлявшая их сумеречный мир, была теперь уже не слышна. Лишь изредка какой-нибудь совсем уж беспечный Рулл включал какую-нибудь мелодию, но почти тут же ее выключал, и сам видимо, не слишком понимая почему. Даже растения подводного мира все тогда как-то сникли и обесцветились. Свечение же фосфоресцирующих водорослей практически и вовсе исчезло, отчего было лишь едва различимо в густых, совсем непроглядных сумерках. Ар, пол ара, десять ми и вот — удар!

Потрясенный до основания спутник весь сначала будто вздрогнул. Затем ударная волна, зародившаяся на темной стороне его, сотрясая лед и судя по трещинам и разломам издавая ужасающий треск, прокатилась по всей его поверхности. Осколки льда и растопленной от термического взрыва воды взметнулись в космос, рассыпаясь там мириадами разноцветных искр. Я же, хотя и находился в тот момент невероятно далеко оттуда, но также невольно поддался ощущению планетарной катастрофы, отчего и отпрянул от зеркала. Зрелище, представшее моему взору, было действительно страшным. Слепящий блеск воды, выброшенной вверх на десятки тысяч орр, растопленного льда и вместе с тем ужас подводных жителей, который я ощутил почти физически, буквально потрясли меня. И долго я еще наблюдал как завороженный за разразившейся перед моими глазами катастрофой. Однако, по прошествии примерно получаса, я стал замечать, что за осыпавшимися на поверхность спутника ледяными обломками и снежной пылью начали проступать черты почти и не изменившегося небесного тела. «Лед» был, конечно, потрясен, но далеко не разрушен. Лишь огромная сеть трещин паутиной разошлась по нему от места удара и покрывала теперь едва ли не половину всей его поверхности. На месте же столкновения зияла совершенно черная, округлая, очень глубокая дыра, постепенно заполнявшаяся подледной водой. Похоже было, что удар пришелся все же по касательной.

Настроив зеркало так, чтобы лучше видеть, я обнаружил, что вода в пробое поднималась все выше и, видимо из-за давления льда на океан, стала медленно вытекать наружу. Еще большим моим удивлением сопровождалось обстоятельство, что в той воде вместо осколков астероида, которые там, пожалуй, должны были бы находиться, оказались Руллы. Некоторые, к сожалению, мертвые, но многие, как это выяснилось уже чуть позже, лишь оглушенные, но все-таки живые. По всей видимости, поддавшись своим предчувствиям, они каким-то образом сумели тогда себя защитить. На ум пришли мысли о неком бункере или ином убежище, позволившем им пережить катастрофу. Впрочем, сейчас это было уже и не важно. Ведь если Руллы смогли пережить момент столкновения, значит, они смогут и дальше существовать. А, значит, цивилизация их не погибла, и поэтому все может быть и плохо, но все же хорошо. Я даже, помню, тогда запрыгал по комнате от радости. Налил себе горячего, что подарил мне один студент за… — тут Скит Йонтра вдруг как-то замер и удивленно посмотрел на слушателей, — впрочем, ничего, это не так уж и важно, — промямлил он после некоторой паузы. Потом весь снова подобрался, принял обычную позу, немного приосанился и продолжил.

— Да, радость моя была безмерной. Я даже стал подумывать, что теперь-то уже точно смогу убедить наших твердолобых чиновников обратить внимание на этот мир. И что, может быть, мы даже сможем организовать научную экспедицию на «Лед» с целью его исследования и помощи, а, возможно, и принятия в Сообщество развитых цивилизаций. Воображение стало рисовать картины всеобщего счастья, восторга и удивления, однако… Однако, глаза мои говорили мне об ином. Множество мертвых тел видел я. Едва шевелящиеся и с трудом приходившие в себя раненые, растекавшаяся по поверхности спутника вода, которая уже начинала по дальним краям покрываться ледяной коркой. Все это действительно пугало и заставляло поддаться самым острым чувствам горя и отчаяния. Я еще раз приблизил фокус зеркала к поверхности. Теперь я мог отчетливо видеть, что Руллы, из тех, кто еще способен был передвигаться, уплывали назад в пробой. Мертвые же оставались колыхаться наверху, пока их тела не схватывал своими цепкими объятиями лед. Помню одну пару, видимо мать и дочь, которые, несмотря на все призывы соплеменников, все же не последовали за остальными. Уж не знаю, не было ли у них сил для того, чтобы уплыть назад или вид внезапно открывшегося им мира так их поразил, но они отказались возвращаться. Да так и остались там наверху с открытыми, но уже остекленевшими глазами, полными, как мне тогда показалось, удивления и восторга.

И более мне вам, — обратился Скит к аудитории, — пожалуй, и нечего добавить к этому рассказу. Скажу лишь только, что в научной среде Руллов после этого события возобладала точка зрения «ледовиков», поскольку «водники» из тех, что еще оставались в живых, были так напуганы произошедшим, что предпочли отказаться от своих убеждений. Впоследствии, это, конечно, приведет к угасанию их цивилизации и прекращению научно-технического прогресса. Замкнутый мир не может развиваться бесконечно. К сожалению.

Все, уважаемые слушатели, это конец истории. И прошу вас, не задавайте мне сегодня вопросов. И извините меня. Грустная это была история, а я не люблю никого расстраивать. Прощайте.

Скит повернулся и пополз к океану, где отойдя от берега на несколько орр, сел прямо на дно, да так там и остался. Гости же разошлись, как он и просил, тихо и не спрашивая ни о чем. Лишь некоторые из них, оглянувшись потом, видели эту одинокую черную фигурку тэянина, безвольно подставлявшего свое тело под удары набегавших прибрежных волн.

5. Слишком много окон

Рассказчика не было. То есть он, конечно, где-то был, но его не было на месте. Слушатели же, напротив, все уже собрались. И хотя они время от времени озирались по сторонам, однако сильного беспокойства не выказывали, — не было пока еще ни одного случая, чтобы Скит Йонтра не пришел к назначенному часу. Посетителей сегодня собралось немного меньше, чем обычно. Погода на Тэе начинала портиться и на побережье накрапывал уже слабый дождик. Но было еще тепло, поэтому никто не испытывал особого дискомфорта даже находясь под открытым небом.

Ну вот, наконец, и Скит. Появился он, правда, сегодня несколько необычным способом, а именно из океана. К тому же, очевидно немного не угадав с дистанцией, на берег он выбрался оррах в трехстах от нужного места. Вслед за ним, чуть погодя, из воды появились еще гости. Это были такие же как и Скит, йонтры, только маленькие. Они ему явно досаждали, а он, судя по всему, то ли не имея сил, то ли достаточного желания, никак не мог от них отделаться. Беседовали они о чем-то. Точнее, говорили в основном малыши. Скит же отвечал лишь короткими, резкими фразами. Однако из-за прибрежного ветра, который сносил в сторону почти все звуки, разобрать, о чем у них там шла речь было совершенно невозможно. Наконец они приблизились и слушатели поняли, что мелкие йонтры были какими-то родственниками Скита и что он сейчас был вынужден за ними присматривать, чему, естественно, был не слишком-то рад.

— Последыши, — так он называл их, — вот я сейчас занят, а вы просите купаться. Идите сами, зачем вам я?

— Нет, дядя Скит, — отвечали последние, — ты нас должен беречь, а то тебе от мамы попадет.

Примерно так перебраниваясь и вовсе не торопясь, они добрались до того места, которое Скит иногда называл «дикой кафедрой». Здесь находились его мраморный стол, плетеное из морских лиан кресло и где ему самому и нужно было присутствовать в этот час. Малышей же он уговорил остаться рядом со слушателями, но с краю, который был обращен к океану. Посадить их со стороны леса он все-таки побоялся. Потому что зная свою рассеянность, не мог полностью положиться на собственное внимание, а также на то, что заметит, если какой-либо из протокорней или иных лесных обитателей попытается дотянутся до малышей.

— Вот, — обратился он к аудитории, когда как следует устроился в кресле и указывая щупальцем на маленьких йонтр. — Полюбуйтесь только на них. Их семьи сейчас, видите ли, мигрируют, а я, старый больной осьминог, должен присматривать за их детьми. Мешают они им, оказывается. А мне значит, нет?! — Скит пробормотал еще что-то нечленораздельное, потом пару раз громко щелкнул клювом, весь как-то подобрался и приступил наконец к рассказу.

— Эти малыши, однако, — начал он, — натолкнули меня на мысль о теме сегодняшней моей истории. Я ведь и сам когда-то, как, впрочем, и все уважающие себя йонтры, мигрировал по Великому океану. Делом это было весьма увлекательным, хотя подчас и опасным. Много чего повидал я тогда впервые. И коралловые водоросли Южного атолла, и соляные горы Фирсова моря, и даже Кинтскую впадину, которую примерно тогда и открыли. Но, впрочем, я не об этом. Так вот, — помимо красот различных, я познакомился также и со многими обитателями морских глубин, причем не такими, как я, земноводными, а лишь и исключительно, — водными жителями этой планеты. Некоторые из них были разумны, а некоторые даже умны. Самыми удивительными из этих созданий были, пожалуй, Уллы. Это такие, кто не знает, — Скит глянул на слушателей, — ракообразные, похожие на улиток существа, точнее, дальние-дальние их потомки. Живут они преимущественно на мелководье, но не на таком, чтобы дневной свет доходил до них. Они любят сумерки или почти полную темноту, кому как. Раковины свои они уже не носят с собой, а эволюционировав, превратили их в настоящие дома, причем даже с окнами и дверьми, где, собственно, и живут. Однако древних привычек они полностью не забыли, а поэтому дома свои не покидают или делают это только при самых крайних обстоятельствах. И это правильно, скажу я вам, потому что Уллы обладают еще одним свойством, — они светятся. Причем, чем умнее Улл, тем ярче его свет. И, естественно, выйдя из своего домика, такой Улл становится очень уязвимым, а потому при первой же возможности прячется.

Я видел их колонии, расположенные и на западном атолле, и здесь недалеко на мелководье, и скажу я вам, зрелище это поистине завораживающее. Будто тысячи маленьких фонариков разбросанных по дну, они освещают голубоватым светом близлежащие окрестности: песок, водоросли, кораллы, делая при этом пейзаж почти фантастическим. Светят они, конечно, только через свои окна, которые всегда открыты и которых обычно бывает два. А вот закрывать эти окна категорически не следует, потому что Уллы именно через них и получают всю информацию об окружающем мире. Больше даже скажу, весь Великий океан для них — это своего рода тонкая звуковая мембрана или сверхчувствительный световой прибор. Уллы, например, могут слышать то, что происходит на другом конце океана или видеть то, что происходит даже в космосе. Малейший фотон, попавший в воду, или звуковое колебание ее могут они уловить, изучить и понять. Тут, как мне кажется, не без экстрасенсорики. Но это все же опустим, потому что я и сам точно не знаю.

Ну и конечно, я не мог тогда не подружиться с этими Уллами. Много чего я им рассказывал о своей жизни на поверхности, а они мне о своей. Научили они меня многому и задали направление мыслям такое, которого я даже и не предполагал. По сути, заставили по-иному на мир смотреть. Особенно сдружился я с одной семьей. Милые Уллы, но в общем, вполне обыкновенные. И была у них девочка. Удивительная. Еще даже когда совсем маленькая, она уже отличалась от других детей. Умненькая такая, глазки озорные, взгляд добрый и даже какой-то по-особому светлый. Свет этот, впрочем, был ее и счастьем, и проклятием.

Она росла и, не по годам развитая, уже в двенадцать лет получила свидетельство о начальном тэянском образовании. Дистанционно, конечно. Университет также не устоял перед ее способностями и пал через два года. И так она пошла-пошла, пока наконец не выросла в совершенно удивительное создание. «Уля» — так я ее звал, — стала молодой, красивой девушкой. Очень умной и талантливой. Решила мне как-то одну задачу, с которой я, тогда уже младший сотрудник Университета Тэи, носился почти целую неделю. А она узнала как-то, подозвала меня к себе и шепнула решение. Рад я был тогда, конечно, очень и удивлен, но и напуган. Стал ее даже как-то избегать после этого, — Скит изобразил грустную улыбку, — и сам, признаться, не понимая, почему. Домик ее, такой яркий и светлый, блестевший среди других домов как алмаз среди меди, начал меня словно отталкивать. А окна ее, которых было, кстати, аж пять, буквально слепили меня, обжигая каким-то неестественным светом. Мало-помалу я отдалился от этого семейства и занялся своими делами. Зеркала отражений у меня тогда еще не было, поэтому я сутками напролет торчал то в лаборатории, то на кафедре.

И прошло довольно много времени, прежде чем однажды, прогуливаясь вдоль берега, я услышал тихий, далекий, но словно бы знакомый голос. Немного растерявшись, я попытался определить направление, но безрезультатно. Тут вдруг опять. «Странно, — подумал я, — голос вроде слышу, а откуда он идет, понять не могу, словно чувствую его как-то…» И тут я опять почувствовал, но уже более отчетливо — слабое покалывание и дрожь, но не ушами, а щупальцами, которые были тогда наполовину в воде. Я нырнул: «Так и есть, кто-то зовет меня, издалека зовет. Такой нежный, но уверенный голос». «Уля!» — вспомнил я вдруг. И больше уже не думая, поплыл что было сил в направлении источника. Домик ее я увидел сразу. Яркий, как маленькая вспышка, он стоял теперь на некотором отдалении от других домов. Слегка зажмурившись, я подплыл к окну.

Она была прекрасна. Светлая, с высоким лбом, изумрудными плавниками и перламутровыми ресницами, Уля стояла посередине домика и смотрела на меня своими огромными, ясными, переливающимися глазами.

— Я несчастна, дядя Скит, — лишь смогла она произнести, после чего кинулась к окну и обвила мою шею своими пушистыми, теплыми лапами.

— Да что ты, что ты Уля, — лишь смог пробормотать я в ответ, — ты такая… такая, красивая!

Она с сомнением поглядела на меня и заплакала еще громче.

— Нет, — рыдала она, — нет, меня никто не любит, никто.

Так мы и стояли. Она, всхлипывая у меня на груди, а я молча, не зная что и сказать. Конечно, я понимал тогда, что и сам отчасти виноват в таком ее положении. Зачем прервал отношения с ней, с ее семьей? Ведь не мог же я не знать, что нужен им и ей прежде всего. «Эгоист проклятый, сноб», — ругал я себя. Вот только, что теперь можно было поделать? Уля же в тот момент, словно угадав мои мысли, слегка отстранилась назад, посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

— Я все понимаю, дядя Скит. И знаю — вы добрый, а ушли от нас тогда потому, что все так делали. А я… я не такая как все. Я урод, я умная. — И снова заплакала.

Я уже не мог этого больше вынести и поэтому тоже от нее отстранился и сказал, но теперь действительно серьезным голосом:

— Знаешь что, девочка, так ты все глаза себе выплачешь. А ведь делать-то что-то надо? Расскажи-ка мне лучше, что у тебя стряслось.

История ее, как оказалось, была самой обыкновенной. Несчастная любовь. Был у нее парень, красивый такой, сильный, умный… правда, не настолько умный как она. И на этом их отношения и разладились. Парень ей много чего рассказывал, учил ее чему-то, а она только смотрела на него удивленно, и нет, не смеялась даже, а просто молчала в ответ. Но он как-то догадался, что «орешек ему не по зубам» и стал отдаляться от нее. Начал грубить, оскорблять, ударил даже однажды. А она все терпела, хотя и мучилась страшно. Кончилось же все тем, что он ей сказал, что она для него слишком светлая, и что он не хочет ослепнуть раньше времени, а поэтому уходит из ее домика и не вернется больше.

— Вот, дядя Скит, — завершила она свой рассказ, — и вся моя история. А теперь скажите мне, — на этот раз она уже очень серьезно и даже как-то по-взрослому посмотрела на меня, — что мне делать?

«Будто это я виноват, что ты такая», — подумалось мне отчего-то в тот момент. Но в ответ я ей все же сказал, что раз ее парень испугался ее ума, а ум Уллов связан с открытыми окнами их домиков, то, — не заделать ли ей пару этих окон, чтобы немножко, ну… поглупеть. Никогда, уважаемые слушатели, никогда я не забуду ее взгляда тогда. Она вся вдруг как-то сжалась, словно от озноба, лицо ее передернулось и она отплыла от окна, все еще неотрывно глядя на меня. А потом опустила голову и задумалась.

— А ведь вы правы, дядя Скит, — сказала она чуть погодя. — И вы всегда были умным и… добрым. Но не приходите ко мне больше, никогда. — Она снова заплакала. Потом проплыла в угол комнаты, достала что-то снизу и протянула мне.

— Вот, возьмите, это жемчуг. Он очень красивый и редкий, потому что мы, Уллы, мало и редко плачем. Берите, он ваш. Это вам память об одной умной-глупой девочке, которая вас так всегда любила и ждала. Прощайте. — Она отвернулась.

Говорить больше было не о чем. И я, прямо так с горстью этого жемчуга поплыл по направлению к берегу. «Оказывается, их слезы превращаются в такую красоту, — думал я, поднимаясь к поверхности и иногда поглядывая на полученный подарок, — надо же, не знал».

Вот, уважаемые слушатели, и вся моя сегодняшняя история, — подытожил Скит свой рассказ. — И не судите меня строго, прошу вас. Вы не были на моем месте и не можете знать, как бы сами поступили в той ситуации. А Уллы, они все-таки удивительные. И даже сейчас, проплывая мимо их поселений, я, который столько раз их видел, не могу не восхищаться их красотой и уникальностью. Скит остановился. «А ведь домика Ули я что-то больше не замечал, — подумал он про себя, — хотя и проплывал мимо того места не раз уже. Хм-м, наверное, она все-таки послушала меня тогда и сделалась немного, поглупей. Ну да ничего, зато возможно и счастливей тоже… наверное».

Так, в задумчивости, более занятый своими мыслями, Скит попрощался с аудиторией и пополз к своему дому. Мелкие йонтры засеменили за ним. Скит улыбнулся: «А ведь они не произнесли сегодня ни одного слова, пока я рассказывал, а значит история, наверное, была все же хорошей. Ну да ничего, пусть себе на ус мотают, может и не совершат моих ошибок, когда вырастут».

6. Железная балка

— Так, собственно, звали капитана одного корабля, на котором, — тут Скит Йонтра в задумчивости потер клюв и посмотрел на слушателей, — мне летать не приходилось. К счастью. Это был трианец. Уверенный, сильный, мужественный. Я бы даже сказал, какой-то упертый, но при этом, пожалуй, и честный. «Железная балка» было, конечно, его прозвище. Настоящего имени я уж, позвольте, сейчас упоминать не стану. Тем более, что самого его и в живых-то уже нет давным-давно, — Скит грустно вздохнул.

— Вот какой это был капитан: он дважды, тогда еще лейтенантом, ходил на штурм мира Го. А ведь вы знаете, что в той кампании и после первого штурма мало выживших осталось. Он один, безо всякой поддержки спускался на дно Карамуанского ущелья. Того, что на седьмой планете Лаа системы. А там, кстати, примерно семь тысяч орр совершенно отвесного спуска, когда ты и сам уже подчас не знаешь, лезешь ли ты вниз еще или незаметно падаешь в бездонную пропасть. Я как-то разговаривал с одним знакомым альпинистом, так вот он мне посоветовал не то что не спускаться, но даже и близко не подходить к той расщелине. Прибавив к тому же, что если в нее поместить всех тех несчастных, кто туда когда-либо сорвался, то она, пожалуй, стала бы наполовину мельче. И прочее, и прочее, все в том же духе. Складывалось впечатление, что трианец этот, ну просто не мог или не хотел, тут уж и не скажу точно, жить без подвигов. Его словно притягивали всевозможные опасности и разного рода испытания. Внешностью своей он был также под стать характеру: жесткий, подтянутый, тренированный, худой. И прямо как в определенного типа грамма-фильмах с почти уже дежурным шрамом через всю щеку. Мужественный капитан.

Но шли годы. И его потихоньку отодвинули от боевого флота. Переправляли то туда, то сюда, и наконец поставили командовать какой-то ржавой посудиной, перевозившей урановую руду в системе Онте. Конечно, для трианца это было, наверное, едва ли не хуже смерти. Но что было делать, работа есть работа. Впрочем, как вы, возможно, уже догадались, он и там нашел место, так сказать, подвигу. Дело было в том, что в системе Онте находилась одна очень неприятная и даже каверзная планета. Да и не планета даже, а всего лишь то, что от нее осталось. Она была самой ближней к местному светилу. И та звезда постепенно выжгла и сдула плазменным ветром с нее абсолютно всю почву и даже часть мантии, оставив нетронутым лишь одно ее железное ядро. От этого планета, конечно, значительно потеряла в размере, но не в весе. Ибо масса ее была почти полностью сосредоточена в этом ядре. И вот мимо этой-то как раз железной планеты и проходил регулярный маршрут звездолета, которым тот трианец командовал. Ну и ему тогда сразу, еще при инструктаже, сообщили, что подлетать к ней категорически запрещалось.

Гравитация там была слишком сильной. То есть звездолет его мог бы на нее, пожалуй, и приземлиться. Но вот со взлетом почти наверняка бы возникли большие проблемы. Да и защитное поле его корабля не выдержало бы долго, если бы ему вдруг и пришлось совершить такую посадку. Впрочем, не знаю, — Скит задумался, — может и зря его так инструктировали. Ведь нужно же, наверное, как-то учитывать особенности личности при таких инструктажах. Не могу сказать. Но для нашего героя эта опасность была, прямо как магнит для железа, притягательной неимоверно. Рассказывали потом матросы с того корабля, когда уже все закончилось, что командир их, ну прямо как нарочно, когда им приходилось пролетать мимо той планеты, выбирал траекторию наиболее близкую к сфере невозврата. То есть к условному расстоянию, когда их двигатели уже не справились бы с ее гравитацией. Объяснял он это тогда весьма просто — экономией топлива. На самом же деле он буквально дразнил ту планету, да и свою судьбу тоже. Поэтому неудивительно, что однажды произошло то, что должно было бы, наверное, произойти. Их звездолет рухнул на железную планету, вызвав этим страшный переполох на всех спасательных станциях соседних звездных систем.

В то далекое время я был еще совсем молодым матросом и только учился своему делу. С группой курсантов мы проходили практику на одном из звездолетов Северного торгового альянса, где помимо прочего изучали предмет техники безопасного пилотирования. Базировались мы на тренировочной орбитальной станции у одной из малых планет системы Мио. И тот случай с кораблем «Железной балки» как нельзя лучше совпадал с предметом, что мы проходили. Да к тому же еще и сама система Мио находилась совсем недалеко от места катастрофы. Поэтому наше командование и приняло тогда решение задействовать нас, еще совсем неопытных молодых курсантов, в той спасательной операции. Я же в результате всего этого оказался невольным свидетелем последовавших, все же довольно-таки печальных событий. Да и не стал бы я вам рассказывать всю эту историю в противном случае, — Скит щелкнул клювом, — ведь вы знаете мое правило, рассказывать лишь о том, что видел собственными глазами.

Тут он ненадолго прервался, весь как-то передернулся будто хотел стряхнуть с себя что-то, потом снова глянул на слушателей дабы удостовериться, что не утратил еще их внимания и продолжил.

— Взлетели мы ночью. Уж даже и не знаю почему, но я отчего-то боюсь взлетать по ночам. Будто ты из одной темноты сразу попадаешь в другую и тебя невольно охватывает неприятное чувство беспросветной тоски. Ты начинаешь нервничать и совершаешь, естественно, массу ошибок. Но в то время, к счастью, от меня мало что зависело, поэтому чего-то серьезного я натворить просто не мог. Квартировался я в одной каюте, если ее вообще можно было так назвать. Маленькая, что и не развернуться, неуютная, да к тому же еще у самого прохода. В каюте жесткая, неудобная койка, над которой низкий, что едва не цепляешь головой, потолок. И что самое неприятное — лампочки. В чью умную голову пришла идея их там разместить, уж не знаю, но мешали они мне, особенно в первое время, ужасно. Помню вот, — ты только лег и уже дремать начинаешь, а они светят тебе прямо в лицо, да еще и мигают при этом.

Вот и в ту ночь я ворочался, а проклятые лампочки светили, как мне тогда казалось, словно прожектора. Однако, все же начиная поддаваться усталости, я уже стал потихоньку проваливаться в сон, как вдруг услышал: «у-у-у» и снова — «у-у». Сирена! Все куда-то забегали, зашумели. Ну и я поднялся. Открыл дверь и увидел, что ребята с моего отделения все уже на ногах и бегут к главному залу, куда и мне следовало отправляться как можно скорее.

Весьма неохотно, ведь поспать мне тогда так и не пришлось, я выбрался из своей каюты и пополз вслед за остальными. Кто-то впотьмах, помню, наступил мне тогда на щупальце, кто-то выругался, кто-то мимо пробежал, потом обратно. В общем, суматоха была ужасной. И неудивительно, ведь пол-команды того корабля были такими же как и я молодыми практикантами, и суетились, к слову сказать, совсем не по делу. Добравшись наконец до того главного зала, я обнаружил, что был едва ли не последним матросом на построении. Все уже собрались и, поправляя форму, ровняли шеренгу, пихая при этом друг-друга в бок. Я присоединился к процессу.

Вышел офицер, весь подтянутый, энергичный, с какой-то треугольной медалькой на кителе, не то, что мы, салаги. Окинул нас строгим взглядом и говорит: «Ну что, „Железная балка“ доигрался-таки и врезался в первую планету Онте системы». А я еще и подумал тогда: «Ну а при чем же тут мы и какая спасательная операция? Ведь если „врезался“, то кого спасать?» Но тут же, правда, выяснилось, что все же не «врезался», а сел. Но сел плохо. Что антигравитационное поле корабля повреждено и работает только в половине отсеков. И что кислород кончается, и что раненые есть, и прочее, и прочее. В общем, дело скверное и мы должны поспешить, если не хотим прилететь на место лишь для того, чтобы засвидетельствовать факт гибели экипажа. Ну что же, спешить так спешить. Все кинулись по своим постам, ну и я пополз к своему. Был он, не в пример моей каюте, удобным. Рядом с большим иллюминатором, в который я очень любил глазеть, с нормальным потолком и, что самое главное, с воздуховодом. Который шумел, правда, но зато и свежий, только что очищенный воздух мне в комнату задувал.

Тут взревели двигатели, откуда-то сбоку вырвались языки фиолетового пламени и корабль, вздрогнув всем корпусом, оторвался от стартовой платформы. После чего тяжело, словно нехотя, с какой-то дребезжащей гулкой вибрацией начал медленно подниматься. Но едва лишь мы отошли от орбитальной станции на безопасное расстояние, как он словно напрягся весь и буквально выстрелил в космос. Сила, скажу я вам, все же чудовищная в этих фотонных двигателях. Но она меня всегда почему-то очень успокаивала. Вот и в ту ночь, чувствуя ее мощь, я постепенно угомонился, перестал суетиться и даже как-то обрадовался, что опять нахожусь в космосе и лечу с благородной миссией на помощь разумным существам.

Скит посмотрел в сторону. Немного подумал. Было заметно, что его прошлое, пусть и весьма далекое, все еще несколько довлеет над ним. Однако, выдержав непродолжительную паузу, он и вправду, как бывший, но все же солдат, собрался с мыслями, приосанился, щелкнул клювом и продолжил.

— Летели мы недолго. Полу суток по космовремени вполне хватило, чтобы добраться до той злополучной планеты. Координаты на поверхности мы также быстро вычислили и это была уже моя задача, — Скит слегка кивнул головой. — Потом посадка. Двигатели загудели вновь и корабль начал медленно сужать радиус орбиты. Ну уж, скажу я вам, и место «выбрали» те бедолаги, чтобы рухнуть. Планета-то действительно была суровой. Гравитация, песчаные бури из какого-то красного секущего песка. Да такие, что в иллюминатор почти ничего не видно. Ветер, вой которого ощущаешь даже через бронированную обшивку корабля. И алое марево вокруг, явно свидетельствующее о наличии мощного плазменного ветра от недалекой звезды. В результате же, наш корабль едва только не снесло от места крушения. И уж даже не знаю, каких невероятных усилий стоило нашему штурману его более или менее точно посадить. Рухнувший звездолет стоял здесь же. Я видел его в иллюминатор. И в тот, самый первый момент, мне даже показалось, что все уже удалось, и пострадавшим только и остается, что дойти до нашего корабля. Ясно, что в скафандре передвигаться тяжело, а тут еще и ветер, и гравитация, и песок. Но ведь близко же совсем. Однако я недооценил ситуацию.

Нас, кто в ту смену был в спасательной команде, всех сначала построили, потом отвели в коридор со скафандрами, а затем, проверив в барокамере, и к носовому шлюзу. Дверь открылась и остатки воздуха выбросило в пространство белой искрящейся пылью. Мы очутились почти один на один с планетой. Но под защитным козырьком, конечно. Этот козырек выдавался вперед орр на десять и был в ширину примерно таким же. Он полностью защищал нас от гравитации, да и термоэкран, который работал по его периметру, не давал ветру задувать к нам песок снаружи. Поэтому стоя так, мы даже и близко не могли себе представить всю звериную мощь и чудовищную силу того мира, который нас окружал. Потом-то, конечно, все выяснилось. Но поначалу у меня, например, возникла даже идея: «А не прогуляться ли до разбитого корабля вот просто так, в скафандре, и не посмотреть поближе, что у них там происходит».

Ну вот наконец и разбитый корабль стал подавать признаки жизни. Носовой его отсек, поскольку корабли стояли почти нос к носу, засветился сигнальными огнями и дверь его аварийного шлюза с явно заметным подергиванием ушла медленно в пол. В проеме стояло несколько астронавтов. Ровно десять насчитал я: «А остальные? И где капитан? А-а, вот он, голубчик, стоит вместе со всеми. Сбоку так, по-скромному. Чувствует, видимо, свою вину». Мне этот капитан тогда как-то сразу не понравился. Возможно, — Скит криво усмехнулся, — всего лишь оттого, что по его вине я лишился в ту ночь заслуженного отдыха. Но тогда на первом месте была, конечно же, спасательная операция. И о своих предпочтениях нужно было забыть. Спасать мы обязаны были всех: и правых, и виноватых.

Впрочем, как я уже сказал, все, что нам предстояло сделать, казалось мне в тот момент совершенно не сложным. От нашего козырька до их выхода было всего орр тридцать, не больше. И я, все еще не до конца понимая, с чем имею дело, никак не мог взять в толк, чего это они там все стоят в своем шлюзе и не переходят на наш корабль. Вместо этого потерпевшие, а именно так мы называли всех тех, кого спасали, начали вытягивать по направлению к нам какую-то длинную, широкую железяку. «А, они строят мост, — подумал я, — или горку». Поскольку их шлюз находился немного выше нашего. «Ну что же, молодцы…» Но не успел я это подумать, как их балка, по виду так весьма прочная, потому что была ми в три сплошной стали толщиной, вдруг как-то вся изогнулась дугой и, яростно скрипнув, вывернулась в некое подобие спирали. «Опа!» — сказал я себе. Да и ребята, насколько я мог судить, тоже глаза повыпучили. Все синхронно подались назад и подальше от края защитного козырька. Я тоже невольно отодвинулся.

Гравитация. Мы еще никогда не сталкивались с такой. И, скажу я вам, это уже действительно было страшно. Офицер, который нас сопровождал тогда и тоже все видел, тотчас же нырнул в шлюз и по всей видимости побежал докладывать. А еще через пару минут в переговорниках наших гермошлемов зашипело и наш же офицер сообщил, что эвакуация будет проходить в незапланированном порядке. Что потерпевшие частично отключат антигравитационное поле своего корабля, отчего часть верхней палубы их носового отсека, уже лишенная защиты, рухнет, естественно, вниз, а их сжатым воздухом выбросит прямо к нам. «Горт, — выругались мы с ребятами почти одновременно, — кто же это такое придумал?» Но что мы могли тогда. Нам приказывали — мы исполняли, вот и все. Спорить или даже сомневаться было не положено. «Хотя… — продолжил я размышлять уже самостоятельно, — идея-то на самом деле интересная и кто знает, быть может, все и получится. Вот только… кто будет защитное поле отключать?» Я повернулся к ребятам:

— Кто поле-то отключать будет? Ведь его только с капитанской рубки можно.

Мы посмотрели на шлюз разбитого корабля. Так и есть. Фигура капитана, теперь уже какая-то скрюченная, медленно повернулась и исчезла из поля нашего зрения. «Смертник, — решил я тогда, — сумасшедший. Ну зачем так-то?» И знаете, несмотря на первое впечатление, я невольно и как-то сразу проникся уважением к этому трианцу. Пусть он был виноват, пусть рискнул чужими жизнями и многие уже погибли, но вот он и своей собственной тоже не пожалел.

В шлеме опять что-то зашипело и уже другой голос, по-видимому, сам наш капитан скомандовал: «Ловите их ребята!» И тут, прямо нам в лицо ударило песком и пылью снаружи. Термоэкран на секунду отключился и с дюжину тел разом влетело к нам под козырек. Экран закрылся. Потом все было как обычно: крики радости, объятия, слезы. Все были живы и их повели в санчасть. Мы же пошли переодеваться. Все было хорошо, вот только под левым щупальцем болело сильно. По всей видимости, кто-то из потерпевших попал мне туда коленом или локтем. Ну да ничего, главное — мы всех их спасли. Но вот только всех ли? Я вспомнил о капитане и невольно посмотрел в иллюминатор. Там все было по-прежнему: порывистый ветер, железистый песок и тот несчастный покореженный звездолет, который теперь казался уже каким-то совсем безжизненным. Мы начали готовиться к старту.

Двигатели загудели вновь и корабль начал медленно, на этот раз уже по-настоящему тяжело и явно напрягая всю свою мощь, подниматься. И тут, уважаемые слушатели, я увидел то, чего и до сих пор не могу ни понять, ни объяснить. Ребятам рассказывал, но никто не верил, конечно. А увидел я вот что. Из того шлюза, откуда вылетели потерпевшие, и будто ни ветра, ни смертельной гравитации не было и в помине, вышел трианец. То есть я видел лишь скафандр его. Но это точно был он. Я весь буквально прилип к иллюминатору, пытаясь рассмотреть то, что видел. Да — он. Его скафандр с золотой полосой командира на рукаве, гермошлем. Но что это? Внутри его гермошлема, который был спереди полупрозрачным, буквально взорвалось что-то. Брызги крови залили внутреннюю поверхность бронестекла и даже небольшой его кусок, отколовшись, улетел куда-то. А скафандр все так и стоял на месте, и более того, медленно и даже как-то неправильно поднял вверх левую руку и, словно прощаясь, помахал нам вслед. «Этого не может быть», — пронеслось у меня в голове. Я обернулся в надежде найти кого-либо. Но никого рядом не было. «Но ведь он же мертвый, — думал я, — как же это? Да какой бы он ни был капитан, сильный, волевой, да пусть. Да даже не знаю кто вообще, но невозможно так. Что значат все его воля и характер, когда тело разрушено полностью? Или что-то да значат все же?»

Мы взлетели. И вот уже и песок той планеты, и гулкая вибрация нашего корабля в прошлом. Я снова лежу на своей койке. И лампочки мне светят прямо в лицо, но уже совсем не мешают почему-то. Сна нет. Да и какой сон, одни мысли. «А ведь они нашли друг друга, — думалось мне, — эта планета, ободранная звездой до самого ее основания, до самой железной ее сути, и этот трианец, ободранный от плоти, но уже самой планетой, которая, впрочем, так и не смогла разрушить его собственную суть: характер, волю. Твердую, да даже нет, тверже чем железная балка».

Вот, собственно, и весь рассказ, — коротко подытожил Скит. — Добавлю только, что потом, конечно, было расследование. И знаете, оказалось, что тот трианец вовсе и не был причастен к произошедшей катастрофе. Виноват был штурман, который что-то там напутал и который, конечно же, был в числе спасенных.

7. Мантры

Скит Йонтра не находил себе места. Он переползал из стороны в сторону, лишь изредка и как-то нервно поглядывая на слушателей.

— Не знаю даже, как и начать, — произнес он наконец. После чего остановился, тяжело вздохнул и буквально плюхнулся в свое плетеное из морских лиан кресло, которое изрядно заскрипело под ним. — Все же эта история, — продолжил он после еще одной, но уже короткой паузы, — немного странная. И я даже не вполне уверен, стоит ли ее вообще рассказывать. Да я и не стал бы, уж наверное, если бы не мой договор с Университетом, по которому обязан сообщать публике обо всем, что вижу в зеркале отражений. Ведь в противном случае его бы мне и не передали в бессрочное пользование. Ну а раз так, — Скит нарочито приободрился, — то давайте начнем-льк.

История эта, как я уже вам сказал, довольно необычная. И, строго говоря, мне и рассказывать-то не о чем. Ведь приборы не фиксировали ничего. Можно даже и записи посмотреть, если кто хочет, конечно. Однако, я тогда все же что-то видел и уверен в этом. Вот только это «что-то» было очень неприятным. Поэтому должен вас сразу предупредить, что сегодня просто не смогу, при всем моем желании, избежать некоторых непонятных, а возможно, в чем-то даже и пугающих подробностей. И если кто не хочет иметь определенных проблем со сном, как это было у меня, то пожалуйста, пусть лучше пройдет к выходу уже прямо сейчас, а то потом, может статься, что и поздно будет.

Публика переглянулась: «Чего такого страшного мог Скит рассказать им? Ведь они и так уже много чего от него слышали, и неприятного, кстати, тоже. Но вот так заранее, чтобы он всех предупреждал, такого еще никогда не случалось». Но, конечно, никто тогда не ушел. Все посчитали себя вполне способными выдержать любую, даже самую пугающую историю. И, кто знает, быть может, что зря.

— Все началось позапрошлым летом, — приступил наконец к изложению Скит. — Один из звездолетов Северного торгового альянса, который осуществлял доставку продуктов питания, подал сигнал о помощи. В общем, то был совершенно рядовой случай, ничего особенного. Единственное, что, возможно, было тогда не слишком хорошим, так это то, что кораблю службы спасения очень далеко было лететь до места предполагаемой аварии. Да и не аварии даже, а так, лишь небольшой поломки, которая, однако, вынудила тот несчастный звездолет все же сесть на ближайшую, более или менее подходящую по климату планету. Условия на ней были, конечно, не слишком благоприятными, но во многом приемлемыми. Холодно было только очень, а так, — вполне себе обычная планета. С атмосферой, с водой, правда в виде снега и льда, и даже с какой-никакой растительностью. Биокатализаторы у всех членов команды работали исправно, поэтому они вполне могли бы там даже и перезимовать в случае крайней нужды. Задержка же с эвакуацией в тридцать дней вообще не должна была представлять для них никакой проблемы. Но все пошло, как вы наверное уже догадались, не совсем так. Сначала все действительно было нормально. Периодические сеансы связи с кораблем спасения, ежедневные отчеты о здоровье экипажа и все такое прочее, что делается в подобных ситуациях. Однако, примерно за неделю до прибытия спасателей на планету, связь с аварийным звездолетом вдруг прервалась. И ни предупреждения, ни дополнительного сигнала бедствия получено не было. Вся операция тогда, конечно же, была продолжена, хотя некоторое ощущение тревоги и того, что что-то случилось, витало уже в воздухе.

По прибытии на место спасатели быстро обнаружили аварийный звездолет. Но к тому времени он уже почти наполовину был занесен снегом, да к тому же еще не подавал никаких признаков жизни. Ни тропинок вокруг, ни света иллюминаторов, ни пара от отопительной системы видно не было. Уже не на шутку встревоженные, спасатели проникли вовнутрь. Звездолет был пустой. Ни живых, ни мертвых. Об этом, конечно же, сразу тогда доложили в штаб операции, а оттуда, минуя еще несколько промежуточных инстанций, информация дошла уже и до меня. Из нашего Университета мне переслали материалы прямо ночью и попросили просканировать при помощи моего зеркала окрестности района катастрофы. Этим-то я и занялся. Но вот только знаете, — Скит как-то прерывисто вздохнул, — быть может, что мне лучше этого было и не делать. Ведь начиная с того момента и еще в течение целого месяца после того, как все наконец завершилось, мне так ни разу уже и не пришлось по-настоящему спокойно поспать. Хотя, конечно, несколько спасенных жизней все безусловно оправдывают.

Так-льк, — Скит посмотрел на свой стол. — Вот это, уважаемая публика, — он указал на некий, округлого вида плоский предмет на нем, — зерновая лепешка. Простая лепешка, какие пекут на многих планетах. И на Тэе, кстати, тоже. Но именно она, а точнее то, что в ней скрыто, и удержало то, или «нечто», от проникновения в наш мир. — Скит вылез из-за стола и вновь наступила пауза, во время которой он покрутил лепешку в своих длинных, черных щупальцах, рассматривая ее с разных сторон. — Вот видите, — продолжил он, — ничего особенного. А при этом что-то в ней все-таки есть. Ну, да об этом позже.

