Лебединое озеро

Повести и рассказы

Иван А. Алексеев

© Иван А. Алексеев, 2018

ISBN 978-5-4490-2130-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

«Выйди из мрака, взгляни: весь в лучах, светится день!»

Р. Вагнер «Зигфрид»

1 Супруги

Театр строили долго и дорого. Пафосный проект, скроенный по столичным меркам, трудно укладывался в провинциальный масштаб. Часто замиравшую стройку, тянувшую из казны серьёзные деньги, завершали дважды: в последний год президентства Дмитрия Медведева и, спустя год, — при вернувшемся Владимире Путине. Посмотреть, каким получился театр, приезжали оба президента, что лучше всего говорит о масштабах преодоленных трудностей.

Первоначально выделенные на строительство средства закончились через два года активных работ. За это время на насыпанном земляном холме размером с футбольное поле уверенно поднялась, доминируя над городскими кварталами, громадная монолитная конструкция без окон и дверей, чтобы надолго замереть в недостроенном обличье, подвигнув местную публику наречь будущий храм искусства «рейхстагом». Ведущие на холм каскадные лестницы с широченными ступенями и площадками для фонтанов, строго очерченные стены размахнувшегося вширь и ввысь здания, арочные оконные проемы без стёкол, многочисленные башенки в готическом стиле на уровне частично собранной крыши были весьма красноречивы — чем не образ полуразрушенного немецкого парламента в победный для русских год?

Дополнительной причиной явления иноземного прозвища стало уничтожение парка, на месте которого развернулась строительная площадка. Хоть парк был старый, запущенный, с неухоженными, больными и пропадающими вязами, тополями и акациями, но родной, привычный и очень нужный в летний зной. И вот спасительную зелень повырубили, устроив пустыню с растущей посередине махиной, назвать которую русским словом не поворачивался язык.

Впрочем, ко всему привыкаешь, свыклись и с «рейхстагом». К тому же оказалось, что с прозвищем поспешили. В завершённом виде сурово величавое здание украсило и осовременило цепляющийся за землю район с рядами скучных пятиэтажек и старыми улицами купеческих когда-то домов из осыпающегося красного кирпича, перемежающихся с крепко осевшими в землю замшелыми деревянными развалюхами, частью порушенными и сожжёнными. Протяжённое, величественное, прочно укоренившееся, облицованное белой плиткой, с рядами стройных арочных окон, с двускатной мансардной крышей в виде ломаной поперёк в двух местах зелёной пилотки, с примыкающими к ней по углам узкими башенками с четырехгранными острыми куполами, и, на четыре стороны света, другими башенками, приземистыми, широкими, под зелёными панамами, — здание это будило в душе разные мотивы, от имперских до родных татарских. Перестало ему подходить немецкое имя. Ну и ладно, что перестало, ну и хорошо.

Смирились горожане и с гибелью тенистого парка. На его месте теперь был новый — открытые солнцу и ветрам зелёные газоны, дорожки из тротуарной плитки и асфальта, окружающие театр и ведущие к нему. Вдоль дорожек — скамеечки. И радующая глаз подстриженная газонная травка, приготовленная для демократичных музыкальных мероприятий на свежем воздухе.

От городских улиц с вездесущими автомобилями парк огородился железным забором и охранниками в будочках на воротах. Вдоль границ сели рядком молодые липы и акации, с одинаково аккуратно подстриженными кронами-шарами, как будто одетыми на прямые, без веток, стволы. В одном из углов парка устроилась детская площадка с героями русских сказок — тут и избушка на курьих ножках с бабой Ягой, и гуси-лебеди, и водяной, и богатыри, и Змей-Горыныч, и сестрица Алёнушка с братцем-козлёночком. В целом, парк превратился в удобное местечко для цивильных прогулок, с детьми и без оных, и для модных катаний на велосипедах и роликах от мала до велика. Ещё бы тенистых аллей сюда добавить, но и так не дурно получилось — «модно, стильно, современно».

В театр быстро подобрались труппа и достойный репертуар. И неизбалованный искусством провинциал с удовольствием пошел на оперы и балеты, позабыв недавние причитания о том, что и зрителей тут будет не набрать, и артистов своих нет, а приезжие будут из числа ненужных или провинившихся, то есть не очень хороши.

Несколько раз в свой прошлогодний отпуск, проезжая вечером мимо парка, Краснов видел ручейки нарядных горожан, стекающиеся с разных сторон к подножию холма, поднимающиеся по ступенькам, мимо работающих фонтанов, к театру, и манящие его присоединиться.

Тогда у него не сложилось, но желание осталось и даже укрепилось, благодаря всплывшим из потаённых глубин памяти многослойным обрывкам старинных настроений и эмоций.

Тут было, во-первых, что-то ещё дошкольного времени, когда он любил петь, и мама решила, что сыну надо ставить голос. Вспыхивали на мгновение и рассыпались картинки, где какой-то заслуженный дядька извлекал ноты из пианино, а он пытался их повторить. И где он ждал за дверью, пока дядька поговорит с мамой после прослушивания, уже зная то, чего мама ещё не знала — что у него нет ни слуха, ни голоса. И как хотелось потом петь, а он не мог, потому что люди без слуха и голоса не могут себе это позволить.

Через круг огорчений пробивались картинки, в которых он всё-таки нарушал сложившийся в детстве запретительный императив. Бывало это исключительно в состоянии подпития — давно, когда Краснов выпивал. Для излития переполняющих нутро чувств песня лучше слов, а в пении забывающей о разуме душе вполне достаточно силы голоса и натурального старания. Поэтому, подвыпив и осмелев, Краснов с удовольствием поддерживал запевалу, старательно вытягивая звуки и дыша полной грудью, чтобы не задохнуться, — получалось у него лучше многих.

Ещё в его картинках были вспышки ночных дежурств в московских подворотнях, когда он помогал «держать» очередь за театральными билетами. Благодаря ночным бдениям, малая часть билетов, выделявшаяся для свободной продажи в кассах московских театров, вся уходила студентам соответствующих институтов, наделённых негласным правом. Для этого требовалось контролировать порядок, охранять «правильную» очередь от непонимающих граждан, рвущихся в кассу, и от беспредельщиков из других институтов, силой пытающихся «поломать» её и устроить незаконную свою.

Дежурным за успешное дежурство полагалась пара билетов. Причём, упросив «бригадира», можно было попасть не только в «свой», но даже в другой театр первой категории — в Большой, например, или на Таганку. Но надо было суметь попросить. Перебив отговорки, которые были всегда наготове: «Зачем тебе это? Что там смотреть? Женские ножки — это понятно, но целый спектакль выдержать — на большого любителя. А опера? Что поют? — не поймешь, к чему и о чём. Да и билеты туда могу дать только на балкон последнего яруса, а тут я тебе партер предлагаю, хорошие места — не дури». В итоге репертуар «своего» театра Краснов освоил, а вот в Большом не был, — и жалел потом, что не был, слушая мамины рассказы.

Мама рассказывала, как в пятидесятые и шестидесятые года в их город приезжали на летние гастроли театры из Москвы и Ленинграда, и сколько хороших спектаклей она тогда посмотрела. Видела замечательных молодых артистов, называла фамилии, известные её поколению и забытые следующим. Для Краснова единственным знакомым именем была Плисецкая. Мама видела эту балерину в «Лебедином озере», в то время, когда о ней говорили, как о восходящей звезде.

Гастрольные спектакли давались в летнем театре парка Аркадий, вдоль дорожек которого замерли окрашенные «серебрянкой» скульптуры животных, и где были любимые детьми колесо обозрения, комната смеха и другие обычные советские аттракционы.

Память Краснова хранила смутный сказочный образ облюбованного гастролёрами и в одночасье сгоревшего деревянного театра.

По узким дорожкам с щербатым асфальтом, меж долговязых вязов и гибких акаций с побеленными стволами, мимо серой потрескавшейся земли без травы под деревьями, маленький Вова спешил к центральной площадке парка Аркадий, где стоял потемневший от времени терем. У терема были островерхие башни по краям, а снаружи его окружали словно висящие в воздухе ярусы с резными перилами и скрипучими лесенками. Внутри театра мальчик не был, видел его только снаружи, так и запомнил.

Сегодня на том месте железобетонная конструкция «под старину», с претензией на имитацию бывших лесенок и ярусов, но очень уж они тяжелы и громоздки на вид. Да и весь новодел груб — былой лёгкости и загадки у здания нет, вместо них основательность и прямолинейность крепости. Современные театры и классический репертуар эту сцену не полюбили (или она их не полюбила?). Пользуют её, пытаясь собирать аншлаги, толстосумы от популярной музыки…

Деревянный театр сгорел раньше, чем Краснов подрос до требуемого для посещения спектаклей сознательного состояния. А потом его мама перестала быть театралкой. Так совпало, что после пожара хорошие театры переключились на заграничные гастроли, а для «нехороших» у мамы не было ни денег, ни желания.

В то время они остались одни. Вдруг и насовсем, как объяснила мама своему девятилетнему сыну, уехал в другой город дядя Лёша, который много лет забирал Вову из садика и младших классов школы и был с ними почти каждые выходные.

С дядей Лёшей им было весело. Он водил их в кино, угощал мороженым, летом возил на машине отдыхать на речку, учил Вову играть в футбол и ловить рыбу. За городом мама бегала с Володей наперегонки, часто улыбалась, и уголки её губ не клонились горестно к земле.

У Краснова покраснели уши, когда он вспомнил, как пытался тогда по реакции чужих людей понять для себя место дяди Лёши в их семье. Маленьким он не стеснялся заговорить со взрослыми. Особенно за городом и с парой из дяди и тёти, занимающихся понятным ему делом, — той же рыбалкой, например. Он спрашивал у дяди и тёти, где они живут, и есть ли у них дети, а между вопросами и ответами рассказывал, что его папа поругался с мамой, когда Володе было три года, и ушёл жить отдельно. Говорил ещё, что они с мамой тут отдыхают вместе с дядей Лёшей. Рассказывал про большого судака, которого поймал дядя Лёша, про подаренную сетку, которой Вова ловил мальков, про то, как дядя Лёша опустил эту сетку около кустов и, выждав, вытащил в ней столько рыбок, сколько Володя не смог наловить за весь день. Рассказывая, он смотрел бесхитростными глазами на взрослых, угадывая по выражениям их лиц, хорошо для них с мамой то, что у них есть дядя Лёша, или нет.

Что Володя уразумел для себя в итоге, осталось его детской тайной, но маму он никогда ни в чём не винил. Напротив, был благодарен ей за то, что она не только заставляла его учиться, но и не мешала мечтать, принимая его решения как должные. Со слезами и надеждами проводила окончившего школу сына в Москву.

Вот как она его тогда отпустила? Ведь понимала, что сын не вернётся. Отучится, останется работать в своём далёке, женится, и хорошо, если будет приезжать к ней раз в год, являться, как ясное солнышко, — даст бог, с внуками…

Как он мог не любить маму, всегда помогавшую ему, если знал другие истории и других мам-одиночек? Первая — соседка по дому, другая — сотрудница, третья — знакомая. И женщины-то все хорошие, правильные, и сыновья им под стать — спокойные, непьющие, образованные и вроде бы самостоятельные. Вроде бы — ключевое слово, потому что как жили эти мужички с мамками, так и живут. Им под сорок уже, а женаты они не были и вряд ли женятся — вот, где беда!

Жена Краснова подозревает в голове свекрови тайные помыслы и интриги — зря. Все хитрые свекровины мечты были о талантах сына, которые она боялась не распознать, о его будущих успехах, какими могла бы гордиться в старости. Обычные мечты любой мамы. А то, что она пристроилась в итоге к семье сестры и нашла общий язык с племянниками, детей которых нянькала, как своих внуков, и которые заботятся о ней теперь, как о маме, — то что в этом плохого, и что ей было делать одной?

Очень уж супруга Краснова обидчива. Кажется ей, что племянницы для свекрови ближе сына. Обидно, что и родные, и двоюродные внуки любимы старушкой одинаково. Что любит она высказаться, не подумав, а слова её частенько задевают за живое.

По молодости Краснова терпела обиды, а теперь не хочет. И вроде бы обычная история отношений свекрови и невестки, когда обе или хотя бы одна — стервы. Но ведь не стервы обе. И всегда хотели родниться. Надо было Краснову им как-то помочь, но откуда он знал, что надо, а главное — как? И вот не сложилось, а теперь, по накопленному, уже не сложится. Остаётся терпеть, всем троим, а Краснову — вдвое, потому что принимать ему приходится с обеих сторон.

Обида на свекровь была только одной строкой в лыку, малой толикой большой обиды Красновой на супруга, составленной за много лет. Обида на мужа уже давно портила их отношения и в представлении Краснова была похожа на разросшуюся раковую опухоль, которую надо оперировать, но страшно трогать. Каждый из супругов много раз пытался лечить её так, как считал правильным, то есть объясняя очевидную неправоту партнёра, и делал только хуже обоим. Доверие оборачивалось подозрительностью, а любовь безразличием, переходящим в ненависть. Были у них и жуткие скандалы, и бессонные ночи, способные разрушить совместную жизнь. Краснов не знал наверняка, почему супруга ещё держится его, заклиная, что жизнь ей не мила, но твёрдо знал, почему держится её сам.

Конечно, он знал, что виноват перед ней. Не дай бог мужчине слышать от женщины то, что слышал он. Раз слышал, то виноват. Но не в том, в чем она его обвиняла.

Она решила, что он не любит её и никогда не любил. Что он женился на ней оттого, что ему надо было жениться, а не по любви, и потому обманул. И что этот обман ей стал очевиден, когда дети выросли, и у неё оказалось достаточно времени спокойно подумать над тем, что было и что будет. Подумать о том, что он говорил и обещал ей, и что говорили ей его родственники. О том, что все и всегда ее обманывали и использовали. Что никому она не стала своей, и что так дальше продолжаться не будет.

Не отыскав хорошего в прошлом и страшась будущего, она выплёскивала своё отчаянье на мужа. Краснов слушал, как дрожал и срывался на крик её голос, как сыпались из уст страшные проклятия в его адрес, слушал и терпел, потому что когда силы покидали её, и она падала в изнеможении на диван, жалко было жену до слёз. Супруга почти выла по себе, исполнившей всё положенное и больше не нужной, и призывала смерть, чтобы никому не быть обузой, а он видел сквозь сотрясающееся редкими судорогами погрузневшее тело доверившуюся ему хрупкую девочку, которой досталось слишком мало тепла. Как мог, он пытался успокоить жену и взять в руки себя, потому что должен был терпеть, не прогибаясь под невидимое, бесформенно разлитое в воздухе, чёрное и неуловимое зло, пробуждающее ненависть, — зло, которое он подпустил в свою семью в силу собственной слабости и легковесного отношения к женским проблемам.

Краснов терпел, потому что не хотел идти на поводу чуждой ему незримой силе, овладевшей всеми средствами воздействия на людей и навязывающей с их помощью вроде бы простые решения. Сложившаяся общественная тенденция была для него очевидной — всё вокруг говорило о том, что легче и покойнее жить одному и для себя. Но для него это было очевидной неправдой, на которую покупаются слабые люди. Он не хотел осуждать тех купившихся, кого не знал, или кто был моложе него. Ему было достаточно примеров умудрённых жизнью ровесников — друзей и знакомых, поддавшихся искушению.

Он видел, как десятки лет жившие вместе люди, преодолевшие бытовые трудности, родившие и воспитавшие детей, решали вдруг, что жили неправильно, ущемляя свои законные желания, вроде как в неволе. И как они использовали появившиеся, словно по заказу, возможности круто поменять свою жизнь, — одни разводились, другие «временно» разъезжались и разбегались, чтобы отдохнуть друг от друга, третьи начинали больше любить себя и свои желания.

Но получили ли они то, на что рассчитывали? Счастьем там и не пахнет. Покой? Скука от него смертная, кому он нужен? И даже свобода их казалась ему фиктивной — свободой, замешанной на тоске одиночества. Всё равно ведь привычно толкутся друг возле друга, только с ожесточёнными сердцами.