Так вот, этой же ночью, а фазы времени суток на той снежной планете и на Тэе почти совпадали, я приступил к сканированию. Задав нужные координаты, я нашел тот несчастный и к тому времени уже полностью занесенный снегом звездолет. Посмотрел, что было вокруг него, потом дальше, еще дальше и так до радиуса десяти тысяч орр. После чего сменил фокус зеркала и стал осматривать иные, уже более крупные участки поверхности. И знаете, нашел. Но далеко, вообще в противоположном полушарии планеты, — дымок, поднимавшийся из огромного сугроба. Как оказалось, это был контейнер торгового альянса, который, судя по всему, сбросили со звездолета во время посадки. Он был снабжен системой сохранения грузов, парашютами и прочим, и поэтому не разбился, а стоял целехонький и только лишь засыпанный снегом по самую крышу. В контейнере же находились, что меня тогда, как помню, немало позабавило, два снурра. Это такие белые, все покрытые шерстью жители Монта системы. Довольно добродушные, хотя и хулиганистые существа. Разумные и имеющие развитую, весьма самобытную культуру. Сузив радиус обзора зеркала до минимума, я стал слушать. Из их разговоров я узнал, что путешествовали они на том звездолете нелегально, отчего и пробрались в свой контейнер еще до старта корабля. Что сидят они тут уже тот самый месяц, что длится спасательная операция, но надежды пока еще не теряют и рассчитывают, что за ними кто-нибудь все же да прилетит. Дела у них шли в общем-то неплохо, особенно с учетом сложившейся ситуации. Ели они как раз вот такие зерновые лепешки, которыми был доверху набит тот контейнер, пили талую воду, а помещение свое отапливали, сжигая в импровизированной печке сухой хворост, что собирали в близлежащем лесу.

Я немедленно сообщил о находке по инстанции, не упомянув, однако, имен тех снурров, которые были настолько труднопроизносимыми, что воспроизвести их можно было, пожалуй, лишь посредством звукозаписи. В общем, кто знаком с этой расой, — Скит щелкнул клювом, — тот поймет. Для меня же они были просто: «номер один» и «номер два».

Наступил новый день и я снова вернулся к зеркалу, чтобы понаблюдать за снуррами. У них все было прекрасно. Со своим густым белым мехом, крепкими, сноровистыми лапами и веселым нравом, они буквально прижились на той планете. А происходящее воспринимали лишь как захватывающее приключение. Они даже радовались, воображая, как потом будут рассказывать своим лохматым сородичам о своих невероятных похождениях. Я же тогда сожалел лишь о том, что не мог напрямую связаться с ними и сообщить, что помощь, которую они так долго ждали, совсем уже близко, что звездолет службы спасения развернулся и летит к ним, и что их «веселая» жизнь там скоро закончится. Однако, как и в случае с аварийным звездолетом, все пошло по-иному.

Буквально на следующий же день заглянув в зеркало, я обнаружил своих снурров в несколько странном положении. Уж не знаю, что у них там было этой ночью, но сейчас они сидели прижавшись спиной друг к другу, а в каждой лапе, вцепившись в них мертвой хваткой, держали такие вот мантры, — Скит указал на лепешку на столе. — В самом же контейнере, который в тот день снурры вопреки обыкновению даже и не прибрали с утра, было, по всей видимости, очень холодно, потому что они дрожали всем телом. Глаза же их и щеки, вплоть до подбородков, все были залиты какой-то полупрозрачной, бесцветной жидкостью, отчего шерсть на их мордочках сильно свалялась. Я встревожился и стал приглядываться повнимательнее и слушать. Из их разговоров я узнал, что ночью снурры подверглись нападению каких-то неизвестных существ, и что существа эти с приходом на планету рассвета все куда-то исчезли. Что снурры очень напуганы и боятся даже не то чтобы из контейнера выйти, но и по самому-то контейнеру передвигаться. Что дрожат они не от холода, а от страха, и что глаза их залиты не «какой-то полупрозрачной жидкостью», а слезами, слезами ужаса.

Тут уж и сам не на шутку испугавшись, я стал сканировать близлежащие окрестности, но ничего особенного не нашел. Потом перенаправил зеркало на совсем уже заиндевевший звездолет, тоже безрезультатно. Потом связался с Университетом и передал, чтобы спасательная экспедиция поспешила, и что со снуррами случилась какая-то беда, после чего снова перевел фокус зеркала на контейнер.

Снурры к тому времени уже немного пришли в себя и стали осторожно выглядывать наружу. К счастью, у них был небольшой запас дров на сегодня и им не нужно было идти в лес, да они и не решились бы, наверное. Постоянно переговариваясь и озираясь по сторонам, они уже не отходили друг от друга. При этом, чего уж я никак не мог тогда понять, не выпускали лепешек из своих лап. Так прошел тот напряженный день и наступил вечер. Снурры с его приходом вновь перебрались на то самое место, где я их застал этим утром, — то есть, поближе к середине контейнера и вплотную к тюкам с мантрами. Я же решил во что бы то ни стало провести эту ночь «вместе» с ними. И даже если и не имея возможности помочь им непосредственно, то хотя бы лишь для того, чтобы выяснить, что же там такое все же произошло. О звездолете Северной федерации я тоже тогда подумал. Кто знает, может исчезновение его экипажа и проблемы бедных снурров были как-то между собой связаны.

И вот пришла ночь, темная и тихая. Такие бывают, наверное, только на таких вот пустынных, необитаемых планетах, где могут пройти месяцы, если не годы, прежде чем природа издаст хоть какой-нибудь звук. Звук, звук, я очнулся от дремы. Послышалось тихое шипение, потом возникла чья-то тень. Вдруг, — дикий визг снурров, лепешки в лапах, взмахи, взмахи, опять крик. Что-то уже совсем черное перед моим зеркалом и тут, как удар по глазам, — Скит Йонтра сел. Потом, с почти виноватой улыбкой снова посмотрел на аудиторию и, помолчав еще немного, продолжил. — Вот знаете, уважаемые, ведь я тогда даже и не увидел ничего особенного. Существо это, ну да, — некий бесформенный сгусток абсолютно черного тумана с дюжиной белесых просветов вместо глаз. Что ж с того? Мне в своей жизни приходилось видеть и куда более неприятные вещи. Но тогда, в тот злополучный момент, весь ужас состоял в том, что я с абсолютной уверенностью, практически кожей почувствовал, что существо это меня видело, чего быть, конечно, никак не могло.

Взгляд его, который поначалу буквально «врезался» в мой, поведение, выражение, если так можно выразиться, его лица, — все это не оставляло ни малейших сомнений в том, что оно смотрело на меня, разглядывало, изучало. Но это не был простой взгляд любопытствующего перед чем-то неизвестным, это был взгляд плотоядного хищника, изучающего свою потенциальную жертву. Сам же в тот момент, я отчего-то замер подобно каменному изваянию и не мог пошевелиться. Существо, по всей видимости, обладало гипнотическими способностями и буквально вцепилось в мой мозг своей злобной ментальной хваткой. Поэтому даже и не знаю, чем бы все это тогда закончилось, если бы не сами снурры. Кто-то из них, но по-моему именно «номер два», который, впрочем, так же как и «номер один», все еще продолжал дико визжать и размахивать мантрами во все стороны, вдруг, и на удивление точно попал лепешкой по этому существу. Отчего оно, как от удара током, все передернулось сначала, зашипело, а потом очень медленно и явно нехотя отвело взгляд прочь от меня и в сторону от зеркала. Воспользовавшись моментом и сам уже еле сдерживая подкатывавшие к горлу приступы паники, я буквально ринулся вон из дома. Выскочил во двор, запрыгнул во флаер, взлетел и на полном ходу понесся к городу. И только там, среди уходивших в небо разноцветных нефритовых зданий и фосфоресцирующего дорожного покрытия, которое прекрасно освещало все вокруг, я немного успокоился и начал думать.

Существо в зеркале все еще стояло перед моими глазами — холодное, жестокое, злое. Словно сотканное из абсолютно черного тумана, оно все еще отчасти затуманивало мое сознание, мешая все в подробностях вспомнить и проанализировать. Но вот в чем я был тогда полностью уверен, так это в том, что никогда прежде мне не доводилось видеть ничего подобного. И знаете, в тот момент даже у меня, несмотря на все мое научное мировоззрение, возникло чувство, что оно было не из нашего мира. Потому что таким тварям нет места в той Вселенной, которую я знал и несмотря на все ее опасности, любил.

Провисев так в воздухе с четверть часа, я, вспоминая свое армейское прошлое и храбрясь как только мог, повернул наконец флаер назад к дому. «Как там мои снурры? — вздыхал я, — бедные, они, конечно же, погибли. Эта тварь поймала их и уничтожила, а, возможно, и еще что похуже». Добравшись до той комнаты, откуда так спешно бежал, я остановился и еще какое-то время просто стоял перед запертой дверью, опасаясь войти. Но решился-таки.

Зеркало находилось на месте, обстановка в комнате также не изменилась. Свет горел. Да и вообще, все вокруг выглядело по-прежнему. Я немного успокоился. Посмотрел на приборы. Все датчики показывали нули. Реверс и перемотка записи, — тоже ничего. Я протер глаза: «Но, как ничего? Ведь что-то же должно было быть, я ведь видел…» И только тогда, хотя и с некоторой опаской, я наконец-то снова осмелился заглянуть в зеркало. Снурры лежали на полу контейнера, засыпанные мантрами по самую голову. По всей видимости, упаковки в той суматохе порвались и их завалило. Но они были живы, хотя и пребывали сейчас в глубочайшем обмороке. Беспорядок вокруг был ужасный, словно смерч прошел. Здесь и там валялись всякие вещи, куски внутренней обшивки, ботинки какие-то. Но свет горел и печь не погасла. Все было не так уж и плохо. Тут неожиданно, привычно звякнул мой компьютер, — пришло сообщение, что спасательная команда будет на планете немного раньше, чем планировалось. Я вздохнул, значит моя просьба все же возымела свое действие. И этим двум бедолагам более не придется там ночевать.

Отходя от зеркала, я еще краем глаза видел его свет и кусочек контейнера, как вдруг, — «шшшссс» — снова послышалось то шипение. Зеркало опять потемнело и непроглядная чернота на этот раз уже полностью залила его. Повеяло холодом и появился даже какой-то новый, странный, чужеродный запах. Будто рядом со мной было вовсе уже и не зеркало, а прямой, непосредственный проход в тот, иной мир, где лежали заваленные мантрами снурры. Несколько секунд я спокойно, тупо и даже с какой-то кривой усмешкой наблюдал за происходящим. Вот оттуда прямо ко мне в комнату залетело несколько маленьких белых снежинок, вот чернота, заливавшая зеркало, стала медленно стекать с него и почему-то на мой пол. Эхо какое-то послышалось, словно кто-то печально звал меня как из пещеры или из пропасти. Но кто же это был? Неужели же капитан того корабля… Впрочем, — тут Скит Йонтра слегка тряхнул головой, — быть может, что мне все это тогда лишь только почудилось. Но я не стал выяснять. А просто развернулся, кинул какую-то тряпку туда, назад, к зеркалу, спокойно вышел из комнаты, проследовал на улицу, залез во флаер, взлетел и… все, только тогда меня отпустило.

Ту ночь я провел в университетской сторожке, поскольку о возвращении домой на этот раз нечего было и помышлять. А за разговорами со старым Мирру, который служил там сколько себя помню, время и вовсе прошло незаметно. Наутро же я встретился с ректором, а потом и с чиновником, который курировал ту спасательную операцию. Он, конечно же, спросил меня, что там у снурров произошло, но я толком ничего ему не ответил, пробормотав лишь что-то о серых или черных тварях. Мне просто не хотелось тогда выглядеть дураком, если бы он попросил меня показать записи.

Снурров спасли. И хотя после всего пережитого они еще долго не могли прийти в себя, но все же веселый их нрав помог им поправиться. Мне же они также ничего не сумели пояснить, а все бормотали про каких-то там «духов зла», которые, по неким их верованиям, иногда проникают в наш мир. И что лепешки эти их защитили, потому что те духи их боялись. Вот и с собой они привезли целую охапку таких зерновых лепешек. Мне пару штук подарили.

Вот, уважаемые слушатели, такая со мной приключилась история. Но какие доказательства? — вполне резонно спросите вы. А мне, если честно, вам и ответить-то нечего. Ведь приборы не фиксировали ничего. Мантры эти, ну что за чепуха? Я вот тоже иногда смотрю на них и сам же на себя начинаю сердиться, — чистое мракобесие. Изучал я их, и так, и сяк исследовал, — обычные мантры, ничего особенного, пустышка, название одно. И вот еще, — Скит с сомнением поглядел на аудиторию, — что это за название такое? Может кто знает?

Но никто, конечно, ничего не знал. Все лишь переглядывались и пожимали плечами. Действительно, какая-то чертовщина.

Скит вернулся к себе домой. Потом зашел в сарай, где теперь стояло его зеркало, сунул мантру под него, погладил ее зачем-то и, насвистывая веселую песенку, вышел. Его постоянный теперь уже талисман находился на месте, а значит старшему сотруднику Университета Тэи можно было ничего не опасаться.

8. Ручка с реверсом

Этим вечером Скит Йонтра не стал делать никаких предисловий, чтобы ввести слушателей в курс дела. Он лишь сказал, что очередная его история будет из его военного прошлого. Потом еще какое-то время прокопавшись в своих бесчисленных карманах, достал небольшую лабораторную мензурку. Продемонстрировал ее всем, после чего высыпал ее содержимое прямо себе на стол.

— Вот, — произнес он, отчего-то удивленно уставившись на небольшую кучку ярко-зеленого и, как казалось, весьма тяжелого вещества, — эта штука получилась у меня случайно. Это порошок, как видите. Но не совсем обычный. Дело в том, что он обладает памятью. — Последовала непродолжительная пауза, во время которой Скит начал переползать из стороны в сторону и, словно задумавшись о чем-то, глубокомысленно потирать щупальцем клюв. — Да, — продолжил он, — памятью. И хотя такими веществами сейчас уже никого не удивишь и всем они вполне известны, но тогда, когда этот Ирдий, а именно так я его назвал в честь одной весьма примечательной особы, был синтезирован, такие вещества все же еще были в новинку.

Так вот, служил я тогда, очень давно, в составе спасательного подразделения. Но на мне были погоны, подчинялся я армейскому распорядку и был, в общем-то, обыкновенным солдатом. И все же, учитывая мои способности, командование части позволяло мне иногда работать в армейской лаборатории и заниматься научными исследованиями. Исследования эти, конечно, должны были приносить хотя бы какую-нибудь, пусть даже потенциальную пользу для армии. Поэтому особого выбора в направлениях изыскательских работ у меня, к сожалению, не было. Ну и я, естественно, выбрал то, что было для меня всего ближе. А именно — самовосстанавливающиеся материалы. Это такие, кто не знает, материалы, которые могут восстанавливать свою первоначальную форму после, скажем, внешних воздействий. Повреждений и прочего. Понятно, что звездолет, например, изготовленный из такого материала, был бы намного более «живучим» по сравнению со звездолетом, покрытым обычной броней. И хотя во время тех занятий в лаборатории меня в общем-то никто не контролировал, но тем не менее работал я много, потому что тема меня интересовала. А возможность помимо прочего улизнуть от обычных армейских обязанностей лишь добавляла мне энтузиазма.

В результате же тех, весьма долгих, но немало увлекательных экспериментов, мне удалось выяснить, что память у таких вот как этот, — Скит указал на горстку вещества на своем столе, — материалов, бывает многоуровневой. Молекулярной, например. И это, пожалуй, самый простой, поверхностный, так сказать, уровень. Может она быть и атомарной — это уже чуть поглубже. А может и мюонно-кварковой. И вот тут, — Скит с видимым удовольствием хмыкнул, — мы с вами вступаем в контакт с весьма необычной материей. Поскольку вещество, обладающее такой памятью, практически невозможно зафиксировать в каком-либо одном стационарном состоянии. Однако, если вам каким-то особенным образом удастся этого достичь, то все. Вещество это будет уже навсегда как бы «привязано» к такому состоянию и ничто потом не сможет его из этого состояния вывести. Вот если взять, к примеру, этот порошок, что вы видите у меня на столе, и придать ему определенную форму, то потом уже никакими усилиями вы не сможете эту его форму изменить. На время — да, но ненадолго. Чуть только вы ослабите хватку, как все вернется назад, как было. Причем, что самое любопытное, если вы не остановитесь и продолжите упорствовать, то уже сам этот порошок начнет оказывать на вас обратное воздействие. И не локально-слабое, как сжатая пружина например, а комплексное, мощное и, даже, можно сказать, неудержимое. Так вот, работая над изготовлением подобных материалов и будучи одновременно солдатом спасательного подразделения, я наконец получил однажды то, что искал. Хотя, конечно, и не сразу тогда догадался что именно.

В то далекое время, а было это примерно полтораста лет тому назад, мы с нашим подразделением несли вахту в системе Трио. Как раз неподалеку от головной планеты Хондраков. Да-да, именно тех. Их еще иногда называли Хондраками-задирами. Не имея в своем распоряжении достаточной армии и вооружения, они тем не менее доставляли окружающим их мирам массу беспокойства. И от них всегда можно было ожидать какой-нибудь пакости. Ни провокаций, ни диверсий, ни даже открытых агрессий Хондраки не стеснялись. Да и вообще вели себя крайне агрессивно. Поэтому Северный альянс был вынужден, так сказать, их контролировать, отчего и держал три подразделения военных звездолетов по периметру их мира и еще четыре крейсера примерно в том же районе. Наш звездолет спасения, на котором я и служил тогда, находился также неподалеку.

В тот достопамятный день, который мне, наверное, никогда уже не забыть, мы с ребятами праздновали пятую годовщину нашей службы в подразделении и, если сказать честно, то здорово набрались горячего. Офицерский состав был где-то наверху, а мы, собравшись в каюте одного из матросов, орали во всю глотку, пили, смеялись, да и вообще вели себя не совсем, так сказать, по уставу. В пылу веселья кто-то из моих сослуживцев, видимо, совсем уже перебрав, начал вопить, что Хондраки ему до смерти надоели, и что он один бы их всех перебил, была бы на это только его воля. Мы, конечно, засмеялись в ответ, а он обиделся: «Что мы, мол, не верим храброму бойцу, нашему боевому товарищу?» Мы ответили, что да, мол, не верим. И что он никого не перебьет, потому что Хондраков там несколько туманов, а он всего один. Немного поразмыслив и, видимо, осознав, что все же несколько погорячился, он тем не менее заявил, что тогда он убьет Лидера Хондраков. А без него они уже точно ни с кем воевать не станут. На это мы ответили, что да, действительно, — это было бы хорошо, вот только подобраться к нему наш приятель все также не сможет. «А кто сможет?» — он никак не унимался. «Да кто угодно, но только не ты», — засмеялись мы в ответ.

Совсем уже распалившись, приятель наш предложил тянуть жребий, — кто пойдет убивать лидера Хондраков. И представьте себе, выпало мне. Помню, — Скит чуть нахмурился, — я тогда даже и не протестовал особо, а, наоборот, стал бравировать, что судьба, мол, всегда выбирает достойнейших. После чего и, ни секунды не сомневаясь в своих способностях, направился в сопровождении нескольких таких же обалдевших от выпитого матросов к спасательному челноку, который крепился к корме нашего звездолета. Тихонько пробравшись мимо дремлющих дневальных и едва не давясь при этом от смеха, мы добрались кое-как до нужного места. Ребята тогда в тот челнок меня буквально погрузили, потому что передвигаться самостоятельно я едва мог. Потом, чтобы не шуметь, один из них влез в скафандр, вышел в открытый космос, вручную отстыковал челнок от корабля и буквально лапами оттолкнул его. Я остался один. Вокруг горели разноцветные индикаторы, рычаги какие-то упирались мне в бока. А в иллюминаторе поблескивал серебристым светом медленно уплывавший в черную бесконечность космоса родной корабль. Я уже начал было отключаться, но все-таки успел ввести в бортовой компьютер нужные координаты и включить автопилот.

Очнулся я часов через десять. Протирая глаза и расправляя онемевшие до игольчатых колик щупальца, я лихорадочно пытался вспомнить, как сюда, то есть на поверхность этой неизвестной мне планеты, попал, да и вообще, что это такое вчера со мной было. А когда наконец вспомнил, то уже не мог отделаться от мысли, что пить, наверное, все же пора бросать, и что теперь-то я уже по-настоящему вляпался. Оставалось только дождаться патруля Хондраков, после чего отправляться в их тюрьму. Надолго, а возможно, и навсегда. Товарищей своих, о которых тогда тоже вспомнил, я почти проклинал в тот момент. Ведь наверняка же не все они были так же пьяны как и я, однако среди них не нашлось ни одного более или менее здравомыслящего, который бы смог остановить это безумие. Но Хондраков почему-то нигде не было. Да и вообще, вокруг не было видно не то что патрулей, но и вовсе никакой охраны. «Похоже, что Хондраки уже вконец обнаглели и совсем не заботятся о своей безопасности» — подумал я тогда. Однако все объяснялось, наверное, еще проще, — они элементарно не ожидали ни от кого подобной наглости.

Мысль эта подзадорила меня и отчего-то разозлила. «Ах так, — выругался я про себя, — совсем уже страх потеряли, ну ничего, я вам тогда сейчас устрою!» И отбросив благоразумные мысли об эвакуации с вражеской планеты, наоборот решил отправиться за тем, за чем, собственно, и прилетел. Аккуратно, чтобы не слишком шуметь, вылез из челнока и незаметно, как умеют только йонтры, пополз по направлению к крепости Хондраков. Минут через сорок и так и не встретив по дороге ни одного патруля, я добрался до небольшого пруда, который находился у самого подножия северной стены их цитадели. Почти инстинктивно я нырнул. Пруд тот был глубоким. К тому же в центре него, судя по всему, располагался водозабор, поскольку, едва погрузившись, я сразу почувствовал слабую вибрацию и услышал звук от журчавшей где-то неподалеку воды.

Немного поплавав среди иловой мути и водорослей, я обнаружил, что действительно, в самом центре того пруда на глубине примерно двадцати орр, находилась стальная решетка, за которой виднелась широкая, примерно в мой рост, поросшая донным мхом углепластиковая труба. Сама же та решетка была намертво вмонтирована в бетон. Поэтому о взломе нечего было и помышлять. Однако мы, йонтры, — настоящие потомки древних осьминогов и совершенно не утратили их гибкости и эластичности. Поэтому такая преграда не могла являться для меня непреодолимым препятствием. Но что было за ней? Ведь там могли оказаться и винты насоса, и мелкоячеистые сетки или еще что похуже, о чем я и подумать тогда даже не мог. Посомневавшись какое-то время, я все же решил пролезть через одну из ячеек решетки, о чем тут же и пожалел. Нет, сам-то я пролез без труда, но вот мой мазер, который был даже не то чтобы крупным, а каким-то негабаритным, ну никак не хотел этого делать. И так я его крутил, и эдак, все напрасно. Пришлось мне отстегнуть ремень, на котором он крепился, и на котором я тогда почти уже висел. Поток воды быстро подхватил меня и понес куда-то вглубь. Поэтому не прошло и минуты, как я буквально вылетел из той трубы, но уже, естественно, с другого ее конца. После чего вместе со струями водопада, низвергавшимися в пропасть, рухнул в неизвестность, вниз.

Опять пруд. Нет, на этот раз уже какой-то бассейн. Стены облицованы мрамором, маленькая аккуратная лестница наверх. По ней-то я и поднялся. Вокруг никого, лишь где-то вдалеке гулкие чьи-то шаги. Ну что же, пока, вроде, все шло нормально. Но дальше-то куда? А дальше у меня, собственно, и выбора никакого не было. Один только широкий коридор со множеством дверей по бокам отходил от того зала с бассейном. Туда-то я и направился. Но в коридоре этом, к несчастью, и вовсе не было места, где спрятаться. Ни теней, могущих послужить хотя бы каким-то укрытием, ни самих предметов, чтобы эти тени отбрасывать. А только гладкий, по всей видимости, новый мраморный пол, да каменные, поросшие сырой плесенью, древние мрачные стены. «Надо бы отсюда куда-нибудь улизнуть поскорее», — подумалось мне. И только что я так подумал, как вновь услышал в коридоре шаги. Судя по звуку, это были два Хондрака, и шли они как раз в мою сторону. Времени для проволочек не оставалось вовсе, поэтому мне пришлось нырнуть в первую же попавшуюся незапертую дверь, надеясь лишь на то, что за ней никого не окажется. Так и вышло. И более того, что меня тогда, как помню, еще сильнее обрадовало, в комнате той был погашен свет, а значит я мог не опасаться, что меня заметят через камеры видеонаблюдения, которые там наверняка находились. Хондраки прошли мимо моей двери, о чем-то вполголоса переговариваясь. Из их разговоров я узнал, что один из них был секретарем в канцелярии и нес какие-то бумаги на подпись… на подпись… Лидеру?! «Ух ты, — обрадовался я, — значит моя цель была не так уж недостижима, как казалось вначале». Впрочем, — тут Скит Йонтра неодобрительно покачал головой, — в тот момент я даже и близко не представлял себе, насколько мне повезло тогда. Да и по прошествии многих лет я так до конца и не понял, как это мне удалось в тот раз эдак сухим из воды выйти. Но, однако, продолжим-льк.

Парочка та зашла в комнату, что была напротив моей, но чуть ближе к бассейну. А еще через пару минут они вышли назад и, даже не заперев за собой дверь, ретировались в направлении откуда пришли. Я не мог упустить такой случай и тут же проскользнул в кабинет лидера Хондраков. В кабинете играла музыка. Да и вообще это было очень просторное, шикарно обставленное помещение, вполне сухое. С древней, явно раритетной мебелью, коврами с высоким ворсом, лампами в причудливых абажурах из неизвестного красноватого металла, гербами на стенах и с наставленными повсюду, где только возможно, чучелами. Уж кого там только не было среди них, каких только животных удивительных, птиц невиданных и сам даже еще не знаю кого, — Скит хмыкнул. Но тут же опять посерьезнел, принял задумчивый вид и несколько суховатым тоном продолжил.

— «Ух ты, — сказал я себе, рассматривая все эти трофеи, — а ведь этот Лидер знатный охотник. Ишь, сколько настрелял. Вот только чего он к нам-то лезет? Охотился бы себе на своих зверей и все бы были довольны». Но нужно было что-то предпринимать. Мазер мой остался наверху, ножа с собой у меня также не было (он был оставлен воткнутым в банку закуски в той каюте на корабле). Я полазил по карманам — ничего. Один вот только этот зеленый порошок в мензурке. Ведь вчера на наше «мероприятие» я отправился прямиком из своей лаборатории. «И что же мне теперь с этим чудом делать?» — задумался я, тупо уставившись на плоды своих научных изысканий. И знаете, вспомнил, эксперимент один. Когда попытался сконфигурировать этот порошок в некую стационарную форму, а потом изменить ее. Кончилось тогда все это весьма плачевно — чуть поллаборатории не разнес. Благо, что имея уже некоторый опыт в подобных делах, я все-таки догадался в тот раз предварительно выйти из зоны возможного поражения.

«Так и есть, — вот она идея. Но куда его спрятать-то? В стол, под стул? Нет, глупость, а — вот!» Я взял со стола Лидера его ручку, отвинтил сзади крышку, куда обычно заливают чернила, засыпал туда свой порошок, завинтил все и… вновь услышал в коридоре шаги. Теперь бежать было уже просто некуда, это был тупик. Скользнув за какую-то единственную на дальней стене портьеру, я замер. В комнату вошли двое. Первый голос, который был голосом секретаря, я уже знал, второй же, более грубый, казался новым. Впрочем, я их особо не слушал тогда, не до того как-то было. Нужно было срочно бежать, но как? Лихорадочно соображая и даже строя планы внезапного нападения сзади, я неожиданно, совершенно беззвучно, просто как мешок с рыбой, завалился куда-то назад в пустоту, успев лишь заметить опускавшуюся позади стенную перегородку. Это был потайной ход. «Ясно, — решил я, когда тихонько приподнялся и огляделся по сторонам, — значит этот Лидер был все же достаточно осторожным, чтобы предусмотреть путь бегства на экстренный случай. Вот бы эту его осторожность, да его подчиненным. Уж тогда бы я вряд ли смог сюда вот так-то легко пробраться». Ну да ничего, и пусть себе, мне это было только на пользу.

Проход где я очутился, был очень узким, примерно в полтора орра шириной. Но немного дальше, за полупрозрачной дверью, в нем обнаружилась маленькая проходная комнатка со множеством мониторов на стене. Еще же там были стол, стул и прочие разнообразные предметы, необходимые для удобного наблюдения и слежки. Один из мониторов показывал в тот момент как раз кабинет Лидера. Видимо, он все-таки никому не доверял наблюдать за собой и сам пользовался всем этим оборудованием. Рядом с этим монитором были и другие, которые показывали и тот зал с бассейном, откуда я не так давно вылез, и коридор, по которому ползал в поисках, где бы спрятаться, и прочие, неизвестные мне еще помещения. Сам же Лидер находился у себя в кабинете и сидел за своим столом. «Значит, это он и был тем вторым, что с грубым голосом» — подумал я, разглядывая предводителя Хондраков через его же собственную систему видеонаблюдения. Ну и физиономия же у него была, скажу я вам, — Скит слегка сморщил лицо. — Сам-то я никогда прежде не видел его, даже на фотографии. Поэтому эта его пасть, со множеством мелких, полуоскаленных зубов, уши прижатые к голове и чешуйчатая кожа, произвели на меня тогда почти неизгладимое впечатление. И оставалось только догадываться, что бы он со мной сделал, окажись я в его мощных, когтистых, жилистых лапах.

Перед ним на столе лежали разные бумаги, по всей видимости, для ознакомления и на подпись. Секретарь его стоял здесь же, вытянувшись по струнке и глядя куда-то в потолок. Тем временем Лидер взял со стола «заряженную» мной ручку и начал ей что-то бегло писать. Потом размашисто и даже как-то смачно поставил подпись и тут… словно легкое искажение света пронеслось по монитору. После чего он передал бумаги секретарю, встал, потянулся и бодро зашагал по кабинету. Секретарь посмотрел на бумаги. А потом стал молча и с явным недоумением переводить с них взгляд на Лидера и затем обратно. Что-то было не так. Я пригляделся: ни записей, ни подписи на бумагах не было. Через некоторое время секретарь снова отдал бумаги Лидеру, но тот лишь как-то странно поглядел на них и вернул обратно. По всей видимости, он даже не помнил, что только что их подписывал. Секретарь больше уже не решился настаивать на своем и вышел из кабинета.

Я же, предусмотрительно удалив из системы видеонаблюдения все записи с моими похождениями по их катакомбам, направился вперед по коридору к запасному выходу, благоразумно посчитав, что более испытывать судьбу наверное все-таки уже не стоит. И потом ничего интересного, в общем-то, уже и не было. Если только не считать некоторой заминки с кодовым замком двери, ведущей наружу. Однако мне достаточно было лишь слегка подышать на тот замок, чтобы по конденсату определить нужные кнопки. Немного покомбинировав, я наконец смог подобрать нужный код и выбраться на поверхность планеты. Потом был мой, все так и не обнаруженный Хондраками спасательный челнок, тихий и незаметный взлет, наш корабль, объяснения с вахтенным, вранье какое-то и еще десять суток принудительно-штрафных работ за утраченный неизвестно где мазер.

А вечером того же дня была объявлена всеобщая тревога по причине подготовки Хондраков к наступлению. Но она ничем не завершилась. Наступления не состоялось. На следующий день все повторилось то же самое и через день, опять. Складывалось впечатление, что Хондраки лишь только готовились нападать, но всякий раз в последний момент отчего-то передумывали. Это продолжалось примерно с месяц, по истечении которого все эти воинственные пассы нам всем уже порядком поднадоели, и на них никто не обращал особого внимания. Помню еще, как наш сержант ругался тогда и посылал всех, уж даже не скажу куда именно, лишь только ему в очередной раз докладывали о новом готовящемся нападении Хондраков. Ребята же мои после того пьяного путешествия все как-то загадочно переглядывались друг с другом и время от времени выспрашивали у меня, чего это я там такого сделал? Но я, памятуя тот день, решил им ничего не говорить, назло, и всякий раз отшучивался, и плел разную чушь. Кончилась же вся эта история тем, что и самим Хондракам, по всей видимости, надоели эти непонятные приготовления без нападений и они, так же как и наш сержант, послали, но уже свое собственное командование куда подальше. После чего и разлетелись по разным мирам. Так одной горячей точкой в нашем звездном скоплении стало меньше.

Скит замолчал. Потом аккуратно собрал со стола назад в мензурку свой порошок, еще раз продемонстрировал его слушателям, вежливо попрощался со всеми и, деловито щелкая клювом, отправился восвояси.

9. Идеальная планета

— Расскажу-ка я вам сегодня, — обратился Скит Йонтра к слушателям, — об одной странной планете.

Тут он вдруг осекся, после чего последовала довольно продолжительная пауза, в течение которой Скит, чуть сощурив глаза, как-то по-особому внимательно всех осмотрел. В этот вечер желающих послушать его истории собралось необычно много. Поэтому задние ряды, чтобы лучше слышать рассказчика, пододвинулись вперед, вызвав этим некоторое нагромождение перед его столом. Но Скит не пропустил никого, выказав при этом весьма изрядную дотошность. Наконец пауза завершилась и он, удовлетворенно щелкнув клювом и более уже не сопротивляясь укоренившейся привычке, начал медленно переползать из стороны в сторону. Взгляд его сделался сосредоточенным, но отчасти и словно невидящим, как это иногда бывает при погружении в собственные мысли или воспоминания.

— Я, — обратился он вновь к слушателям, — как вы наверное заметили, только что внимательно вас всех осмотрел. И вы вполне можете меня спросить, а зачем мне, собственно, это было нужно. Отвечу. Это не прихоть и не любопытство, а насущная необходимость, не исполнив которую, я, наверное, не смог бы даже и начать. Дело все в том, что история этого вечера посвящена одной необычной планете. И поскольку мои воспоминания о ней остались, мягко говоря, не слишком благоприятными, то я должен был убедиться, что сегодня здесь, среди присутствующих, нет представителей того мира.

Началось же все с того, что мне, тогда уже младшему сотруднику Университета Тэи, пришло приглашение на научную конференцию. Ну, приглашение и приглашение, скажете вы, чего ж тут такого? Однако, все было и так, и не так. Во-первых, приглашение то поступило ко мне не по линии Университета, как и полагалось по протоколу, а прямо на мой домашний компьютер. Во-вторых, написано оно было каким-то ну уж слишком неофициальным языком. Так, совсем по-простому. Будто кто из моих знакомых или родственников приглашал меня на день своего рождения или на пикник. Впрочем, неотложных дел у меня тогда не было. В лаборатории вся работа тоже как-то застопорилась. Поэтому после недолгого обдумывания я решил все же согласиться с приглашением и принять его, о чем, собственно, и сообщил отправителю. Это был некий неизвестный мне Институт прикладной физики, располагавшийся на некой, также неизвестной мне планете.

Из чистого любопытства я полез поискать по справочникам, и к своему удивлению обнаружил, что такого института либо вовсе не существовало, либо он был попросту пропущен информационной базой. Такое иногда случалось по причине периодического обновления информации в межпланетной сети, которая то прибывала, то убывала и, естественно, вместе со списками исследовательских организаций. Тогда я попытался найти хотя бы саму ту планету, что упоминалась в приглашении. И тоже ничего не нашел. «А вот это уже действительно странно, — сказал я себе тогда, — и тут что-то не так. Либо они скрывают свое наименование, либо само это приглашение — ну просто ерунда какая-то». Однако, не прошло и двух дней, как я получил, причем также по квантовой почте, новое сообщение. В нем говорилось, что мое участие на конференции подтверждено, и что мне надлежит явиться в такой-то день в определенное место, прихватив с собой материалы по моему докладу. Я был заинтригован. И по этой ли причине или просто от скуки, решил все же отправиться на эту неизвестную никому планету и принять участие в этом не пойми чем.

Местом сбора гостей конференции оказалась весьма простая, но вполне удобная орбитальная станция, располагавшаяся неподалеку от одного из спутников третьей планеты системы Олло. Нас всех сначала накормили, а затем провели в конференц-зал, где и сообщили подробности предстоящего мероприятия. Оказалось, что эта станция была еще не тем местом, где состоится конференция, и что нас всех вскоре отправят на другом, местном уже космолете на ту самую планету, где все, собственно, и произойдет. Набравшись терпения, я решил уже не отступать и идти до конца. Впрочем, ждать мне тогда почти не пришлось, поскольку в дверь моего номера очень скоро постучали, после чего и препроводили на тот, так называемый, космолет. Это был весьма древний, видавший виды корабль, использовать который, наверное, даже лет пятьдесят тому назад можно было лишь на одних местных маршрутах. Полет же наш, однако, продолжался очень недолго и завершился совсем уж неожиданно. Буквально через пару часов после отправления мы вдруг начали снижать скорость, и я, тогда было уже слегка задремавший, посмотрел в иллюминатор. То что я в нем увидел меня просто потрясло. Это была планета. Причем планета, которой здесь ну никак не должно было быть. Еще полчаса тому назад, и это я точно помнил, в этом месте совершенно ничего не было. Просто пустое пространство. И тут вдруг такое. Пилот же космолета в тот момент, словно угадав мои мысли, а скорее всего просто хорошо знавший реакцию пассажиров, сообщил, что — да, это действительно была планета. А не видели мы ее из-за радио-светового щита, который закрывал ее со всех сторон. «Зачем такие сложности, — подумал я тогда. — Или они кого-то очень сильно боятся или ну просто исключительно ценят свое уединение. Да еще эти справочники…»

Однако, развить свою мысль мне тогда не пришлось, поскольку мы с довольно жестким торможением приземлились, и девушка-гид, приставленная ко мне, совершенно не давая опомниться, быстро взяла меня в оборот и потащила к терминалу местного космопорта. Где после весьма тщательной проверки документов и багажа я наконец-то смог выбраться в город.

Но вот только как вам его описать, — Скит в задумчивости потер клюв. — Это был даже не один город сам по себе. А как бы один, новый город, построенный на руинах старого. Причем руины эти, судя по всему, никто не собирался ни сносить, ни каким-либо иным образом убирать. Отчего то здесь, то там, между новыми постройками, а иногда и прямо посреди дорог, торчали какие-то, ну просто циклопических размеров железяки, не обвалившееся еще стены зданий и прочие сооружения неизвестной природы. Я спросил у гида.

— Ах это… это от Маров осталось, — ответила та просто и немного протягивая слова.

— Ну, а кто такие эти Мары? — поинтересовался я.

— А ты разве не знаешь? — удивилась девушка. — Они тут раньше жили, но что-то у них пошло не так и они уничтожили друг друга.

— Надо же, — ответил я, зачем-то изобразив удивление, — как интересно.

На это девушка ничего мне не сказала, но только как-то странно посмотрела в ответ. Я же со своей стороны тогда подумал, что эти Ланы, а именно так называли себя жители той планеты, все же какие-то не слишком разговорчивые. Да и не вежливые к тому же. Вот чего это она ко мне на «ты» обратилась. Ведь я явно старше ее, да еще и гость тут.

В этот момент наш флаер остановился и мы сели.

— Вон твоя гостиница, — отчеканила девушка-гид уже как-то совсем холодно, — там и будешь жить. Конференция завтра. Во-он в том, — она сделала плавный жест рукой, — здании. В десять все начнется. Материалы по докладу возьми с собой. А остальное завтра узнаешь.

После чего, и даже не попрощавшись, подняла вверх свой флаер и, оставив позади лишь перекатывающиеся клубы придорожной пыли, в мгновение ока скрылась из виду. «Вот так приемчик, — подумалось мне, — наверное, я ее чем-нибудь обидел. Но вот только чем? Ведь мы совсем даже и не разговаривали».

На следующий день была конференция. Интересная. Я даже не ожидал такого. Эти Ланы оказались весьма продвинутой цивилизацией. Во многом опередив наш Университет, они занимались проблемами, до которых мы еще даже и не доросли. И все же мой доклад если и не выглядел блестяще на фоне всех прочих, то, по крайней мере был не хуже остальных. После научной части, которая продолжалась почти до обеда, состоялся банкет, где нас — участников конференции, поприветствовали уже высокопоставленные представители той планеты. Но вот что я заметил тогда, и что мне показалось все таким же странным, что несмотря ни на ранг, ни на ученое звание, все они говорили как-то совсем по-простому. А к гостям, впрочем, как и друг к другу, так же как и мой гид, обращались на «ты». Что это было такое и чем была вызвана такая простота в обращении, я, конечно, еще не знал тогда. Но для себя отметил, что, в общем-то, все эти их запростецкие манеры меня уже и не слишком-то раздражали, и более того, начинали даже нравиться.

И все же я недооценил тактичности Ланов. Поскольку вечером того же дня ко мне в номер тихонько постучали. Открыв дверь, я увидел все ту же девушку-гида, что встречала меня в космопорте.

— Меня тут попросили, — начала она без предисловий и на этот раз даже не поздоровавшись, — показать тебе нашу планету и рассказать кое-что о ней. Ну а я хотела было сначала отказаться, памятуя… — тут она как-то криво улыбнулась, хмыкнув при этом, но тут же продолжила, — в общем, не важно. Просто я не хочу, чтобы ты думал о нас плохо, так ни в чем толком и не разобравшись.

— Да, здравствуйте, — ответил я ей нарочито вежливо и явно давая понять, что не собираюсь вести себя так же как и она, по-панибратски.

Ее опять словно перекосило, но сделав очередное и на этот раз уже явное над собой усилие, она продолжила:

— Перестань кривляться. Надоел. Сколько уже можно строить из себя не пойми что? Одевайся и пошли. А то ведешь себя как Мутный.

«Как Мутный, — повторил я про себя, напяливая какую-то одежду, — это еще что за слово такое? И опять этот ее грубоватый тон. В общем — невоспитанная особа».

Мы вышли. Погода на улице была пасмурной. И ветер вперемешку с дождем хлестал нам прямо в лицо, когда мы взлетели и понеслись вдоль городского шоссе.

— Закройте верх, — попросил я гида, — холодно.

— А мне нравится, — ответила та безапелляционно. — Сиди и смотри. И слушай.