Если Краснову поддаться эмоциям, они с супругой получат то же самое — озлобление и одиночество…

Главное, с чем не мог согласиться Краснов, — с тем, что он не любил. Разве мог он забыть, как раскрывалась его робкая душа в ответ на женскую искренность, доверие и доверчивость? Как окрепшие чувства, помноженные на ответный порыв доброты, рождали в нём чувство любви к другим людям и окружающему миру во всей его красоте, которую он, слепец, не мог без этого разглядеть? И как новые благодарные волны несли всё более сильное чувство к женщине, а отразившись, расходились кругами ко всем людям, кого он знал, видел и помнил, а потом поднимались вверх, всё выше и выше с каждым новым отражением, к невыносимо яркому свету, от которого захватывало дух…

Когда-то прочувствовав вольную радость открытия мира, Краснов не хотел соглашаться с силой, устами супруги озвучивавшей желание подчинять и владеть. Та любовь, о которой она говорила, — это ошейник раба. Причем это взаимное рабство, поданное под соблазном собственности.

Но толком объясниться с женой у Краснова не получалось. Она не понимала его. А он не мог выразить словами то, что понимал на уровне чувств. Он просто знал, что у него есть жена и взрослые самостоятельные дети. А ещё есть мама и тётка со своими многочисленными родственниками. И всё это его, кровное, неразрывное, ни от чего он не может и не собирается отказываться, какие бы бури не разыгрывались и не бушевали внутри и вокруг него.

Теоретическим основанием мужского терпения была почерпнутая из книг информация о влиянии половых различий на поведение людей. Как почти любая книжная мудрость, информация эта была практически бесполезной, никак не помогая взаимопониманию между полами, но помогала Краснову успокоиться, разумно объясняя самому себе то, с чем ему приходилось мириться.

Умные книжки рассказали ему о том, что женщины предельно рационально распоряжаются собственным мозгом, исходя из инстинктивных мотиваций.

Главной целью работы большого мозга является социальное обеспечение успешного размножения, выкармливания и воспитания детей. Творческое мышление — это приобретённая вторичная активность мозга, которую используют преимущественно мужчины.

Это мужчины имеют возможность и время загружать мозг задачами, которые напрямую не диктуются социальными и врожденными инстинктами, регулярно демонстрируя свои рассудочные достоинства. А женщины должны с огромной нагрузкой эксплуатировать рассудочные центры своего мозга для достижения главной цели и, не имея особого желания, опыта и свободной энергии на интеллектуальную деятельность, закономерно отводят ей второстепенную роль. Инстинктивно заложенное в каждом человеке желание к доминированию они реализуют проще и эффективнее. Внимательно ищут у окружающих недочеты, противоречия и ошибки. Вместо решения сложных проблем, требующих больших энергетических затрат, женскому мозгу проще найти чужую ошибку, даже самую мелкую, и обсудить её столько раз, сколько требуется для доказательства собственного интеллекта.

Исходя из целей продолжения рода, винить женщин в использовании мелких сиюминутных злодейств невозможно. Более важны эволюционные последствия увеличения продолжительности жизни женщин, поскольку для мозга возраст не имеет значения — сам факт существования он воспринимает как возможность размножаться.

В эпоху архаичных приматов мало, кто доживал до исчезновения способности размножаться. Но со временем стали появляться долго живущие, к желанию размножаться которых присовокупилось осознание наличия души и душевных порывов, что сделало их подарком для земного зла. Не здесь ли надо искать источник народных образов злобных старушек, колдуний и их мистического окружения?

Впрочем, появлялись в древности и уникальные мужчины, сумевшие не сложить голову на охоте и в межплеменных разборках и приобрести в народной памяти звания колдунов и чародеев. Но злобных стариков, похоже, было явно меньше злых старух. В русских сказках, например, страшные колдуны почти всегда за морями и горами, то есть чужестранцы, зато женщины-колдуньи вроде бы свои, лесные или водяные, а их образы — ярче.

Когда старость стала повседневным событием, пожилые женщины разделились на две категории. Первая — малочисленные активистки с неадекватным поведением социально значимого уровня. Вторая — большинство, с внешне стабильным гормональным состоянием и маской рассудочной рациональности, под которой скрываются те же биологические мотивации, усиленные самоуверенностью личного опыта. Направляя интеллект на изощрённые формы имитационного поведения, вторые способны успешно противостоять пусть и разумной, но не нужной с репродуктивной точки зрения мужской деятельности.

Краснову не оставалось ничего другого, как отнести маму с женой к большинству и понять, что ждать полного взаимопонимания между ними, а также ему от жены — не очень дальновидно.

Эх, знать бы Краснову эту информацию по молодости! А теперь ничего не остаётся, как расплачиваться за необдуманные слова и сгоряча нанесённые обиды. Терпеть и ждать, когда супруга сменит гнев на милость.

Впрочем, в отношениях с женой у Краснова было не всё так печально, как рисовалось ему в часы их размолвок или в пору внезапной, налетающей ночью и сжимающей сердце тоски, заставлявшей проснуться и горестно лежать без сна.

Во-первых, книжная мудрость не абсолютна. Всё происходящее с человеком она пытается объяснить в рамках явного мира, стыдливо игнорируя воздействие высших сил. Краснова это не устраивало. Он не знал твёрдо, верит ли и кому, но чувствовал, что его душа отзывается на «Бога», «сатану», «судьбу», «рок» и другие понятия, не имеющие зримого подтверждения.

Во-вторых, хорошего в его жизни было больше, чем плохого. Поэтому не верить в то, что личная жизнь может перемениться к лучшему, было глупо.

Он боялся сглазить, но не исключал, что трудные времена для него заканчивались. Одним из обнадёживающих знаков было согласие жены поехать с ним, как раньше. Последний раз она была на его родине семь лет назад, на похоронах тёткиного мужа. С тех пор зареклась, а он не настаивал. Но в этом году двоюродная племянница, мамина любимица, выходила замуж. Ехать на свадьбу одному Краснову было неловко. И вдруг жена согласилась составить ему компанию. И даже предложение немного пожить заодно у мамы не вызвало у неё явного отторжения.

— Что мы будем делать там целую неделю? —только спросила она Краснова. —Дома с твоей мамой больше двух дней я не высижу.

— Погуляем по городу. Сходим в театр, — ответил Краснов, не раздумывая. — Я давно хочу разглядеть новую достопримечательность. Балет посмотрим. Или оперу послушаем. А то жизнь прожили, а к высокому искусству не приобщились.

— Разве с тобой можно было к чему-нибудь приобщиться? — не преминула по инерции уколоть его жена.

— Ну, хорошо. А днем? Что мы будем делать днем?

— На речку будем ходить. Загорать будем, ловить рыбу.

— Ты же не рыбак, — сказала Краснова.

— Не рыбак, — согласился Краснов. — Но в детстве ловил. Купим удочки и половим. Жаль, что вобла уже пройдёт, когда мы приедем. Но мы обязательно что-нибудь поймаем. Там любой поймает.

Жена заговорила о том, что ей надо пошить летнее платье и купить на свадьбу красивые босоножки.

Сердце Краснова кольнуло надеждой. Невольно вспомнилось, как однажды, то ли во сне, то ли наяву, он поднялся над собой и как до сих пор не разобрался, что тогда с ним было.

Случилось это после очередной ссоры, когда ему было особенно плохо, и он лежал один в холодной постели без сна, мысленно кружа в поисках ответа, что делать, и, не находя его. И вдруг почувствовал, как в этом своём кружении стал подниматься вверх. Он поднимался не долго и поднялся не высоко, но достаточно, чтобы сверху увидеть себя, лежащего с открытыми глазами. Очень хотелось подняться выше — не получалось. А страха от полёта не было совсем, и удивления — тоже. Возможность парить и одновременно лежать в кровати казалась сама собой разумеющейся.

Опустился Краснов, найдя ответ, почти вычитанный до этого в книгах: терпеть. Он не знал, откуда его взял. Было такое чувство, что ему подсказали. Но кто? Когда парил, он никого не видел, — только угадывал в темноте себя, внизу, лежащего недвижно, без сил.

Позже Краснов пробовал повторить свой робкий полет — больше не получалось. Зато получалось следовать найденному ответу.

Взявшись терпеть, он всё реже пытался доказывать жене свою правоту. Если срывался доказывать, то только в минуты усталости, когда голова переставала соображать, — и тут же отступал, ловя себя на мысли, что не хотел, а словно бес попутал.

А недавно Краснов стал замечать, что супруга всё чаще бросает на него косые задумчивые взгляды, словно пытается решить загадку, которую он ей загадал. И ещё ему показалось, что она потихоньку заново впускает его в свою жизнь, нарушая произнесённые обеты и удивляясь самой себе.

Краснов пока боялся загадывать. Ему достаточно было верить.

Верить, что вся грязь и злоба, вдоволь излитые на него женой, — инстинктивный приём самозащиты от того неправильного Краснова, о котором надо забыть. Что, несмотря на ворох тщательно перечисляемых незабытых женских обид, душой она по-прежнему с ним, а значит, и семья его неразрывна, как было прежде, и как будет всегда, пока он жив…

У Краснова были основания так думать и без метафизики. В тех же умных книжках он читал, что с возрастом дистанция между образом мыслей мужчин и женщин уменьшается. Многие мужчины приобретают интуитивные способности, характерные для женщин с детства. Многие женщины — рассудочные способности мужчин. С приобретенными способностями проще обуздать мешающие дружно жить разрушительные желания, возникающие вдруг, спонтанно, словно внушённые невидимой силой, досконально изучившей порочную людскую природу.

Он думал, что у него уже почти получается справляться с собой. А если получится у него, то получится и у наблюдающей за ним супруги. И снова они станут заодно!

Было только немного грустно от медлительности этого процесса. Как бы не получилось так, что ещё долго будут они с супругой разбираться и в себе, и друг с другом. И доведётся ли спокойно пожить вместе, когда разберутся?

Или это для них уже не важно? А важно просто успеть?

2 В неспешных ритмах

Третье утро подряд Красновы шли пешком к новому мосту на рыбалку. Воды на нижней Волге из-за малоснежных зим в центральной России было мало, так как на водохранилищах пытались оптимизировать её расход, растягивая процесс спуска. Последние затяжные вёсны с привычными во второй половине мая ветрами и не привычно редкими жаркими днями, перебиваемыми дождями и холодом, сбивали с толку и людей, и рыбу. Рыба была голодная, как сказала Красновым продавщица червей и удочек. Женщина не обманула. По детской памяти Вовы к этому времени большая вода спадала, и нерест, а вместе с ним рыбалка для любителей, заканчивались. Но в этом году большой воды не было. А ту, что дали недавно, пока не нагрелась, так что потерявшие ориентиры последние косяки рыбы ещё стремились попасть в тёплые узкие протоки.

Вода по такой погоде казалась ледяной для купания. А чтобы спокойно позагорать, нужно было искать далёкие незатопленные пляжи. Красновы попробовали поискать. Перешли из города по новому мосту через протоку на обливной остров и пошли в сторону Волги. До песка добрались только-только к полудню, когда на ясное с утра небо уже наплывали белые облака. Хотя супруги спрятались от свежего речного ветра за кустами, им было не жарко, когда облака закрывали солнце, и хотелось прожариться, когда оно показывалось. За это своё хотение они потом целый вечер мазали свою обгоревшую кожу кефиром.

Единственным приятным впечатлением от похода осталась дорога по безлюдному острову. Первую живую душу — рыбака они встретили, только выйдя на Волжский плёс. А на всём пути туда и обратно совсем несложно было представить себя на необитаемой земле и расслабиться, слившись с неспешным темпом растительного бытия.

Тропинка вела их через высохшее заливное поле с редкими кустами. Чёрные вороны облепили верхушки далёких тополей. Редкая птица каркнет, слетит, приземлится или направится через поле к деревьям на другом берегу. Вдруг недовольно загудит шмель, или перелетят тропинку стрекозы. С налёта, между порывами ветра, попробуют атаковать прохожих слепни. Кто-то невидимый цыкнет в траве, прошелестит, замрёт.

Трава нежно-зелёная, юная, не догадывающаяся о скором пришествии губительного зноя и засухи. Повсюду кустики цветущей верблюжьей колючки. Молодой камыш. Полынь. Семейка красных маков. За маками поросшая сорняками возвышенность, на которой внимательный взгляд приметит торчащий из земли кусок бетонной сваи, ржавую железку в кустах и горку битых кирпичей в камышах — возможные следы прошлой обитаемой жизни.

До разрушительной Горбачёвской перестройки через протоку ходил катер. На острове стоял десяток домов, жили люди, паслось несколько коров.

Когда катер перестал ходить, жители острова вынужденно покинули свои дома. И ничего от них не осталось. Двадцать лет с небольшим всего прошло, а остров выглядит так, как будто всегда был необитаем…

С красными, как ошпаренными, лицом и плечами, недовольная походом и уставшая от бесконечных переживаний свекрови, как прошла свадьба, и годен ли жених, супруга спросила Краснова:

— Что мы тут будем делать? Неужели целую неделю придётся слушать твою маму? Дура я, дура. Опять зря тебя послушала. Не надо было нам оставаться.

Без рыбалки Краснову пришлось бы туго. Но ему повезло. Благодаря клевавшей пока рыбе, в жене проснулась рыбацкая страсть, которую не смогли потушить ни ползающие гады за городом, ни мусор под городским мостом, где они пристроились удить, сбежав от змей.

Змеи были на речке, на которую Краснова когда-то возил дядя Лёша.

Знакомые места узнавались с трудом. Масштаб детского и взрослого взгляда слишком отличался. То, что в детстве казалось Володе полноводной рекой, было обычной речушкой, по которой высокая вода несла коряги с прибившимся к ним мусором. Низкие берега заросли травой. Все удобные подходы к воде были заняты машинами и рыбаками обоего пола.

Умчавшиеся на работу родственники довезли Красновых до одного из береговых обрывов, где супруги бочком присоседились к двум парням со спиннингами, переделанными в поплавные удочки. Парни с завидной регулярностью по очереди тащили воблу, тарашку и краснопёрку, накидав почти полное синее пластиковое ведро рыбы, и посмеивались над калиброванным, в ладонь, её размером, будто бы показывавшим, что выше по течению стоят сетки.

Родственники выдали Красновым одну поплавную удочку и несколько «закидных» — намотанные на деревяшки длинные лески с крючками и тяжелым грузилом, позволяющим закидывать наживку далеко от берега. Поплавная далеко не летела, и Краснов её отбросил.

Первую рыбку вытащила Краснова, и процесс — не так складно, как у соседей, зато с большим азартом — пошёл.

Женщина быстро научилась держать леску на пальце и чувствовать поклёвки. Их было много, но подсекать не всегда удавалось, и рыба часто сходила с крючка. Когда пустую леску тащили на берег, крючки карябали дно, цепляясь за все подряд, — за траву, корни, камни, плывущий и потонувший мусор. Мужчина не столько ловил, сколько насаживал на крючки червей, забрасывал и освобождал удочки от частых зацепов.

В добычливом пылу Красновы не сразу заметили ужей, которые ползали в земляных трещинах под обрывом. Супруга заметила первой, завизжала и придвинулась к соседям, надеясь, что у них чистое место. Но змеи были и там, и вообще, если приглядеться, всюду по берегу. Иногда они, пугая, стремились выползти к людям, погреться на облюбованных местах, или с высоко поднятой головой плыли по воде.

Краснова вошла в нервы, отслеживая перемещения ползучих гадов и требуя от супруга отгонять особо настырных. Но ловить рыбу не бросала. Ловила и трусила. Бояться у неё получалось непосредственно и эмоционально. Чуть растерянная, смущённая, готовая мгновенно отпрянуть и закричать, ищущая защиты и понимания, — она вошла в то естественное состояние открытости и доверия, которое всегда в ней трогало Краснова. А за змеями следила так внимательно, что они приснились ей ночью, заставив прижаться к мужу, чтобы успокоить отчаянно заколотившееся и готовое выпрыгнуть из груди сердце.

После этой нервной рыбалки отдыхать за городом Красновой перехотелось, и следующим утром супруги пошли рыбачить к мосту, через который переходили на обливной остров.

Вместо змей на закованном в бетон берегу были кучи глины и мусора. Особенно грязно было на причальном спуске, откуда сподручнее всего кидать удочки, и куда, обходя битое стекло и засохшие остатки еды и испражнений, привел жену Краснов.

— Неужели нам надо ловить среди этого навоза? Я не хочу здесь, — возмутилась она.

— Давай попробуем, раз всё равно пришли, — попросил Краснов. — Может, и клёва не будет. Уйдём со спокойной душой.