Ну, что мне оставалось? Пришлось закутаться в плащ поплотнее, а на улицу высовывать только свой клюв, который, к счастью, не мерз. Посмотрел я и на Лану. Та стояла прямо во весь рост. Вытянувшись подобно стреле и явно не обращая внимания на встречную хмарь с ветром, она напомнила мне в тот момент древнюю воительницу, идущую в бой. Такой гордый и отважный вид у нее был.

— Вот, — произнесла она наконец, указывая на развалины за городом (их сейчас было уже хорошо видно). — Там живут Мутные.

— Мутные? — переспросил я уже по-настоящему заинтересовано. — А кто это?

И тут, едва ли не в первый раз за все время, причем даже не улыбка, а некая тень ее промелькнула по лицу девушки.

— Это вруны. Вруны и притворщики. Они всем лгут, в том числе и самим себе. Поэтому их никто не понимает. Да они и сами не знают, чего хотят, — ее лицо уже явно исказилось, выражая при этом едва сдерживаемое отвращение.

Но тут она снова посмотрела на меня. Нагло, бесцеремонно, грубо. И сказала:

— И ты тоже Мутный, но не совсем. У тебя еще есть шанс стать настоящим ученым. Ты еще можешь спасти свое время и выбраться из той мерзкой жижи, в которой плавает твой разум.

— Так, по-вашему, вежливость — это тоже муть? — спросил я, пытаясь защититься от столь мощного напора.

— Пошел вон! — уже не сдержалась она. — Я буду с тобой вежливой, когда ты притворяться перестанешь. — Тут она опустила свой флаер на землю и буквально выпихнула меня из него.

Добираться до гостиницы пришлось пешком. Весь промокший и замерзший изрядно, я уже, и также не стесняясь в выражениях, проклинал все вокруг. И этого гида, и эту конференцию, и эту идиотскую планету. «Ишь, честные выискались, — ворчал я, — а ведь жизнь-то, она заставляет и притворяться, и даже лгать иногда, что ж тут поделать. Сами-то вон как раз и прячетесь за световым щитом, потому что ужиться, наверное, ни с кем не можете. И… да пошли вы все!»

Потом был опять тот старомодный корабль, исчезающая за радио-световым щитом планета, орбитальная станция и уже нормальный звездолет. Единственное вот только, уж и не знаю отчего даже, ведь нужно было просто плюнуть на все и забыть; но у меня осталось неприятное ощущение от того путешествия. Гаденькое. — Тут Скит Йонтра и сам как-то весь сморщился, будто и вправду увидел что-то противное. — Да еще и не по отношению к той планете, которую я так больше никогда уже и не смог найти, а к самому себе. Уж извините меня за эту совсем уже личную подробность.

На этом рассказ был завершен и слушатели начали понемногу расходиться. Скит же в задумчивости собрался и пополз к своему дому, где его уже ждало, чего он тогда еще не знал конечно, новое сообщение. С той самой планеты. Простое и понятное, без лжи и притворства, без коварства и лицемерия, — письмо от Ланы.

10. Часть целого

Этим вечером публика отчего-то долго не могла успокоиться. Кто-то ходил взад-вперед, кто-то перешептывался с соседями, а кто и просто глазел по сторонам словно даже и не понимая, зачем вообще сюда пришел. Скит же не обращал на все это ровным счетом никакого внимания. Он никому не делал ни замечаний, не бросал ни на кого строгих взглядов, не постукивал по столу пытаясь привлечь собравшихся к порядку. Это была не лекция и он не был здесь преподавателем. Напротив, он и сам был очевидно занят неким, совершенно посторонним сейчас делом. Сосредоточенно копаясь в песке прибрежной полосы, он словно бы старался там что-то отыскать. Это продолжалось минут пятнадцать. Наконец, выкопав уже довольно глубокую яму и добравшись, по всей видимости, до грунтовой воды, он удовлетворенно крякнул, щелкнул клювом и посмотрел на слушателей. Те же явно не ожидали такого резкого поворота событий, отчего, и все разом, затихли.

— Сегодня, — начал Скит свое повествование, — я расскажу вам об одном случае, что произошел со мной примерно десять лет тому назад. Я тогда уже работал в Университете Тэи, где, собственно, читал курс аналитической химии. В тот день я как обычно с утра прибыл к себе на кафедру и начал готовиться к лекции. Однако через пару минут вдруг почувствовал, что что-то было не так. В аудитории было тихо. Ну вы, наверное, знаете, как студенты обычно ведут себя на перерывах. Ходят везде, разговаривают, да и вообще, просто шумят. Но тогда все почему-то молчали. Я поглядел в зал. Все спокойно сидели на своих местах и как-то странно, причем женская половина в особенности, на меня смотрели.

— Что, что такое? — невольно спросил я.

— Извините нас профессор, — отозвался один из студентов, — но вы, видимо, еще не знаете…

— Чего?

— Профессор Риус погиб.

Я сел. «Вот еще новости», — подумал я как-то уж слишком спокойно. Но через пару минут стал ребят моих расспрашивать, что да как. Они мне рассказали, что — да, действительно, возле спутника Терры, одной из малых планет системы Сигма, что находилась не так далеко от нас, произошло столкновение. Исследовательский корабль, в котором и работал тогда мой коллега, столкнулся на орбите с чем-то, по всей видимости, с крупным астероидом. И что теперь они все собирают деньги на помощь родственникам, а сами похороны состоятся примерно через неделю. И то лишь потому, что в подобных случаях положено проводить расследование и до его окончания хоронить никого нельзя. «Кого они там хоронить собрались?» — подумал я в тот момент. А сам отчего-то вдруг спросил: «А вы точно уверены, что он погиб?»

Все на меня посмотрели, как на слабоумного. Но потом, видимо, все же сделав скидку на шок и, пожалуй, чересчур уж вежливо, подтвердили, что — да. А девушки стали меня еще и успокаивать при этом, ну как ребенка прям. И это было уже слишком. Я встал. Подчеркнуто отстраненно попрощался со всеми и покинул аудиторию. Ни о каких лекциях в тот день не могло быть, конечно, уже и речи.

По возвращении домой, я все еще никак не мог прийти в себя, отчего и не находил себе места, бесцельно блуждая по комнатам. «Ну не может такого быть, — говорил я себе, — чтобы Риус, такой старый и опытный, который где только не был и чего только не видел, мог вот так запросто взять и погибнуть. А почему бы и нет, собственно? Ведь все ошибаются, и наверное даже и те, от кого этого вовсе не ждешь. Там, по всей видимости, вообще что-то случилось с защитным полем станции, а поэтому ни его знания, ни опыт никак не могли ему помочь».

Совершенно расстроенный и сам уже не зная в точности зачем, я собрал свою походную сумку, взял документы, деньги и отправился в местный космопорт, где и купил себе билет на ближайший рейс до той планеты. Однако корабль отправлялся на Терру лишь через несколько часов и мне пришлось ждать. Пока же я ждал и бесцельно слонялся по космопорту, меня заметил один из сотрудников нашего Университета, который, судя по всему, тоже куда-то улетал. Он, конечно, уже знал о случившемся, а поэтому просто подошел ко мне молча и потрепал по спине. А когда собирался было уже уходить, то остановился вдруг и произнес даже не оборачиваясь:

— Не нужно Скит, не летите туда (он, по всей видимости, обо всем догадался). Так вы только себя измучаете и сделаете себе еще хуже. — И ушел.

А я подумал: «А и вправду, зачем? Что я хочу там найти? Ведь и так уже все предельно ясно. Ну давай уже приятель, успокойся и сожми клюв. Не нужно тебе всего этого. Да и что тебе тот Риус? Ну, знал ты его давно, ну дружили еще со студенчества. Но что же теперь делать?» После чего сходил в багажное отделение, взял вещи и собирался было уже идти сдавать билет, но тут, прямо как нарочно, объявили мой рейс. Некоторое время посомневавшись и бессмысленно переводя взгляд с билета на табло, на котором уже высветилось слово «Терра», я все же решил направиться к посадочному терминалу.

Терра встретила меня очень приветливо. Впрочем, это было и не удивительно. Ведь та планета была давно уже обитаема. И местные жители постарались обустроить свой мир так, в том числе и немного подрегулировав его климат, чтобы им было максимально комфортно там жить. Разместившись в отеле, я решил, что мне не помешало бы немного проветриться и где-нибудь погулять. А заодно и привести мысли в порядок.

Однако, прогуливаясь по живописному скверу, который начинался прямо у ворот моей гостиницы, я даже сразу и не заметил, что один снурр, по всей видимости из местных, почему-то очень внимательно на меня посмотрел. Потом прошел мимо. Потом опять, но уже идя назад. Наконец он остановился рядом и едва ли не заискивающе глядя мне в глаза, произнес:

— Я вижу, что вам сейчас тяжело. Что у вас, наверное, даже что-то случилось. Не могу ли я вам чем-то помочь?

— Что? — не понял я, очнувшись от какого-то полузабытья.

— Да, я вижу — снурр обошел меня с другой стороны, — у вас случилось… Кто-то умер — произнес он уже более уверенно и после короткой паузы.

— Да, а вам-то что за дело? — ответил я резковато. Мне в тот момент не хотелось ни с кем разговаривать.

— Я понимаю, — никак не унимался снурр. Но при этом все так же заискивающе и то с одного боку, то с другого на меня поглядывая. — Вот, — протянул он мне некий предмет, — возьмите. Это поможет вам. Вы только наденьте это на… — он посмотрел на меня еще раз, но уже чуть удивленно, — на щупальце. Потом подойдите к воде и увидите.

После чего сунул мне что-то, я даже не разобрал что именно, и шустро юркнув в ближайший переулок, скрылся из виду. Я посмотрел на предмет. Это была перчатка. Обыкновенная, кожаная. Но с какими-то металлическим вставками на пальцах. «Это еще что такое?» — спросил я себя, пытаясь разобрать, кем был этот снурр, зачем мне эта вещь, да и вообще, что все это такое было. Однако гулять мне тогда как-то сразу расхотелось и я вернулся назад к себе в номер. Там мне предстояло дождаться завтрашнего утра, когда бы я смог уже спокойно добраться, на арендованном к тому времени персональном челноке до места катастрофы.

Незаметно пришла ночь, такая же комфортная как и день. Чуть прохладная, но не настолько, чтобы казаться неприятной. Да и трудно было бы ожидать чего-то иного от такой цивилизованной и удобной для жизни планеты. Вокруг гостиницы, да и внутри нее было очень тихо и мне следовало бы конечно отсыпаться перед завтрашним днем, который обещал быть очень трудным. Но я конечно же не мог. И просто слонялся по номеру. То шел в бар-столовую выпить чего-нибудь тонизирующего, то на балкон полюбоваться ночным небом. То просто сидел в комнате не зная, чем бы таким еще себя занять. Наконец, уже примерно после часов трех бесцельных мытарств, я обратил внимание на ту перчатку, что сунул мне снурр и которая теперь лежала на столике у меня в прихожей. «Как это он там сказал, — попытался я вспомнить, — надень и иди к воде, кажется?» Ну что же, заняться мне было тогда в общем-то нечем. «Так почему бы и не попробовать», — решил я наконец.

После чего надел перчатку. А потом вдруг засомневался: «К воде… но где же мне ее сейчас взять-то, океана-то ведь рядом нет. И если например в бар-столовую?» И пошел. А когда нажав на клапан, чуть приоткрыл воду, — то меня словно током ударило. Я схватился за водопроводный сифон, и более уже не в силах разжать хватки, увидел: свечение, прекрасную площадь, деревья повсюду словно сотканные из света, и дворец. А вокруг ходили такие же как и я, словно светящиеся изнутри полупрозрачные представители разных миров. Там были и снурры, и симрики, и трианцы, и йонтры. «Как красиво», — произнес я невольно и, как кажется, даже вслух. А потом последовал за остальными. Да, уважаемые слушатели, я мог там передвигаться. И это был удивительный мир, и там все было чудесно. Мне даже показалось, что еще немного и я смог бы там, наверное, и полететь.

Тем временем все присутствующие, медленно и еще о чем-то переговариваясь шли ко дворцу, который находился в самой глубине того пространства. Повинуясь практически неудержимому влечению, а также снедаемый жгучим любопытством, я проследовал за остальными. Мы вошли в громадный зал, светлый и просторный. Я видел невероятной высоты свод, искуснейшей резьбы колонны, бельведер возвышавшийся уже над сводом и украшенный сценами неведомых сражений из неведомых же легенд. Там было все изящно, величественно и помпезно. Потом мы прошли в галерею, в дальней части которой, изгибаясь по всей длине, начинались классической формы, изящно выточенные, белые мраморные ступени. Они вели к возвышению, окруженному по периметру низеньким, позолоченным, изыскано декорированным заборчиком. И на том возвышении стояло некое существо. Оно, так же как и все мы, словно бы светилось изнутри. Но уже более ярко. Поэтому разобрать в точности, что это было такое или кто это был такой, не представлялось никакой возможности. И когда мы подошли ближе к тем ступеням, существо произнесло:

— Дети мои, я ваш пастырь. Вы все собрались здесь, чтобы узреть единое спиритическое начало. Начало всего. Мира и того, что за ним. Но сегодня у нас появился новый брат, — тут, сделав изящный жест, существо указало на меня. — Примите же его. Теперь он всегда будет с нами. Но у него горе. Расскажи же нам брат, открой душу. Что так печалит тебя?

А я в тот момент от всего увиденного так растерялся, что просто не смог промолчать и рассказал той таинственной публике обо всем, что случилось с бедным профессором и почему я, собственно, находился на этой планете. Существо спокойно выслушало мою исповедь и продолжило:

— Смирись же брат. Твоего коллегу не спасти больше. Я видел его душу, он ушел в мир иной. И сейчас ему хорошо. Но не печалься ты, теперь у тебя есть мы. И мы укажем тебе путь к свету и к счастью.

После этих слов все вокруг стало как-то меркнуть, делаться туманным и наконец, еще раз вспыхнув напоследок зеленоватым свечением, исчезло.

«Уфф» — только и смог произнести я, когда все пропало. Но вот только, что же это было такое? Гипноз? Или действительно, какой-то спиритический сеанс? А что, — вот вам вода, которая, как известно, прекрасно проводит электричество. Да и перчатка с железными вставками. Хм, похоже все сходилось. И не нужно держать друг-друга за руки, знать никого в лицо да и собираться вместе. А водопроводная сеть — это всего лишь некий усовершенствованный удлинитель. Так что же это? Выходило, что они там просто сеансы устраивали, да еще и привлекали к ним всяких растерянных бедолаг вроде меня? — я уже начинал по-настоящему сильно злиться. — А потом предсказывали им как-то, кто умер, а кто нет? Сволочи! — Стол, что стоял рядом со мной в тот момент, загудел от моего отчаянного удара.

Все, это было уже слишком. Я не мог более оставаться в этой гостинице, да и на этой планете тоже. Единственным моим порывом тогда, было бросить все и лететь скорее домой. Но я каким-то образом все же сумел тогда сдержаться. И уже, ну просто назло, из одного упрямства и даже не обращая внимания на то, что была еще поздняя ночь, собрал свои вещи, погрузил их на челнок и отправился туда, где, по всей видимости, погиб Риус. Надежды не было. Ведь и на Тэе меня предупреждали и сам я все понимал, да теперь еще и эти «спиритисты» мне подтвердили. Но я упорно летел к намеченной цели.

И знаете, — Скит как-то растерянно поглядел на слушателей, — действительно случилось чудо. Я тогда все же нашел своего коллегу, причем, что любопытно, почти и не удивился этому обстоятельству. Словно встретил его в коридоре нашего Университета. Риус находился прямо там, на орбите спутника Терры в малом полуавтоматическом модуле. Как оказалось, незадолго до катастрофы он вышел в том модуле в открытый космос и работал в момент столкновения на некотором расстоянии от своего корабля. Впрочем, и ему тогда тоже сильно досталось. От взрывной волны его сначала отбросило в сторону, а затем так закрутило, что он потерял сознание. И хорошо еще, что автоматика сработала исправно, а то бы он просто упал на тот спутник и без сомнения разбился. Но к счастью все обошлось. Придя же в себя, он обнаружил, что все еще находился на прежней орбите и что его модуль поврежден, и что связь отсутствовала. Но запасы кислорода и воды оказались в порядке. Вот только есть было практически нечего. Так он и жил в той капсуле уже несколько дней, надеясь лишь на то, что какой-нибудь безумец вроде меня, зная уже обо всем, не утратит, однако, надежды и прилетит в тот район.

На этом вечер был завершен. Скит как всегда вежливо попрощался с аудиторией и пополз к своему дому. Откопанная же им яма постепенно заполнялась грунтовой водой, которая, впрочем, как и весь Великий океан, в лучах позднего заката отливала багрово-черным цветом.

11. Зеркало

Скит Йонтра молчал. Слушатели тоже. Лишь некоторые из них переглядывались, но вопросов никто не задавал. Чувствовалось напряжение.

— Нет, не буду я вам сегодня ничего рассказывать, — начал Скит как-то неожиданно, — о том, что видел в зеркале. Думаю, — он вновь ненадолго прервался, — пришло время рассказать уже о самом зеркале. Оно у меня, как вы, наверное, знаете, очень давно. Также вам, возможно, известно, что передано оно мне было с одобрения Университета Тэи в бессрочное пользование, при соблюдении с моей стороны некоторых, строго оговоренных условий. Однако, никто из вас не знает, конечно, да и не может знать подробностей той истории: как оно ко мне попало, что это такое, да и откуда оно вообще взялось.

Скит снова замолчал. Было заметно, что сегодняшняя история доставляет ему большие затруднения, и что он даже колеблется, стоит ли ее вообще рассказывать. Но вскоре все разрешилось и слушатели все поняли, потому что Скит наконец-то начал.

— Был я тогда еще совсем молодым офицером и только что закончил службу в армии Северного альянса. Новая форма, прекрасные перспективы, да и вообще, постоянно веселое настроение, были моими спутниками тогда. Мало что меня заботило. Наука, друзья, девушки и свистящей ветер в голове, вот каким я был. В общем, обыкновенный молодой парень. Однако, и тот день я до сих пор помню в мельчайших подробностях, все стало меняться. Причем не сразу, а как-то исподволь, постепенно, но при этом совершенно неумолимо.

Итак, — тот день на Тэе выдался сильно пасмурным. Дождь начался еще с вечера и лил всю ночь. Когда же утром я отправился к океану, чтобы немного освежиться и поплавать, он превратился уже в настоящий ливень. Начиналась гроза. Решив не рисковать, я сразу, как только залез в воду тут же нырнул поглубже, да так там и плавал на глубине, пока не наскучило. Наконец, спустя примерно час я вынырнул на поверхность. Но вот верите или нет, не почувствовал почти никакой разницы. Дождь к тому времени стал уже таким, что меня едва не смыло назад в океан, когда я пытался выкарабкаться на берег. «Как бы меня тут не стукнуло», — все думал я, опасливо пробираясь под уже целыми водопадами воды низвергавшейся с неба. Однако, до дома я добрался целым и невредимым, после чего, и несмотря на то, что являюсь все-таки земноводным и вода моя родная стихия, отправился к себе на чердак, поближе к био-термостату, чтобы поскорей обсохнуть и согреться. И вот именно там, на своем запыленном и заваленном всяким хламом чердаке, я впервые и увидел ее. И даже не совсем так. Это была не то чтобы сама О, а лишь некий смутный, едва различимый ее образ.

Скит посмотрел на слушателей. Все они ждали продолжения, а он вдруг опять замолчал. Но затем снова собрался с силами и уже действительно тяжко вздохнув, продолжил.

— О была девушкой и она была такой же как и я, йонтрой. Но в тот, самый первый раз, я даже не сумел ее как следует рассмотреть. Как и сказал, я видел лишь едва различимый, смутный, но уже отчего-то невыносимо притягательный образ. Где, — спросите вы, — да в зеркале, конечно. Вообще, — тут Скит Йонтра зачем-то улыбнулся, однако эта улыбка была фальшивой, а оттого получилась какой-то кривой, — зеркала в этой истории были везде. Все с них началось и все и закончилось ими. Ну да об этом, позже. Так вот, некий, как я сказал, едва различимый образ смотрел на меня из моего зеркала, что висело на стене чердака рядом с лестницей. Я, конечно, и себя в нем видел как привык, но, то был уже немного другой я, или, так скажем, не один я. Впрочем, это видение не сильно тогда меня взволновало. Во-первых, потому что почти сразу исчезло, а во-вторых, зная, что такое подъем с глубины, и что бывает если всплыть слишком быстро, я просто решил, что все это тогда мне лишь почудилось. Но это было не так.

Той же ночью и прямо во сне я вновь увидел О. Причем на этот раз, видение было таким ярким и отчетливым, что даже проснувшись, я никак не мог от него отделаться. О словно все еще стояла прямо передо мной. Подобно световому фантому от вспышки она плавно мерцала, становясь то слепяще-белой, то прозрачной, то вдруг абсолютно черной. «Так, — сказал я себе тогда, — а вот с этим уже нужно что-то делать, приятель». После чего встал, прошелся по дому, на минутку выполз во двор. Но там было холодно и дождь все так же хлестал, поэтому я быстро вернулся назад. И тут вдруг опять — она. Но уже в зеркале, что висело у меня в прихожей. И на этот раз, то что я в нем увидел, уже никак нельзя было списать на легкую гипоксию или на головокружение. Девушка стояла прямо передо мной в полный рост, ясная, четкая, будто это именно она сейчас, а не я находилась перед тем зеркалом. Мне стало страшно. А она, видимо как-то угадав мои мысли, неожиданно произнесла: «Не бойся. Я — О, а ты мой друг».

Должен признаться, — Скит в задумчивости потер клюв, — что эти ее слова меня тогда как-то сразу успокоили. Хотя, по здравому размышлению, мне следовало бы немедленно бежать к доктору. Но такова была О. Ее движения, взгляд, голос — все это так умиротворяло, от нее веяло таким теплом и участием, что я просто не мог сопротивляться. Выражение моего лица, видимо, несколько смягчилось в тот момент, а О заметив это, улыбнулась мне. Улыбку эту, уважаемые слушатели, мне сейчас даже трудно будет вам описать. Да и невозможно, пожалуй. Ее можно было бы сравнить лишь с улыбкой сестры, когда она видит своего младшего брата, которого очень сильно любит. Конечно, это не совсем то, но, по крайней мере, похоже. Я же тогда почувствовал некое странное покалывание по всему телу, как при погружении на большую глубину, а сознание воспроизвело всего лишь одну фразу: «Ты пропал». И — да, уважаемые слушатели, — Скит вновь посмотрел на аудиторию, — в тот момент все было кончено. Уже не было того Скита, что раньше. Не было того хулиганистого солдата и безответственного ученого. Меня не было. И это была не любовь даже, а какое-то иное, куда более сильное и глубокое чувство, сродни привязанности. Той, что случается с вами лишь однажды и остается навсегда. О засмеялась.

Прошло несколько минут. Я к тому времени, уже более или менее пришел в себя и даже как-то поудобнее устроился перед тем зеркалом. Стоять тогда я уже просто не мог. А О, по всей видимости, понимая мое состояние, также выдержала паузу, причем сделала это весьма тактично. Когда же она увидала, что я уже почти способен адекватно воспринимать происходящее, то взглянула на меня еще раз, но уже более серьезно, и произнесла другую фразу: «Найди меня». И все. Зеркало померкло. Я же сидел как оглушенный. Такие чувства, такая красота, время в бесконечность и старая жизнь — прочь… и вдруг, все снова как прежде. Серый полумрак, тишина, мое собственное отражение в зеркале и никого рядом. Я чуть было не заплакал.

О больше не появлялась. Да ей и незачем было. Ведь стоило мне лишь ненадолго закрыть глаза, как я снова видел ее, такую как прежде: яркую, прекрасную, веселую. Единственное, что меня тогда заботило, так это ее слова. «Найди меня» — сказала она. Но как найди, где? И что мне для этого нужно было сделать? Впрочем, не прошло и нескольких дней, как все стало ясно. Причем не только в переносном, но и в самом, что ни на есть, прямом смысле этого слова. Как-то раз, гуляя по побережью, я вдруг обратил внимание на одну странную область на небе, весьма небольшую впрочем, которая едва заметно выделялась. Она была немного ярче остального неба, но очень незначительно. И что меня тогда, как помню, еще сильнее удивило, что перемещение взгляда не сместило эту область в сторону, как это иногда бывает при раздражении сетчатки глаза, например. Напротив, она осталась на месте, а при более внимательном рассмотрении стал проявляться еще и ее цвет. Чуть бледно-розовый. «Хм, вот уж чудеса какие, — сказал я себе совершенно спокойно, — какое-то загадочное атмосферное явление. Видимо, гроза будет». И тут же забыл об увиденном. Но грозы не было. А еще через пару дней, посмотрев примерно в ту же сторону, я вновь увидел это бледно-розовое пятно. Причем на этот раз оно находилось уже немного выше линии горизонта. И это мне показалось действительно странным. Слегка заинтригованный, я решил во всем разобраться, отчего и направился в нашу университетскую обсерваторию.

Там я засел за телескоп и звездный атлас. Но это мне мало чем помогло. Ведь та область на небе была шириной в несколько угловых секунд, а значит по тем координатам в ее периметр, умещалась едва ли не сотня близлежащих звезд и еще дюжина, но уже более удаленных Галактик. Пару дней я промаялся в нерешительности, время от времени поглядывая на небо. У своих знакомых спросил, не видят ли они чего-нибудь необычного «вон там», указывая щупальцем на розовеющее пятно. Но нет, никто ничего не замечал. Наконец я не выдержал. «Пускай, — сказал я себе, — все это и отдает первыми признаками безумия, но я все-таки должен выяснить, что же это наконец такое. По крайней мере, если ничего не найду, то буду уже точно знать, что мне пора обратиться по инстанции, а именно к психиатру». После чего, одолжив у одного армейского приятеля маленький, но очень быстрый звездолет на «пару дней», отправился в космос. И знаете, — Скит посмотрел на слушателей с деланным удивлением, — это пятно никуда не исчезло. Напротив, уже в космосе, совсем не засвеченное нашей Ли и не замутненное атмосферой Тэи, оно стало еще более ярким, а границы его сделались более отчетливыми. «Ну что же, сновидец без сновидений, — сказал я себе ободряюще, — значит нам туда. Летим и надеемся на лучшее».

Полет же мой длился с месяц. И это при том, что звездолет все это долгое время стоял в режиме постоянного ускорения и разогнался под конец до совсем уже немыслимой скорости. Спутники, планеты и даже целые звездные системы проносились мимо меня, сливаясь порой в длинные световые полосы. Сам же, охваченный почти охотничьим азартом, я решил во что бы то ни стало добраться до намеченной цели. Ни риск случайного столкновения, ни то, что по возвращении домой, приятель мой, наверное, прибьет меня, не смущали меня вовсе. Наконец, розовое свечение расширилось примерно до часового углового радиуса. Было оно теперь уже нестерпимо ярким, таким, что без светофильтра и смотреть больно. Источником же его оказалась нейтронная звезда. Страшная, испускавшая смертоносную радиацию, да к тому же еще с чудовищной скоростью обращения вокруг оси. У нее и собственный порядковый номер в каталоге был: L4011.

«Ну вот, псих, — ругал я себя, когда уже во всем разобрался, — вот оно твое розовое пятно. И как ты его разглядел-то с Тэи? Ну да ничего, быть может какой-то полярный гамма выброс, усиленный перекрученным в узел магнитным полем. А может и простое совпадение». «Но свечение все же присутствует, а значит к врачам тебе обращаться пока рано», — успокоил я себя наконец. Корабль же мой к тому времени, повинуясь заданной программе, начал постепенно останавливаться. Еще пара дней и можно было бы поворачивать назад. И тут я вновь услышал голос О. Но откуда здесь? И как? Но это точно была она. Я спал тогда, наконец-то отдыхая от только что схлынувшего напряжения, вызванного долгой изматывающей гонкой. А она явилась ко мне снова во сне и, как еще и в самый первый раз сказала, но уже немного по-другому: «Найди меня, я рядом».

Проснувшись и все еще не слишком доверяя увиденному, ведь сны бывают такими обманчивыми, я стал приглядываться к той звезде. Потом — бортовой телескоп. Потом — описания звезды в каталоге. Все напрасно. Ясно было только одно, еще день или два в том же направлении и я больше уже никогда и ничего не найду. Звезда убьет меня. Вечером того же дня я все еще пребывал в нерешительности. Звездолет же мой к тому времени уже почти совсем остановился и только лишь ждал новой команды. Но куда лететь? Вперед к гибели или назад, так и не выяснив, что это были за видения такие, кто была эта О, да и вообще, что все это значило. Я колебался. А приборы уже начинали фиксировать постепенно возрастающий радиационный фон. «Решай быстрее, быстрее, — подгонял я себя, — если не хочешь получить передозировку». И тут все решилось. Само.

Стрелки радиометров упали на нули, а корабль, чуть дернувшись сначала, начал медленно разгоняться, двигаясь по направлению к L4011. Я испугался. Метнулся к панели управления. Зажигание, реверс, тяга, защитный экран — нет, ничего не работало. Да еще опять это розовое свечение. Теперь оно как световой столб, очень быстро вытянулось с поверхности нейтронной звезды, и в один миг, разом окутало весь мой корабль. Даже я сам тогда, насколько успел заметить, начал едва заметно светиться розовым. Корабль же мой все наращивал скорость. Причем не только линейную, но и угловую. Отчего вся Вселенная стала сначала медленно, как-то наискось поворачиваться, а затем все быстрее и быстрее. И вот уже все звезды, Галактики и туманности слились в один сплошной переливающийся поток, вращавшийся вокруг меня с немыслимой скоростью. L4011 же напротив, замедляла свое относительное вращение и все приближалась и приближалась. Находясь уже почти в полуобморочном состоянии, я успел лишь только подумать тогда, что должен был бы, наверное, давно погибнуть и, потерял сознание.

Очнулся я уже там. В аду. Вокруг, все то же розовое свечение. Было тихо и только где-то в глубине моего звездолета все еще что-то шипело и постукивало. Я поднялся. Одел скафандр и направился к шлюзу. Было почему-то очень весело и даже смешно. «Будто все это на какой-нибудь простой планете, — думал я. — Скафандр, — очень он мне здесь поможет, ха-ха. И гравитация тут, ну максимум полуторная, ха, и радиации нет». Буквально давясь от смеха, я вывалился из своего шлюза на поверхность нейтронной звезды. Она была твердой. Очень. И еще, зеркально-гладкой. Приглядевшись, я увидел в ней свое собственное, почти идеальное отражение, а также отражение окружавшего меня космоса. Правда, из-за сумасшедшего вращения, все теперь казалось словно бы окутанным серым, флюоресцирующим туманом, исчерканным тонкими яркими линиями, что тянулись от горизонта до горизонта. Но это был именно космос. Я встал, огляделся. Вокруг никого. Одно только преследовавшее меня розовое свечение уходило туманной, едва различимой дорожкой куда-то вдаль.

Повинуясь скорее внутреннему инстинкту, чем разумным мыслям, я двинулся вдоль этого туманного коридора. Полз я долго, часа три. Но время там текло почти незаметно. А вокруг распростерся удивительный мир, более походивший на сон, чем на реальность. Черная, жирная, словно искусственно нарисованная линия горизонта, изгиб которого был заметен даже невооруженным глазом. Синие, желтые, алые и полупрозрачные всплески излучений неведомой природы. Искры какие-то, возникающие то здесь, то там. И все это не только там, наверху, на небе, но и здесь внизу, в отражении. Иногда мне даже казалось, что я не просто полз по поверхности звезды, а буквально парил между двумя совершенно одинаковыми, разноцветными, зеркальными мирами. Действительно, как во сне. Вот только не сон это был, — Скит Йонтра сел и задумался. Потом как-то отстраненно посмотрел на аудиторию, и после непродолжительной паузы, которая ему, видимо, была нужна, чтобы справиться с нахлынувшими воспоминаниями, продолжил. — Это был звездолет. Другой. Он стоял одиноко и молчаливо на зеркальной поверхности нейтронной звезды. Черный силуэт его отчетливо выделялся на фоне размытого неба и всполохов смертоносной радиации. Я подполз к нему и более уже ничего не опасаясь, — страх мой к тому времени от всего пережитого уже как-то совсем заглох — открыл дверь шлюза. И это была она.

О стояла прямо передо мной все такая же веселая и яркая. Она улыбалась. Вот, плавным жестом пригласила меня войти. Я не мог не подчиниться. Звездолет ее был большим, много крупнее моего. В нем было все необходимое для жизни в космосе. И даже какая-то домашняя обстановка присутствовала. Старомодные, обитые мягкой материей кресла, деревянные шкафы, картины на стенах, обои. О предложила мне сесть и подала в чашке какой-то напиток. Мне вдруг опять стало смешно. А она, заметив это, наоборот слегка нахмурилась, чуть вздохнула и наконец заговорила:

— У нас мало времени Скит, — произнесла она твердым, но при этом и очень успокаивающим голосом. — Это зеркало, — она повела щупальцем, указывая на овальный накрытый тканью предмет, — теперь твое. Позволь мне не объяснять почему, мне это трудно будет сделать. Но сейчас ты возьмешь его, вернешься на свой корабль и полетишь домой.

— Но О, — не выдержал я, отставив чашку в сторону, — я хочу и тебя взять с собой и, почему ты здесь? — я огляделся.

Последовала пауза. Девушка, видимо, засомневалась и пару минут о чем-то думала. А когда наконец снова посмотрела на меня, то на глазах у нее были слезы.

— То, что ты видишь, это не я, — сказала она тихо. — А меня… меня давно уже нет. Тут нет, да и нигде.

Она вновь ненадолго замолчала. Ситуация становилась неловкой. Но мне почему-то было уже не смешно. «Кажется не сбудется твоя мечта, — подумал я, — не она это. Но если не она, то кто?»

— Это и я, и не я, — ответила О тихо. Она, видимо, обладала телепатическими способностями и могла читать мои мысли. — Но, как тебе объяснить? Когда-то давно, очень, я стала обладательницей величайшей редкости — «Зеркала отражений». Уж не спрашивай меня, как это случилось, это не суть важно. Однако, получив этот дар, я не слишком, — О на миг задумалась, видимо подбирая слово, — мудро обращалась с ним. Смотрела везде, подглядывала, да и вообще, лазила туда, куда меня никто не просил. Но постепенно мне все это наскучило и я захотела увидеть то, чего до меня еще никто и никогда не видел, да и не должен был. Дело в том, что наша Вселенная, несмотря на разного рода теории, имеет все же свои пределы. Они, конечно, недостижимы для обычного наблюдателя. Но не для обладателя этого, — О вновь указала на накрытый тканью предмет, — зеркала. Да и зеркало это есть не что иное, как лоскут той самой мембраны, которая покрывает нашу Вселенную. Зная все это, я решила посмотреть на край нашего мира и возможно, заглянуть за его пределы. — Тут О вздохнула, немного помолчала, но продолжила. — Мне это удалось. Я видела кристальную чистоту и блеск мембраны, и то, что было за ней. А там… но прости, не могу я этого говорить. И не потому, что не хочу. Хочу, быть может даже сильнее всего на свете. Просто не могу, — и она вновь замолчала.

— А тогда я была счастлива. То, что я увидала, превосходило все, даже самые смелые мои фантазии, — глаза О широко раскрылись и буквально вспыхнули каким-то внутренним огнем. — Но, — продолжила она, — я заразилась. Той Вселенной, что была «за». Ведь к тому миру ни у кого из нас нет иммунитета. А там все было по-другому. И добро и зло, и великое и прекрасное, но и боль, и ужас того мира — все это проникло в меня и начало расти. Не сразу я догадалась тогда, что произошло. А когда наконец догадалась, было уже поздно. Разрываемая чудовищными страстями и знаниями, о которых ты, — О жестко посмотрела на меня, — даже и понятия не имеешь, я металась по нашему миру как бешеная лао, пытаясь найти себе хоть какое-нибудь убежище, где могла бы залечь. И нашла эту звезду. К счастью, оказалось, что зло того мира или этого, имеет некоторый вес, — не перебивай, а просто поверь мне на слово. И вот только здесь, на этой звезде с ее чудовищной силой, я смогла наконец нет, не очиститься даже, а всего лишь несколько отделиться ото зла и боли того, иного мира. Так что сейчас Скит, — она вновь назвала меня по имени, — ты видишь не меня, а всего лишь фантом, светлую половину того, чем я стала, после того как заглянула «за». Но хватит об этом, — О поднялась, — пора прощаться. Я провожу тебя, конечно, своим полем, но сама не выйду за пределы этого корабля. Уходи.

Что мне оставалось делать. Все еще не до конца веря в реальность происходящего, я, как загипнотизированный взял тот накрытый тканью предмет, прошел в шлюз и, даже не попрощавшись, пополз к своему кораблю. Единственное, что еще помню — это свое полусумасшедшее, заплаканное лицо, отражавшееся в зеркальной поверхности L4011. Потом был взлет, обратная раскрутка и прощальный взмах розового тумана, вытолкнувшего меня из чудовищного мира нейтронной звезды.

Вот и весь мой рассказ, — коротко подытожил Скит Йонтра.

Теперь он смотрел на всех и улыбался. Весь его вид выражал глубочайшее расположение и предельную открытость. Но слушатели не ответили ему взаимностью. Они испугались. Перед ними стоял теперь уже совсем другой Скит, с почти безумным лицом и навернувшимися на глаза слезами.

12. Богам равный

На следующий день Скит Йонтра вообще не появился на берегу. Он лишь оставил слушателям записку, в которой написал, что прийти сегодня не сможет по причине плохого самочувствия. Еще через день рядом с первой запиской появилась вторая, — похоже было, что Скит приносил их ночью и оставлял на своем столе так, чтобы его никто не видел. В этой записке он сообщал, что скоро уже поправится, а также назначал дату новой встречи со слушателями. Все так и получилось. И когда вечером третьего дня все собрались на берегу, Скит Йонтра уже сидел в своем плетенном из морских лиан кресле как всегда деловитый и, судя по всему, совершенно здоровый.

— Итак, — начал он без дополнительных объяснений и предисловий, — в прошлый раз я остановился на том, что стал обладателем зеркала отражений. Стоило это мне, конечно, дороговато. Но я тогда был еще совсем молодым и крепким йонтрой, а потому довольно скоро совершенно поправился. Правда, не могу не признать, что некоторые последствия тех, предыдущих событий, сказываются на моей психике и до сих пор, — Скит чуть поежился словно от озноба. — Однако, как это выяснилось уже очень скоро, для меня тогда все еще только начиналось. По сути, все что произошло в течение нескольких последующих месяцев, было неким подобием адаптационного периода. И обладатель зеркала отражений, наверное, никак не мог его избегнуть. Но вот что во всей этой истории было самым главным, и что действительно было хорошо, так это то, что все в конце концов завершилось благополучно и я, как вы видите, нахожусь сейчас здесь перед вами.

Но вы уже, наверное, обратили внимание на мой стол, — Скит повел щупальцем, указывая на некий, довольно выпуклый предмет на нем. — Если кто нет, то посмотрите, пожалуйста. Это шляпа. Обыкновенная матерчатая шляпа, какие носят представители многих миров. Фиолетовая, как видите, — Скит поднял шляпу и ловко покрутил ее на кончике щупальца. — Однако для меня эта вещь имеет весьма важное значение. И я сейчас вам расскажу, почему. — Тут Скит вылез из-за стола, потянулся и принялся переползать вправо-влево, как делал уже много раз. Посетители приготовились слушать.

— Вы знаете кто такой Горт? — начал он с неожиданного вопроса. — А я знаю. Конечно, быть полностью в этом уверенным я не могу, но во всяком случае у меня есть довольно веские основания полагать, что я его видел. И, скажу я вам, никакое это не мифическое чудовище, способное принимать всякий облик и которому приписывают разные там ужасы. Хотя, и это я должен особо отметить, что повстречавшись с ним — пусть это допущение вы пока временно примите за истину — я не мог не убедиться, что многое из того, что о нем говорят, правда. Ну, да об этом позже. Так вот, вернувшись на свою родную Тэю после того путешествия к нейтронной звезде, я сразу, причем несмотря на довольно скверное самочувствие, принялся изучать зеркало. Предмет этот, скажу я вам, удивительный. И если как следует разобраться, — дающий его обладателю почти безграничные возможности. Главное, чтобы оно вам откликалось. Уж я и сам не до конца понял, как это в точности работает, но у зеркала этого есть одно весьма необычное свойство, оно словно бы привязывается. И только к одному живому существу. Конечно, эта его «привязанность» может быть при определенных условиях передана и другому контактеру, как это случилось в моем случае с О. В результате же такой передачи, новый обладатель зеркала отражений обретал удивительную способность видеть в нем практически все, без каких-либо пространственных или временных ограничений. Вот только себя самого он отчего-то видеть в нем не мог, — Скит щелкнул клювом. — Но тогда, поначалу, я вовсе и не задумывался о подобных материях, а сразу, причем в первый же день по возвращении на Тэю, начал использовать зеркало. И конечно же, именно так, как того не стоило бы и о чем меня предупреждала О.

Как вы полагаете, куда я направил его фокус в первую очередь? Ну? Конечно, — на корпус проживания сотрудников Университета, а точнее, на женскую его половину. — Аудитория зашушукалась. Рассказчик же, не обращая на это никакого внимания, видимо он был готов к подобной реакции, продолжил совершенно невозмутимо. — Затем, удовлетворив свое глупое любопытство, я «отправился» на стадион. Там в это время проходил какой-то спортивный матч за некий довольно-таки внушительный приз. Уж точно не помню названия. Но уровень был достаточно высоким, планетарным. Чуть прокрутив зеркало по времени, я легко узнал, каков будет результат. И тут же у меня возникла меркантильная мысль: «А не сделать ли ставку на тотализаторе?»

Слушатели опять зашептались, но уже более громко. Можно было даже различить некоторые слова наподобие: «Мошенник, жульничество» и «да я и сам там ставки делаю» и прочее. Скит же попросил публику успокоиться, пообещав, что все потом объяснит.

— Так вот, — продолжил он после вынужденной паузы, — в результате всех тех нехитрых манипуляций, я сразу стал богаче в несколько раз. Ну, как вам такое?! Попробуйте представить себя на моем месте. Ведь трудно удержаться, не так ли? Потом, уже на следующий день, я повторил аналогичный фокус со временем, но уже играя на бирже. И вот — я богач! А еще через несколько дней, когда я начал потихоньку тратить свои «честно» заработанные деньги, у меня появился свой собственный шикарный дом, новейший звездолет и… ну и конечно, куча подружек. Друзья, впрочем, также не заставили себя долго ждать. Поэтому примерно через месяц я стал уже едва ли не самым богатым и знаменитым йонтрой на Зимнусе, куда, собственно, и перебрался с Тэи, которая мне к тому времени уже порядком надоела.

С зеркалом отражений я тогда уже почти полностью освоился и мог заглядывать при желании не только в будущее, не забывая извлекать из него пользу при этом, но также и в прошлое. Безо всякой, конечно, пользы, а просто так, из чистого любопытства. И хотя физически влиять на то, что видел, я не мог, но вот информацию можно было собирать сколько угодно. А информация, как вы понимаете, и сама по себе уже есть капитал. В общем, если разобраться, вел я тогда себя как ребенок. Единственное, на что мне еще хватило ума, так это никому не показывать своего зеркала и не говорить о нем. Но, как это часто и бывает в подобных случаях, я, по всей видимости, посчитал себя умнее остальных. Хозяева казино, тотализаторов и торговых площадок также не были дураками, а реакция у них оказалась просто молниеносной. Впрочем, они мне ничего не сделали тогда и даже к властям обращаться не стали. Они поступили по-иному.

Как-то раз, возвращаясь с очередной гулянки на своем шикарном, недавно купленном флаере, я заметил одного странного типа. Он стоял неподалеку от ограды моего особняка и просто глазел по сторонам. Уж даже не знаю почему, но я тогда как-то сразу догадался, что это был соглядатай. Однако он почти сразу ушел, едва лишь мы с друзьями подлетели к воротам парка, что простирался перед моим домом. В другой раз их было уже двое. Просто стояли на другой стороне улицы и о чем-то мирно беседовали. Но это были норры, а у них, как вы, возможно, знаете, — Скит глянул на слушателей, — скверная репутация. Дальше — больше. И вот, уже совсем скоро, я и шагу не мог ступить без этого ненавязчивого, скрытого, но такого надоедливого сопровождения. Не знал я вот только, что это было всего лишь начало. Намного хуже стало потом, после того случая, когда я помог своему бывшему уже командованию в проведении одной специальной операции в системе Сигма-19. Уж как они узнали, что я мог им помочь, для меня до сих пор загадка. Но это было именно так. И вот уже после этого случая я не то чтобы увидел, а почти интуитивно почувствовал, что дела мои плохи.

Норры все куда-то исчезли. Причем разом. А на место их заступили, — признаться даже и не скажу кто именно. Но это были точно какие-то существа, обнаружить которых мне, правда, так ни разу и не удалось. Напряжение нарастало. Что же до моих друзей, то они довольно скоро уловили, что дело пахнет жареным и все куда-то подевались. Девушки же, естественно, последовали за парнями. Причем, лишь только одна из них на мой едва ли не отчаянный вопрос, ответила мне, да еще в довольно грубой форме, что-то наподобие: «Очень ты мне нужен со своими проблемами». И вот так совсем неожиданно, в один прекрасный день, я остался один. Все еще богатый и знаменитый, конечно, но уже обложенный со всех сторон, как дикий зверь. Но и эта ситуация меня тогда не остановила. Решив плюнуть на все и на всех, я просто удрал с Зимнуса. Да так еще, что ни один, даже самый ловкий шпион не смог бы за мной проследить.

Сменив с десяток звездолетов, переменив внешность и имя, я наконец очутился на одной маленькой, богом забытой планете, названия которой все же, — Скит нарочито кашлянул, — пока не хотел бы упоминать. И вот только там, едва ли не в первый раз за все последнее время, я почувствовал себя более или менее спокойно. Смог, что называется, оглядеться и подумать. И это было, наверное, лучшим из того, что я мог тогда предпринять. «Что со мной, — думал я, — почему я здесь? И как я дошел до такой жизни, жизни отшельника и беглеца. Что я сделал не так, где ошибся?» Зеркало! — вот был единственный и, пожалуй, самый простой ответ на все мои вопросы. Это все оно, оно заставило меня стать мошенником и вором, заставило лгать руководству Университета и Правительству Тэи. Заставило превратиться в изгоя общества. «Хорошо, — подытожил я тогда, — с этим, вроде, все ясно. Но, что же дальше?» И вот уже на этот вопрос, уважаемые слушатели, я, к величайшему моему сожалению, не смог тогда найти верного ответа. А следовательно, желая того или нет, продолжил заниматься тем, к чему уже успел весьма пристраститься.

Сначала я занялся простым гаданием в межпланетной сети. И очень, как вы понимаете, успешно. Затем стал давать брачные консультации, за которые, как оказалось, весьма недурно платили. Чуть позже и сам даже не зная зачем, решил публиковать подсмотренные в будущем научные работы, некоторые из которых, к слову сказать, и до сих пор сотрясают научную общественность. И конечно, все тогда опять закончилось примерно тем же, отчего я бежал. Правда на этот раз за мной уже никто не следил и даже не преследовал. А просто пришли два трианца прямо ко мне в дом, и ясно так дали понять, что хотят знать результаты выборов и не куда-нибудь, а в самый что ни на есть парламентский Совет Созвездия. Ну, что мне оставалось делать? Я сказал. И тут же снова пустился в бега.

На одном спутнике, на искусственной базе, специально созданной для богатых туристов, я зарезервировал себе все места сроком на десять лет. Там никого не было. Обслуживанием базы занимались роботы. На связь я, конечно, не выходил и только лишь изредка просматривал новости в межпланетной информационной сети. Было скучно. Поэтому мне ничего другого не оставалось, кроме как посвятить все свое свободное время работе с зеркалом. Совсем уже позабыв все советы О, я, так же как и она когда-то, лазил по разным уголкам Вселенной, заглядывая при этом иногда в прошлое и будущее. И если с прошлым все было более или менее понятно, то вот будущее интересовало меня очень сильно. Забираясь все дальше и дальше, я не переставал удивляться непредсказуемости развития вот, вроде бы, и вполне разумных цивилизаций, невероятным катаклизмам, сотрясавшим Вселенную, а также безграничным возможностям своего зеркала. Наконец, я добрался до периода развития мира, который наши ученые иногда называют «вечным холодом». Звезды уже давно не светили, черные дыры испарились, протоны, нейтроны и даже кварки распались, свет померк, и безграничная тьма навеки окутала весь мир. Вот он — «вечный холод», обрадовался я увиденному. После чего сделал снимок пустого изображения в зеркале и… не удержался, выложил-таки его в сеть. И почти тут же мое уединение было разрушено, а вместо бандитов из казино и шпионов из военной разведки появился он, один.

Это случилось примерно через неделю после того, как я вынужденно покинул свое уединенное убежище на спутнике, удирая от целой армии корреспондентов, ученых, писателей и сам даже еще не знаю кого, которая ну просто обрушилась на меня тогда. Ища спасения и едва успев накинуть на себя хоть что-то, я буквально ринулся в открытый космос. Задал своему звездолету привычный уже вариативный маршрут и стал гадать, куда это меня теперь судьба забросит. Забросила она меня тогда на вполне себе приличную удаленную планету, немного отсталую, правда, но все же обеспеченную основными благами цивилизации. Однако он уже ждал меня там. Это был норр. Среднего роста, довольно бесцветный и не выделявшийся из толпы абсолютно ничем.

Единственное, что, возможно, было несколько необычным в его внешнем виде, так это — вот эта как раз шляпа, — Скит указал на предмет на своем столе. — Но тогда я как-то сразу догадался, что это было уже вовсе не то, что прежде. Что это никакой не бандит и не шпион, а нечто куда и гораздо более худшее. Несколько раз он просто проходил мимо меня, причем даже не глядя в мою сторону. Потом стоял на тротуаре неподалеку от гостиницы, где я жил. В магазине как-то едва не столкнулись, что меня тогда, как помню, отчего-то рассмешило. В общем, ничего особенного. Однако, я, ну просто всем своим существом ощущал, что на этот раз что-то все же должно произойти. Какой-то внутренний голос говорил мне, что я заигрался, что зашел слишком далеко, и что теперь должен заплатить. И вот верите или нет, но я тогда даже бежать отчего-то не мог. Боялся, наверное. И момент настал. — Скит погладил щупальцем клюв, прокашлялся, но похоже только для вида, и продолжил. — Этот норр, точнее тот, кто принял его облик, мне тоже ничего не сделал тогда. По крайней мере физически. Он лишь как-то подошел ко мне вплотную, посмотрел прямо в глаза и произнес только одну фразу: «Ты меня видел». И все. После этого он развернулся и ушел.

Вы не знаете, наверное, — обратился Скит к аудитории с какой-то кривой ухмылкой, — почему усопшим всегда закрывают глаза? Нет? Так я вам скажу. Дело тут не в каких-то там утилитарных причинах, а просто никто, вы слышите, никто не в состоянии выдержать взгляда мертвых глаз. Так вот, — вздохнул Скит, — у того норра был как раз такой вот взгляд.

Последовала пауза. Было заметно, что рассказчик нервничает и колеблется. Слушатели же, напротив, все замерли в каком-то хрупком напряжении. Наконец Скит продолжил.

— И это был предел. Тот бездонный обрыв, на самом краю которого я словно бы остановился. Я уже не мог больше продолжать, не мог жить как прежде. Я как-то почувствовал, что столкнулся с чем-то действительно страшным, до безумия страшным. Что мне уже никуда не скрыться, что я погиб.

В совершенном отчаянии я буквально ринулся в местную администрацию, где все, вообще все рассказал. Оттуда меня сразу отправили в межгалактический совет, минуя мою родную Тэю. Там я повторил свой рассказ и пообещал, что все верну и больше уже никогда не буду лазить ни в прошлое, ни в будущее, а буду пользоваться зеркалом лишь как простым телескопом. На это мне был дан ответ, со ссылкой на Университет Тэи, что теперь я должен буду полностью ему подчиняться. Что зеркало у меня не заберут и, главное, что обо всем, что в нем увижу, я должен буду немедленно сообщать широкой общественности. — Скит посмотрел на аудиторию. — Ведь тут много журналистов, как я полагаю? Поднимите пожалуйста… кхм, кто что может. — Вверх поднялось несколько лап, ласт и щупалец. — Вот видите, — Скит удовлетворенно щелкнул клювом. — Но хорошо же, продолжим. Я исполнил тогда, конечно же, все, что было предписано. Деньги, заработанные нечестно, были возвращены по инстанциям, все предсказания удалены из сети, а научные работы, которые еще возможно было — уничтожены. И вот теперь я здесь, — Скит огляделся по сторонам. — И знаете, я даже рад такому исходу событий. Тэя — прекрасная планета, дружба и любовь за деньги, ну я узнал им цену, а дом, — для меня одного вполне достаточный. Но не это главное. Главное, что я больше никогда уже не видел его. Однако, чтобы я вновь не взялся за старое, а возможно и по какой-то иной, неведомой мне причине, но он оставил мне здесь, — да-да, вот прямо здесь, среди слушателей, свою шляпу. Вот эту как раз, — и Скит повел щупальцем, указывая на фиолетового цвета предмет на своем столе.

— Вот такая со мной приключилась история, — подытожил он свое повествование. — И пусть в конечном итоге все закончилось не так уж благополучно, как, наверное, могло бы, но я тогда, то ли из-за своей глупости, то ли по причине легкого, в общем-то, нрава, все же смог избегнуть участи не только О, но и уготованной мне иной участи, куда более худшей.

13. Звездная пыль

— Сегодня, — обратился Скит Йонтра к слушателям, — у нас с вами будет особая встреча. И рассказ мой, который вы услышите, не будет простым сотрясением воздуха. Некоторые из вас после сегодняшней моей истории уже не смогут остаться такими, как прежде. Иные же, и это я также допускаю, станут значительно богаче.

Публика переглянулась: «О чем это он? Богаче? Ну что ж, это пожалуй, и не плохо. А вот не такими, как прежде, — это еще надо посмотреть». Скит же окинул всех каким-то лукавым взглядом, — было заметно, что он остался весьма доволен произведенным впечатлением. После чего пару раз громко щелкнул клювом, потянулся и приступил непосредственно к изложению.

— История эта началась еще до того, как я повстречал… ну вы знаете, лишний раз упоминать не стану. Тогда у меня еще не было никаких обязательств перед Университетом, да и о зеркале моем еще никто ничего не знал. Сам же, исследуя будущее, отчасти случайно, а отчасти потому, что искал нечто удивительное, я наткнулся на одну технологию. Слово это тут, пожалуй, наверное и не слишком уместно, поскольку речь идет об изменении, развитии, а точнее сказать, о проявлении личности разумных существ. Проще говоря, о преобразовании посредственности в талант. И какая же может быть тут технология? — спросите вы. Нужно учиться, заниматься спортом, много думать и будет вам преобразование. Нельзя же, например, просто так взять и посеять семена гениальности, как сеют мурс на полях. Но это только на первый взгляд. Я бы и сам с вами согласился, не узнай я иного пути, до которого нашей цивилизации, правда, еще очень далеко. Элементы же того процесса: все формулы, оборудование и указания по сбору компонентов, как я и обещал Университету, были впоследствии мной уничтожены. Все записи стерты, а то, что я успел запомнить, — ну, этого теперь явно недостаточно, чтобы повторить тот процесс. И все-таки однажды мне удалось, но не то чтобы повторить его, но тем не менее получить нечто, что до сих пор меня и удивляет, и не дает покоя. Но обо всем по порядку.

Все вы, конечно, знаете, что такое звездная пыль. Это остатки или, как их еще иногда называют — ремнант сверхновой. Когда звезда уже не может светить как прежде, а запасы ее водорода истощаются. В ядре образуется железо и, более уже не способная поддерживать стабильную форму, она сначала сжимается невероятно плотно, а затем происходит вспышка. В результате же образуются очень многие элементы, которыми теперь так уже богата наша Вселенная. Они присутствуют везде: и на планетах, и в межзвездном газе, и в предметах, которые нас окружают, да и в нас самих. Без этих элементов не могло бы существовать ни полимерных мегамолекул, да и сама жизнь была бы невозможна. Конечно, при вспышках сверхновых рождаются только самые редкие, уникальные, можно сказать, элементы, для возникновения которых требуются самые экстремальные условия. Например золото, ртуть, платина, радиоизотопы и прочие. Но, как я уже и сказал, все это информация общеизвестная. И сейчас даже ребенок знает, что все, что нас окружает, да и мы сами, есть по сути своей та самая звездная пыль. Я же сейчас говорю, как вы наверное уже догадались, несколько об ином.

Дело все в том, и это уже мало кому известно, что при вспышках сверхновых изменяются не только химические элементы — объекты, так сказать, материальные, но и кое-что еще, менее осязаемое. И этим объектом является само пространство, а точнее та «материя мироздания», в которой мы с вами все находимся и живем. Полагаю, что вы также это понимаете и не будете сейчас вступать со мной в дискуссии о применении подобной терминологии, поскольку не хуже моего знаете, что пустое пространство на самом деле вовсе и не пустое, а только кажется таковым. Кто же не в курсе этих вещей, — тут Скит Йонтра окинул всех едва ли не строгим взглядом, — того милости просим в библиотеку нашего Университета на предмет ознакомления с элементарными основами физики вакуума. Так вот, — продолжил Скит, — упомянутая мной технология, предполагала не просто наблюдение за такими вот преобразованными участками пространства, а их сбор, накопление и использование. Но что же это за участки такие, пора бы вам узнать. А это вот что… — тут Скит достал из кармана небольшой прямоугольный конверт, сделанный из простого пергамента и прямо на весу опрокинул его. Публика ахнула, потому что из конверта высыпалось несколько десятков крупинок, причем нет, не материи даже, а как казалось, самого света. Это были очень яркие точки, искрящиеся и переливающиеся всеми цветами радуги. Скит замолчал, и сам, похоже, невольно залюбовавшись открывшимся зрелищем. Но, подчиняясь старой профессорской привычке к сдержанности, тут же принял подобающе-деловитый вид, немного приосанился и продолжил.

— Вот, уважаемые слушатели, это и есть, скажу сразу, те редчайшие, назовем их пока так «узелки пространства», которые образуются при тех чудовищных процессах, о которых я упоминал. На самом же деле таких узелков в сверхновых появляется огромное множество. Однако лишь малая их доля стабилизируется и может просуществовать хотя бы какое-то более или менее продолжительное время. Эти же узелки, что вы тут видите, — Скит повел щупальцем в сторону все еще парящих в воздухе искорок, — уже и вовсе редкое явление. Я провел целую серию экспериментов, исследуя их свойства, и должен вам заявить, что все это, пожалуй, трудно и назвать чем-то иным, кроме как чудом.

С физической же точки зрения, — Скит начал переползать из стороны в сторону, — это такие сложные микроразрывы пространства-времени, в центре которых находятся микросингулярности, а проще говоря, маленькие черные дыры. С внешней же стороны их покрывают антисингулярности, то есть дыры белые. Таким образом, в данном случае мы с вами имеем дело с противоположно-направленными, бесконечно-мощными силами, уравновешивающими друг друга. Размеры они имеют, как вы сами можете сейчас видеть, микроскопические, и поэтому были бы, конечно, нестабильны, если бы не были так друг к другу близки.

Теперь же о свойствах их, — тут Скит Йонтра, слегка прищурясь, вновь как-то хитро посмотрел на аудиторию. — Касательно этого вопроса, то позвольте мне, прежде чем продолжу, поинтересоваться: «А может ли жизнь, как мы с вами ее знаем, существовать вообще безо всякого материального носителя? Ну, кто скажет?» Слушатели опять зашептались и стали переглядываться. Наконец, один из присутствующих норров, совершенно как студент на лекции, поднял вверх лапу, встал и произнес: «Исходя из того, что известно современной науке — нет». И сел. — Прекрасно, — откликнулся Скит Йонтра, — ответ верный. А отсюда мы с вами, — он продолжил свои эволюции с переползанием, — делаем вывод, что и все объекты материального мира, в свою очередь, также не могут не влиять на жизнь. Температура воздуха, его влажность, твердость почвы и многое другое. Все это в значительной степени влияет на нас, а иногда и полностью определяет наше поведение. Так вот, — еще когда лишь только собирал эти искорки, я задался вопросом, а как их можно было бы использовать? И мне удалось впоследствии провести несколько экспериментов и кое-что выяснить, благо что технологию их применения я к тому времени уже приблизительно знал. Чтобы не углубляться слишком уж далеко в подробности, скажу кратко: использование это, а точнее их влияние на живые организмы, оказалось поистине удивительным. А если выразиться немного точнее, но, возможно, и более образно, то… кхм, — Скит смущенно прокашлялся, — не побоюсь этого слова, божественным. Ум, творчество, энергия в количествах непостижимых, причем энергия созидательная, — вот что они дают разумному существу. Механику этого процесса я, признаться, и сам не до конца разобрал. Могу только утверждать, что подобное действие оказывают именно белые дыры. Обладая практически неисчерпаемой энергией отталкивания, они воздействуют на живой организм как внутренняя, бесконечно сжатая, упругая пружина и разгоняют его творческий потенциал до уровней, совершенно недостижимых в обычных условиях. Черные же микросингулярности, скрытые внутри, практически никак себя не проявляют и являются, по сути, лишь стабилизирующим фактором. Вот, уважаемые слушатели, вкратце то, с чем мы тут с вами имеем дело. Вопросы есть? — Вопросов оказалось много. Но в основном все спрашивали, как применять эти узелки и как собрать их. Скит же пояснил, что применять их довольно просто, нужно всего лишь проглотить их и все. Остальное же, как он выразился, дело квантовой физики. А вот как собрать? На этом вопросе Скит остановился по-подробнее.

— Самым трудным в этом деле, причем даже зная, что и как, — было именно собрать эти, уж я их теперь буду называть, с вашего позволения, как привык: «божественные искры». Дело все в том, что сами по себе взрывы сверхновых практически непредсказуемы. Они могут произойти и прямо сейчас, а могут и через тысячу лет. Ведь малейшие отклонения в плотности ядра звезды или температуры ее поверхности, приводят к совершенно немыслимым сдвигам по времени для этих событий. Поэтому в данном деле без зеркала отражений обойтись просто невозможно. Затем, даже зная точное время взрыва, вам нужно еще эти искры собрать. Но тут, к счастью, той технологией из будущего была предусмотрена особая сеть из более чем ста концентрирующих микрозондов. Это такие, в общем-то, простые электронные устройства, передающие друг другу на определенной частоте радиосигналы. А «искры бога», образовавшиеся после вспышки сверхновой, предположительно должны были сначала к этим радиосигналам притягиваться, а затем как бы стекать по ним в накопители, установленные на тех же микрозондах. И это вкратце. На самом же деле, тот процесс очень сложный, и я сейчас, даже имея общие представления о нем, ни в коем случае не смог бы его даже мысленно повторить. Впрочем, как вы сами сейчас видите, — Скит вновь указал на все еще парящие в воздухе искорки, — однажды мне все же удалось, но не то чтобы повторить его, но тем не менее воспользоваться уже готовыми результатами чьей-то работы.

Как-то раз, сканируя своим зеркалом одну туманность, что осталась после взрыва сверхновой в созвездии Тирра-7, я обнаружил как раз такую вот сеть. Кто ее там оставил, и что это была за цивилизация, для меня до сих пор загадка. Однако, зная уже, что, собственно, нашел и какая это редкость, я немедленно подготовил свой звездолет и отправился в путь. Лететь до той туманности было относительно недалеко. Поэтому примерно через неделю я уже достиг ее. Микрозонды, которые теперь вращались вокруг черной дыры, то есть именно того, что осталось от некогда вспыхнувшей здесь сверх-массивной гигантской звезды, были ну просто полны, — Скит повел щупальцем, примерно показывая насколько, — этими божественными искрами. Впрочем, как полны, — по нескольку частиц на зонд. Мне же оставалось всего лишь собрать этот готовый уже урожай и возвращаться с этим, не побоюсь этого слова — сокровищем, назад. В общем, мне невероятно повезло тогда. И вы, уважаемые слушатели, безусловно не можете не понимать, насколько редки и уникальны эти искры, что парят сейчас над моим столом.

А теперь, — тут Скит Йонтра уже не сумел скрыть улыбки, — я раздам эти искры вам. Всем, насколько я вас вижу, по одной или по две должно хватить. И естественно, это не моя прихоть, а одно из условий пользования зеркалом отражений, которое я обязан соблюдать. Поэтому, — на этот раз Скит аж трижды щелкнул клювом, — прошу! Подходите, но только, пожалуйста, по одному и не стесняйтесь.

Слушатели ахнули. А затем, уже еле сдерживая азарт, спешно потянулись к рассказчику. Скит же деловито, как в аптеке, брал со стола пергаментные конверты, припасенные им, видимо, заранее, после чего ловил прямо ими сияющие огоньки и раздавал подходившим. Те же, получив свой конверт, причем некоторые поблагодарив, а иные и забыв это сделать, быстро исчезали в сиреневом полумраке позднего вечера. И вот, уже скоро, никого и ничего не осталось: ни божественных искр, ни конвертов, ни самих слушателей. Один только Скит Йонтра все еще сидел в своем плетенном из лиан кресле расслабленный и довольный, — очередной пункт его соглашения с Университетом Тэи был исполнен. Сам-то он так ни разу и не опробовал действие искр бога на себе. Да и вообще стоило ли? Пусть бог сам решает, кому посылать свои искры. А становиться гением за счет каких-то там технологий, пусть даже и пришедших из далекого будущего, — все это лишь для того, чтобы тешить свое самолюбие.

14. Трава

— Я погибал, и это было страшно. Когда чувствуешь свое бессилие перед подступающими холодом и мраком. Смерть, ужас, злоба, вот что поселилось тогда в моей душе. Но, как это часто и бывает в подобных случаях, начала этого процесса я даже и не заметил. Наоборот, мне тогда казалось, что у меня все в порядке, и что жизнь моя, подчас такая пустая и нелепая, наконец и постепенно налаживается, — Скит Йонтра вздохнул. — Да, уважаемые слушатели, был и такой период в моей жизни. И поскольку я считаю, что зеркало отражений имеет некоторое отношение ко всем тем печальным событиям, то не могу и вам не рассказать обо всем этом.

Итак, совершенно не осознавая, что вступил на путь саморазрушения, я не только не унывал, но, наоборот, радовался и гордился. Да и было, признаться, чем. Во-первых, меня наконец-то избрали в консультативный совет Университета Тэи, чего я довольно давно уже добивался. Во-вторых, после нескольких месяцев безуспешных попыток решить одну исключительно сложную логическую задачу, я все же справился с ней. И в-третьих, мне каким-то образом удалось избавиться от некоторых своих мелких, но весьма досадных недостатков, которые в жизни мне всегда очень сильно мешали. Как то: рассеянности, неряшливости и чрезмерной, как мне тогда казалось, впечатлительности. Однако, на самом-то деле радоваться мне было тогда, конечно же, нечему. И хотя физически я был совершенно здоров, но вот с душевным моим здоровьем все обстояло далеко не так просто. Потому что с вроде бы положительными изменениями в характере моем стали происходить и другие, куда менее приятные перемены. Да, я стал менее рассеянным, но и более черствым при этом. Излишняя впечатлительность уступила место равнодушию, а привычная для меня легкость нрава — угрюмости. Коллеги по Университету, конечно, заметили тогда эти мои перемены, но все списали то ли на усталость, то ли на банальное повышение в должности. Сам же я начал осознавать, что со мной происходит нечто неладное, уже слишком поздно, когда почти ничего уже нельзя было изменить. Расскажу вам лишь о некоторых случаях своего поведения в то время, чтобы вы примерно поняли о чем идет речь.

Однажды, например, я столкнулся со своим сослуживцем, просто в коридоре нашего Университета. Мы отчего-то не смотрели вперед, когда выходили из-за угла, и на полном ходу врезались друг в друга. Ну, казалось бы, что тут такого. Однако все обошлось не совсем так, как того можно было бы ожидать. Коллега мой, конечно, сразу тогда извинился, после чего подобрал с пола упавшие пергаментные свитки и собирался было уже уходить. В то время как я, и сам не зная зачем, вдруг схватил его за лапу и буквально прошипел в лицо, что если еще раз что-нибудь подобное повторится, то ему уже несдобровать. Помню, как он на меня тогда уставился. А я, с удовлетворением отметив про себя эту его растерянность, спокойно пополз по своим делам дальше. Другой случай, у магазина уже. Я выходил с покупками на улицу, а какой-то норр-воришка выхватил у меня одну бутыль из корзины и пустился бежать. Я, конечно же, за ним. Догнал его и ударил в спину. Норр упал. Это был совсем мальчишка еще, но я тогда даже и не обратил на это никакого внимания. А наоборот, схватил стойку ограждения, что стояла неподалеку и… В общем, если бы не случайно подоспевший прохожий, то я, наверное, ударил бы того норра, а, возможно, и еще что похуже. Тут кто-то, — Скит посмотрел на слушателей, — быть может, и возразит мне сейчас, что в той ситуации я был почти что и прав, по закону. Но знаете, такая злоба или даже жестокость были совсем мне не свойственны. Более того, для образованного йонтры, коим я считал себя тогда, подобное поведение представлялось, пожалуй, даже чем-то и позорным. Были, конечно, и другие случаи, о которых я уж сейчас, позвольте, упоминать не стану. В общем, полагаю, и так все предельно ясно.

Единственное, что меня спасло тогда, и чему я поначалу даже и не придал никакого значения, так это некое, едва уловимое чувство, зародившееся в самой глубине моей души, что со мной происходит нечто неладное. Отчего я и решил, немного поразмыслив, конечно, обратиться к одному своему давнишнему приятелю, еще по учебе, который работал в то время в министерстве безопасности планеты. «Лирр, — сказал я ему, когда мы с ним встретились в его кабинете в министерстве, — ты большой дока в разного рода делах, связанных с антисоциальным поведением. Может быть хоть ты объяснишь мне, что со мной происходит?» После чего выложил ему все то странное, что посчитал таковым, и что произошло со мной за последнее время. Он же сначала спокойно меня выслушал, а затем посоветовал обратиться к одному своему знакомому психологу, с которым работал уже давно. Так я и поступил. Через пару дней после этого ко мне на компьютер пришло сообщение от Лирра, в котором он просил на минутку к нему забежать, кое-что прояснить. Я пришел.

Приятель мой был в тот день почему-то подчеркнуто вежлив со мной и корректен. Сказал, что получил отчет того психолога, и что отчет этот ему не слишком понравился. После чего посоветовал взять хотя бы непродолжительный отпуск и отправиться на какой-нибудь курорт отдохнуть. «Да, — сказал он как бы невзначай, — у меня тут есть одно местечко, припасенное для таких вот как раз, как у тебя случаев. Хорошая планета. Ну, может, только немного скучная. Но зато климат там поистине волшебный, да и местные обитатели очень приветливые». На том и порешили. Впрочем, странным был каким-то тот разговор, и он мне не слишком понравился. Странным было еще и то, что Лирр, как оказалось, уже обо всем договорился с Университетом и даже пригласил каких-то представителей, чтобы они проводили меня на ту планету. Помню еще, я даже подумал тогда, что он, по всей видимости, получает комиссионные от фирмы-туроператора. Но я, конечно же, был неправ.

Планета, на которую меня доставили, и впрямь показалась мне сначала довольно-таки скучной. Да еще этот чудной биометрический контроль на подлете. Суровые лица таможенников и повторная, по мне так уже совершенно излишняя пересадка в персональный челнок для приземления. В общем, довольно странное место. Природа же на той планете была и совсем уж никакая. Одна трава. Огромная, в два моих роста. И ничего более. Ни деревьев, ни животных, ни птиц. Странные обитатели — пришельцы из разных миров. Довольно молчаливые, но, в общем, вполне добродушные. Немного чудаковатые, правда. Но так даже веселей, не правда ли? Жили они в небольших одноэтажных домиках, причем не построенных даже, а просто сплетенных из волокон той самой травы, что росла там везде. Из той же травы, которая, как оказалось, была богата белками, они себе и пищу готовили, и делали сок, который пили. В общем: трава, трава, трава. Везде и всюду. «Ну и местечко же ты мне выбрал, приятель, — усмехался я про себя, вспоминая Лирра. — Уж скучнее и страннее этого, наверное, и не сыскать во всей Галактике».

Впрочем, я не унывал. Познакомился с местными, а с некоторыми даже и подружился. Все они были премилые создания. Непосредственные как дети, с одной стороны. С другой же, — наоборот, но не то чтобы умные, а какие-то мудрые. У меня при общении с ними иногда возникало чувство, что я разговаривал с древними вождями диких племен, которые все не столько знают, сколько понимают. Да при этом еще и видят тебя насквозь. Душевное же состояние мое тогда тоже день ото дня улучшалось. И неудивительно. Ведь еще по прилету я как-то сразу почувствовал, что мне стало, пусть совсем и немного, но легче. Что мои гнев, страх и пустота, которые к тому времени уже почти полностью заполняли мою душу, все куда-то незаметно уходят и постепенно рассеиваются. И даже щемящая тоска, посетившая меня отчего-то, когда я провожал взглядом улетевший посадочный челнок, перешла сначала в легкую грусть, а затем и вовсе исчезла.

Так прошел месяц. Я к тому времени уже совершенно поправился и только лишь ждал, когда же наконец снова смогу вернуться на свою родную Тэю. Однако мысли о скором возвращении домой были почти сразу омрачены обстоятельством, что в том месте, куда меня высадили, не было связи с внешнем миром. Никакой. Это мне показалось, конечно, немного странным, но я, чуть поразмыслив, все списал на некую воображаемую методику лечения, которую, по моим догадкам, применяли на этом «курорте». «Ладно, — сказал я себе, — будем ждать». Ждать же мне пришлось неожиданно долго. Вот уже и второй месяц прошел, и третий. Наконец, и даже несмотря на абсолютный душевный комфорт и какое-то внутреннее благодушие, я начал беспокоиться. «Да как же они тут живут-то совсем без связи? — думал я. — Ни компьютеров, ни радиофонов, ничего. А если вдруг что-то произойдет?» Но на планете ничего не происходило. Ровным счетом. Я же к тому времени уже так разволновался, что «что-то» произошло именно со мной. Но не дурное, а скорее наоборот. Я повстречал девушку.

Она была такой же как и я йонтрой, только с Зимнуса. Молодая, сильная и не по годам умная. Я еще никогда не видел таких. А тихая ее веселость и певучий голос совсем покорили мое сердце. Лоэ — так ее звали. Родственников у нее, насколько я мог судить из наших с ней разговоров, не было. Жила она в уединении. И даже здесь, на этой травяной планете, слегка сторонилась иных обитателей. Мы гуляли вместе, лазили по местным «горам», которые были, однако, едва ли не ниже тех домиков, в которых мы жили. Любовались ночным небом и говорили о жизни. О том, какая Лоэ прекрасная и удивительная, и о том, как нам хорошо было вместе. И знаете, — Скит глянул на слушателей, — мне тогда даже не хотелось с ней более близких отношений. Вполне хватало и того, что мы были рядом. У нее была вот только одна, немного странная привычка, которая меня тогда, как помню, немало забавляла. Лоэ, уж не знаю зачем, рыла маленькие прямоугольные ямки. Потом плакала над ними, после чего тщательно их закапывала и никогда более назад к ним уже не возвращалась. С какой целью она это делала, я не знал, а спросить как-то стеснялся. Могу только сказать, что ее домик, в котором она жила, был буквально окружен такими вот ямками словно огородом, в котором почему-то никто ничего не сажал. Наконец я не выдержал и сделал-таки ей предложение выйти за меня замуж. А она даже и не думала долго, а просто так сказала своим тихим голоском едва слышное «да» и все. Я был на седьмом небе от счастья. И несколько дней буквально парил вокруг своей возлюбленной. Вот только сообщить об этом я никому не мог, не говоря уже о том, чтобы официально оформить наши отношения. Поскольку связи с внешним миром все также не было. Впрочем, довольно скоро, что мне дало тогда основания подозревать даже слежку, она неожиданно появилась. Причем персонально для меня. Однажды ночью, глядя в окно своего травяного домика, я вдруг заметил в небе огненный след от садившегося межпланетного челнока.

— Привет, Скит, как ты там? — поприветствовал меня Лирр по радиосвязи, когда я наконец-то смог добраться до места посадки.

— Да все нормально, вот только… — и тут меня как прорвало, — ты чего же это бросил меня тут? Ты что? У меня же работа.

— Господи, Скит, так ты, выходит, так до сих пор ничего еще и не понял, что ли? — отозвался Лирр неожиданно серьезно.

— Нет, конечно. А ты о чем, вообще?

— Слушай, я тебе все объясню. Только ты не перебивай меня. Ладно? Потом свои вопросы задашь, а то мы так с тобой и до утра не закончим.

— Хорошо, — ответил я несколько напряженно, чувствуя какой-то подвох. — Давай, говори.

— Понимаешь, в чем дело, — Лирр вдруг стал каким-то отстраненным, — твое заболевание оказалось, ну, в общем, опасней, чем ты предполагал. Погоди, не перебивай. Ты не знаешь, конечно, но мой психолог тогда, после вашего с ним разговора, сразу же перезвонил мне и несколько минут едва только не орал в трубку, что тебя нужно срочно изолировать. Что у тебя ментальная эрозия, и что ты очень опасен. И что чудо, что ты пока еще никого не убил и не покалечил. Ведь ты же никого не убил, Скит?

— Н-нет, — дрожащим голосом ответил я.

— Ну вот, ну вот. И я тоже тогда стал за тебя заступаться. Но психолог был непреклонен. Что мне оставалось? Пришлось писать доклад по инстанциям и ходатайствовать, чтобы тебя не изолировали, а дали возможность восстанавливать психику амбулаторно. Но все было напрасно. Проклятый психолог, уж чего он там наговорил про тебя в министерстве, не знаю, но только тебя он выставил едва ли не законченным чудовищем. В результате же тебя и отправили сюда, на эту планету.

— Так это что, психушка, что ли? — начиная уже все понимать, пробормотал я.

— И не просто «психушка», как ты выразился, — чуть ли не весело продекламировал Лирр, — а принудительная лечебница для самых опасных преступников созвездия. Да, да, поверь мне. Я уж и сам, конечно, не знаю всех подробностей и нюансов, но в траве, что растет на этой планете, содержатся какие-то вещества, которые делают даже самых опасных маньяков тихими и спокойными. Сам-то ты как себя теперь чувствуешь? — спросил он меня опять и как-то вдруг.

— Да нормально, — ответил я все еще дрожащим голосом. — Но…

— Что «но»?

— А Лоэ, девушка моя, она тоже… н-ненормальная? — я уже еле выговаривал слова.

— Ненормальная? — Лирр чуть было не заорал. — Да ты вообще хоть знаешь, кто это? Да и в ней все дело, собственно. Я просто не мог на вас смотреть, понимаешь? И добился-таки разрешения на экстренную связь. Она, она…

— Что? — спросил я загробным голосом.

— Ничто, — передразнил меня Лирр холодно. Потом помолчал немного, но продолжил. — Она все еще копает?

— Что копает?

— Ну, ямки, вокруг своего дома.

— Да…

— А знаешь, что это, — на этот раз задрожал голос уже самого Лирра, — это могилы.

— Не-ет, — едва не закричал я в ответ. — Нет, быть не может. Маленькие такие…

— Да, маленькие. Это не для взрослых. Я вообще не должен был тебе всего этого говорить, но ты мой друг, поэтому знай: она их… она их… сначала… нет, не могу, прости.

Знаете, — обратился Скит к аудитории, — я чуть было не умер в тот момент. Не хотел жить. Да и сейчас не очень-то хочу, когда вспоминаю. Но наш разговор на этом не закончился.

— Скит, — произнес Лирр после вынужденной паузы, — ты хочешь вернуться? Назад.

И как оказалось впоследствии — это был едва ли не самый важный вопрос в моей жизни. Хотя, наверное, и самый горький.

— Нет! — ответил я недолго думая, но при этом твердо.

— Слава богу, — послышалось в радиофоне.

Потом начались какие-то переговоры, я уж толком и не разобрал. Но Лирр, видимо, забыл отключить дистанционную связь, и я кое-что слышал. Там присутствовали и тот психолог, и еще кто-то из министерства. Трудно было понять. Но только меня, прямо там на месте, буквально погрузили в тот межпланетный челнок. Потом переодели. Сам же я ничего уже не предпринимал, а просто равнодушно всем подчинялся. И потом еще, едва ли не теряя сознания от всего пережитого, долго и неотрывно глядел в иллюминатор на эту зеленую, тихую, но такую обманчивую планету.

По возвращении на Тэю были, конечно, еще сеансы у психолога. И все очень удачные. А спустя еще какое-то время, покопавшись в информационной базе межпланетной сети, я выяснил, что да, действительно, ментальная эрозия — заболевание страшное. Что ведет она почти к полной деградации личности и всегда вызывается сильнейшим шоком или страхом, который буквально разрывает вашу психику изнутри и выворачивает наружу. В точности, как плуг при вспашке поля. И если вовремя не «засеять» это поле-душу чем-нибудь, травой например, то как раз и случается та самая ментальная эрозия. Она сметает весь «плодородный — живой» слой души, обнажая холодный, бездушный камень. Тут вы, — Скит посмотрел на слушателей, — вполне можете спросить меня, а при чем же здесь, собственно, было зеркало. Знаете, я также задавал себе этот вопрос, но уже в связи с причинами моего недуга. И нашел только один ответ, — ту встречу с Гортом, чей «мертвый» взгляд так напугал меня когда-то и который, пусть и не так как прежде, но все еще иногда преследует меня.

15. Блуждающие

— Не много, пожалуй, нашлось бы миров, где можно было вот так беззаботно путешествовать. Сутки, двое, а затем неделю и месяц. Где лес чередовался с пустынями, широкие плато с болотистыми низменностями, а высокие горы с бескрайними равнинами. Где вы могли находиться хоть целый год и так и не встретить ни одного разумного существа. Это был Нимус — уединенная планета, давно позабытая и покинутая всеми по причине не только своего неудобного расположения, но и практически полного отсутствия полезных ископаемых. Снурры были, пожалуй, теми единственными существами из развитого мира, которые находились сейчас там. Было их двое. Как именно их звали, я уж сейчас и не вспомню, да это и не важно. Шли они просто так, лишь бы куда, а откуда — тоже не разберешь.

Скит Йонтра поднялся со своего кресла и с видимым удовольствием потянулся. Был он сегодня в приподнятом расположении духа, да и история, которую он собирался всем рассказать, по всей видимости, ему нравилась.

— Так вот, уважаемые слушатели, — продолжил он не спеша, — ведь эти двое бродяг даже и не сразу привлекли мое внимание в тот день. Я попросту осматривал ту планету и сам даже не зная в точности зачем. Про нее, конечно, ходили разные там неопределенные слухи, но все это были так, пустяки. Ну и естественно, не найдя на ней ничего примечательного, я перевел фокус своего зеркала на другой мир и почти сразу же забыл об увиденном.