Он быстро примотал концы лески к причальной железке в нижней выемке затенённой боковой стены, стараясь не обращать внимания на стойкий запах мочевины в углу, и закинул удочки. Пока разматывал леску и насаживал на крючки червей, сетовал, что гадят и мусорят единицы, но их достаточно, чтобы всё вокруг превратить в помойку. Жена разговор не поддерживала. Поджав губы и выпрямив спину, всем видом она показывала нежелание превозмочь брезгливость.

Рыба клевала не хуже, чем за городом. Два смуглых пацана кавказских кровей, занявшие место у противоположной освещённой стены, ловили одной удочкой, по очереди, соревнуясь, кто поймает самую большую рыбку, и ревниво поглядывали на соседей. Когда самый громкий из них счёл необходимым доложить Краснову своё наблюдение: «Дядь, а Ваша жена ловит лучше Вас!» — по женскому лицу пробежала довольная улыбка, и надутые губы обмякли. А вскоре Красновой удалось вытащить большого леща и, хочешь-не хочешь, пришлось принять рыбацкое место таким, каким оно было.

И вот третий раз подряд, выспавшись и позавтракав, Красновы выходили из дома, как на работу, вливаясь в уличный поток спешащих по делам людей.

Шли они до конца квартала пятиэтажек, потом сворачивали в район одноэтажных домов и гаражей, по которому выходили к железнодорожному переезду. Сразу за переездом начиналась насыпь нового моста, вдоль которой до речки было рукой подать. Весь путь был не долог и спокоен, особенно после поворота.

На грязном причале было еще спокойнее. Шум от машин внизу приглушённый, перед глазами — воды песочного цвета, спокойные у берега и взволнованные на стремнине неширокой речки, бетонные конструкции на близком противоположном берегу зелёного острова, белые облака над головой, яркий до белизны солнечный свет. Насадил червей, забросил удочки, стой и любуйся речным пейзажем с городским колоритом. Если клюнет — тащи, если вытащишь — снимай с крючка, бросай в ведро, насаживай червяка, закидывай удочку и снова стой и жди, радуясь покою и подчиняясь неспешному ритму речной жизни. Мягкое дёрганье пальца с леской, азартное вытягивание попавшейся рыбки, свист забрасываемой лески и бульканье грузила, бьющая хвостами в ведре добыча, загар, жадно хватающий шею и руки, — общей радости им хватало часа на три, до обеденной жары, потом тяжелели ноги, подкрадывалась усталость, а клёв затихал.

Дома Красновых ждал обед, послеобеденный отдых, засолка и жарка рыбы, телевизор и минимум времени на пустые разговоры. Хотя совсем на замок роток не закроешь, и маме Краснова вечером удавалось иногда и невзначай уколоть сноху словцом — это было каплей, которую можно было терпеть, не выливая на супруга ушат эмоций.

Хотя сегодня рыбалка складывалась хуже, чем в предыдущие дни, у обоих супругов было хорошее настроение. Вечером они шли на балет «Лебединое озеро».

Для выхода в свет Краснова приготовила пошитое по старой «Бурде» серебристое шёлковое платье ниже колен с коротким усечённым рукавом, кожаные поясок и итальянские босоножки, приобретенные на свадьбу. Из украшений планировались ожерелье из речного жемчуга и серебряные серьги с большими жемчужинами. Прическа пока обдумывалась, но суть была понятна: слегка подкрутить и поднять, добавив коротким волосам объёма и толику пикантной растрёпанности.

У Краснова, честно говоря, глаза на рыбалке не горели, да и хлопотать приходилось много, особенно с учетом маникюра жены и её страха ко всему ползающему и извивающемуся, включая червей. Ему надо было успевать за двоих, мириться с землёй под ногтями, с липкими грязными руками, с норовящими зацепиться о кожу крючками, бороться с зацепами, перевязывать оторванные грузила и крючки. Дяди Лёшину науку вязать снасти он вспомнил, но с ослабевшими из-за возраста глазами привязывать крючок к тонкому поводку, а поводок к леске казалось не легче, чем вдеть нитку в игольное ушко.

А, вместе с тем, его душа, успокоившаяся и поймавшая на загородных и речных просторах низкий темп жизни природы, подавала внутренние посылы, заставляя внимательно присматриваться к мелочам и отрывать взгляд от земли, звала за горизонт и ввысь, в непонятную бесконечность. Иногда он сдерживал себя, чтобы не запеть, потому что супруга не любила его пения, но петь всё равно хотелось, и от этого хотения невольно вспоминались обрывки музыкальных фраз и крутились, крутились и крутились в голове, придавая духу странное осознание отстранённости от мира.

Сегодня по дороге на речку Краснова будил сладко-пряный запах цветущих акаций. Он и раньше заставлял мужчину водить носом, но сегодня показался особенно сильным. Не выдержав, Краснов остановился около одного пахучего дерева, нагнул ветку и принюхался к белому облаку цветов. «Белой акации гроздья душистые / Ночь напролёт нас сводили с ума», — всплыла в памяти фраза известного романса, и весь путь он напевал её про себя, вытягивая звуки, поднимая и опуская внутренний голос до самого тихого трогательного звучания.

Весь день потом, когда заходила речь о театре, — что надеть, пойдём или поедем и во сколько, — приглушенно звучала в его голове музыка про душистые гроздья белой акации, навевая сладкие, как в юности, грёзы…

Нарядные супруги уже собрались выходить из дома, когда Краснова впала в отчаянье, обратив внимание на свои пятки. Огрубевшая на пятках кожа набрала грязи, некрасиво выглядывая из новеньких босоножек. Пришлось раздеваться и оттирать грязь пемзой и жёсткой мочалкой. Заняло это десять минут, но переживаний и эмоций, как всегда, выплеснулось так много, что баюкавшая Краснова музыка сбежала из головы.

До театра они шли пешком. По пути Краснова оглядывалась и заставляла мужа оглядывать её пятки, требуя сказать честно, идут ей босоножки или нет. Открытые туфельки красиво перетягивали ремешками стопы крепких пока ног с упругой кожей, сидели, как влитые, хотя, если быть честным, как она того требовала, капелька дисгармонии присутствовала; изящные босоножки лучше подходили более узким стопам.

Влившись в один из тянущихся к театру, не раз виденных Красновым в прошлом, и уже в этом году ручейков нарядных людей, предвкушающих скорое удовольствие, супруги погрузились в общую благостную атмосферу и смогли, наконец, совершенно успокоиться.

Поднявшись на первый ярус каскадной лестницы, Краснова утянула мужа в сторону, на скамеечку около бассейна с фонтаном, прыскающего вверх на плавно меняющуюся высоту разнокалиберными струями воды, переливающимися в фиолетовой и розовой подсветке. По другую сторону лестницы был точно такой же бассейн с таким же фонтаном. Вдвоём они образовывали большую восьмёрку и наверняка что-то означали. Слияние духовного и материального, мир и гармонию, знак высшей справедливости, символ вечности и бесконечного?

Красновой было не до символов, о которых пробубнил мудрствующий супруг. Она сняла натёршую ноги обувь и массировала ступни в области боковых косточек, блаженно шевеля свободными пальцами. Потом довольно засмеялась, бросив взгляд на соседнюю скамейку, и потолкала локтем мужа, обращая его внимание.

Там три подруги типичной для пятидесятилетних женщин комплекции «с жирком», в богатых платьях и с причёсками из салона, переобували коренастые ножки из легкомысленных «шлёпок» в туфельки на высоких каблучках.

— Тоже надо было в «шлёпках» идти и здесь переобуться. Пятки боялась запачкать, — объяснила Краснова то ли себе, то ли мужу.

— Не знаю, как досижу, — пожаловалась она, еле втиснувшись в босоножки. — На колготки-то они очень хорошо лезут, а на голые ноги — нет.

Небо очистилось от облаков, радуя глубокой синевой. Уставшее за день солнце было пока высоко, но уже перестало припекать. Ветер тоже умерил свою силу. Воздух понемногу наполняла вечерняя прохлада, уже ощутимая в тени театра, у ограды парка, где деревья — прямые стволы и шаровые кроны — замерли, как тянущие подбородок часовые.