Примерно через месяц, разговаривая с одним знакомым профессором у себя на кафедре, я отчего-то вспомнил про тех снурров и задал своему собеседнику вопрос о свойственной некоторым расам беспечности или даже глупости. Он уточнил, кого я, собственно, имею ввиду. Я упомянул тех снурров, что видел на Нимусе и которые вообще непонятно чем там занимались. На это профессор посоветовал мне поискать в информационной сети сведения о неких, как он выразился, «Блуждающих», после чего покровительственно похлопал меня по спине, отчего-то странно улыбнувшись при этом. Так я и поступил.

Блуждающие, или как их еще иногда называли, «Блуждаемые», как оказалось, представляли из себя целое социальное течение, весьма немногочисленное, впрочем, но о котором я ровным счетом ничего не знал. У них были и свои определенные правила поведения, и принципы, и даже некий предпочтительный стиль в одежде. Хотя, в общем-то, все это не было жестко регламентировано и преподносилось исследователями лишь как одна из гипотез. Движение это было древним. И что меня тогда, как помню, еще сильнее удивило, что никто из ученых, в том числе и историков, не мог даже приблизительно назвать период его возникновения. Философия Блуждающих основывалась на двух главных принципах. Во-первых, они не должны были руководствоваться какой-либо одной определяющей целью или причиной, а во-вторых, для них предпочтительно было держаться подальше от других разумных существ. Вот, собственно, и все. Однако, если вдуматься, то выходило, что Блуждающие эти были призваны жить какой-то странной, а в чем-то даже и нелепой жизнью. По сути же, — бесцельно и бессмысленно. Но вот только зачем это кому-то могло понадобиться? Ведь все мы так привыкли и к домашним очагам, и к работе, да и к привычному укладу жизни. Что могло заставить кого-то бросить все это и вот так просто путешествовать по разным мирам, мало с кем общаясь, нигде не останавливаясь и ни к чему не привыкая? Ответов на эти и другие вопросы в информационной сети, конечно же, не было. Поэтому мне снова пришлось перевести фокус своего зеркала на тех снурров.

Они были на месте. В том, правда, смысле, что никуда с той планеты не улетели, хотя и отошли от первоначального местонахождения очень далеко. Никаких внешних перемен в них заметно не было. Все такие же веселые и шустрые, снурры маршировали по бескрайней саванне западного полушария Нимуса и вправду, как казалось, не имея ни видимых целей, ни причин для своего похода. Я стал слушать. Разговоры их, в общем-то, сводились к самым простым и обыденным вещам. Где поспать, как лучше приготовить субпродукты, которыми они питались, и стоит ли, например, лезть во-он на тот высоченный холм, что преграждал им путь, или лучше было обойти его сбоку. Единственное более или менее определенное, что мне удалось тогда выяснить, было то, что оба этих снурра когда-то прежде работали на медно-рудной шахте, и что ее завалило, а их каким-то чудом спасли. Вот, собственно, и все. Пронаблюдав за ними еще пару дней, я решил, что более ничего путного от них уже не узнаю. А оттого посчитал за лучшее оставить их в покое и поискать других Блуждающих в надежде все же выяснить зачем они так жили.

Сначала я вообще никого не мог найти. Но затем, немного поразмыслив, стал искать в уединенных уголках Галактики на планетах либо мало, либо вовсе не населенных. И знаете, — тут Скит Йонтра подчеркнуто удивленно посмотрел на аудиторию, — нашел. И много. Там были и снурры, и симрики, и трианцы, и йонтры, и представители еще многих других, малознакомых мне рас. Все они также путешествовали без видимых целей и без видимых же причин. Вели весьма скромный образ жизни, хотя у некоторых из них были свои дома, а некоторые были даже богаты. Но они никогда не возвращались туда, где жили прежде, а просто так блуждали по миру, как бог на душу положит. Наконец мне все это надоело. И я решил специально встретиться с кем-нибудь из этого движения и уже прямо обо всем его расспросить. Делом это оказалось весьма непростым. Блуждающие, едва лишь завидев меня еще издали, сразу же уходили в другую сторону или в лучшем случае отворачивались. До расспросов же или хотя бы простого разговора дело и вовсе не доходило. Тогда я решил применить хитрость. Я оделся как они, запасся провизией, взял палатку, генератор воды и отправился путешествовать. Ходил я, конечно, по весьма малонаселенным местам, но с тем, однако, прицелом, чтобы как бы невзначай повстречаться с кем-нибудь из них. Наконец, уже примерно после недели бесплодных поисков, я неожиданно, причем не то чтобы сам наткнулся на Блуждающих, а наоборот, один из них, причем специально нашел меня.

Я спал тогда, счастливо отдыхая в своей палатке, после утомительно-долгого дневного перехода. Как вдруг — а сплю я чутко — услышал какой-то шорох у останков моего костра. «Наверное, животное какое-нибудь», — подумал я поначалу. Но нет, это были шаги. Я вылез. Передо мной стоял снурр. По виду — конечно, Блуждающий. Он был намного выше меня ростом, но при этом какой-то тщедушный. Глаз его в ночном полумраке я не разглядел, а видел лишь два туманных продолговатых пятна с каким-то голубоватым свечением. Мы поздоровались. Потом помолчали. Наконец снурр, видимо из вежливости или чтобы разрядить нараставшее уже напряжение, заговорил первым.

— Я знаю, кто вы такой, — начал он, старательно подбирая слова, — и что вы ищете встречи с нами. Также я знаю, что вы ученый, и это одна из причин, почему я согласился с вами встретиться. Вы неглупый йонтра и не можете не понимать, что дальше так продолжаться больше уже не может. Эта ваша слежка, расспросы, переодевания, ну, куда это все годится?

— Простите, — ответил я, стараясь быть максимально вежливым. — Я не хотел причинить вам беспокойство, да и вообще не замышлял ничего дурного. Просто мне хотелось узнать, зачем вы так живете?

— Это понятно, — сказал снурр, усаживаясь рядом и, видимо, готовясь к долгому разговору. — Многие уже пытались узнать. Но только делали это как-то не слишком методично, да и не очень-то старались при этом. От вас же, — он посмотрел на меня с легкой иронией, — по всей видимости, так легко не отделаешься. Ну а если и так, — тут снурр отчего-то грустно вздохнул, — то давайте начнем.

После этого мой собеседник посмотрел на небо, потом куда-то вдаль, затем снова на меня и еще, чуть помедлив, продолжил.

— Мир велик, — начал он, как мне тогда показалось, слишком уж издалека, — а посему и мы малы. Ведь все познается в сравнении. Но как сравнивать? Можно, конечно, сидеть у себя дома или в обсерватории и разглядывать Вселенную через стекла телескопов или экраны видеофонов. Не забывая при этом, что у вас на плите что-то жарится, что завтра вам на работу, а еще, что у вас не оплачены счета за биоэлектроэнергию и воду. Тут вы, конечно, можете начать со мной спорить, но я, например, никогда не соглашусь, что таким вот способом можно вообще хоть что-либо понять. Нет, — сфотографировать или сделать записи вы, конечно, можете, но вот понять…

— То есть вы, Блуждающие, — вмешался я в монолог, — просто хотите все опробовать на себе лично? Я правильно понимаю?

— Да, правильно. Вот только слово «понимаю» здесь не вполне уместно. Больше бы подошло слово — «знаю» и только. А это, согласитесь, не одно и то же. Видеть, например, рассвет или закат, звездное небо над головой, чувствовать холод осенних дождей и тепло наступившей весны — все это совсем не то же самое, что наблюдать за всем этим на экране домашнего видеофона.

— Ну конечно, — обрадовался я, начиная уже догадываться к чему он клонит. — Все дело в личном опыте, который, — и тут я с вами полностью согласен — ничто не заменит.

— Все верно, — вновь отчего-то грустно вздохнув, согласился снурр. — Личного опыта ничто не заменит. Но вот только, что это за опыт такой, вот в чем вопрос. Я знал немало таких, назовем их, ну хотя бы — хитрецами, которые так же, как и мы, пытались жить личным опытом. Они одевались как мы, путешествовали, молчали. Да и вообще, были на первый взгляд абсолютно такими же, как и я, например. Вот только…

— Что только? — спросил я, чувствуя, что пока еще не все понял про них, несмотря на появившуюся было уверенность.

— Только они, хитрецы эти, все время возвращались назад к себе домой. И жили там как прежде, рассказывая всем вокруг, какие они молодцы и отчаянные ребята, — снурр усмехнулся. — Но вот только знаете, что я скажу вам, Скит, — он неожиданно назвал меня по имени, — никакие они были не Блуждающие. А так, обычные обыватели, которым отчего-то вдруг стало скучно.

Я промолчал. А ведь действительно, многие из моих знакомых, да я и сам когда-то, уже не раз предпринимали всякие там походы с ночевками, путешествия разные и прочее. Но вот становились ли мы такими же как и они, бродяги эти? Ведь нет же. Нам действительно просто было скучно, а вся та романтика нужна нам была лишь для того, чтобы хоть как-то разнообразить свою жизнь.

— Вы все правильно поняли, — произнес снурр, видимо догадавшись по моему долгому молчанию о моих мыслях. — Поэтому открою вам еще один секрет, да и не секрет даже, а так: стать Блуждающим по своему собственному желанию нельзя. Просто невозможно. Так уж природа устроена. Вот вы, наверное, многое знаете о звездах? — спросил он меня опять и как-то вдруг, после чего снова посмотрел на небо.

— Знаю, — ответил я неуверенно.

— Тогда вы должны знать, что такое блуждающие звезды. И что они не просто так блуждают по Галактикам и разным мирам. Их, назовем это так, «свобода», всегда есть результат редчайших катаклизмов. Или столкновений, или гравитационных резонансов, то есть именно сторонних процессов. Сами-то они никогда не стали бы такими. Им просто не хватило бы энергии для преодоления центростремительных сил, идущих из центров Галактик. А ведь бывают еще и блуждающие планеты, и астероиды.

— То есть, вы хотите сказать, что Блуждающими могут быть не только отдельные личности?

— Да, конечно, — и целые народы, иногда случается, встают на этот путь. Но все же чаще всего, это удел одиноких или одиноких вдвоем.

— Хорошо, — ответил я задумчиво, — значит, мне уже никогда не стать Блуждающим, если только специально что-нибудь не устроить…

— Нет, — возразил снурр довольно холодно, — себя не обманешь. Да и предсказать тут все очень сложно. Вот вы, например, можете пережить сильнейшие потрясения и так и не стать Блуждающим, а иногда простого толчка достаточно.

— Ясно.

— Да ничего вам не ясно, — вздохнул мой собеседник. — Вот вы говорите, что звезды знаете, на небо смотрите, но вот как вы смотрите-то?

— Что это значит? — не понял я.

— А то, — взгляните на меня. В глаза мои посмотрите. Сейчас, наверное, должно быть уже видно.

Я пригляделся к снурру. К глазам его, и вдруг увидел. Звездное небо. Глубину и бесконечность. Это были глаза совершенно иного, неизвестного мне существа. Глаза романтика и путешественника, который жил со Вселенной одной, общей жизнью, чувствовал ее, понимал. И что теперь значили все мои знания по сравнению с его опытом, что значила жизнь моя, большую часть которой я проводил у себя дома, сидя в кресле. И что значил я сам, не понимавший ни целей, ни причин своего существования.

— Прощайте, Скит, — произнес мой собеседник, поднимаясь, — теперь вы знаете. Надеюсь также, что вы больше не будете нас преследовать.

— Прощайте, — ответил я коротко.

И такая тоска одолела меня в тот момент, — произнес Скит с какой-то особой грустью, — что и сказать нельзя. Будто я оставался на какой-то необитаемой, богом забытой планете, а этот пришелец улетал на своем звездолете навсегда. И что мне теперь оттуда никогда уже не выбраться, и что я навечно обречен вращаться вокруг одних и тех же житейских проблем, не имея ни сил, ни возможности их разрешить. В точности как планета вокруг своей звезды. Но тут, скажете вы, вполне можно было бы возразить, что ведь всякое случается в жизни и всегда остается надежда. — Скит поглядел куда-то вдаль. — Да, конечно. Мне только это и оставалось тогда — надеяться. Что и меня, пусть даже нескоро, пусть даже вообще хоть когда-нибудь, но тоже коснется это чудесное благословение.

16. Статуя черно-белого мрамора

— Мой друг из симриков был чудным созданием. По виду — совершеннейший дуралей. На самом же деле, умница, каких свет не видывал. Талантище страшный. Самобытный, резкий, по-умному насмешливый. Но, как я уже и сказал, не без недостатков, на которые все почему-то и обращали внимание в первую очередь. Звали его Тио. На вид ему было лет сто, не больше. В действительности же он был значительно старше. Правда, точного его возраста я вам не скажу, — Скит мельком глянул на аудиторию, — потому, что и сам не знаю. Хотя каждый год непременно присутствую на всех его днях рождения. Ну, в общем, такое случается, вы понимаете. Так вот, этот самый симрик, Тио, как-то раз, уж даже не знаю, что тогда на него нашло, предложил мне экскурсионный тур по разным интересным местам. У него было свободное время, а временем своим он распоряжался исключительно сам, так вот он и решил, не потратить ли его таким вот способом, а заодно и меня с собой прихватить. Ну а я и не сопротивлялся особо. Лишь только возразил ему, что у меня, в общем-то, сейчас лекции, да и в лаборатории дел хватает. На это он, зная меня уже давно, ответил, что все понял и поэтому ждет меня через два дня в местном космопорте с документами и прочим, что полагалось брать с собой всякому уважающему себя туристу.

Сначала мы отправились понаблюдать за парадом планет. Красивое зрелище. Да и Мир — голубая звезда той системы, был великолепен. Огромный, вблизи так даже пугающий, он сиял, переливаясь различными оттенками фиолетового цвета, завораживая и ошеломляя всех, кто его видел. Потом была Лонетта — небольшой спутник в звездной системе Онто. Красивая, тихая. Можно искупаться в местном океане. Прекрасные пляжи. Отдыхающих мало. Но, в общем, курорт как курорт. А вот далее мы с приятелем отправились уже к миру Нор. Это такая скалисто-песчаная планета, расположенная очень близко к центру Галактики. И, естественно, там вокруг была масса самых разнообразных звезд, просто невообразимое количество. И все с замысловатыми радиационными полями, протуберанцами и гамма-выбросами. Поэтому в целях безопасности нас, незадолго до прибытия, всех пересадили в специальные челноки с усиленной радиационной защитой, которые курсировали там постоянно. В каждом таком челноке имелся огромный видеофон с интерактивной картой опасных областей, которых нам надлежало избегнуть. Было и удобно, и интересно наблюдать, как мы лавировали между ними. А кроме того туристы, воочию убеждаясь, что все находится под контролем, вполне себе успокаивались и задавали обслуживающему персоналу куда меньше вопросов.

Наконец мы прибыли. Нор встретил нас, однако, не слишком гостеприимно. Дул сильный порывистый ветер, вздымавший с поверхности планеты песок, что заставляло нас все время кутаться в одежду. Но там было совсем не жарко, поэтому мы не сильно-то и страдали, воспринимая подобные неудобства лишь как мелкие или даже экзотические неприятности. На самом же Норе была всего лишь одна, хотя и довольно прелюбопытная достопримечательность, ради которой туда, собственно, и прилетали туристы. Так называемая «Черно-белая статуя». Вот именно о ней, как вы, наверное, уже догадались, — Скит посмотрел на слушателей, — и будет мой сегодняшний рассказ.

Разместившись в отеле, а в наши планы входило провести на планете несколько дней, мы с приятелем без промедления отправились к этой статуе. Находилась она, правда, довольно далеко от города. Поэтому нам пришлось взять напрокат флаер, на котором мы до нее и добрались. Статуя была огромной. Примерно пятьдесят орр в высоту и изображала некоего, неизвестного нам инопланетянина. С вытянутой мордой явно звериного происхождения, длинными ушами, торчащими вверх, и абсолютно обыкновенным туловищем с руками и ногами. В общем, довольно странное изваяние. И все же оставалось совершенно непонятным, чего в нем было такого особенного, что привлекало сюда такое огромное число туристов. Мы обратились к справочникам. Буклеты, которые начиная еще с космопорта валялись чуть ли не на каждом шагу, кратко, но в весьма содержательной форме живописали увиденное нами. Выяснилось, что статуя эта меняла цвет. Вот сейчас, например, когда мы на нее глазели из своего флаера, она была черной. Ночью же, судя по информации из буклета, она должна была стать белой.

— Интересная штука, — обратился я к Тио, когда мы с ним, наверное, уже со всех сторон осмотрели изваяние.

— Ну, не знаю, — ответил тот чуть скептически, — по мне, так совершенно обыкновенная. Она, видимо, просто покрыта чем-то наподобие фосфора, вот и светится ночью. А то, что про нее пишут, что она белая, так это, как говорится, для туристов.

— Таких, как мы? — я хитро улыбнулся.

— Скит, — мой приятель, конечно же, сразу тогда догадался, на что я намекаю, — я знаю, что ты со своим химическим анализатором никогда не расстаешься. Но я все же тут, — он демонстративно огляделся по сторонам, — не собираюсь ничего ломать, высверливать или отпиливать. Ни на этот раз.

— Да ладно, ладно тебе, чего ты так разволновался? — мне пришлось притвориться, что его ответ меня совсем не смутил. — Не хочешь, как хочешь. Будем простыми туристами. Обыкновенными и тупыми, как все.

На этом разговор был завершен. Но я, хорошо зная Тио, ни секунды не сомневался, что он все же не устоит перед соблазном и, поддавшись искушению, согласится с моей идеей: взять образец материала той статуи. Все так и получилось. Поэтому не прошло и двух часов после нашего совместного возвращения в гостиницу, как он постучался ко мне в номер и с почти виноватым видом произнес: «Горт с тобой, Скит, пошли дырявить Химеру». Я же ему ответил, памятуя свои недавние злоключения с зеркалом, чтобы он не поминал Горта всуе, а пришел бы ко мне лучше часиков эдак в одиннадцать вечера, когда уже стемнеет, прихватив с собой, например, молоток, если сможет его, конечно, здесь где-нибудь раздобыть. На том и порешили.

Совсем уже затемно и не в одиннадцать, а в половине двенадцатого, в дверь моего номера вновь постучали. Я открыл. На пороге стоял довольный Тио с огромным рюкзаком за спиной и маленьким чемоданчиком в лапах.

— Ты куда это собрался? — спросил я его, с трудом сдерживая улыбку.

— В научную экспедицию, — ответил тот вполне серьезно, при этом совершенно бесцеремонно ввалившись в мой номер. — Знаешь, у меня тут такое предчувствие, что мы там с тобой сегодня чего-нибудь да найдем. Я, пока в номере вечера ждал, в местной сети покопался. И нашел много чего интересного. Смотри: во-первых, статую эту здесь аборигены никогда не строили, а на Нор ее просто приволокли. Она даже и крепится-то к почве не как все нормальные памятники, а на углепластиковых ремнях. Нашли же ее местные неподалеку от центра Галактики. Она просто летала там на бешеной скорости вокруг сингулярности, но на некотором отдалении от нее. А во-вторых, ее, как оказалось, вообще пока еще никто не исследовал. Ее просто водрузили здесь на потеху туристам и все. Поэтому мы с тобой будем едва ли не первыми настоящими учеными, кто ей действительно серьезно займется. Так что давай-ка ты, — тут мой приятель даже как-то строго посмотрел на меня, — собирайся поскорее, потому что я не хочу упустить приоритет первооткрывателя.

Сказано — сделано. И вот мы с Тио уже висим на нашем флаере над той статуей, размышляя, с какого бы боку лучше начать ее буравить. Процесс занял минут пять. Наконец, с трудом придя к соглашению, мы отправились к левой руке колосса. Должен заметить, — тут Скит, изобразив удивление, окинул взглядом аудиторию, — статуя эта действительно светилась ночью. Отчего нам даже не пригодились наши фонарики. Процесс же взятия проб, напротив, оказался неожиданно долгим и трудным. Приятель мой все пыхтел и ругался, пока пробовал пробурить хотя бы маленькую дырочку в мизинце статуи.

— Ты знаешь, Скит, — произнес он наконец, совершенно измучившись, — никакой это не мрамор. И даже не сталь, и не углеволокно. Да и вообще не представляю, что еще. Глянь только, бур-то мой горит уже, а я не смог еще как следует и начать.

Я посмотрел. Действительно, в том месте, над которым мой приятель пыхтел уже минут десять, не было видно не то что отверстия, но даже мало-мальской царапины.

— Ну что же, — отозвался я отчего-то совершенно спокойно, — по крайней мере теперь понятно почему аборигены ее к почве на ремнях прикрепили. Но вообще-то знаешь, — тут я с некоторым сомнением поглядел на Тио, — что-то мне все это перестает уже нравиться. И думаю, что нам лучше вернуться сюда как-нибудь в другой раз и не с буром и молотками, а с ионным анализатором.

— А я его уже взял, — пропищал мой приятель, при этом даже не взглянув в мою сторону и все еще продолжая возиться с буром.

«Вот вечно он так, — подумалось мне, — все заранее предусмотрит и тем не менее молчит до последнего, пока его уже прямо не спросят».

— Тио, — произнес я недовольно, но при этом вновь с трудом сдерживая улыбку, — чтоб тебя лао заели. Ты чего ж это молчал-то все это время?

На это он опять ничего не ответил, а только вынул из своего чемоданчика «ионник», как мы его в Университете с коллегами называли, и принялся просвечивать. То что мы с ним увидели, лишило нас дара речи надолго. Минут десять смотрели мы на монитор, не в силах уже оторвать от него взгляда и, не произнося при этом ни единого слова. Это был корабль.

Огромный, не меньше нашего межгалактического звездолета, — он был совсем не похож ни на один из известных нам. Странные отсеки, неизвестные приборы, да и вообще, вся конфигурация внутреннего пространства была какой-то причудливой и непонятной. Пошарив анализатором здесь и там, мы смогли наконец обнаружить входной шлюз, куда тотчас же и направились. Вход в корабль находился под левой рукой статуи и был, в общем-то, почти виден, если, конечно, знать, что искать. Открыли мы его также без особых проблем. Тио когда-то в молодости увлекался криптографией и поэтому быстро, как профессиональный взломщик, подобрал нужный код. Мы вошли. Корабль функционировал. Свет горел, приборы работали, что-то где-то в глубинах его огромных стальных конструкций постукивало и жужжало.

Закрыв за собой дверь шлюза, мы отправились исследовать внутреннее пространство. Вот отсек для команды, по виду так не более чем на десять обитателей. Вот машинный отсек с гигантскими, странной геометрии фотонными двигателями. А вот и капитанская рубка. Здесь мы с Тио, не переставая от удивления молча переглядываться, принялись копаться в разбросанных здесь и там информационных пленках и просматривать записи бортовых приборов. Все там было, в общем-то, почти как и у нас. Судовой журнал с озвучкой, чему мы уже по-настоящему обрадовались, траектория полета, место назначения и все такое прочее. Включив у-переводчики, мы, развалившись на стоявших здесь же гидродинамических креслах, принялись слушать.

Корабль этот, судя по записи, был исследовательским. Но, конечно, не из нашего мира. Целью его был сбор сведений о некой сверхмассивной черной дыре, находившейся в центре некой, также неизвестной нам Галактики. Специально сконструированный, он должен был пройти сначала на минимальном расстоянии от объекта исследования, а затем — тут мы с Тио в очередной раз переглянулись — перейти через горизонт событий. Мы остановили запись.

— Скит, — произнес мой приятель как-то непривычно медленно, — я, конечно, видел немало сумасшедших на своем веку, да и сам, как ты наверное знаешь, не слишком в своем уме, но это…

— Да уж. Неудивительно, что команды нет. Хотя…

Так ничего толком и не разобрав, мы вновь включили воспроизведение. Оказалось, что цивилизация, создавшая эту махину, была очень развитой, и в чем-то значительно превзошедшей нашу. По крайней мере, путь развития, избранный ими, был даже не то чтобы странным, а каким-то совсем неожиданным. Они, так же как и мы когда-то, натолкнувшись на проблему непознаваемости черных дыр, не успокоились при этом, а продолжили искать способы ее разрешения. И нашли. Но продвигаясь не по пути технического прогресса, а перескочив, что было на первый взгляд уж и вовсе ни с чем несообразным, на путь развития гуманитарный. Проще говоря, основываясь на том, что сингулярности являются самыми мощными объектами по уничтожению систем, да и вообще любой информации, они решили, что противостоять этому можно было лишь посредством непрерывного создания информации, то есть противопоставив «однообразной тупости», как они выражались, творческий процесс. Еще же там было что-то про нетленность истинного искусства, про Создателя, даровавшего всех способностью творить. И все такое прочее, и том же духе.

— Они что, — обратился я к Тио шепотом, — решили пройти через центр Галактики, читая стихи???

— И ты знаешь, — мой приятель был явно поражен не меньше моего, — похоже, что у них получилось.

— Да-а, — протянул я. — И поэтому корабль их такой вот — статуя…

— Статуя — произведение искусства. Да тут вообще все, — Тио ошарашенно огляделся по сторонам, — произведение.

И только тут мы поняли, что на этом корабле нам показалось таким странным. Он весь был красивым. Удивительно красивым. С поверхностями, переливающимися различными цветовыми оттенками, с обтекаемыми и неожиданными формами, в которых, по здравому размышлению, и нужды-то никакой не было. С резкими и едва ли не рваными переходами плоскостей. С абстрактными картинами на стенах, чудными скульптурами, в которых и произведения искусства-то разобрать было сразу нельзя. Да еще эта… музыка. А ведь мы на нее сначала даже не обратили никакого внимания. Тихая она была, очень тихая. И только теперь, когда мы замерли в восторженном оцепенении и перестали шаркать и шуметь, мы расслышали ее — странную, медленную, но бесконечно прекрасную песнь иного мира.

17. Снег над облаками

— Нет, ну вы только послушайте, что вчера учудил мой приятель, — обратился Скит Йонтра к аудитории. — Явился ко мне как-то вдруг и заявил совершенно неожиданно, что не собирается более оставаться на этой планете. Ему, видите ли, все здесь надоело. В Университете к нему отношение плохое и кроме меня тут у него и друзей-то нормальных больше нет. Поэтому он в срочном порядке собирает свои вещи и на первом же звездолете улетает куда угодно, лишь бы, как он выразился, подальше от этой дыры, — Скит начал переползать из стороны в сторону, повинуясь давно уже укоренившейся привычке. — Ну вы, наверное, можете себе представить, каково было мне. Ведь мы с ним так давно уже дружим. Я, конечно, в отличие от него, куда более общительный, отчего и знаю на Тэе многих. Но все это лишь так, знакомства, не более. В результате же вчерашней нашей беседы с Тио мы так сильно с ним повздорили, что едва не подрались. Наконец он не выдержал, фыркнул, как умеют фыркать только симрики, оскалился, произнес что-то нечленораздельное и, хлопнув за собой дверью, ушел. Я же, после того как выскочил на улицу и крикнул ему кое-что вдогонку, чего он, по моему мнению, вполне заслуживал, вернулся назад к себе в дом. А что мне оставалось? Удержать его силой я не мог, навязываться тоже было как-то противно. Мысленно же в тот момент я отчего-то то и дело возвращался ко дню, когда мы с ним впервые встретились. Произошло же это, кстати, при весьма любопытных обстоятельствах. Поэтому, быть может, и вам вся эта история, а то была именно целая история, — Скит нарочито хмыкнул, — тоже может показаться интересной.

Случилось так, что родная планета Тио гибла. Их местное светило на старости лет раздувалось все сильнее, поэтому планеты ближнего орбитального радиуса оказались совершенно непригодными для жизни. В довершение ко всем неприятностям, малая планета, но уже дальнего орбитального радиуса, вращавшаяся вокруг той звезды по вытянутой эллипсоидной орбите, должна была пройти совсем рядом с планетой Тио, угрожая последней весьма серьезными гравитационными потрясениями. У той малой планеты, кстати, даже и названия-то собственного не было, а всего лишь порядковый номер в межзвездном каталоге. Двигалась она по своей орбите с огромными интервалами: то медленно приближаясь к той звезде на расстояние до двух а-единиц, то удаляясь от нее настолько, что едва не пересекала внешний пояс астероидов. И, естественно, то замерзая, то вновь оттаивая, она вполне походила на обыкновенную комету, только очень, очень крупную.

В те далекие времена я еще служил в спасательном подразделении Северного торгового альянса и был направлен в тот район в составе группы из нескольких курсантов для составления отчета о происходивших там процессах. Мы распределились по секторам и стали наблюдать. Мне же достался, как мне тогда показалось, самый неудобный пост. А именно на северном полушарии той малой, кометообразной планеты. Установив радиотрансляционный маяк и настроив все приборы, я решил немного полетать на оставленном в полное мое распоряжение флаере и, что называется, осмотреться на местности. И все было бы тогда, конечно, хорошо, если бы не невесть откуда взявшийся спасательный челнок. Вот как сейчас помню тот момент, — Скит слегка нахмурился и прекратил ползать. — Лечу я себе спокойно, вдруг — бац! Удар откуда-то снизу. Потом скрежет, шум, грохот. Потом падение. Благо, что от удара я вылетел из своей кабины как пробка из бутылки с горячим, а то бы мне, наверное, и не пришлось так счастливо отделаться. Упал я в глубокий сугроб. Тоже вот еще, кстати, везение. Ведь вокруг и ледяных глыб полно было. После чего медленно, как по инструкции, поднялся и стал себя осматривать. Никаких внешних повреждений на мне заметно не было. Сильно, конечно, болел бок да голова немного кружилась, но, учитывая обстоятельства, все это были так, пустяки.

Поглядел я и вокруг. Мой флаер лежал неподалеку весь покореженный. Ему не так повезло, как мне, и он угодил на ледяной торос. Чуть поодаль от него лежал тот проклятый спасательный челнок, что ударил меня. И тоже весь разбитый. А еще дальше и чуть влево лежал виновник всего случившегося. Разобрать, кто он был по расе, из-за его скафандра я не мог. Но мне тогда было как-то и все равно. Недолго думая и вовсе не заботясь о своих ушибах, я буквально накинулся на инопланетянина. Тот оказался симриком, и судя по всему, также избежавшим серьезных повреждений. Сознания он не терял, а оттого оказал мне ну просто яростное сопротивление. Я знал симриков. Все они были совсем ненамного ниже меня ростом, но при этом какие-то тщедушные и куда более слабые. Однако этот оказался ну просто каким-то бешеным. Он бился и лягался. Пытался даже ударить меня головой, игнорируя риск разгерметизации шлема. Наконец, после нескольких неудачных попыток сломить сопротивление, я отступил. А когда сделал это, то увидел, что у левой его ноги на снегу расползалось матовое, бледно-оранжевое пятно. Симрик был ранен. Я моментально остыл.

— Что же это ты, лао тебя заешь, не сказал, что встать не можешь? — заругался я на него, все еще с трудом пытаясь отдышаться, но уже почти миролюбивым тоном.

Соперник мой на это ничего не ответил, а попытался лишь было подняться, но только сел. Связь у него, что ли, не работает, подумал я. После чего постучал по своему гермошлему, намекая, что у него, наверное, проблемы со связью. На это симрик также постучал по своему шлему, но уже по другому месту и явно намекая, что у меня, наверное, проблемы с головой. Я улыбнулся. Потом достал из кармана мини-аптечку и после беглого осмотра его ноги обработал и забинтовал рану. К счастью, она оказалась неглубокой. После чего сходил к своему флаеру и вернулся уже с ремкомплектом. Нужно было срочно заделать дыру в его скафандре. «Хорошо еще, что на этой планете есть хоть какая-никакая атмосфера, — подумал я в тот момент, — а то бы мой незадачливый друг (я тогда впервые назвал его другом) долго бы тут не протянул». Симрик же за все то время, что я возился с его ногой и скафандром, не проронил ни слова. И только после того, как я закончил, в моем гермошлеме что-то негромко зашипело, и я услышал голос у-переводчика: «Спасибо вам». И это было все. Симрик был явно немногословен. Он также ничего не говорил, пока я объяснял ему, что собираюсь делать и куда нам нужно идти. А идти нам оставалось только к установленному мной маяку.

— Там и рация помощнее есть, да и заберут меня оттуда в любом случае, когда прилетят снимать показания. Так что мы с тобой, — я махнул щупальцем, указывая направление, — туда пойдем.

Симрик же на это вновь ничего не ответил, а только резким рывком поднялся и обхватив меня за шею, кое-как заковылял рядом. Шли мы медленно, то и дело останавливаясь. Приятель мой при этом все также молчал. А я, лишь только начинал замечать, что он уже совсем не может и просто виснет на мне, давал ему передохнуть, да и себе тоже. Так продолжалось около трех часов. Наконец, весьма основательно вымотавшись, мы опустились на снег.

— Знаешь, — сказал я ему, пытаясь отдышаться, — что-то я притомился сегодня. Может, лучше тут останемся? Выкопаем себе нору да и заляжем на ночь? А утром опять в путь. Тут ведь совсем недалеко уже. Тысяч пять орр, не больше.

— Слабак, — с явным трудом выговорил симрик.

Я уставился на него. Тогда еще не совсем стемнело и через стекло гермошлема вполне можно было разглядеть выражение его лица. Симрик улыбался. У меня тогда тоже как-то сразу отлегло и я принялся активно искать, чем бы нам таким выкопать себе нору. И знаете, нашел — крышку от коробки ремкомплекта. Очень удобно, кстати, — Скит глянул на слушателей. — Ее будто специально сконструировали для таких вот как раз целей. Правда, саму коробку пришлось тогда отломать, но это все равно. Так что примерно через час нора, вполне глубокая и широкая, была уже готова. Мы вполне могли уместиться в ней вдвоем.

— Ну что, полезли? — обратился я к симрику, выглядывая наружу. — Тебя как звать-то, кстати?

— Тио, — ответил тот, как всегда, односложно. Но в нору почему-то не полез, а остался сидеть рядом со входом, прислонившись спиной к накопанной мною снежной горке.

— Ты чего там? — позвал я его уже изнутри.

Но ответа вновь не последовало. Я вылез. Тио все так же сидел у входа, не сводя глаз с соседней планеты. Ее, в наступивших к тому времени сумерках, было уже хорошо видно. «Тук» — было ее название. Когда-то обитаемая и вполне пригодная для жизни, сейчас она представляла из себя безжизненную пустыню. Расширение звезды практически уничтожило ее атмосферу, да к тому же еще и повысило температуру поверхности градусов на пятьдесят. Наша же планета, освещенная теперь откуда-то сбоку и также нагреваемая звездой, вся словно распушалась. Атмосфера ее пришла в движение, поднимая вверх снег и частички ледяной пыли. А корональный ветер звезды подхватывал все эти потоки и, придавая им единое направление, плавно уносил в космос. Правда теперь вся эта мелкодисперсная пыль оседала на Туке, притянутая его куда более мощной гравитацией. В результате же зрелище получалось почти фантастическим. Особенно все это было красиво сейчас, поздним вечером, когда искрящаяся, изогнутая гигантской дугой снежно-ледяная дорожка, протянувшаяся между двумя планетами, была уже хорошо видна. Я уселся рядом.

— Слушай, — сказал я ему, любуясь панорамным видом, — а ведь это действительно здорово. Ты только погляди, как пыль, вон там в особенности, закручивается гравитацией в спираль и оседает на поверхности. Любопытно было бы узнать, как все это выглядит оттуда? Будто снег идет, наверно.

— Наверное, — ответил Тио тихо. — Ведь его там так давно уже не было.

Я уставился на симрика.

— Так ты что, с Тука что ли? — спросил я пытаясь снова разглядеть выражение его лица.

— Да, — ответил тот, как всегда, односложно, — я там родился. А сейчас у нас зима, почти настоящая.

Я поглядел вдаль. «Да-а, вот еще новости. По крайней мере теперь понятно, что он тут на своем челноке делал. Он, оказывается, на мир свой любовался, тоже мне романтик. Лучше бы по сторонам смотрел», — мне отчего-то стало смешно.

— Слушай, приятель, — обратился я к нему, — бросай ты уже все эти воспоминания и полезай скорее в нору. А то там одному, пожалуй, и холодно будет. Но он, конечно, ничего не ответил.

Вот, собственно, и вся история, — подытожил Скит. — Могу только добавить, что на следующий день, когда рассвело, мы проснулись отдохнувшими и полными сил. Даже Тио тогда уже лишь едва заметно прихрамывал и все норовил идти сам, без посторонней помощи. Потом нас подобрали мои сослуживцы и отправили сюда, на Тэю. Меня в заслуженный отпуск, а его на лечение. С тех пор, в общем-то, мы с ним и дружим.

Наступил поздний вечер. Скит, как всегда, вежливо попрощался с аудиторией и направился к своему дому. Впрочем, на душе у него было как-то нехорошо. Ведь мало того, что Тио улетал, да теперь еще и сам он рассказал всем эту, весьма личную, кстати, историю. Так он и полз до своего дома, понурив голову. А когда поднял ее, то увидел Тио, сидящего на его крыльце.

— Привет, друг, — поприветствовал тот его, сделав отчего-то ударение на последнем слове.

— Здравствуй, Тио, — обрадовался Скит, — ты как здесь?

— Никак, — парировал симрик односложно. — Ты чего ж это всем про ту историю рассказал, а?

— Прости меня, — Скит вновь весь ссутулился. — Просто я думал о тебе, вот и пришло в голову…

— Ах так?! — Тио аж вскочил. — Ну знай же тогда, что я с этой планеты больше уже никуда не полечу. Пусть все пальцем показывают на тебя и на меня. Мне все равно. Но ты…

— Что я, — протянул Скит грустно, — почти предал тебя, так?

— Так! — Тио злорадно оскалился, обнажив острые белые зубы. — И поэтому ты, «почти предатель», больше уже никогда просто так от меня не отделаешься.

После чего развернулся и бравой походкой зашагал прочь. Скит же остался сидеть на своем крыльце. Он неотрывно глядел вслед исчезающему в вечерних сумерках симрику и думал: «Вот она, дружба-то какая. Этот вон, скорее сам накинется, чем позволит другим сделать что-нибудь подобное».

18. Листья больше не в моде

— Уж сколько раз, уважаемые слушатели, слышал я этот лозунг: «Берегите природу». Но вот ни разу не видел от него никакой существенной пользы. И только тогда, когда мы с вами сталкиваемся с действительно чем-то неприятным, после наших же собственных легкомысленных действий, то только тогда и начинаем задумываться. Примеров тому масса, поэтому перечислять их я, чтобы не повторяться и не наскучить вам совсем уж, не стану. Но тем не менее расскажу все же одну историю, уже из личного, так сказать, опыта, после которой и сам, но не то чтобы не могу «не беречь», а даже как-то и побаиваюсь причинять природе какой бы то ни было вред.

Началось же все с того, что одну сотрудницу нашего Университета отправили на стажировку в заповедник. Находился этот заповедник на одной из малых планет системы Мирра, на небольшом необитаемом острове. Там росли деревья. Но не совсем обычные, а почти разумные. С ними можно было даже разговаривать, хотя даром речи обладали только женские особи. Мужские же, несмотря на то обстоятельство, что все время молчали, понимали при этом все или даже больше, чем их соплеменницы. Назывались же эти деревья хаорами. И все было бы с ними, конечно, в порядке, если бы не их чрезвычайно редкая древесина, которая в легальной торговле была строжайше запрещена, но вот на черном рынке ценилась баснословно дорого. Разного рода браконьеры, охотники за наживой да и просто зарвавшиеся чиновники стремились проникнуть на этот остров, чтобы заполучить «золотую», как они ее называли, древесину. Сам же остров охранялся, к несчастью, весьма посредственно. Поэтому наша сотрудница, а звали ее Ли, почти сразу по прибытии столкнулась с незаконной вырубкой. И так она старалась, и эдак, ничего не помогало. К местным властям обращалась. Но те лишь ограничились установкой проволочной сигнализации по периметру острова, что, конечно же, мало чем помогло. Промучившись так около двух месяцев, а ведь ей нужно было еще и научной работой заниматься, Ли обратилась наконец ко мне:

— Слушай, Скит, — начала она разговор, позвонив через межпланетную квантовую сеть, — помоги мне, пожалуйста. У нас тут браконьеры совсем обнаглели, а охраны всего три норра да я. Ну кого мы можем поймать? Последи своим зеркалом, ну хоть немножко. Может, сумеешь найти что. Только ты если кого вдруг обнаружишь, зафиксируй сразу, чтобы мы потом доказать могли.

— Ли, — ответил я сдержанно, — ты же знаешь, что я всегда рад, но сейчас работы много, поэтому сильно на помощь не рассчитывай. Помогу как смогу. И ты там сама еще, будь, пожалуйста, поосторожней. А то ведь браконьеры ребята рисковые и не будут особо церемониться, несмотря даже на то, что ты девушка.

— Да знаю, знаю. Не маленькая уже. Так что, будем считать, что договорились?

— Угу, — буркнул я в ответ.

После этого Ли послала мне воздушный поцелуй, как у трианцев было принято, и отключилась. Я стал наблюдать. Время от времени, конечно. Но и этого, впрочем, было вполне достаточно, чтобы выяснить, что браконьеры добирались до острова на небольшой туристической подводной лодке. После чего уже на дельтапланах, которые были припрятаны у них в карстовой пещере, пересекали полосу ограждения. А дальше все было уже, как говорится, делом техники. Электропилы с пониженной шумностью и «ах», и «ох» спиленных хаоров. Последние же, по крайней мере такое складывалось впечатление, совсем или почти совсем не чувствовали боли. И даже разговаривали со своими убийцами до самого последнего момента. Я, кстати, именно тогда и подумал впервые, что несмотря на свою способность говорить, все же они были какими-то не совсем живыми. Ну, или, по крайней мере, не такими живыми, как мы, например.