Вдоль ограды, вокруг театрального холма, гулял праздный народ. Мамы с колясками, женщины без возраста, с внуками или в компании близ живущих соседок, доедающие мороженое смешливые школьницы, парочки, юные и не очень, с подаренными цветами и без них. Малые дети и подростки женского пола штурмовали травянистые склоны, подбираясь к высоким лестничным парапетам. Шестидесятилетний джентльмен с широким русским лицом и приглаженной крашеной шевелюрой, в купленных за границей шортах и футболке, стремительно, с профессиональным умением, катил на роликах, мягкими движениями уклоняясь от пешеходов. За то время, что Красновы сидели на скамейке, молодой старик на круг обошел других роллеров — стройного мужчину средних лет, кудрявого, русоволосого, с ухоженной седой бородкой, держащего за руку худенькую брюнетку, под стать ему возрастом, сложением, ростом и молодежным «прикидом». Волосы сзади у женщины были уложены в тугой пучок, а у партнёра собраны в развевающуюся на скорости косичку. Колоритная парочка катила размеренно, степенно обговаривая некие важные вопросы, явно недоступные обычному люду.

Громада театра, похожая на обездвиженного и немого великана, взирала с высоты своего положения на движущееся и копошащееся в парке людское многообразие, такое живое и разное, бредущее по земле и стремящееся вверх, мнящее о себе зачастую нечто значительное и, как правило, пустое, не различимое даже вблизи.

Окна здания призывно светились. Гостеприимно раскрытые входные двери, высотой в два этажа, вбирали добравшихся до них зрителей.

В фойе Красновых встретили белоснежные стены с золотой вязью и море света.

Трёхуровневые белокаменные балконные ярусы опоясывали пространство фойе изнутри, представляясь Краснову вывернутой наизнанку приснопамятной наружной конструкцией ярусов сгоревшего летнего театра. Все балконы были ярко освещены огромными подвешенными люстрами и светильниками — круглыми, встроенными в потолок, и настенными, в виде рядов ламп.

Широкая мраморная лестница с двумя площадками вела к красным дверям с жёлтым узором, окружённым резной золоченой вязью, имитирующей царские врата. Их сторожили белые мраморные колонны, на которых были водружены большие светильники в форме шара. Периллы лестницы начинались короткими колоннами с белыми вазонами и цветами. На верхние конечные колонны перилл были водружены светильники, стилизованные под канделябры с высоченными ножками желтого металла.

Центральная часть белого потолка над лестницей делилась на ряды квадратов, которые тоже светились, от крайних рядов к центру — синим, голубым, лазоревым светом.

Дополнительными скрытыми лампочками подсвечивались края потолка. Рассеянный дневной свет из окон вносил свою толику в общую иллюминацию.

Много света. Много белого. Много золота. Много воздуха и пространства, приглушающего разноголосый гул сотен людей…

По красной ковровой дорожке, лежащей на мраморной лестнице, Красновы поднялись к красным воротам в зрительный зал и из белого открытого мира попали в закрытый мир тайны, оформленный в красной и жёлтой палитре.

Потолок зала по краям — бордовый, в центральной его части, внутри желтой окружности, — аленький цветок из 12-ти лепестков. Тычинки и пестики цветка представлены жёлтыми металлическими нитями и белыми светильниками большой центральной люстры.

Жёлтый паркет и кресла бордового цвета в партере и амфитеатре. В бельэтаже, ложах и на балконах бордовые шторы с жёлтыми кистями. Бенуар без штор, за жёлтой стенкой с бордовыми подлокотниками. За похожими стенками все ярусы. На гладкие жёлтые участки стенок прикреплены светильники с яркими белыми лампами. Между ними жёлтая кружевная лепнина на розовом фоне. Внутреннее убранство лож и балконов в тёмных бордовых тонах.

Сцену окаймляет двойная жёлтая граница — сплошная внешняя и резная внутренняя. Над сценой занавес в виде трёх бордовых ступеней с золотистой оторочкой.

В правительственной ложе шторы и полукруглые занавеси тех же тонов, что и на сцене. Внутренние стены ложи — алые, освещены собственной люстрой. Над ложей — двуглавый золотой орёл на красном фоне.

Красновы сели на боковые места в одном из средних рядов партера. Присаживались они в полупустом зале и до начала представления имели возможность осмотреть многих зрителей, занимавших свои места позже.

На первом ряду в бенуаре расположились девушка с мамой, на которых Краснов обратил внимание перед входом в театр. Точнее, он засмотрелся на девушку. Она стояла в нескольких шагах от входа, отвернувшись на пол оборота от людей, вынужденно сбивающихся в дверях перед контролёрами, кого-то ждала. Спадающие до плеч чёрные локоны, прямой нос и линии приподнятого подбородка и длинной шеи в профиль, особенно выразительные на фоне предзакатного солнца. Гордая осанка спины, синие туфельки на длинных шпильках, на тон светлее туфель синее платье с вертикальными сборками — длинными, до земли, сзади, и короткими, открывающими стройные загорелые ноги выше середины бёдер, спереди.

Краснов уже насмотрелся за вечер на красивые дорогие платья. Каждая вторая из подтягивающихся к театру девушек и женщин стремились отличиться. Платье незнакомки выделялось среди отличившихся. Пошито оно было очень продуманно, объединяя линии лица, туловища и ног в цельный образ возвышенного создания, наречённого судьбой принцу, а, с другой стороны, являло подспудное требование женского естества найти себе достойного мужа. Краснов так и подумал о девушке невольно, как о томящейся принцессе, мечтающей если не о принце, то о рыцаре, но готовой выйти замуж за первого встречного. И даже посочувствовал ей и её избраннику, если такой был. Девушке потому, что мужчины обычно обходят требовательные создания стороной, тем самым усиливая женские ожидания. Тому же, кто не смог обойти, нужно было сочувствовать по определению.

Всё-таки оказалось, что принца у неё нет. А есть, кроме мамы, тётушки или мамины подруги, устроившиеся во втором ряду. Девушка сидела на лучшем месте, положив белый локоть на бархатный подлокотник, и рассеянно смотрела на сцену, отвернувшись от своих женщин и вряд ли слушая их разговор. Мама преданно смотрела своему ребёнку в спину, улыбаясь и явно любуясь лучшей для неё девушкой на свете.

В том же направлении, поближе, выделялась другая пара, устроившаяся на крайних боковых местах в партере: похожие друг на друга худобой и бледностью кожи среднего роста мужчина и женщина лет тридцати. Мужчина был небрит по нынешней моде, одет в джинсы и тёмно-синий пиджак с нашитыми на локти лиловыми накладками. Женщина правой рукой держала в руках одинокую красную розу с длинной ножкой, левой переплела руку партнёра. На ней было летнее платье из легкой зелёной ткани с заклёпками, на тонкой шее — серебряная цепочка, на худой белой руке — серебряный браслет змейкой. Узкая кость, открытые бледные плечи, чёрные ласковые и живые глазки, единственно символизирующие о способности этого утончённо-измождённого создания любить. Это была вторая виденная сегодня Красновым европеизированная пара, считая ту, что каталась на роликах. Роллеры были постарше и поупитаннее, представляя собой возможное будущее «молодых».

Поведение этих людей со стороны не казалось полностью разумным. Был в нём изъян, беспокоивший Краснова. Если бы у него было время и желание проанализировать свои чувства, он бы подумал, что любовь, которую несут люди, раздвигая границы мира, эти чудаки прячут между собой, делая мир съёженным.

Он бы подумал так потому, что всегда чувствовал исходящее от людей тепло, а от этих не чувствовал. Значит, было оно совсем слабое, и хватало его только себе и тому, кто рядом.

Им надо было очень постараться, очень поломать себя, чтобы настроиться на такую экономию любви. Кто их этому научил? Неужели сами? Почему они не хотят быть похожими на то большинство вокруг, с искрой в глазах, с готовностью распространить свою любовь к избраннику на окружающих? На обычных женщин, забывших за нарядами и причёсками про натруженные ноги и накопленную с возрастом тяжесть тела. На людей, отзывчивых на радость и готовых делиться счастьем, — тех, от кого можно ждать и любви, и тепла, и продолжения рода.

Между тем публика наполнила зал. Настроения сотен людей взаимодействовали друг с другом, электризуя атмосферу и настраиваясь на волну ожидания чуда.

Среди гулкого людского шума под сводами зала в очередной раз прошелестела музыка с колокольчиками и ровный женский голос объявил, что прозвучал третий звонок.