Сделав подробные записи с зеркала, я отправил их Ли, а заодно и в местную службу безопасности. И уже примерно через неделю всех браконьеров задержали. Однако незаконные порубки ценного леса хотя и сократились после этого существенно, но не исчезли совсем. Нет-нет, да какой-нибудь новый пень все же появлялся в заповедном лесу, о чем Ли немедленно мне сообщала. «Вот, — говорила она тогда, — сегодня еще и Мао-17 зарезали». Она употребляла почему-то именно такое слово, видимо, относясь к деревьям, как к таким же как и мы, разумным существам. Через неделю все повторилось опять — снова новый пень.

— Скит, — наконец не выдержала она, — я уже ничего не понимаю. Мы же их всех переловили. А сейчас и следов-то нормальных нет и ты смотришь постоянно. Норры мои все с ног сбились и все никак. Я уже начинаю думать, что это конец, и что мы этим бедолагам тут уже ничем больше помочь не сможем.

Однако, уважаемые слушатели, — Скит как-то хитро посмотрел на аудиторию, — эти «бедолаги», как оказалось, и сами могли прекрасно о себе позаботиться. Прошло около двух недель. И вот однажды, прямо посреди ночи у меня с компьютера раздался звонок. Звонила Ли. Я подключился.

— Скит, — дрожащим голосом шептала она, — прилетай к нам скорей. У нас тут творится нечто невообразимое. Я даже объяснить не могу, что. Эти деревья… в общем, с ними что-то не так.

— А почему ты шепчешь, Ли? — спросил я насколько мог непринужденно, стараясь ее приободрить.

— Потому что мне страшно. Говорю, прилетай. Сам тогда все увидишь, — и отключилась.

Ну, что мне было делать? Девушка, коллега по Университету, да еще и просто старая знакомая, просила о помощи. Я полетел. Вылетел еще затемно первым же рейсом. Потом три пересадки. Но уже вечером того же дня я стоял перед Ли и внимательно ее слушал.

— Скит, — начала она разговор, после того как, пожалуй, чересчур уж радостно поздоровалась со мной, — мы нашли тех браконьеров, которые пилили в последнее время. Точнее, их тела.

— Как это? — не понял я.

— Да, да, не перебивай. Они уже все умерли. Деревья отравили их. У них теперь шипы вместо листьев. Уж даже не знаю как, но они буквально за одну ночь переоделись.

— Переоделись, — повторил я, — да ты в своем уме, Ли?

— Да, впрочем, — тут она взяла меня дрожащей рукой за щупальце и потянула к выходу, — пойдем, сейчас сам все увидишь.

Мы пошли. Сначала до берега, потом сели в катер и поплыли через пролив, отделявший остров от материка. Норры нас уже ждали. Вид у них был, правда, какой-то потрепанный, а выражение лиц измученное. В интонациях же приветствий, которыми они нас встретили, чувствовался все тот же страх, что был и у Ли. Мы прошли к воротам ограждения. Норры нам их спешно открыли, но войти внутрь наотрез отказались. И более того, когда мы с Ли зашли за ограду, они ворота эти сразу закрыли и отошли к берегу пролива, периодически и с опаской озираясь на нас.

— Да что у вас тут происходит? — начал было уже сердиться я. — Расскажи мне толком, что да как. А то вы тут все поперепугались чего-то, а меня держите в неведении, как ребенка прям. В чем дело?

— Погоди, Скит, — прошептала Ли, — вот смотри, видишь, трава примята. Тут мы нашли тело первого браконьера. Он вон там уже пилить начал, видишь?

— Да, вижу, вижу. Но… а что с ним?

— Отравление, — Ли как-то загадочно посмотрела на меня. — Там вон еще два следа. И тоже от тел. Мы с норрами их отсюда убрали, чтобы… Ну ты понимаешь.

— Это-то я понимаю. Но, почему ты шепчешь?

— Сейчас, — ответила Ли тихо, — вот, смотри…

Тут она подошла к ближайшему дереву на расстояние примерно двадцати орр и заговорила:

— Уважаемые хаоры, мы пришли к вам в гости и хотим поговорить. Расскажите нам, пожалуйста, что у вас тут происходит?

Дерево, которое было ближе всех к Ли, вдруг как-то все встрепенулось, пошевелило ветвями, заскрипело и совершенно неожиданным голосом, больше похожим на писк, ответило:

— Ой, девочки, гляньте. А ведь у нас гости. Это Ли к нам пришла. А вон там еще, — я его не знаю… Но это прекрасный незнакомец!

— «Хи-хи-хи», — послышалось с разных сторон. — Ой, Лая, да ведь это же йонтра. Нет, ты только погляди, какой он статный. И сильный, должно быть. — И снова, — «хи-хи-хи».

— Погодите вы, — вмешалась в разговор Ли, — этого йонтру зовут Скит. Скит Йонтра — полное имя. И он ученый из Университета. Я давно его знаю. Он очень умный и с удовольствием вас выслушает. Вы только расскажите ему, что у вас здесь произошло.

— Ах э-это ученый, — деревья были явно разочарованы, — они все скучные. Лазают везде и только щекочут, хи-хи-хи.

— Да хватит вам, хохотушки, — начала было уже сердиться Ли. — Рассказывайте скорей, почему у вас теперь шипы вместо листьев?

— А это мы переоделись, — ответила Лая. — А что, — она подвигала ветвями, — разве вам не нравится?

— Да нравится, нравится, — все еще недовольно проговорила Ли, — но почему, что вас заставило-то?

— Ничего, — ответило дерево уже серьезно. — Просто мы послушали и нам промолчали, что листья теперь уже никто не носит. И что в моде шипы. А они у нас погляди, какие зеленые, так что сахара вполне хватает. Не слишком, конечно, но ведь чего не сделаешь ради красоты, не так ли?

— Так, так, — ответила Ли, посмотрев куда-то в сторону и задумавшись. — Но вот вы хотя бы знаете, что шипы ваши ядовитые или это вам тоже кто-то «промолчал»?

— Конечно, ядовитые, — как-то даже надменно ответила Лая, — так и должно быть. Это же «пойзон», стиль такой. Шипы с ядом. Мао-17 промолчала нам.

— Кто? — переспросили мы с Ли почти одновременно.

— Мао-17. Она, конечно, больше уже не с нами, — Лая даже чуть всхлипнула, — но молчать с нами может. Вот она-то…

— Что это за бред, — обратился я к своей знакомой как можно тише, — они тут что, с мертвыми деревьями разговаривают?

— А я все слышу, — радостно ответила Лая, вместо совсем уже остолбеневшей Ли, — и знаю, чего вы не понимаете. Вы, уважаемый йонтра, слишком живой, да и молчать не умеете.

— Как это? — не понял я.

— А так, — пропищала Лая. И если бы я не был с ней совершенно иного вида, то в тот момент подумал бы, что она со мной заигрывает. Но дерево продолжило, — Мао молчит нам, а мы ее слушаем. Мао умная.

— Да я не об этом. Ты что-то говорила, что мы йонтры, слишком живые.

— Ах да, — Лаю, похоже, уже начинал раздражать этот разговор, — живые. Ну вот вода внутри нас, земля под нами, камни рядом, воздух вокруг — ведь это все неживое и оно молчит. Однако мы изо всего этого состоим, дышим, живем этим. Мы деревья. И со всем неживым составляем почти единое целое. Мы, конечно, не знаем столько всего, как вы, мягкотелые. Но зато мы можем слышать то, чего вы не услышите уже никогда. Если только в шуме ветра да в плеске волн чего-нибудь разберете…

Дерево вдруг затихло. Я попытался было снова с ним заговорить, но Ли оттянула меня назад, шепнув на ухо, что оно, оказывается, заснуло, и что нам пора. Да и действительно, нам пора было возвращаться. Норры встретили нас у ворот ограждения все такие же перепуганные. И я мог бы поклясться в тот момент, что долго они там уже не проработают.

— Да, — произнесла Ли, видимо, угадав по моему задумчивому взгляду мои мысли, — они уже подали прошения о переводе в другое место. Да и вообще-то, знаешь что, Скит?

— Что?

— Думаю, что охрану с острова можно уже снимать. Какой сумасшедший сюда теперь сунется?

— Но ведь можно костюм какой-нибудь защитный, — предположил я.

— Да можно, конечно, вот только… — Ли стала задумчивой. — Все эти их россказни про разговоры с неживыми, не просто так, пустые домыслы. Знаешь, я в этом говорящем лесу недавно такое видела, что и сама уже готова поверить во все, что угодно.

— И что же ты видела? — спросил я тихо.

— Да так… — Ли вздохнула. — Но вот только пусть теперь в Университете делают со мной что хотят, но я в этот лес больше и шагу не сделаю. Хватит с меня всех этих… призраков. И так уже почти неделю не сплю.

Вот так вот, — подытожил свой рассказ Скит Йонтра. Он почему-то был весьма доволен сегодняшней своей историей. И даже когда направлялся домой, то, проползая мимо задних рядов, остановился вдруг, окинул всех каким-то победоносным взглядом и вновь, причем на этот раз уже подчеркнуто нравоучительно, повторил: «Берегите природу!»

19. Комплексная эластичность

— Расскажу-ка я вам сегодня, — обратился Скит Йонтра к слушателям, — одну историю из своего научного прошлого. Ну-у, наука, скажете вы, это же неинтересно. А вот и интересно, отвечу я вам. Если, конечно, понимать, чем ты, собственно, занимаешься, — Скит на секунду прервался, потом отчего-то хмыкнул, но продолжил. — Все вы, конечно, знаете, что такое современный звездолет. Да и чего это я вас об этом спрашиваю, ведь многие из присутствующих едва ли не каждый день пользуются этим видом сверхскоростного транспорта. Допускаю также, что некоторые из вас даже знакомы с общими принципами работы этих машин. Однако, поскольку я и сам когда-то приложил определенные, так сказать, усилия к их созданию, то могу вас заверить, что и знаю на этот счет немного больше, чем известно широкой общественности. А поэтому сегодняшний мой рассказ будет посвящен как раз этой вот, надеюсь, все же интересной теме.

Началась же вся эта эпопея с межзвездными перелетами очень давно, лет сто назад. В те далекие времена физики всех известных обитаемых миров изо всех сил пытались увеличить мощность фотонных двигателей, которые стояли тогда на всех звездолетах. Ну и, конечно, у них мало что получалось. Ведь та технология уже практически исчерпала себя. И выжать из нее хоть что-то новое было почти невозможно. Нужно было придумывать что-то иное, доселе невиданное. Однако, и это вам, уважаемые слушатели, наверное, не известно, — физики народ довольно-таки ленивый, впрочем, как и все ученые. Вот и тогда, пойдя на поводу у своих наклонностей, они стали искать решение в уже сделанных к тому моменту научных открытиях.

Было известно, что волны гравитации, которые тогда были уже довольно хорошо изучены, распространяются с очень большой скоростью. Некоторые даже полагали, что почти с бесконечной. Вот физики и решили использовать их. И даже соответствующая технология была разработана. Поэтому все, вроде бы, должно было и получиться. Но вот незадача, для возбуждения гравитационного поля и создания таких вот волн требовалась колоссальная энергия. Да к тому же еще и сам звездолет, разгоняемый ими, вряд ли смог бы долго пропутешествовать. Ведь на такой гигантской скорости он почти наверняка бы столкнулся с чем-либо. Поэтому разработчики, а к числу последних относился и ваш покорный слуга, — Скит слегка кивнул головой, — стали продвигаться сразу по двум направлениям. Во-первых, по пути получения волн гравитации, разгонявших корабль, а во-вторых, по созданию самого корабля, могущего противостоять любым столкновениям на сверхсветовой скорости. Ну и конечно, ни одно из этих направлений не принесло практически никаких существенных результатов. У так называемых «волновиков» оставались все те же проблемы с получением энергии, а у «корабельщиков» с броней. Но вот что любопытно, — Скит в задумчивости потер клюв, — именно в такие вот моменты, когда всем кажется, что выхода нет, и, наверное, никогда уже не будет, решение находят совсем не физики даже, и не конструкторы, а дилетанты. Они каким-то непостижимым образом, предлагая подчас совершенно идиотские идеи, раньше или позже выводят всех из тупика. Так случилось и на этот раз.

В одной из лабораторий, уж и сам не скажу точно, какого института, работал некий начинающий лаборант. Балбес был страшный. Все вечно путал. То реактивы не те смешает, то эксперимент поставит так, что хоть беги. Но его почему-то держали. Поговаривали даже, что лаборант этот как-то открыл формулу эластичного полимера, который совершенно невозможно было порвать. Сделал он это, конечно, случайно и опять-таки что-то напутав с реактивами. Однако, зав лабораторией того института был личностью слегка суеверной и надеялся, что его неуч еще себя как-нибудь да проявит. И, как вы, наверное, уже догадались, все так и вышло.

Однажды лаборант этот, — а я вам должен здесь официально заявить, что в истории физики даже имени его не сохранилось, — ставил очередной эксперимент. Он тогда строил физическую модель комплексных переменных. Ну, в общем, ничего особенного. Так вот, в результате же того эксперимента, он каким-то образом вместо простой трехмерной модели умудрился наваять реальный образец. Ну вы представляете?! Обнаружил же все это «хозяйство» все тот же зав лабораторией. И, естественно, будучи в общем совсем неплохим ученым, сразу тогда догадался, что его «дурак» опять чего-то там открыл. Кинулся искать лаборанта, а того и след простыл. Ему, как оказалось, за день до этого позвонила некая молодая особа, и они вместе отправились попутешествовать. Так что от лаборанта осталась лишь маленькая записка, в которой он в довольно краткой форме сообщал, что физика ему до смерти надоела, что зав лабораторией — законченный болван, и что он со своей будущей невестой улетает далеко и больше уже никогда не вернется.

В результате же тех, так называемых… кхм, — Скит нарочито кашлянул, — случайных событий, ученые совершенно неожиданно получили в свое распоряжение практически полностью готовый образец комплексного физического тела. Подчеркиваю, не числа, а реально существующего объекта. Стали разбираться. Ох и много же тогда у них ушло усилий на распутывание того клубка, что лаборант накрутил. Пытались даже как-то разыскивать его. Да куда там, — исчез, как говорится, с концами. Но тем не менее, после изнурительных поисков и бешеного напряжения лучших конструкторских и математических умов, им все же удалось наконец восстановить первоначальный процесс. Вот уж недаром говорят, — Скит смущенно посмотрел на аудиторию, — что один дурак может столько вопросов назадавать, что и сто умников не ответят, мдам-льк. Однако все получилось. Комплексный или, как его еще иногда называли, «мнимый объект» был создан. Ну и конечно, сразу после этого, как сама собой разумеющаяся, возникла идея использовать его в качестве прототипа космического корабля.

Начали строить. И тут вдруг, новая беда. На самом последнем этапе строительства макет исчез. Просто испарился. Он и так-то весь был буквально соткан из разноцветного тумана, а тут, совсем пропал. Шум тогда поднялся страшный. Привлекли даже службу безопасности. И не одной планеты, а всей центрально-галактической области. Но ничего, никаких результатов. Что оставалось делать? Поругались, конечно, физики и конструкторы, да взялись новый макет строить. Строили, строили и тут вдруг — опять. Причем на этот раз история случилась совсем уж анекдотичная. Сам главный конструктор вот только что в лаборатории был, замеры делал. Потом буквально на секунду выглянул за дверь, оборачивается — нет макета. Исчез. Ну, тут уже все собрались в том институте и стали искать решение головоломки. Кто-то предположил, что модель та окончательно переместились в комплексное измерение, и что достать ее оттуда никак не получится, а кто и на того конструктора стал косо поглядывать.

Но все тогда разрешилось благополучно. Нашли модель. Правда, не в институте уже и даже не на планете той, а на одной из лун совершенно иной звездной системы. И вот вам еще один пример — случайность. Это, — Скит начал переползать из стороны в сторону, — я бы сказал, второй из самых главных двигателей научного прогресса. И вы можете мне поверить, я знаю о чем говорю. Глупость и случайность — вот, что движет наукой. А мы, ученые, лишь придаем этим двум направляющим законченный вид. Так вот, одна парочка, решившая, видимо, уединиться на том необитаемом спутнике и жаждавшая романтики, заметила в небе огненно-туманный след от — как они потом выразились — «метеора». Подлетели к месту, смотрят: «Несусветное что-то, полупрозрачное и светится». Ну они тогда сразу, конечно, связались с местными властями, а те в свою очередь сообщили о находке «горе-физикам», которые, как это было прямо указано в сопроводительных документах: «все теряют».

Макет тогда вернули в лабораторию и все уже вздохнули с облегчением. Решение было найдено. Как оказалось, самого факта существования мнимой модели было уже достаточно для запуска гравитационной волны. Вот почему и модели исчезали — они просто улетали в случайных направлениях, причем даже прямо сквозь стены. Выходило, что создав первую такую модель, тот горе-лаборант решил сразу две сложнейших проблемы прикладной физики: и неуязвимости корабля для столкновений, и генерации гравитационной волны. Все были в полном восторге. И конечно сразу после этого приступили к созданию модели рабочей.

Когда все уже знают, что и как делать, процесс движется быстрее. Поэтому не прошло и нескольких лет, как первый комплексный звездолет был построен. Установка по переходу в мнимое состояние также работала исправно. В том процессе главное было не допускать резких скачков, чтобы разгон был постепенным. Простыми же фотонными двигателями можно было регулировать направление движения. Как один из участников того проекта, я присутствовал при первом запуске звездолета, а на втором и сам побыл в роли, так сказать, тестируемого пассажира.

За исключением некоторых шероховатостей все прошло прекрасно. Корабль плавно стартовал, после чего, и, словно бы вовсе не имея инерции разгона, в мгновение ока скрылся с экранов наших радаров. Через несколько минут он откликнулся на позывные. Как оказалось, что за время своего отсутствия он покрыл совершенно немыслимое расстояние. Экипаж, видимо, тогда еще не слишком освоился с его возможностями и немного перестарался. Но никто не пострадал. «Лео-Ра», а именно таким было его название, проходил через космическую пыль и даже через астероиды, как туман сквозь лес. Совершенно не взаимодействуя с нормальным веществом, он был практически неуязвим. И только через планеты или звезды экипаж все же не решился тогда пустить его. Капитан попросту побоялся застрять где-нибудь там внутри. Ведь если бы их корабль по какой-либо причине в момент прохождения через вещество вышел из комплексного состояния, то их могила оказалась бы настолько глубокой, что их не смогли бы уже не то чтобы откопать, но даже найти.

Теперь же, уважаемые слушатели, я попытаюсь вам описать свой полет. И он, конечно, не был похож ни на что из того, к чему мы все сейчас уже так привыкли. Тогда еще не было ни компенсирующих проекций на иллюминаторах, ни систем искусственной гравитации, ни многих других, весьма существенных мелочей, без которых теперь, наверное, и невозможно представить космические путешествия. Все это можно было бы сравнить лишь с полетом на флаере с открытым верхом в ветреную или дождливую погоду. Ощущение, конечно, незабываемое, хотя и экстремальное.

Мы взлетели с космодрома рано утром, примерно в семь часов по местному времени. Генератор комплексного поля тихо загудел, и мы сначала почувствовали слабое головокружение, а потом вдруг легкость. Небывалую. Словно не то чтобы полностью утратили свой вес, а обрели способность делать все. И это была не невесомость даже, а какое-то иное, куда более прекрасное и возвышенное чувство. Мы медленно покидали то пространство, в котором прожили всю свою сознательную жизнь, и которое, как оказалось, нам уже изрядно надоело. Окружающий нас мир, правда, тогда тоже стал едва заметно меняться, слегка расплываясь подобно туману. Но все же не до такой степени, чтобы ничего нельзя было разобрать. Поверхность планеты, все предметы на ней, да и провожающие нас, стали сначала переливаться светло-сиреневым свечением, а затем вокруг всех появился спектральный ореол. Мы же буквально светились изнутри, белым. Как ангелы, мы парили в воздухе вместе с полупрозрачным кораблем, не зная даже, верить или нет тому, что видели. Наконец начался разгон. И не почувствовали мы тогда ни тяжести, ни инерции, да и вообще ничего. Словно бесплотные существа, мы в мгновение ока унеслись в чернеющую пустоту открытого космоса, исколотого яркими точками далеких звезд и подсвеченного переливающимися водоворотами еще более удаленных Галактик.

Я обернулся, — вот она, гравитационная волна! Словно выплавленная из абсолютно прозрачного стекла, она, как мираж в пустыне, плавно искривляла все то, что было позади нас. Большая и широкая, она огибала корабль полукругом, закрывая по сторонам почти все его кормовое отделение. Звезды же и планеты, вопреки моим ожиданиям, не растянулись в тонкие линии, а наоборот, едва заметно сплющились по направлению нашего движения. «Значит, наш корабль все еще зарывается носом в пространство» — подумал я тогда. Но вскоре мы уже стали почти полностью прозрачными, и звезды вернулись к своей нормальной геометрии. Корабль вышел на крейсерскую скорость.

— Как мы сейчас идем? — спросил я у капитана.

— Примерно в десять раз выше предельной, — ответил тот.

Я замолчал. И, пытаясь осознать только что услышанное, так и не смог произнести больше ни единого слова вплоть до самого окончания полета. А капитан наш, видимо, не удовлетворившись тем, что мы и так летели непостижимо быстро, начал еще осторожно маневрировать в гравитационных полях. Облетая звезды по внешнему радиусу, он сначала использовал силу притяжения последних. Когда же мы выскочили в межгалактическое пространство, он стал лавировать по полям светлой энергии, которая расталкивает материю во Вселенной. Ведь пространство, как вы наверное знаете, эластично, и поэтому, изгибаясь в одну сторону в пределах Галактик, выгибается в обратную сторону между ними. Так мы и скользили по этим эластичным изгибам, как по колышущейся в безветренную погоду поверхности океана.

Наконец настало время возвращаться. Мы сделали небольшой полукруг, и то лишь потому, что капитан наш, по всей видимости, решил перестраховаться. Хотя никто из пассажиров не почувствовал тогда никаких инерционных сил. Затем мы на несколько секунд остановились и, вновь став полупрозрачными, рванули домой. Нас, конечно, уже ждали. Однако на планете, откуда мы стартовали сегодня, давно наступил поздний вечер. И не потому, что случился временной парадокс с замедлением времени, а потому, что мы и сами не заметили, как пробыли в космосе целый день. И скажу я вам, уважаемые слушатели, — Скит как-то мечтательно вздохнул, — что подобных дней в моей жизни было очень и очень немного. Ведь тогда я, наверное, впервые почувствовал себя едва ли не сверх-йонтрой, для которого не существовало никаких преград и все было подвластно в этой части Вселенной.

20. Занавес

— Я сам нашел это место. И привел меня к нему один странный рентгеновский поток, который мне удалось обнаружить, работая в нашей университетской обсерватории. Мне, конечно, немного повезло тогда, потому что тот поток был очень слабым и без нашего нового радиотелескопа он так и остался бы незамеченным. Что же касалось самого телескопа, то это была усовершенствованная, очень мощная машина с диаметром антенны в сто пятьдесят с небольшим орр. С его помощью мы с коллегами в свое время уже много чего обнаружили и открыли. Но, впрочем, я не об этом. Так вот, — продолжил Скит чуть задумчиво, — ведь я тогда почти сразу обратил внимание на этот поток. Он был каким-то не таким как все, необычным. Не таким, как, например, от вспышек сверхновых или от квазаров. Я бы назвал его даже путаным. Ведь имея единый источник, что находился на окраине нашей Галактики, он состоял из частиц совершенно разных энергий. Это было, конечно, несколько странным, но, пожалуй, все же объяснимым.

Однако, решив разобраться с ним более подробно, я неожиданно для себя так увлекся, что даже забыл проинформировать обо всем своих коллег. Это произошло также еще и оттого, что чем старательнее я пытался разложить тот поток по энергиям, тем сильнее путался. Складывалось впечатление, что его источником было нечто, ну уж вовсе ни с чем несообразное. Поэтому, недолго думая и все так же не говоря в Университете никому ни слова, я позвонил одному армейскому приятелю, у которого иногда брал «ненадолго» его звездолет, и обо всем с ним договорился. И уже утром следующего дня, прихватив с собой все необходимое, отправился в путь.

Лететь мне, впрочем, пришлось недолго. Тот звездолет был очень быстрым да к тому же еще и комплексным. Поэтому не прошло и десяти дней, как я достиг цели. Оказалось, что источник того рентгеновского потока, за которым во время полета я периодически следил, находился на поверхности обыкновенной планеты. Это уже и само по себе было просто невероятным. Но вот что мне тогда показалось уж и попросту абсурдным, так это то, что в том месте на поверхности я обнаружил нечто, чего ну никак не предполагал там найти. Представьте себе, это был театр. Или цирк, как хотите. Огромных, правда, размеров и весьма странной конфигурации. С креслами, выточенными из неизвестного красноватого камня, которые располагались на довольно широком, плоском, округлом возвышении. Оно было похоже на сцену, вот только сами эти кресла были повернуты в разные стороны, то есть не к центру, как в цирке, например, а наоборот. Все это я разглядел еще с орбиты, изучая планету в бортовой телескоп. Но вот зрителей что-то нигде видно не было. Да и вообще, кроме того странного театра на той планете совсем не было ничего необычного. Одни лишь голые скалы без малейших признаков растительности, да вместо нормальной почвы какой-то белесый вперемешку с голубым песок, слегка отливавший голубоватым же свечением. Поэтому мне пришлось спуститься с орбиты вниз, чтобы изучить все более подробно.

Вблизи театр выглядел еще более внушительно. Совершенно циклопических размеров. Наверное, тысячи две орр в диаметре. Без крыши, но с каким-то цельнометаллическим забором вокруг. Который выполнял, правда, скорее декоративную функцию, потому что даже я смог легко через него перелезть. Наибольшее же впечатление на меня тогда произвели все те же каменные кресла, что я заметил еще с орбиты. Огромные, примерно в два моих роста. С искусной резьбой вдоль спинок и сидений. Отполированные так, что я даже самого себя мог легко разглядеть в их гранях. Сам же камень, из которого они были изготовлены, представлял из себя очень массивные, целиковые глыбы, неизвестной, как я уже сказал, природы, с мелкими серебристыми вкраплениями. «Кто же это тут такой сидел, — все думал я, блуждая между рядов. — Ведь никому из известных мне существ такие кресла не подошли бы». Да и сами ряды, как, впрочем, и проходы между ними, были также огромными. Я на своем звездолете мог бы здесь, наверное, даже где-нибудь и приземлиться. Поэтому минут десять прошло, прежде чем я смог наконец пересечь зрительный зал по диагонали и добраться до его края. После чего по лестнице, которую там кто-то очень кстати оставил, спустился на несколько метров вниз. Внизу же находилось разного рода оборудование. Причем оно было не просто в рабочем состоянии, а все еще продолжало функционировать. Прожектора светили, огромные черные ящики жужжали, а, по всей видимости, центральный пульт управления всем этим хозяйством, переливался различными цветовыми оттенками от мигавших на нем био-кристаллических индикаторов. К нему-то я и направился.

Пульт этот, как, впрочем, и все вокруг, был также огромным. Поэтому заползти на него оказалось для меня делом совсем непростым. Но мои старания были вознаграждены, поскольку взобравшись наверх и стоя так, чтобы ненароком ничего не нажать, я довольно быстро в нем разобрался. И помимо прочего обнаружил, что на пульте имелась функция записи и воспроизведения. Была на нем и соответствующая сенсорная кнопка, рядом с которой находился индикатор, который показывал, что запись все еще велась до сих пор. «Интересно, — подумал я, — что же здесь такого могло произойти, чтобы они, все „эти“, вот так все побросали, не удосужившись даже отключить за собой оборудование?» Ну, что мне оставалось делать? Я остановил запись, перемотал все назад и включил воспроизведение. И тут, словно бы само пространство вокруг этой сцены — зрительного зала стало как будто бы густеть, делаясь все более и более непрозрачным. Но спустя примерно полминуты и став уже иссиня-черным, вдруг наоборот ярко вспыхнуло белым и засветилось как экран видеофона. Только экран этот был совершенно невероятных размеров. Примерно сто орр в высоту и полторы тысячи в диаметре и располагался, как я уже сказал, вокруг зрительного зала, давая при этом круговое панорамное изображение. И вот что я увидел.

Это было не представление и даже не спектакль. Все что здесь происходило, более всего напоминало какой-то фестиваль или конкурс. Разные существа выходили вперед перед публикой, которую, кстати, все также не было видно, и показывали свои номера. Кое-что из того, что они делали, я понимал, а кое-что так и попросту ставило меня в тупик. Через некоторое время к конкурсантам вышел, по всей видимости, председатель конкурсной комиссии и объявил итоги первого тура. Народу поубавилось. Потом был второй тур, и также часть конкурсантов по его окончании была отсеяна. Наконец наступил финал. Туда вышли три странных существа. Я в своей жизни никогда еще не видел таких, и они были явно не из нашей Галактики. Первый из них, как оказалось, представлял номер со скульптурной композицией, второй с художественной, а третий с музыкальной. Прозвучала некая странная мелодия, отдаленно напоминавшая короткую увертюру и, судя по всему, призывавшая публику к тишине, а первого конкурсанта к началу выступления. И вот каким был его номер.

Конкурсант этот выкатил вперед и поставил перед зрителями некое устройство, по виду — так простой черный ящик, но все же довольно-таки крупный. Потом включил его и стал демонстрировать всем какие-то картинки. Это были небольшие листы из гибкого полупрозрачного материала, в которых были проделаны очень мелкие отверстия. Отверстия эти в совокупности составляли изображения. Там были и листья неких неизвестных мне растений, геометрические фигуры, животные какие-то и также мне неизвестные. Потом конкурсант этот начал вставлять свои, назовем их условно «перфорационные карты» в черный ящик, после чего, настроив изображение, спроецировал полученный результат на часть того огромного экрана, на который и я сейчас смотрел. Тут можно было бы ожидать, что на экране появится цветное изображение, полученное от прохождения света через эти его карты. Но все оказалось, — Скит нарочито хмыкнул, — несколько сложнее. Дело в том, что — и насколько я сумел понять тот процесс — устройство конкурсанта переносило рисунок с этих карт на само пространство, причем не просто так, а делая в нем микро-проколы. То есть совсем маленькие «кротовые норы», вход в которые находился в его ящике, а выход где-то далеко-далеко в космосе.

Затем, воздействуя через эти микро-проколы, устройство, масштабируя узор, конфигурировало в удаленном пространстве огромные сгустки пыли и газа. Проще говоря, конкурсант этот при помощи своего чудо-ящика просто-таки лепил из газо-пылевых облаков скульптуры. И вот это уже было действительно потрясающим. Такого я и вообразить-то себе даже не мог. У меня на глазах из бесформенных межзвездных образований, невероятно огромных и разряженных, появлялись настоящие произведения искусства. Их, наверное, и разглядеть-то можно было лишь с такого гигантского расстояния. Да и сам этот ящик, по всей видимости, транслировал полученное изображение назад, через все те же микро-проколы пространства-времени. Поскольку в противном случае зрители смогли бы увидеть все эти «скульптурные композиции» лет эдак через тысячу. Наконец артист закончил все и, почтительно поклонившись, представил публике свое творение. Та защелкала, застучала и зааплодировала, выражая этим, по всей видимости, свое восхищение перед творчески-научным гением конкурсанта. Мне же изо всех его работ более всего запомнилась одна. Она изображала голову некого неизвестного мне животного. И хотя я не мог непосредственно сравнить его творение с оригиналом, потому что не знал, что это был за зверь такой, но мне эта его «темная голова», как я ее для себя назвал, тогда больше всех почему-то понравилась. Затем вышел второй конкурсант.

Он так же, как и первый, выдвинул вперед некое устройство. Но для него у этого конкурсанта не было предусмотрено никаких заранее припасенных заготовок, а управлял он им сам и регулировал все по ходу выступления. Впрочем, на этот раз мне сразу стало понятно, что делало его устройство. Оно генерировало некое силовое поле, которое воздействовало на окружающее планету пространство, создавая эффект гравитационного линзирования. Все вы, конечно, знаете, — Скит мельком глянул на слушателей, — что это за эффект такой. Это когда довольно крупные массы вещества так искривляют пространство-время, что делают его подобным обыкновенной линзе, через которую, в свою очередь, могут быть видны весьма удаленные объекты. По сути получается такой огромный оптический телескоп, где в роли увеличивающих изображение линз выступает само пространство. Вот только одно дело наблюдать этот эффект где-то в далеком космосе и совсем другое, рядом. Когда вокруг планеты, на которой ты находишься, возникает такая вот гигантская гравитационная линза.

И ты визуально оказываешься в совершенно иных точках Вселенной. То в центре огромной Галактики, где звезд так много, что от них ночью светло как днем, то наоборот в темном межгалактическом пространстве, когда с разных сторон видны сотни, если не тысячи сверкающих всевозможными красками Галактик. Или рядом с какой-нибудь планетой. Да так близко еще, что кажется, что она вот-вот в тебя врежется. Публика, глядя на это невероятное представление, ахнула. И также защелкала, застучала и зааплодировала. Все были потрясены. Так же как и я опять, — Скит выразительно посмотрел на аудиторию. — Ведь в тот момент, я чуть было не лишился дара речи и смотрел на развернувшееся передо мной действо, совсем уже позабыв не только о том, где находился, но и что, собственно говоря, там делал. Наконец все закончилось. И второй финалист, отвесив публике глубокий поклон, под еще более восторженные аплодисменты удалился.

Место его тут же занял третий. И, как я уже говорил, его номер был связан с исполнением музыкального произведения. Однако, то что он исполнил, совсем не походило ни на что из того, что мне когда-либо приходилось слышать. Этот конкурсант, так же как и его предшественники, выкатил вперед некое устройство. Но на этот раз пирамидальное. Потом немного поколдовал над ним и включил звук. Все замерли. И это было не просто оцепенение. Все тогда не то чтобы не хотели, а просто и не могли пошевелиться. Так же как и я, и уже в третий раз. Поскольку, как и все остальные, невольно поддался этому всеобщему трансу. Ведь в тот момент мы услышали музыку словно бы самого космоса. Сначала тихую, а затем все более нарастающую и, наконец, потрясающе мощную и невероятно красивую. Как оказалось, конкурсант этот при помощи своего устройства улавливал радио-возмущения, которые порождают все тела во Вселенной. Ведь вы знаете, наверное, что если слушать в широком диапазоне радиочастот, то можно уловить «голос», назовем это так, любого более или менее крупного небесного объекта. Это могут быть и планеты, и звезды, и даже целые Галактики. И все они «поют», причем каждая на свой неповторимый манер. Сконфигурировав же такие голоса, можно получить настоящую мелодию. И она, помимо того, что будет едва ли похожа на все то, что вы когда-либо слышали, так будет нести в себе еще и нечто, — Скит задумался, — вот даже и не смогу вам точно определить, что именно. Но этот «дополнительный элемент» будет таким, что станет воздействовать даже не на ваши разум или чувства, а на саму основу вашей сущности. Уж извините меня, но точнее я, наверное, и не смогу сейчас вам передать все то, что в тот момент испытывал.

И все же, выступление последнего конкурсанта не прошло столь же блестяще, как и у его предшественников. Буквально посередине его номера некоторые из слушателей, которых я наконец-то смог тогда разглядеть, совершенно неожиданно и, словно бы очнувшись от того транса, в котором пребывали, начали тихонько шушукаться. А затем уже и вовсе повскакивали со своих мест. Да и сам конкурсант, по всей видимости, заметил нечто неладное. Потому что кинулся к своему устройству и стал очень активно и едва ли не лихорадочно копаться в своей превосходно усовершенствованной «музыкальной шкатулке». Вот он уже повернулся к зрителям, что-то им сказал, а вот замахал лапами. И наконец крикнул: «Нет, с этой звездой все в порядке, я выбирал только молодые…» Но его уже никто не слушал. Публика теперь уже вся повскакивала со своих мест и, охваченная сильнейшей паникой, буквально кинулась куда-то прочь. По всей видимости, к своим звездолетам, потому что через несколько минут я услышал шум от множества взлетавших космических кораблей. А сам горе-конкурсант так и остался стоять наедине со своим устройством, лишь растерянно и как-то досадливо озираясь по сторонам. Но вскоре и он, подчиняясь, видимо, какой-то насущной необходимости и явно без желания поплелся к своему кораблю, волоча за собой свою музыкальную пирамиду. И спустя непродолжительное время так же как и все остальные покинул планету. Наступила тишина.

Я же стоял на месте и, глядя на замершее уже изображение на экране, все пытался понять, чего же это тут такого могло произойти, чтобы они, все «эти», вот так все побросали. Ведь это должно было быть чем-то по-настоящему серьезным, чтобы вот так разом оторвать всю ту публику от ее, видимо, любимого времяпрепровождения. Я отмотал запись назад. До того момента, когда проявились первые признаки паники. Послушал, потом еще. Но ничего не понял. Тогда я сходил к своему звездолету и принес оттуда криптограф. Это такое небольшое электронное устройство по перекодированию сигналов. Возможно, думал я, что в той мелодии, которая звучала под самый конец, была скрыта некая информация, которую те, явно более развитые чем я существа, сразу уловили. И я не ошибся. Оказалось, что в последнюю минуту на музыкальный ящик конкурсанта пришел сигнал от, в общем-то, недалекой звезды.

Я даже еще раз сходил к своему звездолету и посмотрел на нее в бортовой радиотелескоп. Это была нейтронная звезда. Темная, с сильнейшим радиационным полем и кроме того, пульсирующая невероятно плотными гамма-выбросами. Страшный объект. «Но что же могло прийти от нее на это устройство, кроме крика или даже воплей сумасшедшего?» — засомневался было я. И тут мой криптограф, очевидно, наконец, раскодировав музыкальный радиосигнал, вдруг выдал мне: «Помогите, мне больно. Спасите меня!» И это был голос той звезды. Я обомлел. Оказалось, что она, тогда еще вполне нормальная звезда, словно бы «предчувствуя» свою близкую гибель, перед самым своим превращением в нейтронного монстра успела послать на языке, понятном всем высокоразвитым существам во Вселенной сигнал о помощи. Вот почему все тогда так испугались. Ведь через эту планету вскоре должен был пройти, пусть немного и ослабленный расстоянием, но все же мощнейший поток заряженных частиц всех видов и энергий, уничтожавший на своем пути все живое.

Теперь все стало понятно. Ну а мне, в общем-то, ничего другого и не оставалось, кроме как вернуться на свой корабль. Вопросы же, связанные с тем, что это были тут за существа такие, и что это был за конкурс, так и остались для меня неразрешенными. О происхождении того рентгеновского потока, что привел меня на эту планету, я тогда даже и не вспомнил. Также я позабыл, как, впрочем, и мои предшественники здесь, выключить за собой аппаратуру, которая все так и продолжала работать. Поэтому, когда единственный раз я напоследок зачем-то оглянулся, то увидел финал того действа, что развернулось в этом импровизированном театре несколько десятилетий тому назад. Дали занавес.

21. Все возможно

— Как вы полагаете, — обратился Скит Йонтра к слушателям, чуть сощурив глаза, — есть ли в нашем мире место для невозможного? Конечно же нет, ответите вы мне, ведь иначе это было бы уже не невозможным. И здесь я, наверное, даже и соглашусь с вами. Однако, тут вот в чем загвоздка, — иногда, а точнее, крайне редко, но мы с вами все же сталкиваемся с подобными явлениями. Хотя чаще всего и делаем при этом вид, что ничего особенного не произошло. Просто нам так удобнее. А поэтому разрешите мне сегодня рассказать вам одну историю, которая, быть может, и не переубедит всех скептиков, а они здесь наверняка найдутся, но которая, возможно, заставит их хотя бы задуматься.

Как вы знаете, — начал Скит свой рассказ, — ко мне довольно часто обращаются разные организации с просьбами, связанными с моим зеркалом отражений. Это бывают и чисто научные запросы по поводу, скажем, исследования отдаленных областей нашей Вселенной. А бывают и вполне обыкновенные, которые касаются самых простых, обыденных, можно даже сказать, вещей. Ну, например, если нужно кого-то отыскать, кто уже потерялся, или наоборот — проследить за кем-то, кто еще этого не сделал, но вскоре вполне способен. В тот же раз, о котором я хочу вам рассказать, ко мне обратились аж из научного комитета Правительства Тэи с просьбой помочь им найти одну экспедицию. Как мне тогда в исключительно краткой форме сообщили: «Произошло извержение вулкана рядом с местом проведения геологоразведочных работ, после чего связь с экспедицией была потеряна». В подобных просьбах я обычно не отказываю, тем более что эта поступила по официальным каналам.

— Скит Йонтра, — обратился ко мне правительственный чиновник после того, как я перезвонил им, чтобы уточнить некоторые детали, — я не могу вам всего объяснить. Что они там делали и почему так близко подошли к вулкану. Это — нет. Но обо всем остальном, спрашивайте пожалуйста. Хотя, если уж говорить откровенно, то мы и сами полагаем, что шансов на спасение мало. Можно даже сказать, что их вовсе нет.

— А в каком районе произошла катастрофа? — осведомился я. — Ведь по тем координатам, что вы мне передали, там вообще океан.

— Ну да, океан, — чиновник немного заволновался, — что ж тут такого. Просто они исследовали подводный вулкан. И как раз в момент, когда экспедиция находилась в непосредственной близости от горы, произошел выброс магмы.

— Но ведь… — задумался я, — в таких условиях вообще выжить нельзя. Ведь и на поверхности при подобных катаклизмах возникает ударная волна. А потом этот еще, как его, пирокластический поток, в котором уже и вовсе нет спасения.