Свет в центральной люстре и светильниках ярусов стал медленно гаснуть, впуская в замкнутое пространство сумрак тайны. Наконец, вступил оркестр и с первых же звуков интродукции уверенно захватил сумбурное пространство мешавшихся людских мыслей повестью о зачарованной девушке. Нежный гобой вел лирическую линию грустных романтических грёз, ему помогали арфы, их поддерживали скрипки. Звуки музыки разбегались по залу, замирали, отражались и поднималась ввысь, подчиняли и вели за собой в дивный мир, созданный композитором для своих ответов на вечные вопросы.

Постепенно сквозь радостные вариации ожидания счастья под возгласы тромбонов стали пробиваться тревожные нотки. Потом отдельные звуки сменились тревожными созвучиями, потом целыми фразами, всё чаще и всё громче врывавшимися в спокойное музыкальное течение. И вот уже все смычки заиграли тревогу. Вторя им, заголосили тромбоны, затрубили трубы и загремели литавры. Тревожный проигрыш звучал все сильнее и выше, учащая сердцебиение, пока, ударив напоследок в предчувствии беды, не рассыпался, вернувшись к трогательной песне и наполнив её грусть переливами роковой обречённости и тоски о любви, которой так трудно выжить на земле. Улетая в неизвестность, песня звучала всё тише и скоро стала совсем не различима ухом.

В наступившей тишине самые эмоциональные зрители выдохнули, раздались робкие аплодисменты и медленно поднялся занавес, открыв публике сцену с замершим мгновением дворцового бала.

3 Сказка

Дворец ожил вместе с побежавшими вскачь звуками. К веселой компании придворных в средневековом платье, пирующих по случаю совершеннолетия принца Зигфрида, вышел высокорослый герой вечера в белом трико, представляющем мужское тело мускулистым и слащавым одновременно. Принц обходит залу, приветствуя встающих и получая преданные поклоны мужчин и реверансы женщин. Бодрая ритмичная музыка кипит жизненной энергией присутствующих. Фанфары подчеркивают радость. Все улыбаются, изливая счастье на окружающих и получая ответную благость. Чётко звучат такт за тактом, уверяя в незыблемости дворцового миропорядка.

Под тихую пастораль на сцене появляются крестьяне, желающие поздравить принца. Кажется, все его любят, и всем он отвечает любовью.

Довольные придворные угощают поселян вином, дарят женщинам цветы и ленты. К прозрачному звучанию деревянных инструментов добавляется страсть, энергия, и новые чёткие такты продолжают праздник.

Воцарившаяся на сцене радость находит выход в танце. Крестьяне кружат в ярком вальсе. Первые скрипки раскачивают танцевальную мелодию, ударные её поднимают. Вокруг скрипок кружат голоса флейт и кларнетов, звенят колокольчики. Кружение пар и кружение музыки кружит зрительские головы.

В середине вальса четкий ритм сменяется певучей темой, трогающей душу, к концу мелодии она нарастает всей мощью симфонического оркестра, бравурно предсказывающего Зигфриду славный жизненный путь.

Вбегают слуги, музыка приобретает торжественность.

Прерывая общее веселье, под звуки фанфар входит мать. Сын спешит к ней, кланяется. Ласковыми музыкальными фразами королева напоминает ему, что он отныне жених, а на вопрос о невесте рассказывает про завтрашний бал, на который приглашены все известные ей достойные принцессы. Мать уходит, а задорная и энергичная музыка продолжает веселье, ускоряя его ритм.

Краснов не знал сказки, которую смотрел. Если бы его спросили, о чём балет, он бы замялся с ответом. Сказать первое, что приходило на ум: про лебедь, погибшую от любви, — значило сказать глупость. Подумав, он мог вспомнить танец маленьких лебедей. И то, что «Лебединое озеро» показывали в Советском Союзе по телевизору в преддверии перемен управления, словно ключевую подсказку для неведомых командиров. Больше в его памяти на эту тему ничего не было. Сюжета сказки он не знал. Языком танца не владел. Перемещения актёров по сцене информации ему не прибавляли. Правда, музыка взволновала Краснова с первых же аккордов, так что к выходу королевы-матери грустная лебединая песня и праздничные проигрыши выстроились в его голове нитью клубка из детских сказок, которые он заставлял читать маму, пока не научился читать сам. Подсознательно разматывающийся клубок вёл Краснова в детство, а оттуда в сказочный мир, к беззаботному принцу, не догадывающемуся о приближающихся вызовах судьбы.

При этом Краснов с удивлением открыл, что отсутствие слуха и голоса не мешает ему слышать и понимать музыку. Пусть он понимал её по-своему, не так, как научен и привык это делать изощрённый и одарённый талантами слушатель, но и его понимание имело право быть. Хотя бы потому, что история принца казалась ему не чужой, а внутренний голос будил, не давал успокоиться под навязанный композитором мотив.

«Раз — три-че-ты-ре-пять — раз-два — раз-два и три-че-ты-ре-пять», — бедный принц! Скоро ему давать свой ответ на вечный вопрос любви! Скорее всего, ответ этот будет тривиальным, а, следовательно, роковым.

На сцене продолжал выстраиваться необходимый композитору эмоциональный фон, отражая предание о древнем мире и его людях, от которых так недалеко ушли люди мира настоящего.

Скользя под аккомпанемент звонкой арфы и навевая томную негу, прозвучала светлая плавная мелодия танца троих. За ней дуэт, где гобой с небольшим опозданием точно воспроизводил мелодию фагота, представляя дополняющие друг друга мужское и женское начала, стремящиеся стать одним целым. «Па-ра-па-ра-па-ра-пам-пам — па-ра-па-ра-па-ра-пам-пам», — известная пьеса, Краснов её раньше слышал. Быстро, быстро, еще быстрее и вместе, всегда вместе, два как один, — вступившие трубы и все оркестровые души безоговорочно утверждают поставленную цель!

Новый танец — лёгкий, в ритме польки, под соло кларнета, флейты, фагота и аккомпанемент струнных инструментов. Следующим — энергичный мужской танец, утверждающий претензию на лидерство. Движения танцоров резки, прыжки высоки, приземления уверенны.

Будто случайно в мужскую уверенность врывается лебединый проигрыш, но тревожное напоминание не долго, уступает напору оркестра, и танцорам его можно пропустить, продолжая любоваться собственными массивными движениями под уверенную поступь тяжёлых и звонких аккордов.

А Чайковский всё добавляет и добавляет кусочки в мозаику, складывая своё представление о сказке. Это уже десерт для музыкальных гурманов, мало что дающий Краснову. Его слабый в музыкальном отношении мозг переполнен завязкой действия. Он слушает, отдавшись общему музыкальному течению. Воля гармонии, организованной умелой и непреклонной рукой, несет мужчину к неведомому берегу, и он просто ждёт, когда его ноги коснутся земли.

Звучит пьеса флейт и скрипок. За ней — оживленный праздничный танец. Его сменяет танец двоих — сюита из четырех номеров: трогательное задумчивое знакомство, грациозный вальс, густое ритмичное усложнение и возвращение к начальной мысли, обогащённое голосом флейты.

А вот танец-песня, исполненный мягкой русской созерцательности. Песенную грусть создает скрипка. Не выдержав её тоски, вступает певучий гобой. Вскоре меланхоличность уступает действию, и песня переходит в быстрый галоп. Скрипка и здесь на высоте.

Новый вальс — диалог бравого корнета и первых скрипок с игривыми кларнетами.

Быстрый галопирующий танец.

И прощальный танец перебравшего вина наставника принца.

Учитель трогательно смешон, беспомощен, падает. Весёлый быстрый общий танец, к которому переходит музыка, сглаживает впечатление о досадной неловкости.

В зале зажигают все свечи. Один из гостей напоследок предлагает танец с кубками в руках. Танцуют все, под громкую музыку в ритме полонеза: «раз — два-три — че-ты-ре», — с изящной перекличкой деревянных и струнных инструментов, возгласами труб и перезвоном колокольчиков, подражающем звону бокалов.

В вечернем небе появляется стая лебедей, и звучит чарующая песня заколдованных девушек, полная нежности и печали. «Раз — три-че-ты-ре-пять — раз-два — раз-два — три-че-ты-ре-пять». «Па — па-па-па-па-па — па-па — па-па — па-па-па-па-па».

На сцене приковывает к себе внимание танцор в черном. Уже давно он ведёт себя так, как будто знает всех, и все знают его. Играет роль лучшего и преданного друга принца. А теперь указывает подвыпившим гостям на птиц, предлагая славную охоту.