— Вы правы, — тихо ответил чиновник. — Но все же посмотрите пожалуйста. Вдруг, ну хоть что-нибудь сумеете отыскать. А то ведь нам даже и похоронить-то нечего. А тут еще эти родственники…

— Хорошо, — ответил я сдержанно, — помогу, как смогу. Но, конечно, не рассчитывайте на чудо. И отключился.

«О чем они там вообще думают, — начал я размышлять по окончании этого разговора, — ведь это же надо было, послать экспедицию в район с сейсмической активностью, да еще и под водой. Безумие какое-то». После чего установил на зеркале требуемые координаты и стал наблюдать. Рассмотреть там, конечно, мало чего было возможно. Если только самые поверхностные подводные слои. Еще же там была видна порядком разрушенная вершина вулкана, из которой все еще вырывались раскаленные газы. Да где-то внутри жерла расплывчатым алым пятном виднелось пульсирующее зарево, явно свидетельствующее, что ничего еще не окончено, и что вполне можно ожидать повторных выбросов. На самой же поверхности, над тем местом, где был вулкан, вся вода была буквально пропитана едкими веществами и ядовитыми испарениями, отчего и была окрашена в самые невероятные цвета.

Я стал делать записи. И первым, что тогда отметил, был факт, что выжить в тех условиях не мог никто. И что даже искать останки батискафа, в котором производилось погружение, было бессмысленно. Потом-то я, конечно, добавил еще и видеоматериалы, и фотографии, но сути дела они уже не меняли. Часа два у меня ушло на это исследование и описание, отправив которые в канцелярию Правительства, я решил, что с меня на сегодня пока хватит, и что нужно пойти или где-нибудь погулять, или еще как-то отдохнуть.

И все бы тогда было, конечно же, хорошо, вот только отдыхать мне в тот день пришлось намного позже, да и не совсем там, где я планировал. Потому что едва лишь я выключил систему видеозаписи и хотел было подняться, как тут же почувствовал сильнейшее головокружение. Весь мир вокруг меня словно бы закачался и куда-то поплыл. Я инстинктивно попытался схватиться за что-либо, но только впустую замахал щупальцами, которые, как мне тогда показалось, проходили сквозь окружавшие меня предметы, как через воздух. И тут меня сначала вдруг что-то резко подбросило вверх, а затем очень плавно опустило на место. И вот я опять уже находился где-то… где-то, но явно не там. Трудно было даже сказать, где именно, но точно не у себя дома. И это было последним, что я еще помнил.

Очнулся я, судя по всему, очень нескоро. Потому что едва лишь открыв глаза, увидел, что тот день уже давно закончился. Я видел звезды и ночное небо. Чувствовал песок, что был подо мной. Слегка приподнявшись, я увидел еще и деревья поблизости, и океан, который шумел в нескольких оррах от меня. «Странно, — подумал я тогда, — как-то все это не очень похоже на наше тэянское побережье». И действительно, присмотревшись внимательнее, хотя голова у меня в тот момент болела почти нестерпимо, я убедился, что не только само побережье, но и вся природа того места была какой-то мне незнакомой. А наверху? «Вот! — я почти что обрадовался своей догадке. — И там тоже все было не по-нашему. Зимнуса нет, звезды какие-то не те, да и вообще, где я?!» И только тогда сознание наконец-то уже полностью вернулось ко мне, отчего, а также постепенно начиная осознавать, что случилось нечто невероятное, я уже по-настоящему испугался. Стал едва ли не лихорадочно переползать из стороны в сторону, лишь изредка поглядывая на небо, в надежде хотя бы приблизительно определить, где находился. На помощь я звать не хотел, ведь то место могло оказаться каким угодно, в том числе и небезопасным.

Но вокруг никого не было. Звезды мне также не слишком-то помогли. Поэтому мне пришлось ползти куда глаза глядят, в первом же пришедшем на ум направлении. Впрочем, возможных направлений там было всего два: направо, вдоль кромки воды и налево, вдоль кромки нее же. Можно было, конечно, попробовать пробраться еще и через лес, что рос неподалеку и тянулся вдоль всей линии берега. Однако ползти туда один, без оружия, да к тому же еще и ночью, я попросту побоялся. Путешествие заняло у меня около трех часов, по истечении которых я наконец-то заметил на востоке первые признаки приближавшегося рассвета. Но вскоре я увидел и еще кое-что, что меня тогда, как помню, совсем не обрадовало. А именно свои следы. Да-да, свои собственные. Сомнений не было, я находился на острове. Причем, судя по всему, на необитаемом.

Наступило утро, а за ним пришел и новый день. Я к тому времени уже более или менее освоился на месте и стал потихоньку привыкать к ситуации. И знаете, — Скит чуть удивленно посмотрел на аудиторию, — мне там даже понравилось. На острове оказался вполне себе чистый источник питьевой воды, который мне удалось обнаружить неподалеку от линии прилива. Та вода была, конечно, немного солоноватой, но мне так даже больше нравится. Были там еще и различные деревья со вкусными и вполне съедобными плодами. Некоторые из которых я знал, а остальные просто осторожно пробовал. Были там даже еще и какие-то животные. Впрочем, охотиться я не собирался, да мне и нечем было. «Ничего-ничего, — подбадривал я себя, — нас, земноводных, просто так не возьмешь. Мы и рыбой, если что, можем обойтись». Рыбы же там было просто видимо-невидимо. Так что ни голодная смерть, ни гибель от недостатка воды мне совершенно не угрожали. Я даже умудрился соорудить себе небольшой импровизированный навес из широких ярко-фиолетовых листьев, что росли на местных деревьях. А снизу постелил таких же листьев, только сухих. Набрал сочных съедобных плодов, которые валялись там повсюду, и устроился наконец-то отдыхать. Прямо как турист на курорте. Я даже, помню, что не слишком-то и обрадовался, когда вечером того насыщенного событиями дня увидел проплывавший мимо меня экскурсионный катер. На нем находилась небольшая группа слегка подвыпивших туристов, которая, судя по всему, намеревалась отдохнуть на этом острове. А тут вдруг я.

Ну, что мне оставалось делать? Пришлось объяснить им, что со мной произошел несчастный случай, и что я даже не помню, вследствие, очевидно, частичной потери памяти, где нахожусь. Они же мне сообщили, что это Лонетта — планета-курорт. И что они меня сейчас доставят в местный госпиталь, а там уже со мной пусть медики разбираются. Я не возражал.

В больнице же, после, пожалуй, несколько небрежного осмотра, мне сообщили, что я в полном порядке, и что моему здоровью ничто не угрожает. А поэтому могу себе спокойно отправляться на свою родную Тэю, откуда меня к ним, как они выразились: «дурным ветром занесло».

Вот так, уважаемые слушатели, я и вернулся назад к себе домой. Но знаете, кто меня встречал в нашем тэянском космопорте? Вот никогда не догадаетесь, — Скит улыбнулся, — капитан той пропавшей экспедиции. И хотите верьте, а хотите нет, но из них, из тех бедолаг, вообще никто тогда не пострадал. Сами же они примерно так описывали все то, что с ними произошло, — тут Скит достал из кармана небольшой магнитно-дисковый диктофон, поставил его на стол и, повернув динамиками к слушателям, включил воспроизведение:

— Я, капитан батискафа за номером 1780, — начало вещать устройство, — делаю эту запись по просьбе научного комитета Правительства Тэи в рамках расследования катастрофы, которая нас постигла. Мы находились на Лонетте с миссией, цель которой не может быть мной разглашена даже в рамках этого расследования. Но все же могу сообщить, что мы изучали склоны вулкана по указанным в моем отдельном докладе координатам. В тот день сейсмическая активность вулкана явно снизилась, отчего мы совершенно не сомневались в безопасности нашей миссии. Мы прошли под водой над самой вершиной горы и стали спускаться в жерло. Потом был взрыв. Я не могу ни вам, ни уважаемым членам научной коллегии объяснить, что же тогда произошло. По всей видимости, мы должны были погибнуть. Но потом была новая вспышка, еще более яркая, как от лопнувшего высоковольтного предохранителя. После чего я пришел в себя. Экипаж мой находился на месте. Все довольно скверно себя чувствовали, но были живы. Потом мы поднялись на поверхность. И это была та самая планета, на которой я сейчас и нахожусь. Однако, как это выяснилось уже чуть позже, в бессознательном состоянии мы пробыли очень долго. Два дня. Причин того, что с нами случилось, я не знаю. Каких-то догадок о природе произошедшего у меня нет. И добавить мне нечего.

Запись закончилась. Скит Йонтра тоже молчал. Чуть сощурив глаза, он каким-то невидящим взглядом смотрел в пространство прямо перед собой и едва заметно потирал щупальцем нижнюю часть клюва. Наконец, будто очнувшись от этого полузабытья, он мельком глянул на слушателей и с некоторым сомнением произнес: «Вот видите, эта запись свидетельствует…»

— А, впрочем, — тут он как-то смешно крякнул, и словно отмахнувшись от чего-то добавил, — ни о чем она не свидетельствует. Нет. И тут уже ничего не поделать. Так что в данном случае я могу лишь одни предположения строить. — После этих слов он начал переползать из стороны в сторону и после еще одной, но уже короткой паузы продолжил:

— Я считаю, хотя мои коллеги по Университету думают и иначе, что в данном случае мы с вами имеем дело с так называемым «тоннельным переходом». Все вы, конечно, знаете о чем я, собственно. И в квантовой физике подобное явление, когда частица исчезает в одном месте, а появляется в другом, вполне изучено. Но вот для аналогичных тяжелых объектов, как батискаф, например, подобные «фокусы» всегда считались невозможными. Абсолютно.

И тем не менее, если опираться на известные, вполне достоверные факты, то все, что произошло тогда, иначе, кроме как биполярным тоннельным переходом и объяснить-то ничем нельзя. Ну, сами посудите. Точки входа и выхода той экспедиции и мои практически совпадают. Они с Лонетты попали на Тэю, а я — как раз наоборот. Затем, — то единое время выхода из состояния пространственной неопределенности. Ведь я тогда занялся поиском пропавшей экспедиции ровно через два дня после происшествия с батискафом. Подчеркиваю, через два дня. И именно в тот момент капитан со своей командой появился здесь у нас. Так что, полагаю, аргументы вполне убедительные. А поэтому, мы тут с вами вполне уверенно можем утверждать, что случилось именно невозможное. То есть то, чего с точки зрения современной физики быть не может ни при каких обстоятельствах. Впрочем, я, конечно, не откажусь и от иных версий случившегося. Тем более, что во всем этом, как подозреваю, замешано как-то еще и мое зеркало отражений. Но, признаться, эта материя для меня совсем уже темная. Ну что, есть у кого-то иные версии случившегося?

Но, конечно, никто ничего дельного предположить не мог. И после некоторого совещания у стола Скита, все, вполне удовлетворенные полученными разъяснениями, и, даже совсем не обратив внимания на то, что рассуждали о невозможном, стали потихоньку расходиться.

Сам же рассказчик так и остался сидеть за своим столом. Он отчего-то грустно смотрел на свой, теперь уже молчаливо стоявший перед ним диктофон и думал: «Зря я, наверное, рассказал сегодня эту историю. Ведь никого я так и не переубедил, и не заставил даже задуматься. Кому какое дело, что в нашей бесконечной Вселенной есть место для всего и даже для невозможного. Что она принципиально непознаваема и только лишь иногда, причем весьма деликатно, „намекает“ нам на это. Ну а мы, — тут он посмотрел вслед расходившейся публике, — стараемся ничего этого не замечать. И предпочитаем оставаться в своем таком уютном, наукообразном, но страшно ограниченном невежестве, даже и не подозревая о том, что в сущности ничего не можем в этом мире, в котором возможно все».

22. Внутренняя защита

— Сегодня, — обратился Скит Йонтра к аудитории, — я расскажу вам, пожалуй, одну из самых неприятных историй из тех, что когда-либо случались со мной. Поэтому предупреждаю сразу, что если кто обладает повышенной брезгливостью или впечатлительностью, то смотрите сами, нужно ли вам все это выслушивать. Конечно, мне сейчас уже довольно легко рассуждать о столь отдаленном прошлом. Однако в тот день, когда моя жизнь висела буквально на волоске и мне было особенно тяжело, я все же кое-что понял. И это не об умении спасать себя физически при помощи щитов или оружия, а об умении терпеть. О внутренней защите, которая значительно мощнее внешней, отчего и позволяет нам подчас вынести то, что кажется невыносимым.

Произошла же вся эта история очень давно. Я тогда еще лишь только закончил службу в армии и летел по каким-то своим делам на пассажирским звездолете, курсировавшим между мирами Онто и Ралт. Путь тот был не близким, поэтому мы делали несколько промежуточных остановок. На одной из таких остановок ко мне подсел пассажир. Он сначала долго меня разглядывал, а затем достал информационную пленку и некоторое время как будто читал. Потом он отложил пленку в сторону, посидел еще немного, словно размышляя о чем-то, и вновь, причем на этот раз уже совершенно бесцеремонно, на меня уставился. Наконец я тоже не выдержал, и посмотрел на пассажира.

— Скит! — едва не закричал тот, всплеснув длинными мохнатыми лапами. — Ты что, не узнаешь меня? Да это же я, Фитл. Ну?

— А-ах да-а, узнаю, кажется, — протянул я неуверенно. — Ты, вроде, служил в трианском штурмовом подразделении?

— Ну да, конечно, — отозвался тот. — Узнал наконец. А я все сижу и думаю, ты — не ты. Ну, как поживаешь? Все наукой балуешься?

— Может и наукой, — ответил я несколько раздраженно, — а сам-то ты что, все мотаешься по разным мирам в поисках приключений?

— Да ладно тебе, не сердись, я ведь просто так спросил, для поддержания разговора, так сказать. Но на самом-то деле, ты ведь сейчас почти что и угадал. И я действительно направляюсь в одно место, в такое место… что и сказать не могу.

— Куда же это? — я слегка улыбнулся.

— Ну, не знаю, — произнес мой знакомый неуверенно. — А, впрочем, ладно. Тебе по старой памяти скажу. Только ты смотри, никому ни звука, понял?

— Хорошо, хорошо, — я уже сдержался, чтобы не рассмеяться. — Ну, что там у тебя за дело такое, секретное?

— Муск, — прошептал Фитл и тут же словно мелкий воришка, оглянулся по сторонам.

— Му-уск? — протянул я также тихо, — но ведь это же…

— Да-да, наркотик, — мой приятель явно занервничал. — И нечего повторять, а то весь салон скоро знать будет.

— Да ладно, ладно, я молчу, но зачем тебе?

— Как это зачем, — он даже не понял вопроса, — а деньги?

— Деньги? И это все? Ну, знаешь ли, Фитл, такого я даже от тебя не ожидал. Так рисковать из-за каких-то там…

— Каких-то, каких-то, — Фитл опять перешел на шепот, — но только должен я, понимаешь, много должен. И это мой единственный шанс расквитаться с долгами и обрести свободу. А иначе я всю жизнь буду работать на… ну в общем, тебе лучше не знать, на кого.

— Понятно, — произнес я уже более серьезным тоном, — доигрался, значит. А ведь тебя предупреждали, разве нет? Если память мне не изменяет, еще в армии тебе говорили многие, что доиграешься ты.

— Знаю, все знаю, Скит. Но что же делать? Придется рискнуть. Да и риска там особого нет. Нужно всего лишь пробраться через паучьи поля, взять немного муска и все.

— Все? Да что ты говоришь?! А Миссы, да ты хоть вообще знаешь, кто это?

— Пауки, что ли? — Фитл даже хмыкнул. — Да это все ерунда. У меня и мазер с собой есть. Так что они нам ничего не сделают.

— Нам? — переспросил я, начиная уже догадываться, к чему он клонит.

— Скит, ну пожалуйста, помоги мне, — едва не взмолился мой приятель. — Ведь про работу на тех, как бы их поприличнее назвать, — «кредиторов», я ведь только так сказал, чтобы не слишком пугать тебя. На самом же деле все значительно хуже. Меня просто пристрелят и все. Понимаешь ты, убьют.

Я промолчал. Действительно, похоже было, что мой приятель и вправду на этот раз вляпался по-крупному. Во всяком случае, глаза его не лгали. Ну, что мне оставалось? Бросить его? Пускай выбирается, как хочет? Не привык я как-то вот так обходиться со своими армейскими товарищами. Да и совестно было бы вообще оставить кого бы то ни было в таком отчаянном положении. К тому же, само предприятие, на которое Фитл решился, представлялось мне тогда не очень-то и опасным. Ну Миссы, ну что они нам сделают, ведь мы же не безоружными к ним заявимся. А может и вообще сумеем пройти те поля незамеченными.

— Ладно, Горт с тобой, — решился я наконец, пока мой приятель изучающе глядел на меня, — полетели за твоим муском. Но только учти, — тут я, насколько мог, сделал строгое лицо, — что теперь ты должен будешь уже непосредственно мне. А я своих долгов не прощаю.

— Понял, все понял, приятель, — засмеялся Фитл. — И, — он еще помолчал немного, подумав о чем-то, но добавил, — спасибо тебе большое.

— Да не за что пока.

Мы вышли на следующей остановке. И, как было Фитлом заранее предусмотрено, пересели на легкий межпланетный челнок. Его, как уверил меня мой приятель, нельзя было просто так засечь с боевых пограничных радаров, а значит, мы могли спокойно добраться на нем до той, кстати, строго запрещенной для посещений планеты.

Наш совместный, но вовсе не комфортный полет, поскольку тот челнок был рассчитан только на одного пассажира, действительно прошел вполне себе спокойно. Поэтому примерно через сутки с небольшим мы уже высадились с ним на Верне. Как раз той самой планете, где и водились Миссы со своим муском. Сам-то я никогда там прежде не был и поэтому судил о том мире лишь понаслышке. На самом же деле Верна оказалась куда более неприглядным местом, чем я ожидал. Низкие багровые облака, сильный завывающий ветер. Судя по сухости почвы — практически полное отсутствие воды и какой бы то ни было растительности. Все это, а также еще нечто неуловимое, что присутствовало, как казалось, в самой атмосфере того мира, производило поистине гнетущее впечатление.

Оглядевшись вокруг и прихватив снаряжение, мы неспешно двинулись в путь. Идти там, впрочем, было совсем недалеко. Поэтому примерно через час с небольшим мы уже увидели те широкие поля. Затянутые от края до края бледной паутиной, которая едва заметно колыхалась, явно не совпадая почему-то с порывами ветра, они мне сразу ужасно не понравились. Да и вряд ли могло быть иначе. Нечто чужеродное чувствовалось в них. Мерзкое и смертельно опасное. Да еще этот сладковато-тошнотворный запах, который доносился до нас оттуда. Однако отказываться и поворачивать назад было уже как-то глупо, и я, скрепя сердце, двинулся вслед моему приятелю. Он же, судя по всему, и вовсе не был удручен окружавшим нас унылым пейзажем и бодро шагал навстречу своей, как потом выяснилось, неминуемой гибели. Впрочем, его не Миссы убили и он не запутался в паутине. С ним все случилось иначе, но, — Скит посмотрел на слушателей, — об этом чуть позже.

Так вот, приблизившись к тем полям, мы осторожно, чтобы не задеть паутины, стали пробираться к одному из их центров. Центры — это такие большие полупрозрачные кристаллы, от которых в разные стороны и расходились нити тех паутин. Миссы их вроде там как специально устанавливали, чтобы привлекать свою добычу. С кристаллов же, а точнее, с их граней, и стекал тот самый муск, за которым мы пришли. Он скапливался в небольших студенистых лужицах под ними. Будучи сначала абсолютно прозрачным подобно слезе, он, по мере отвердевания, становился сперва мутновато-серым, потом светло-коричневым, а затем и буро-красным. И вот именно этот-то как раз темно-красный муск и скупали барыги, о которых мой приятель рассказал мне во время нашего с ним совместного полета.

Поначалу наше путешествие к кристаллам шло вполне себе спокойно. Паутина была с очень крупными ячейками, в которые мы и наступали. Правда, сами эти ячейки постепенно сужались по мере нашего продвижения к цели, но все же не настолько, чтобы мы не могли в них попасть. И вот, спустя всего каких-нибудь пятнадцать минут, мы уже у первого кристалла. А под ним, как мы и надеялись, был муск. Много. Мы отламывали его крупными кусками как затвердевшую смолу и складывали друг другу в рюкзаки, что висели за нашими спинами. Потом мы направились ко второму кристаллу.

— Слушай, Фитл, — обратился я к приятелю шепотом, — а нам уже не хватит того, что есть?

— Да хватит, конечно. Вот только…

— Что только? — я остановился. — Ты же сказал, что тебе надо с долгами рассчитаться или нет?

— Да надо, надо, чего встал? Но ведь на жизнь-то тоже нужно немножко прихватить, ну хоть самую малость.

— Нет, дорогой, — парировал я твердо. — Я тут только затем, чтобы помочь тебе. А богатство уже зарабатывай сам как хочешь. Так что здесь мое участие в этом твоем «предприятии» заканчивается, и я поворачиваю назад.

Фитл был явно не готов к столь жесткому ответу с моей стороны, отчего и буквально застыл на месте. Но вскоре, чуть поразмыслив, все-таки решил последовать за мной, побоявшись, видимо, лазить по паутине в одиночку. И, в общем-то, это решение спасло тогда ему жизнь. Поскольку едва лишь он двинулся в мою сторону, как буквально в полуорре от его головы просвистела белая паучья нить.

Это было так неожиданно, что в первый момент мы даже растерялись. Но армейский опыт все же взял свое, и мы, быстро спохватившись, изо всех сил пустились бежать. Не обращая уже внимания на то, что наступаем на паутину, мы неслись так, словно бы за нами гнался сам Горт. Да если по совести и сказать, то неизвестно еще, что было бы хуже. Оборачиваться мы не смели и только лишь изредка успевали поглядывать вниз, чтобы, не дай бог, не споткнуться. Но, как мы ни старались, жуткое шуршание и постукивание когтистых лапок о камни поля все приближалось. Их было явно много. И вот, когда зловещее поцокивание было уже совсем рядом и казалось, что нам не спастись, Фитл вдруг крикнул: «Ложись!» Повинуясь все той же армейской привычке к безоговорочному подчинению, я упал, а приятель мой упал рядом. После чего что-то звякнуло, скрипнуло и… нас накрыло бронированным защитным куполом. Это был обыкновенный складной армейский купол. И Фитл его явно где-то стащил. Он и раньше-то не отличался особой щепетильностью в подобных делах, но я еще никогда не был так рад этой его дурной привычке, как в тот момент.

В темноте мы начали ощупывать друг друга, пытаясь определить, кто где лежит. Потом включили фонарики, а затем услышали и зловещее шипение. Это были Миссы.

— К-кажется, я понял, почему их так называют, — проговорил мой приятель сбивающимся от страха и волнения голосом.

— Д-да уж, — ответил я, — шипят. А еще цокают так… жутко.

И действительно, по нашему куполу, который был, к счастью, очень надежным, кто-то легонечко так постукивал. С разных сторон. Словно бы старался отыскать в нем хоть какую-нибудь лазейку, чтобы добраться до его содержимого.

— Горт вам с лао! — крикнул Фитл, нервно усмехнувшись. А потом посмотрел на меня и почти уже нормальным тоном добавил, — ты чего ж это не стрелял-то, Скит?

— А ты чего? — нашелся я быстро с ответом. — А-а, молчишь? Вот и я про то же. Ты их, сколько там было-то, видел?

— Не-а, но не меньше сотни.

— Вот-вот. Много бы мы там с тобой успели настрелять. А они видел как… плюются.

И тут мы с Фитлом едва ли не всем своим существом почувствовали нечто отвратительное, отчего и разом посмотрели друг на друга. Вонь, там была жутчайшая вонь под нашим куполом. Что это было такое, мы сначала даже и не поняли. А когда посмотрели вниз… — Скит нервно выдохнул, — уж лучше бы мы этого и не делали. Я не буду вам, конечно, сейчас описывать все то, что мы тогда с ним увидели. Могу лишь только сказать, что лежали мы вовсе не на земле, и что кости были, пожалуй, наименее мерзким элементом того месива, что находилось под нами. Еще же там что-то медленно шевелилось, чавкало и ползало. В общем, такого кошмара и отвращения, как в тот день, я никогда еще в своей жизни не испытывал. Посмотрел я и на своего приятеля. Он, похоже, тоже все понял, потому что был бледен как полотно и дрожал всем телом так, что это было заметно даже при свете наших фонариков.

Так мы и сидели с ним под тем куполом в течение нескольких часов, не произнося уже ни единого слова и кое-как, урывками дыша от нестерпимого смрада. Тем временем Миссы, по всей видимости, окончательно убедившись, что добыча для них недоступна, один за другим вернулись по своим норам. Дожидаться того, что мы когда-нибудь все же выберемся из-под своего укрытия от нехватки пищи или воды, они, естественно, не догадались. Мы же, соблюдая все возможные меры предосторожности, открыли наш купол, после чего, и безо всяких дополнительных приключений, добрались до своего челнока.

Впрочем, тот муск не слишком-то помог Фитлу. Он, конечно, его продал тогда и расплатился с долгами. Но, как это выяснилось уже намного позже, продал он его не весь и сам решил немножко попробовать. Бог знает, зачем ему это было нужно. Может и вправду его внутренняя защита дала в тот день небольшую трещину. Подобные же эксперименты с наркотическими веществами редко когда заканчиваются благополучно. Вот и Фитл, «просидев» на том муске примерно с полгода, заработал сильнейшее нервное расстройство, отчего впоследствии и покончил с собой. Получалось, что Миссы, пусть возможно и косвенно, но все же до него добрались.

23. Свободный день

Погода на Тэе стояла пасмурная. Дождь начался еще затемно, а ближе к утру, когда стало светать, ветер пригнал с Великого океана еще и туман. Да такой густой, что казалось, весь мир вокруг обернули плотной белой тканью, которая хотя и ограничивала видимость, но при этом и резко усиливала даже самые слабые звуки. Однако Скит Йонтра вовсе не переживал по поводу происходящего на улице. Наоборот, он был даже рад сделать пусть хотя и небольшой, но все же перерыв и попросту отдохнуть ото всех этих историй. Да и против пасмурной погоды он также ничего не имел. В такие дни ему как-то по-особому легко думалось и мечталось. Когда он, словно растворяясь во влажном воздухе, уже не столько видел, сколько чувствовал окружавшее его туманное пространство, а лишенная реальных преград фантазия лишь дорисовывала самые причудливые картины. Но вообще, конечно, земноводные не слишком-то любили прохладную погоду. Когда их движения становились какими-то медленными и тяжеловесными, хотя и более плавными.

Наступил полдень, и Скит, как с самого утра еще запланировал, плотно перекусил, после чего накинул на себя легкий плащ и с каким-то особым удовольствием выполз из дома. Дождь на улице, подгоняемый порывами ветра, все так же хлестал. Отскакивая барабанной дробью от керамической крыши и глухим шуршанием от травы и листьев, он теперь как будто несколько ослабевал, хотя и оставался все еще довольно сильным. Скит поежился и шагнул вперед. Его приятно окатило освежающей прохладой, которая за несколько секунд начисто смыла с него все остатки домашней расслабленности и послеобеденной дремы. «Ух, как сильно льет», — пробормотал он невольно вслух. После чего вдруг оглянулся, как будто его кто-то мог здесь услышать. Но никого, конечно, рядом не было и он, вполне удовлетворенный этим обстоятельством, уже спокойно и уверенно пополз по направлению к побережью.

Под его щупальцами скрипел мокрый песок, а журчавшие ручьи, стекавшие с лесной возвышенности, наталкивались на него как на преграду. Они обдавали Скита едва ли не до пояса грязной и по-летнему теплой дождевой водой. Брызги разлетались от него в разные стороны, создавая впечатление, что по песчаной полосе двигался какой-то странной конфигурации корабль. «Да-а, это я так весь тут перемажусь, — снова пробормотал Скит, — ну да ничего, если грозы не будет, то окунусь в океан и все». Он также еще подумал и про свой длинный плащ, который теперь был уже совсем грязным. Заляпанный песком и частичками черной почвы вперемешку с былинками травы, он натолкнул Скита на мысль, что купаться ему теперь придется, по всей видимости, прямо так, одетым. Наконец, по прошествии примерно получаса, он добрался до того места, где находилась его так называемая «дикая кафедра».

Устроившись в своем плетенном из морских лиан кресле, он облокотился на свой, почти знаменитый уже мраморный стол, который сейчас оказался неожиданно теплым. Да так там и замер, вглядываясь в туманную хмарь, что повисла над океаном. Эта серо-белая пелена простиралась над водой насколько хватало глаз. От горизонта до горизонта. Впрочем, сегодня даже само понятие «горизонт» несколько размывалось и не могло быть уже в точности применено к тому, что он видел. Ведь всего в нескольких сотнях орров от берега волны и туман совершенно сливались в единую воздушно-водяную взвесь, в которой почти ничего нельзя было разобрать. Скит посмотрел прямо перед собой. По мраморной поверхности стола скользили то в одну, то в другую сторону подгоняемые ветром крупные дождевые капли. А ветер задувал их порывами прямо на него, обдавая незадачливого йонтру мелкими, прохладными брызгами. «Ух, как дует», — на этот раз уже просто подумал Скит. После чего стал водить кончиком щупальца по поверхности стола, собирая эти капли. Занятие это оказалось неожиданно увлекательным, и он сам того не заметил, как погрузился в воспоминания.

Но дождь не утихал. Налетая сильными порывами, он в конце концов все же вывел совсем было застывшего словно каменное изваяние йонтру из состояния легкого оцепенения и буквально заставил того подняться с насиженного и пригретого уже места. «Странное чувство, — подумал Скит, — вот вроде бы и не холодно совсем, и дождь вполне себе по-летнему теплый, а долго засидишься, и все, мерзнуть начинаешь. Правду говорят, что в такую погоду легче всего простудиться. Уж больно коварная она».

Слева от него простирался дикий лес, который по мере сужения песчаной полосы подступал к воде почти вплотную. Плавно-шевелящиеся лианы стали доставать до Скита своими длинными протокорнями. Но едва дотронувшись до его щупалец, отчего-то вздрагивали и, шурша мокрым песком, потихоньку уползали назад в темноту. Зверей видно совсем не было. Они не были такими романтиками, как Скит, и «размышляя» более прагматично, предпочли сегодня остаться в своих норах, дуплах и гнездах. В дикой природе все было куда более сурово, чем в жизни разумных существ. Одна малейшая ошибка или неосмотрительность могла стоить тебе не только здоровья, но и самой жизни. Там не было места для праздной сентиментальности.

«И все же хорошо, что мы, йонтры, разумные, — начал размышлять Скит. — Мы можем себе позволить, и именно из-за этого, кстати, вот так просто мечтать, гулять под дождем, да и вообще вести себя, как нам заблагорассудится. Всегда мы можем рассчитывать на экстренную помощь, если с нами вдруг что-то произойдет. Больницы у нас есть, службы спасения, школы, научные лаборатории, суды…» Тут Скит осекся, да так резко, что аж остановился. «Мдам-льк, суды. Но ведь если у нас есть суды, то есть и тяжбы, и преступления, и обвинительные приговоры. И тюрьмы». Тут он снова посмотрел в сторону леса. Там дождь не так бушевал, как на открытом пространстве. Скапливаясь на листьях и ветвях деревьев, стекая затем по ним вниз, он уже не представлял из себя ту неудержимую стихию, которая иногда даже Скита — а он был вовсе не слабым — сбивала с намеченного пути. «А ведь действительно, там-то у них, пожалуй, и потише будет, — продолжил он размышлять, — и, кстати, не только во время дождя. Звери хотя и случается, что ранят или даже убивают друг друга, но все же и не доходят при этом до такого, как мы, разумные. Ведь таких кровопролитных войн в этой, так называемой, дикой природе, вообще не бывает. У нас же все наоборот. Мелких конфликтов мало, на что у нас суды и есть, но зато потом, „когда можно“, мы уже не мелочимся».

Далее по пути его продвижения песчаная полоса совсем сужалась, и лес подходил вплотную к воде. Скит остановился. «Ползти или не ползти», — крутилось у него в голове. Но повинуясь давно приобретенной привычке к решительным действиям, он упрямо, слегка выставив вперед два щупальца, двинулся дальше. Ему даже пришлось залезть по пояс в воду, поскольку пробраться меж сплетенных в невообразимые узлы лиан было решительно невозможно. «Вот она, вода, — на этот раз уже не то чтобы подумал, а как-то почувствовал Скит, — родная стихия. Что может быть лучше и приятнее тебя». И действительно, вода, как это, наверное, бывает лишь при дожде, была на удивление теплой. Она согревала щупальца Скита и успокаивала его. А он, вдруг поддавшись какому-то резкому и неудержимому порыву, взял и плюхнулся со всего размаху в шумный и бурлящий океан. И это был конец. Той, прибрежной жизни. Там, на берегу, он был совсем другим Скитом. Немного неповоротливым, иногда ворчливым и весьма требовательным к своим студентам. Здесь же он был по-настоящему дома. Сильный и ловкий, могущий проплыть до ста тысяч орр всего за один день. Не обращавший внимания на всякие житейские мелочи, целеустремленный и лишенный каких бы то ни было сомнений. И пусть тот дом, в котором он постоянно жил, ел и спал, находился на берегу, все же древние инстинкты давали о себе знать. Иногда необоримо. В такие дни Скит, сославшись то на недомогание, то на какие-нибудь искусственно выдуманные дела, сбегал с университетской кафедры и тихонько, чтобы никто не видел, заныривал под воду. Сейчас же он явно наслаждался. Плавать в дождь, когда на поверхности бушует стихия и дует пронизывающе-холодный ветер, было невообразимо приятно.

Но нужно было двигаться дальше. Сегодня, и сам даже не зная зачем, он наметил себе цель — добраться до узкого каменистого перешейка, что соединял побережье с небольшим необитаемым островом, который находился примерно в пятистах оррах от берега. Его и сейчас было хорошо видно. Весь покрытый густым лесом и напрочь лишенный прибрежной полосы, он нависал над водой сумрачной туманной тенью. О его берег, значительно более крутой, чем тот, рядом с котором сейчас плавал Скит, разбивались набегавшие океанские волны. А ветер, закручиваясь в вихрь от столкновения с кронами деревьев, срывал и уносил с них пену, разбрасывая ее по поверхности воды то шлепками, то распыляя веером. Это была настоящая стихия, отчего Скит, некоторое время наблюдавший за всем этим, невольно поежился. Но как же все это было прекрасно! У него даже появилась мысль, а не доплыть ли до этого острова, вот прямо так, напрямик? Однако он все же отказался от этой затеи, памятуя о том, какие мощные водовороты иногда таятся в этих внешне совершенно безобидных заливчиках.

Наконец лес стал отступать. И песчаная полоса, еще несколько орр назад совершенно пропавшая, появилась снова. Далее она только расширялась. Скит выбрался на берег. Уже из действительно полусонного состояния теплой расслабленности и покоя он попал на территорию, где властвовали ветер, дождь и холод. Впрочем, дождь сейчас уже совсем заканчивался. Вот только от этого было ни капельки не легче. Сильнейший ветер обдувал его вместе с одеждой, целиком, не оставляя мокрому йонтре ни малейшего шанса на то, чтобы согреться. Скит начал злиться. На себя. «Вот чего это мне взбрело в голову ползти куда-то в такую погоду, — ворчал он. — Ведь все уважающие себя йонтры сидят сейчас дома. Или, на худой конец гуляют, но только так, совсем чуть-чуть. Всего лишь для того, чтобы немного подышать свежим воздухом или размяться. И уж одежда у них точно сухая. И плащи они носят до самой земли, и накидки. А я что? Романтика — романтикой, но ведь голову-то терять, наверное, тоже все-таки не стоит. А ведь мне еще, — тут он посмотрел туда, где предположительно находился его дом, — и обратно нужно как-то доползти».

Но все было не так уж и плохо. Ветер хотя и дул очень сильно, но все-таки и не был настолько холодным, как Скиту показалось вначале. Дождь же к тому времени уже совсем прекратился, отчего его плащ, теперь абсолютно чистый после импровизированного купания, быстро сох. «Вот она, природа, какая, — Скит вдруг заулыбался. — Она и обидит тебя, и промочит всего, и даже заморозит, но затем и согреет, и пробудит невесть откуда взявшиеся силы». И действительно, постепенно обсыхая и согреваясь от быстрого движения, Скит теперь как будто бы обрел второе дыхание. Он уже едва лишь только не бежал, если такое вообще можно было сказать о земноводных. Наконец он остановился и, вновь поддавшись какому-то первобытному, но опять-таки неудержимому порыву, закричал. Крик его был громким. Как и все йонтры, Скит умел кричать по-настоящему. Будто скрип падающего, не до конца подпиленного старого дерева, он пробирал буквально до мурашек. Гулкое эхо, птицы, взмывшие над лесом едва ли не до смерти напуганные неожиданным и резким звуком, шум ветра и плеск прибрежных волн разом и со всех сторон окружили Скита. У него даже появилось ощущение, что он вот только что вышел из своего дома и, неожиданно очутившись на этом вот самом месте, резко и всем своим существом почувствовал все очарование и притягательную силу окружавшей его дикой природы.

Однако, спустя несколько мгновений, наш путешественник снова весь ссутулился и, едва ли не воровато озираясь по сторонам, пополз дальше. Нет, Скит мог не беспокоиться, его никто не слышал. Быть может, лишь некоторые лесные обитатели, да редкие морские рыбы, неосмотрительно подплывшие в такой сильный шторм слишком близко к берегу. «Чего это я так испугался? — подумал он про себя. — Ну крикнул разок, с кем не бывает? Может, я хотел отпугнуть подальше дикую лао. Говорят, они в последнее время стали часто выходить из леса». «Впрочем, нет, — продолжил он размышлять, — чего лукавить-то, все это страх. Обыкновенный страх и ничего более. Все мы боимся, там…» — он махнул щупальцем в сторону города, уже и вовсе не заботясь, как бы это могло выглядеть со стороны. «А вот там… — тут он посмотрел на остров, уже, видимо, недостижимый для него сегодня, — там страха нет. Во всяком случае, он не такой всеобъемлющий, как в нашей, цивилизованной, так сказать, жизни. Звери, вон, тоже боятся. Но тогда они убегают, и страх их остается позади. А мы что? Так и живем всю свою жизнь, боясь лишнее слово сказать или сделать что-нибудь „не то“. И нет у нас уже, наверное, ни сил, ни возможности избавиться от всего этого».

Скит тоскливо посмотрел вперед. До перешейка, что он наметил себе в качестве цели сегодняшнего похода, было еще так далеко. А он уже устал. Устал бороться и с этим ветром, и с песком, по которому так трудно было ползти. Да и от своих собственных мыслей, не дававших ему покоя. Если бы он как следует сосредоточился, отбросил все ненужное, перестал думать и отвлекаться на разные мелочи, он бы, конечно, достиг цели. А так, — лишь самого себя замучил, нидокуда не дополз, да и не додумался ни до чего путного. Скит сел. Что было делать? Ведь уже и вечер должен был скоро наступить. А в такую погоду этого вполне можно было и не заметить. Желания же ползти вперед у него к тому моменту и вовсе не осталось. Да и назад, тут он снова посмотрел по направлению к дому, ползти тоже было как-то лень. «Что же мне, — спросил он себя вслух, — тут, что ли, ночевать оставаться?» Но нет! Все же он был йонтра. Цивилизованный и разумный житель этой планеты. Пусть, вон, дикие звери спят вот так на природе, которая для них и стол, и кров. Такая жизнь была не для него.

Покопавшись во внутреннем кармане своего безразмерного плаща, Скит достал портативный квантовый переговорник, набрал номер, и уже через несколько минут над ним повис вызванный им городской дежурный флаер. Водитель которого, после того как Скит, пыхтя и бормоча что-то неразборчивое, залез вовнутрь, еще долго, молча и с явным недоверием поглядывал на него: «Что этот йонтра делал тут один в такую погоду? Прятался он от кого-то или, может, прятал что? А, может, сообщить об этом властям? Пусть принимают меры к этому явному изгою нашего цивилизованного общества».

24. Время

— Расскажу-ка я вам, уважаемые слушатели, о времени, — Скит Йонтра вылез из-за стола, щелкнул клювом и принялся переползать из стороны в сторону. — Все вы, конечно, знаете, что это такое. Однако не всем из вас, наверное, известно, что времени бывает два типа, и что второй тип времени, помимо обыкновенного, так сказать, физического, есть время биологическое. Впрочем, и этот факт, возможно, известен некоторым из вас. Ну а если и так, то мне сегодня, пожалуй, и легче придется, потому что мой рассказ будет посвящен как раз этому типу времени.

Ни для кого не секрет, что время, по крайней мере, физическое, создается веществом. Само пространство, если его понимать таковым, каково оно есть, то есть абсолютно пустым, находится вне времени, поскольку не способно меняться. Да и чему там меняться, собственно, если оно пустое. Происходят, конечно, и в пустом пространстве так называемые флуктуации, когда из ничего рождаются пары частиц-античастиц. И хотя они почти мгновенно исчезают, но тем не менее за период своего существования все же успевают вызвать некоторые временные колебания. Впрочем, как я уже сказал, все это процессы весьма скоротечные, которые, пожалуй, можно было бы сравнить лишь с обыкновенной пеной, — тут Скит Йонтра поглядел на прибрежные океанские волны, которые накатывали на золотистый пляжный песок и растекались по нему шуршащей и колышущейся пеной. — Мдам-льк, — продолжил он, — так вот, пена. Но я, конечно, не буду сейчас подробно останавливаться на физике времени неживой природы. Просто так уж случилось, что в мире живых существ время ведет себя примерно так же и имеет точно такие же законы.

Вы никогда не замечали, например, что в городе время течет как будто чуть медленнее. Ну, то есть все вокруг вас, наоборот, меняется быстрее, однако вы сами как-то отстаете от этого процесса. И вот уже недели проходят и месяцы, а иногда и годы, а вы все такими и остались как прежде, и только лишь сожалеете, что время прошло так незаметно. Или вот другой пример. Наверняка вы встречали таких представителей, да в общем-то любых рас, которые всю свою жизнь, так и остаются как будто бы детьми. Нет, они, конечно, стареют физически. Однако духовный их мир совершенно не развивается и, словно замерев в периоде еще детства, таким и остается до самой их старости. И только перед самым концом, эти, я бы сказал, несчастные, вдруг спохватываются и начинают осознавать, что их жизнь прошла, в общем-то, впустую. И позволю себе еще и третий пример: когда иные, но уже напротив — яркие личности, прожив, быть может, и не слишком долгую по физическому времени жизнь, успевают столько всего придумать и совершить, что другим бы, наверное, и на две их жизни хватило. Все это и есть примеры так называемого биологического времени, которое существует само по себе и от времени физического никак не зависит.

Но что же порождает это время второго типа, как я его назвал. Да любое живое существо. Мы с вами — есть источники этого времени. Сама жизнь, что в нас теплится — его источник. Но, как и с временем физическим, с этим типом времени также возможны разного рода процессы и изменения. Примеры, которые я только что привел, являются, по сути, прямым подтверждением этих слов. То есть наше с вами «живое» время также можно, при определенных условиях и сжимать, и растягивать. Его, пожалуй, можно иногда и вовсе остановить, как в упомянутом мной примере с «вечными», как я их называю, детьми.

Но, что же, спросите вы, является теми тормозами или катализаторами скорости движения живого времени? Да примерно то же самое, что и в случае с временем «не живым». Как то: концентрация слишком большого числа живых существ в одном месте, например в городе (аналогия с физической массой, замедляющей «неживое время»). Или вечная спешка куда-либо, когда ваши мысли и чувства, то есть именно внутренний мир, меняются так быстро, что вы и сами словно бы не поспеваете за ними, — аналогия с релятивистскими скоростями в обычной физике. Помните, наверное, поговорку: «Никогда не опаздывает тот, кто никуда не торопится». Это как раз вот об этом. Или, например, еще финансовая или политическая власть, которые могут наши с вами биологические часы уже и вовсе остановить. Например, при тоталитарных режимах, когда граждане таких государств навечно остаются как будто бы детьми и всю свою сознательную жизнь «поют и смеются», как дети. Впрочем, — этот пример является, по сути, тем же, что и пример с городом, но только в более духовно-концентрированном виде.

И не удивляйтесь, пожалуйста, — Скит почти строго посмотрел на аудиторию, которая уже начинала шушукаться, — я знаю, о чем говорю. Да вы и сами-то разве никогда не замечали, что если самостоятельно определяете свою жизнь и решаете, где и как вам поступать, то и жизнь ваша становится более полноценной и насыщенной. Когда же это делают другие, то она словно бы теряет свой вес и переходит в мир иллюзий, фантазий и снов. Те же, которые вами управляют, своего никогда не упустят. И будут бороться за свою власть, подчас весьма жестоко. И это не удивительно, поскольку они, по сути, борются за свое личное, «живое» время, а следовательно, за свою жизнь. Уходите от них настолько, насколько возможно, не связывайтесь. Стройте сами свой мир, участвуйте в общих проектах, но не допуская над собой обмана или насилия. Конечно, нужно признать, что и в центре всякой власти есть свобода, а значит и «живое» время. Точно так же, как в центре любой планеты есть невесомость. Именно по этой вот как раз причине все тираны такие обаятельные. Однако в этот центр очень трудно попасть. Попробуйте, например, хотя это и намного проще, переселиться в центр какого-нибудь крупного мегаполиса, где все стоит баснословных денег.

Теперь же, уважаемые слушатели, проведя, так сказать, теоретическую подготовку, я перейду к одной истории, которая случилась уже непосредственно со мной. Был однажды, довольно давно, такой период в моей жизни, когда я очень много путешествовал. Причем в одиночку. Я взял тогда напрокат самый быстрый изо всех возможных звездолетов, какой только мог себе позволить, и отправился бороздить просторы Вселенной. Много разных миров повидал я тогда. Удивительных и, наоборот, весьма обыкновенных. Однако, как это ни странно, самое удивительное и, пожалуй, даже чудесное я обнаружил там, где, по здравому размышлению, вообще ничего не должно было быть.

Побывав едва ли не на половине всех обитаемых планет нашей Галактики, я решил немного передохнуть от переполнявших меня уже впечатлений и вылетел в темное межгалактическое пространство. Вот уж там была пустота так пустота. Ничего вокруг на многие миллионы световых лет. Но зато и все окружавшие меня Галактики были видны как на ладони. Очень захватывающее зрелище, скажу я вам. И весьма рекомендую всем тем, кто там еще никогда не был. Слабое антигравитационное поле светлой энергии, которая расталкивает материю во Вселенной, конечно, на меня почти не действовало. Однако именно оно, как подозреваю, а также огромная удаленность материальных объектов живой и неживой природы, привлекли туда одно совершенно удивительное создание. Я бы назвал его ангелом даже, но боюсь, — Скит мельком глянул на аудиторию, — показаться вам слишком уж сентиментальным.

А случилось следующее. Остановив как-то свой звездолет, чтобы в очередной раз полюбоваться панорамными видами, я вдруг заметил самым краешком глаза слева от меня очень слабое свечение. Я обернулся. Гляжу, — несусветное что-то, и такое большое, что даже и определить сложно. Некий светящийся плазмоид, едва колышущийся всем «телом» как от дуновений ветра. Этот объект, правда, тогда тоже словно бы почувствовал, что его заметили, и начал быстро сжиматься, приобретая все более и более определенную форму. Наконец, став уже совсем небольшим, примерно с меня ростом, он приблизился к моему кораблю и с явным любопытством заглянул через лобовое стекло вовнутрь. После чего, и будто совсем не замечая преграды в виде усиленной бронированной обшивки, проник в капитанскую рубку и уселся в кресле рядом со мной. Это был такой же, как и я, йонтра.

— Здравствуйте, — сказал я тихо.

Как ни странно, но я не испытывал тогда к пришельцу совершенно никакого чувства сродни страху или даже малейшей обеспокоенности. Он как-то сразу расположил меня к себе, то ли своей бесцеремонностью, то ли внешним видом, который никак не соотносился ни с чем из того, что я когда-либо видел. Незнакомец же на это мне ничего не сказал, но лишь как-то плавно блеснул своими огромными переливающимися глазами.

— Я йонтра, Скит Йонтра, — представился я. — А вы кто, вас как зовут?

Незнакомец опять ничего не ответил. Но по его взгляду, который в тот момент едва заметно переменился, я почувствовал, что он меня понимал. И более того, готов был слушать еще, причем с огромным удовольствием. Я помолчал. Но вот так просто сидеть и смотреть на гостя было как-то неловко, поэтому я продолжил:

— Вот, любуюсь панорамными видами. Красиво тут, не так ли? Посмотрите туда, — я указал щупальцем на ближайшую Галактику, — не правда ли, здорово? Представьте себе, сколько там звезд.

Тут я снова осекся, чувствуя, что словно бы опять разговариваю сам с собой. И что не вежливо вот так заводить разговор, не давая собеседнику и слова вставить. Но мой гость, похоже, и не собирался ничего говорить. Он смотрел туда, куда я указал и, судя по всему, также любовался панорамным видом. Несомненно, он меня понимал.

— А вот там, — я указал в другую сторону, — дисковидная Галактика Н1788. Не правда ли, тоже красивая? А вот там и вот там еще…

Тут незнакомец перевел взгляд на меня, словно бы давая понять, что он уже достаточно налюбовался красотами космоса, и что теперь ему было бы интересно узнать что-нибудь непосредственно и обо мне. Я не стал сопротивляться.

— Я, йонтра, Скит Йонтра — начал я свой монолог, — прилетел сюда с далекой планеты Тэя. А еще я ученый. Занимаюсь трансцендентной физикой и комплексной химией. Живу я один в небольшом каменном доме на берегу огромного океана, а по вечерам выползаю на побережье и гуляю там вдоль кромки воды. А еще я люблю поплавать. И нырять я тоже люблю. В нашем океане очень красиво. Там много рыб, кораллы и водоросли. А еще огромное разнообразие других существ, некоторые из которых вполне могут считаться разумными. У нас есть горы. Очень высокие. С заснеженными вершинами и крутыми скалистыми склонами. На этих горах, почти на каждой, построены дома отдыха. И всякий желающий может туда приехать в любой момент и оставаться там сколько ему вздумается. А по вечерам с этих склонов виден закат. У нас на Тэе закаты очень красивые. Вы даже представить себе не можете, насколько. И розовый, и зеленый, и фиолетовый цвета расходятся от линии горизонта и окрашивают все вокруг. Мир преображается, и вы сами уже точно не знаете, на скале ли еще находитесь или уже на небе. А еще у нас есть животные и растения, и большие, и удивительно красивые бабочки. Они летают везде, но чаще всего утром или вечером, когда не жарко. Они добавляют еще больше красок к рассветам и закатам. У меня много друзей. Точнее, настоящий друг только один. Но очень много знакомых. Они ко мне все очень хорошо относятся, а некоторые даже любят. Хотя, я так и не женился ни разу. Потому что моя первая и единственная любовь так и осталась для меня недоступной. Эта девушка все еще жива и также одинока. Но она находится в мире, куда я никак не могу попасть. И все же у меня большая семья. Много двоюродных братьев и сестер, много племянников. И все они ко мне каждый год прилетают. А в периоды миграции еще и приплывают. Я очень люблю свежую рыбу и сочные плоды дерева Маа. Они очень вкусные. А рыба дает мне умственные и физические силы. У нас в Университете говорят, что я такой умный, потому что много рыбы ем…

И прочее, и прочее все в том же духе. Я говорил и говорил не в силах остановиться. А мой гость все выслушивал с величайшим вниманием. Мне даже казалось, что чем больше я говорил, тем интересней ему становилось. Вот уже и тот день подошел к концу и ночь прошла, а я все рассказывал. Рассказывал вообще все. Что знал, что пережил или даже когда-либо просто слышал. Наконец, по прошествии примерно двадцати часов непрерывного монолога я стал уставать. Начал повторяться, речь моя сделалась сбивчивой и какой-то несвязной. Гость же мой, едва лишь заметил это, как сразу неуловимым движением дал мне понять, что импровизированное интервью, наверное, заканчивается, и что он вскоре меня покинет. Так и случилось.

Пришелец, видя, что я уже совсем засыпаю, немного склонил вперед свою полупрозрачную голову, потом, словно бесплотная тень, плавно поднялся с кресла, еще раз посмотрел на меня и, едва заметно улыбнувшись, покинул корабль. Пару минут у него занял процесс перехода в его, видимо, нормальное состояние. После чего он, став уже невероятно большим и полупрозрачным, махнул мне на прощание своей плоской переливающейся волной и на невообразимой скорости скрылся из виду. В тот же миг я откинулся в своем кресле назад и, совершенно обессиленный и, как мне тогда показалось опустошенный, заснул.

Спал я долго. Очень. Двое суток у меня ушло на восстановление достаточных душевных и физических сил, чтобы наконец снова подняться. Но знаете, тот неизвестный гость все же не улетел тогда бесследно. Он одарил меня. Причем оставил подарок такой, переоценить который просто невозможно. Он подарил мне вторую жизнь. Не физическую, конечно, а духовную. Потому что после разговора с ним я, по сути, внутренне переродился и начал жить как будто бы заново, сохраняя при этом все, что ранее знал. Весь мир для меня тогда преобразился и вновь стал полным невероятных чудес, восторженных вдохновений и удивительных тайн. Я словно бы в первый раз разглядел его цвет, распробовал вкус, ощутил запахи. Почувствовал, можно сказать, всей кожей.

И поэтому я стою сейчас здесь перед вами, и поэтому вы все, наверное, так внимательно меня слушаете. Ведь я по своему биологическому времени значительно старше своих физических лет. А оттого и умнее, и мудрее себя самого. И дай вам бог повстречать когда-нибудь то удивительное создание, которое продлит ваше «живое» время. И это, — Скит с доброй улыбкой посмотрел на аудиторию, — быть может, и не обязательно межгалактический плазмоид. Но даже если такого и не произойдет, то постарайтесь хотя бы не тратить свое живое время, отпущенное вам изначально, впустую. Бегите из городов подальше. На природу. И детей своих берите, там они взрослеют быстрее. Не спешите, — так вы никогда и ничего не успеете. Остановитесь, подумайте, оглядитесь вокруг. Не служите власти или деньгам, потому что они отнимут у вас самое ценное. Пусть лучше они вам служат. Просто живите и будьте счастливы.

После этих слов Скит Йонтра вежливо попрощался с аудиторией и пополз к своему дому. Как обычно, за время его рассказа вечерние сумерки совсем уже сгустились. А сегодня еще и влажный морской туман окутал все побережье. Слушатели начали понемногу расходиться. Словно бесплотные призраки, они исчезали в этом тумане, оставляя за собой лишь клубящийся след.

25. Ад

— Я не буду вам, уважаемые слушатели, рассказывать сегодня ни о причинах своего поступка, ни о том, зачем мне все это было нужно. Могу лишь только сказать, что ничто более в этом мире не смогло бы так верно убедить меня в том, что все так называемые «разумные» существа ни сколько не разумны, но еще и мало чем отличаются от, извините за выражение, тупой скотины, как то, что я сделал. Не можем мы, насколько бы умны мы ни были, остановиться и признать, что не все в этом мире нам под силу. Нам обязательно нужно испытать не просто боль и страх, а настоящий ужас, чтобы мы наконец одумались и остановились.

Путешествие к сверхмассивной черной дыре заняло у меня совсем немного времени. К тому же скучно мне не было. Поскольку рядом находился мой верный товарищ Тио, который все-таки отправился в это невероятное путешествие, несмотря даже на то, что был категорически против и всячески отговаривал меня от задуманной авантюры. А ведь из нас двоих именно Тио всегда считался куда более эксцентричным и безрассудным.

Конечно, во Вселенной очень много черных дыр и центрально-галактических тоже. Поэтому нам пришлось выбирать. Мы выбрали одну, особенную. Поскольку именно в ней сочетались оба фактора экстремальной сингулярности. Как, естественно, физической — то есть черная дыра в ее центре, так и биологической, а именно — центр гигантской деспотической империи, который находился примерно в том же районе. Таким образом, по нашим подсчетам, в ней совпадали ад и физического вещества, и «биологического материала», как скромно именовали себя многочисленные подданные той страшной империи. Я потом, когда уже все закончилось, долго размышлял о причинах нашего с Тио спасения. И знаете, к какому выводу пришел? — Скит печально посмотрел на аудиторию. — Что именно это совпадение сверхгравитации и сверхвласти в единой точке бифуркации и было, возможно, той единственной и, конечно же, непредвиденной нами причиной, которая и позволила нам выжить. Других же Галактик, подобных этой, мы с Тио больше уже нигде не обнаружили. И кто знает, не исключено, что она была всего одна такая на всю бесконечную Вселенную.

Благополучно миновав разного рода несущественные препятствия в виде усиленных постов имперской охраны, а также раскаленного аккреционного диска, мы приблизились к цели нашего путешествия. Ну и конечно, все сначала пошло не совсем так, как я планировал, а затем, и совсем уж не так. К счастью, я вел дневник. Причем записывал все не только на магнитных носителях, которые под конец оказались совершенно затертыми, но и на простом пергаменте. И поскольку иных связных свидетельств, не говоря уже о воспоминаниях, у меня от того путешествия не сохранилось, то позвольте мне вам зачитывать лишь то, что я успел нацарапать самостоятельно, ценой, как подозреваю, запредельных усилий. Итак, — Скит достал из кармана первый лист пергамента и, слегка придерживая его кончиком щупальца, начал читать.

1. Горизонт событий. «Мы подошли слишком близко к черной дыре. Она здесь рядом. Мы стараемся не смотреть вниз. Это теперь кажется очень страшным. Может быть, нам стоит повернуть? Нет. Я не хочу отступать. Тио сидит бледный. Он уже, кажется, понял, что нам не вернуться назад. Назад пути нет. Только туда вниз. Вокруг ярко-алое зарево — это фотонная сфера. Она нас не отпустит назад. Мы сгорим в ней. Теперь мы можем идти только вниз. Только там может быть наш единственный выход», — Скит отложил лист.

— Да, уважаемая публика, я решился на это. И пусть теперь хоть кто-нибудь из вас попробует назвать меня умным или мудрым. Я вполне проявил себя. Более того, я решился рискнуть не только своей жизнью, но и чужой. Скажете, ради науки? Да, тогда я тоже так думал, но не сейчас. Сейчас же я понимаю, что все это была лишь моя собственная непомерная гордыня и огромные, как оказалось, хотя и скрытые амбиции.

2. Внутренний горизонт. «Мы внутри. Там, далеко снаружи остался наш мир. Мы теперь о нем должны забыть. Тут не так все страшно. Даже почти что весело. Мы с Тио теперь очень спокойны. Здесь нет дикого вращения, как мы боялись. Всего лишь легкий угловой поворот. Но, конечно, назад нам пути уже нет. И если все будет так и дальше, то мы дойдем до сингулярности безо всяких проблем», — Скит отложил второй лист.

— Это, как вы, наверное, уже догадались, всего лишь начальная стадия развития того «Абсолюта», достичь которого мы стремились. И нам было на что надеяться. Ведь наш звездолет развивал почти двадцатикратную скорость света. А по последним подсчетам, что были опубликованы в космологическом вестнике Университета Тэи, для прохождения через сингулярность достаточно было скорости, лишь едва превышавшей предельную. Так что запас у нас был большой, — тут Скит тяжело вздохнул и продолжил уже несколько иным тоном. — Ах теоретики, теоретики, вас бы туда, да на наше бы место за такие расчеты. Быть может, тогда и не состоялось того безумного путешествия, о котором я сейчас, в сущности, ничего и не помню. Ситуацию тогда, конечно, спасло «комплексное» состояние нашего корабля, без которого от нас с Тио вообще ничего не осталось бы. Да и ото всей этой комплексности с ее инертностью, под конец осталось лишь едва ли что-то большее, чем совсем ничего. Одна только мнимая ее часть. Действительная же была полностью уничтожена и затерта черной дырой.

3. Лептонный уровень. «Но что это? Опять тьма. Опять сфера, опять вниз. Мы начинаем тупеть. Я уже не могу вспомнить своего имени. Тио смотрит на меня и тоже ничего не понимает. Я его еще узнаю, а он меня, похоже, нет. Это становится странным. Мы начинаем разгоняться. Все вокруг становится красным. Все вокруг стало черным. Мы теперь уже синие, зеленые, белые. Я знаю, что это такое. Это лептонный уровень. Этот уровень может быть предельным. Но если мы пройдем его, то сможем двинуться дальше. И наши тела не распадутся от отсутствия внутренних взаимодействий», — третий лист лег на стол.

— Простите меня, уважаемые, что я так мало записал про тот уровень. Я, конечно, не могу сейчас судить, насколько это было тяжело тогда. Также не могу я и ручаться за достоверность этих записей. Но ведь ничего другого все равно нет и, наверное, никогда уже не будет. Конечно, и эти материалы, копии которых я давно передал в Университет Тэи, имеют огромную научную ценность. Но кто знает, быть может, что я тогда начинал уже бредить.

4. Уровень кварков. «И вновь нам стало легко. Мы увидели окружающий мир. Ту Вселенную, которую еще совсем недавно покинули. Но странное это было чувство. Я и Тио, и корабль будто раздувались. Мы становились как будто сотканными из тумана. Разлетались будто в разные стороны. И не было в этом никакой боли. Не было в этом ничего поразительного. Мы смотрели на это спокойно. Я даже попытался говорить с Тио. А он не мог, видимо, ответить. И только кивал мне головой. Еще я увидел, что он улыбался. Вращение, которое нас доводило едва ли не до тошноты, вдруг также прекратилось. И мы замерли буквально на одном месте. Теперь, такое складывалось впечатление, мы даже могли вернуться. Но это лишь иллюзия, путь наш был только вниз».

— Странная запись, — сказал Скит задумчиво. — Вот вроде все и нормально. Ну, возможно, лишь некоторые отклонения в ощущениях. Неадекватность сознания. Но все это не критично, пожалуй. Это «туманное» восприятие своего тела. Вид окружающего мира, который мы, совершенно очевидно, не могли оттуда наблюдать. И еще, обратите внимание, запись сделана словно бы в прошедшем времени, да к тому же все еще и описывается как-то отстранено. Будто то, что происходило, было с кем-то иным, а не с нами. Впрочем, что написано, то написано. И если кто хочет, может, пожалуйста, взглянуть на записи.

5. Бозонный уровень. «Наконец я увидел что-то определенное. Только это был тот, кого я видеть здесь явно не мог. Насколько понимаю, это был император той деспотической империи, что правила Галактикой. Той Галактикой, в центре которой мы сейчас находились. Он спал. Нет, это не он, лишь его тень или сновидение. Вот он поднялся. Я вижу, как он пишет. Это закон. Еще один закон. Он во сне сочиняет законы. Теперь я вижу, как он кричит. Ему очень больно. И вот он просыпается. Теперь его нет. Еще существа, еще кто-то рядом. Тени, скорость, мрак».

— Ну, тут, вроде, все понятно. Хотя это еще и не последняя запись с того уровня. Далее все уже более сумбурно. Но, если подумать, то и из этого, почти что хаоса, вполне можно извлечь кое-какие полезные сведения. Итак, — Скит снова взял со стола отложенный в сторону лист пергамента и продолжил читать. — Я не вижу Тио. Он куда-то пропал. Я вижу тени. Это не мы. Какие-то другие существа. Не симрики. Не такие, как я. Они делают мне больно. Я не знаю, что это такое. Черные, серые, синие. Они впиваются в мое тело. Рвут, кусают, пытаются меня разорвать. Но, видно, у них не выходит. Это хорошо. Я почти счастлив, потому что они делают мне очень больно.

— Мдам-льк, — Скит смущенно посмотрел на публику, — уже действительно похоже на бред. «Какие-то существа», — что это, галлюцинации у меня такие были? А может, я просто так выразил свои физические ощущения в тот момент. Трудно сказать. Но ясно одно, бозонный, как я его условно назвал, уровень, очень болезненный. И потом, эта еще тень императора. Уж даже не знаю. Быть может, я видел тогда его собственный ночной кошмар, но только с той, другой стороны? Со стороны того мира, куда он попадал во сне? Или во время своих властных фантазий? Ну что же, исходя из того, что я о нем знаю, — очень надеюсь, что после своей кончины он в том сне так и останется, и уже навечно. А то, что им управляло все то время, пока он властвовал, получит его в свое полное уже распоряжение.

6. Сингулярность. «И вновь стало легче. Я это сразу почувствовал, будто перешел некую грань. Теперь я могу раздвигать руками пространство. Я могу трогать свет. Комкать его, лепить из него, смотреть на него, делать с ним все, что захочу. Это очень старый свет, состарившийся здесь. Он тут давно. Я стал подниматься вверх. Я стал двигаться направо. Я вижу все. Теперь я могу перемещаться куда захочу. Это не пространство. Это уже время. Я вижу нас с Тио в прошлом. Буквально несколько мгновений назад. Мы были у горизонта. Того горизонта, что внутренний. Теперь я вижу нас, падающих в бездну. Мы кричим. Мы рвем на себе одежду. Наш корабль рассыпается в пыль. Вдруг опять собирается в единое целое. Мы счастливы. Мы плачем. Обнимаемся, кричим. Боль, видимо, прошла. Я опускаюсь вниз к центру. Я не могу выйти за горизонт. Мой путь только туда. К точке абсолюта».

— Ох-хо-хо — вздохнул Скит тяжко, — это даже и читать-то тяжело. Еще, слава богу, что я ничего из того, что там происходило, сейчас совершенно не помню. А то, наверное, давно сошел бы уже с ума. Да и так, судя по тому, что здесь написано, вполне можно утверждать, что в тот момент я был уже явно не в своем уме. Но что поделать? К сожалению, как и сказал, иных связных свидетельств о нашем с Тио безумном кошмаре, не сохранилось. Да, вот еще, — Скит показал слушателям новый пергамент, — вот на этом, последнем листе, написано, что мой приятель погиб. Что он канул неизвестно куда и все такое прочее. Скажу сразу, что это не так. Тио все еще жив и находится в полном здравии. Однако покинули то место, о котором я вам рассказываю, мы с ним порознь.

7. Абсолют. «Я вмерз в камень. Последним, что я слышал, был крик Тио. Его куда-то от меня оторвало. Он исчез во тьме. Я не могу пошевелиться. Не чувствую ничего. Время становилось. И я тут навсегда. Но я могу мечтать. Могу думать о мире. Могу путешествовать, но лишь мысленно. Мои мысли остались свободными. Они теперь не зависят от тела. Они теперь свободны как никогда. Я вижу Тэю. Я вижу наш океан. Я вижу мир. Я счастлив. Я вернулся назад. Вижу этот камень. Лед. Тьму. Ужас. Теперь мне все равно».

— Совершенно ясно, если судить по этим записям, — продолжил Скит тоже как-то равнодушно, — что в последний момент ко мне вполне вернулись сознание и чувство реальности. Никаких бредовых фантазий. Все совершенно понятно. За исключением, пожалуй, лишь ощущения свободы и счастья, которое появилось у меня под самый конец. Вот только одного жаль, — Скит слегка нахмурился и посмотрел себе под стол, — ведь это далеко не последняя запись оттуда. У меня сохранился еще целый ворох исписанных страниц. Но, к величайшему моему сожалению, на них остались лишь одни знаки препинания. Я, конечно, писал и слова. И между точками была информация. Но даже пергамент не смог ее удержать.

Тут Скит вытащил из-под стола целую коробку, доверху набитую пергаментными листами. Все они были аккуратно сложены и, видимо уже позднее, пронумерованы.

— Я тут пытался разобрать хоть что-то изо всего того пунктуационного хаоса, но не смог. Ведь построить даже предположения, основываясь на пропусках между точками, оказалось совершенно невозможным. И поэтому теперь все эти сведения, которые вполне могли бы стать самыми ценными, а возможно и фундаментально ценными в истории не только нашей, но и всей мировой цивилизации, утеряны навсегда. Наше же с Тио безумное путешествие теперь уже вряд ли кто-нибудь когда отважится повторить. Ведь не только сам факт, что мы выжили, но еще и сумели доставить оттуда хоть что-то, за что отдельное спасибо моему другу, уже есть, по сути своей, чудо. Вероятностное же отношение, предполагающее подобный благополучный исход, я сейчас даже и называть не стану. Его вполне можно считать равным нулю.

На этом, уважаемые слушатели, позвольте мне завершить сегодняшний, несколько странный рассказ. Ведь уже довольно поздно и, как кажется, начинает холодать. А ведь мы, земноводные, — тут Скит нарочито поежился, — не слишком любим холод. Да к тому же еще и от всей этой истории, у меня лично, будто мороз по коже продирает. Так что извините и прощайте.

После этих слов Скит, все еще слегка вздрагивая и явно поспешая, пополз к своему дому. Слушатели же, напротив, вполне спокойно себе переговаривались и потихоньку расходились. На них сегодняшняя история произвела, по всей видимости, куда меньшее впечатление, чем на самого рассказчика.

26. Путь домой

— Я не буду вам, уважаемые слушатели, рассказывать сегодня о том, зачем и по какой причине снова вернулся на Тэю. Полагаю, это и так всем понятно. Могу только сказать, что ничто более в этом мире уже не сможет переменить моей веры в добро, а также в то, что все мы, и разумные, и неразумные существа, состоим из света. Что в нас не только эта, — Скит щелкнул себя по боку, — грубая плоть. Но обо всем по порядку.

В прошлый раз я остановился на печальном итоге своего путешествия к центру Галактики, когда фактически погиб и был навеки погребен в бездне сингулярности. Однако, как это выяснилось уже очень скоро, все было и так, и не так. С учетом моего комплексного состояния, уничтоженной и, так сказать, погребенной, оказалась всего лишь действительная часть моей сущности. Мнимая же ее часть оставалась все еще свободной и благодаря, возможно, случайности, а, возможно, и по каким-то иным, неведомым мне причинам, была выброшена за пределы черной дыры. Впрочем, все что от меня оставалось тогда, представляло из себя уже не трехмерный, а всего лишь двухмерный объект, который посредством тоннельного перехода смог пересечь незримый барьер между внутренним и внешним горизонтами событий. Но и это было еще не все. В результате всех тех странных метаморфоз и именно в двухмерном мире я обрел удивительную способность видеть в нем такие вещи, различить которые в нашем трехмерном мире было бы для меня совершенно невозможно.

Например, я мог видеть ту духовную общность, что связывала меня с Тио, и благодаря которой он все же не сгинул в бездне сингулярности. Был даже такой момент, когда мы с ним оказались по разные стороны той чудовищной воронки, безмолвно и неумолимо поглощавшей все и вся. Тио внутри, а я снаружи. Словно скрепленные длинной световой лентой, мы безвольно висели с ним некоторое время, плавно раскачиваясь из стороны в сторону. Но постепенно я начал перетягивать его на себя, пока наконец он не выскочил из черной дыры и, промелькнув у меня над головой, не скрылся где-то в туманной неизвестности. Я же с обрывком той ленты, что нас соединяла, спланировал медленно вниз. И именно тогда, взявшийся словно из ниоткуда, но сразу заполнивший все пространство вокруг, возник тот удивительный и безмерно-таинственный голос.

Потом-то я, конечно, смог более или менее понять, что это такое было. По всей видимости, это я сам и разговаривал с самим собой, а, точнее, некто говорил и за меня, и за кого-то другого, мне неизвестного. Тут следует также еще отметить, что все, что происходило тогда, я, в отличие от периода падения в сингулярность, до сих пор прекрасно помню. И мне даже ничего не пришлось записывать. Слова же, произнесенные тогда я могу повторить и сейчас, как будто слышал их совсем недавно.

Тот же, самый первый мой разговор с самим собой, а, точнее, с кем-то мне неизвестным, начался с «моего» мысленного вопроса о природе того мира, где я очутился. Голос отвечал:

Ты не находишься нигде, но только здесь и лишь сейчас.

Из мира вышел ты из тьмы, но это радостно для нас.

И помогу тебе я, верь, и слушай ты мой светлый глас.

Тебе чудесно повезло, никто не сможет повторить.

Тот горький путь, где никому и никогда уже не быть.

Прими же ты свой дивный дар, не будет проку от него, коль бросишь ты, что начал я, не

завершив уж ничего.

— Странная речь, не правда ли? — Скит посмотрел на слушателей. — Но зато вполне понятная и даже какая-то успокаивающая. И действительно, оглядевшись вокруг, я увидел, что находился в невероятно огромном, почти бесконечном светлом пространстве. Что где-то очень далеко был виден ярко-белый конус, уходящий ввысь. Стенки которого постепенно сужались к вершине, изгибаясь внутрь как по параболе. Где же он заканчивался там, наверху, из-за его огромной высоты разобрать было вообще нельзя. От его основания в разные стороны простиралась бескрайняя светлая пустошь, более всего походившая на океан. Она была такой же белой, как и сам конус, но при этом вовсе не твердой. Поскольку ее поверхность, возмущаемая круговыми быстрыми волнами, слегка колыхалась. А где-то высоко надо мной были видны черные сгустки чего-то плотного, блестящего и почти живого, между которыми тянулись такие же черные перемычки. Они также едва заметно колыхались, но производили при этом совершенно иное впечатление. «Видимо, из одного такого сгустка я и выпал сюда», — подумал я в тот момент. И тогда же я вновь услышал свой голос:

Ты думай, бедный йонтра, знай, не будет счастья там тебе.

Ты только здесь и можешь быть. Не с чернью, бедный, никогда.

А лишь со светом навсегда.

Теперь же глупый ты совсем, и плоский ты и разум твой.

Но помогу тебе сейчас и научу тебя я быть.

И будешь мудрым ты всегда, но не узришь меня тогда. Уйду я от твоих очей.

Но память вечную храня, ты не забудешь никогда ни слез, ни света, ни речей.

— Теперь я, кажется, начинал понимать смысл того, что со мной произошло. Действительно, все выглядело так, словно я очутился где-то под пространством-временем. Но воспринимал все лишь в двух измерениях. Отчего и видел мир как бы снизу и плоским в виде купола. А те черные сгустки, колыхавшиеся наверху, были обыкновенными галактическими центрами, полными бесконечно сжатой барионной материи. Связанные между собой тонкими длинными перемычками, они походили на огромную, бесконечно-протяженную грибницу или на хаотически сплетенную паучью сеть.

Сам же в тот момент я представлял из себя лишь некую оболочку себя прежнего. Пустую и прозрачную. Да к тому же и очень легкую, по-видимому, поскольку мог свободно передвигаться по поверхности того белого океана, что простирался вокруг. Подумал я и о Тио. Что с ним теперь? Ведь он, и это я точно помнил, также выбрался за пределы черной дыры, хотя и не спланировал вниз, как я. И тут, словно отвечая на мой вопрос, снова возник тот странный голос:

О друге не тужи своем. Он в безопасности теперь.

Ты прежде в тьму его завел, но спас же дружбою своей.

И боль, и ужас он познал. Теперь тебе не друг он впредь.

Но все же ты его найди и обо всем ему ответь, и то, что знаешь, расскажи.

«Очень хорошо, — подумал я тогда, — значит, он жив. Но почему не друг-то? Тут мне вспомнилась порванная световая лента, что нас соединяла до того, как Тио вылетел из сингулярности. «Ай, да ладно, — попытался я себя успокоить, — пускай даже не друг, главное, что жив». И все же, сейчас мне и самому нужно было что-то решать, что делать и куда дальше ползти. Хотя, в сущности, у меня и выбора-то никакого не было. Единственным более или менее отчетливым объектом, что я видел, был лишь тот высоченный, параболический белый конус. Но он был так далеко.

Не бойся расстояний дальних, не бойся тьмы ты беспросветной.

На свет иди и не петляй. И мудрым будь и светлым стань.

И пустоты не бойся ты, лишь верь и помни — я с тобой.

Ты слишком много потерял, но я восполню твой пробел.

Не бойся, здесь ты не один, и вечных странников удел уж никогда не будет твой.

Но обо мне не забывай. Тебя я черни не отдам.

Тебя я прямо поведу, но к мудрости придешь ты сам.

— Как же этот голос успокаивал меня тогда. Я даже не мог ему сопротивляться. Он был каким-то, словно сотканным из самого света. Как поэзия, он проникал в самое сердце, наполняя его верой и смыслом. Мне даже трудно передать сейчас вам то, что я тогда испытывал. Ведь и интонация тоже кое-что да значит. Моя же собственная речь, насколько мне представляется, вряд ли может даже близко сравниться с чем-то подобным. Впрочем, размышления размышлениями, но нужно было двигаться дальше.

И тут я стал замечать, что мир вокруг меня начал меняться. Сначала незаметно, как-то исподволь, а затем все быстрее и быстрее. Если сначала все выглядело очень четким и ясным, то теперь уже и не так-то просто было что-либо различить. Очертания тех небольших волн, что бежали по белому океану, да и сам белый конус постепенно размывались и словно бы затуманивались. Посмотрел я и на себя. Действительно, со мной тоже что-то происходило. Та легкая, почти призрачная оболочка, что оставалась от меня поначалу, теперь словно бы заполнялась чем-то изнутри, становясь все более и более непрозрачной. Сейчас-то я, конечно, понимаю, — Скит посмотрел на аудиторию, — что тогда уже начинал возвращаться к трехмерному миру. Но в тот момент все происходящее было для меня совершеннейшей загадкой. И еще я заметил, что стал потихоньку проваливаться в ту светло-белую «воду», по которой полз. Сначала лишь одни кончики щупалец, а затем все больше и больше. «И что же со мной будет, если я совсем провалюсь туда?» — подумал я отчего-то совершенно спокойно. Впрочем, уж не знаю почему, но мне тогда казалось, что белый океан не представлял для меня совершенно никакой опасности, и что бояться мне было, в общем-то, нечего. Так я и полз по нему все медленнее и медленнее, уже почти как по болоту.

Вдобавок ко всему, через некоторое время прямо мне в лицо подул еще и встречный ветер. Или даже нет, само пространство по ходу моего движения стало как будто бы густеть. Оно, конечно, все еще оставалось таким же прозрачным, как прежде, однако преодолевать его становилось все труднее. Сам же белый конус все еще находился бесконечно далеко, и сколько я не полз, но как казалось, совсем к нему даже и не приблизился. И тут я вновь услышал голос:

Не будет проку от трудов, когда идти не хочешь ты.

Ты можешь встать и не идти, но не зови меня тогда.

Познания труден черствый грунт, сокровище его руда.

Не будет горя и стыда, когда ученье наберешь.

И всем ты будешь помогать и тем доверье обретешь.

Ты будешь счастлив и тогда, когда в ученье ничего не сможешь более постичь.

Но всеми будешь ты почтен, не потеряв, что мог достичь.

А времени тебе я дам и до, и после бытия.

Не бойся время потерять, тебе не будет ничего.

Но главное — твои труды и вера в смысл бытия.

Не думай больше ни о чем и помни то, что молвил я.

— Ну что же, кажется, все было вполне понятно. Я должен был ползти вперед несмотря на сопротивление. Так я и поступил, а что мне оставалось? И тем не менее, продвигаться с каждым орром становилось все труднее. Отчего я все чаще и глубже проваливался. Но при этом и сам становился каким-то более настоящим, что ли. Происходящее все четче и ярче отпечатывалось в моих мыслях. И вот наконец, я услышал уже свой собственный голос. Не тот, что до сих пор все время говорил за меня, а именно свой. «Значит, у меня теперь есть уже свои собственные мысли, — подумал я в тот момент, — и я теперь не такой опустошенный идиот, каким вывалился из сингулярности». А знаете, — тут Скит Йонтра прервал свое повествование, обратившись непосредственно к слушателям, — ведь есть же такое слово «убогий». И если честно, то мне теперь кажется, что я понимаю, почему оно употребляется именно по отношению к слабоумным. Ведь именно слабоумные видят мир и мыслят так примитивно или, можно даже сказать плоско, что их разум вполне допустимо считать двумерным. Отчего они, быть может, и вправду способны видеть то, что для существ нормальных, таких как мы, например, совершенно недоступно.

И вот наступил момент, когда я провалился. Ползти к тому времени было уже совсем тяжело, и если честно, то я даже обрадовался такой перемене. Та «вода», в которую я попал, была вполне себе теплой, но не настолько, чтобы казаться неприятной. Она обволакивала меня со всех сторон, даря ощущение покоя и даже какого-то внутреннего блаженства. Впрочем, несмотря на все пережитое, я уже чувствовал себя тогда вполне окрепшим, отчего и не пожелал навечно оставаться в этой белой, уютной, но совершенно непрозрачной жиже. Я вынырнул и… очутился в своем мире, в трехмерном. С нормальным временем и пространством, с океаном, посреди которого и плавал, с голубым небом и далекой-далекой полоской берега, что виднелась у самого горизонта. Я направился к ней.

Как же приятно было наконец снова очутиться в родной стихии. Вы даже представить себе не можете. Будто домой вернуться после невыносимо долгих и тяжких странствий. А почему бы, собственно, и не домой? — Скит даже щелкнул клювом от удовольствия. — Да, да, уважаемые слушатели, это была Тэя. И именно этот вот самый пляж, на котором мы сейчас с вами и сидим, и который и был тем далеким берегом, что я видел. А эти стол и кресло я принес сюда уже намного позже. Но главное, во что мне и самому тогда не слишком-то верилось, — я был дома.

А потом была встреча с родственниками и друзьями. Ну, то есть со всеми, конечно, кроме Тио. Где он тогда находился, я еще не знал. А потом был сон. Долгий, сладкий, безмятежный. И в довершение ко всему, уже после того, как хорошенько выспался, я как-то рано утром отправился на побережье, чтобы освежиться и поплавать. Потом вспомнил об одном деле, потом увидел странное свечение из своего сарая. Потом было зеркало, далекая планета со странным названием и светящаяся изнутри пирамида. И знаете, — Скит как-то хитро посмотрел на аудиторию, — тогда, в самый первый раз, я ведь вам не все рассказал. Потому что, кроме звероидов разумных и птиц говорящих, там было еще кое-что. А именно следы. Они вели как раз из того пруда, что находился под пирамидой. И это были следы от ботинок скафандра. Одного из тех, что были мне так хорошо знакомы и которые носят симрики. «Ну что же, — сказал я себе тогда, — кажется, теперь я знаю, в какую сторону направить свой звездолет».

И это весь мой рассказ, уважаемые слушатели, — Скит Йонтра отвесил публике глубокий и почтительный поклон. — И не только на сегодня, но и в этом году. Я больше не буду приползать на это побережье, пока не наступит следующее лето. Ведь становится уже прохладно. А вы знаете, что мы, земноводные, не слишком любим такую погоду.

Content

Йонтра
Истории далёкого берега
Тима Феев

1. Вступление

2. Аввы

3. Радуга

4. Лед

5. Слишком много окон

6. Железная балка

7. Мантры

8. Ручка с реверсом

9. Идеальная планета

10. Часть целого

11. Зеркало

12. Богам равный

13. Звездная пыль

14. Трава

15. Блуждающие

16. Статуя черно-белого мрамора

17. Снег над облаками

18. Листья больше не в моде

19. Комплексная эластичность

20. Занавес

21. Все возможно

22. Внутренняя защита

23. Свободный день

24. Время

25. Ад

26. Путь домой