В древнем предании зло воплощал образ страшного филина, владельца сказочного озера, заколдовавший девушек в лебедей. Краснов этого не знал, и, видя выделяющихся на фоне кордебалета принца в белом и танцора в чёрном, придумал себе то, что было ему понятнее. Видел он белое и чёрное. Понятны ему были двойственность человеческого сознания, одновременный зов крови и души, вершимые одними руками добро и зло.

Чёрный танцор, то и дело обращающийся к принцу, и танцующий не хуже, а даже искуснее Зигфрида, — это «альтер эго» принца. Так понял Краснов чёрного человека, и это понятие будто подтвердили ему трепетно взволнованные аккорды струнных инструментов в концовке вечеринки.

На сцену упал занавес и почти сразу, не давая зрителям привыкнуть к наступившей гулкой тишине, медленно поднялся, открывая фантастический мир грёз с минимумом декораций.

Яркий месяц осветил скалы и озеро, по которому, под соло гобоя, трогательно выводящего лебединую песню, поплыли в танце прекрасные птицы, первая — с короной.

В мелодичное «раз — три-че-ты-ре-пять — раз-два — раз-два и три-че-ты-ре-пять» постепенно вкрапляется драматическое звучание. Оно нарастает оркестровой мощью, и вот уже точно порывы бури налетают на тихое озеро. Несколько раз ветер кружит вокруг него со всей силой и плавно сбавляет свою прыть, почти стихает, словно находит тайну, которую искал.

На берегу озера появляются Зигфрид с друзьями. Они видят стаю птиц, которые быстро скрываются. Из развалин к принцу выходит принцесса Одетта, умоляя его не стрелять в лебедей. Её танец сопровождает нежная мелодия гобоя. Он рассказывает юноше печальную повесть про то, как волей злого гения она с подругами была превращена в птиц. Ночью, когда их никто не видит, они могут обернуться девушками и помечтать о любви, беззаветной, не знающей колебаний, готовой на жертвы, которая только и может победить чары их господина.

Гобою ласково отвечает, утешая, виолончель. Принц помогает танцу девушки, он поражен её красотой.

Колдун подслушивает разговор принцессы и принца. Над парой пролетает зловещая тень, взволнованную музыку рассказа-вальса прерывают аккорды труб и тромбонов. Но семя любви уже упало на благодатную почву и прорастает надеждами. Оркестр играет пылкое расставание.

Вереница лебедей окружает Одетту под трепетно беспокойную музыку. Здесь же Зигфрид, исполненный признательности. «Перестаньте, он добрый», «Успокойся, рыцарь», — отвечает она им и принцу в танце, снова под соло гобоя, продолжая свою мольбу.

За ней танцуют лебеди-подруги, соло и группой. Вальс открывает эти танцы и проходит по ним рефреном: «Раз — раз-два-три — раз», «раз-два-три — раз-два-три».

Общий вальс сменяет игривый танец принцессы лебедей под мелодию скрипок, затем флейт.

И «раз — раз-два-три — раз» — повторение вальса.

Потом — танец маленьких лебедей. «Па-па-па-па — па-па — па-па», — наивно грациозный, под трогательно простую музыку двух гобоев, поддержанных аккомпанементом фагота.

Прозрачные аккорды арфы открывают любовный дуэт Одетты и Зигфрида. Скрипка и искренний танец передают робость и одушевление влюблённых. Звучат отрывистые, трепещущие звуки гобоев и кларнетов. Забирающая главенство виолончель, танец Зигфрида, вторящие им певучая скрипка и танец Одетты — понятная без слов песня любви расцветает всё ярче.

Снова общий танец — новое, седьмое проведение вальса в усиленном звучании. И после оживленной коды возвращение тревожной лебединой песни: «Па — па-па-па-па-па — па-па — па-па — па-па-па-па-па».

Чувство к Одетте всё больше овладевает принцем. Под гром труб он клянётся ей в вечной любви. Принцесса пытается его остановить, ведь если он нарушит клятву, она с подругами навеки останется во власти чародея! Но Зигфрид уверен в себе.

Драматизм музыки нарастает, воспроизводя эпизод встречи влюблённых. Танцор в чёрном кружит вокруг пары. Аккорды труб и тромбонов прорываются сквозь мощь оркестра.

Наступает час прощанья. Над лебедями, уплывающими по озеру, нависает зловещая тень филина. Стихая, звучат лебединая песня и вторящие ей тромбоны. Занавес опускается.

Теперь всё, что построил Чайковский на явной и обратной сторонах мира, готово к решительному действию.

***

Красновы, как и многие другие зрители, не сразу переключились на антракт и некоторое время продолжали сидеть в своих креслах при ярком свете. Самые продвинутые уже убежали в буфеты, когда Краснова заговорила о вкусненьком.

Она не хотела вставать на припухшие в босоножках ноги. Краснов не хотел идти один. Всё-таки встали и пошли вдвоём.

Потолкавшись в общем потоке, они выбрались из зала на лестницу, которая при внимательном рассмотрении оказалась не совсем белой: перила белые, а мраморные ступени серые, с тёмно-зелёными волнистыми прожилками. Краснова вцепилась руками в перила на верхней площадке, рядом с жёлтой ногой светильника-канделябра, и сказала, что в босоножках дальше не пойдёт, а «шлёпки» из сумки доставать не будет.

Буфеты под Красновыми видны как на ладони. Оголодавших от музыки зрителей набралось туда порядочно.

Колоритная толстуха в красном платье, среднего возраста, с пухлыми, «в завязочках», как у младенцев, ручками и ножками, передала через головы очередников две бутылки шампанского и поднос с пирожными. Расплатившись красной бумагой с Хабаровском, принялась высокой грудью торить дорогу к столику, занятому подругами.

Краснов попробовал разглядеть с высоты, есть ли на прилавках бутерброды с чёрной икрой и качественной копчёной колбасой, которые помнились ему по старым московским театральным буфетам, — не увидел.

— Давай без мороженого обойдёмся, — сказал он супруге. — Надо было раньше очередь занимать. Не успели.

— Было бы удивительно, если бы ты успел, — больше по инерции, чем с обидой, ответила Краснова.

— Можем погулять по фойе, — предложил Краснов. — Посмотрим, чего ещё интересного тут понаделали.

— Иди один. Я не ходок. Я тебя здесь подожду.

Краснов спустился по лестнице. Стены фойе на всех уровнях были выкрашены в оранжевый цвет. Окна на улицу завешаны прозрачными занавесями. Белые стеночки ограждений расписаны золотыми узорами.

Самые высокие стены и скругленные вверху окна — на первом этаже. На стенах картины в тяжёлых золочёных рамах. Перед выходом из театра —торгующий книгами рыжий коробейник с острым взглядом. Скорее скучает, чем торгует, — редко, кто подходит к его заботливо разложенному на лотках богатству.

Обойдя фойе, Краснов поднялся к супруге, и они вернулись в полупустой зал. Краснова расстегнула ремешки на босоножках, освободила ноги и с удовольствием устроилась в кресле. Краснов повертел головой по сторонам, наблюдая. Супруга видела то же, что и супруг, не поворачивая головы.

От холодной чопорности принцессы из первого ряда бенуара осталась только гордая осанка. Повернувшись лицом к маме и тётушкам, она участвовала в оживлённом разговоре и смеялась вместе со всеми, потряхивая завитыми локонами. О чём они говорили, было не слышно, слишком далеко.

Небритый парень в пиджаке с нашитыми на локти заплатами, стоя в проходе, разговаривал по телефону, договариваясь о встрече с потенциальным покупателем. Он жестикулировал, добавляя своим словам убедительности, как будто собеседник мог видеть его жесты. Из кресла к нему тянулась девушка с розой, свободной рукой дергая за полу пиджака и пытаясь подсказывать. Парень стоял не далеко, и Краснов слышал его слова, подтверждавшие предположение о том, что парень с девушкой работают в одном офисе.

Справа от Красновых расположилась пожилая пара с крупной девочкой-подростком, догонявшей фигурой и весом маму с папой, которых Краснов посчитал сначала за бабушку и дедушку. Соседей было хорошо слышно, хотя они говорили вполголоса и в сторону сцены. Мужчина был из тех, что всегда ищут и находят возможность получать желаемое за символическую плату. Он собирался прокатиться по Волге и рассказывал своим дамам про обязанных ему людей, через которых дёшево получит каюту на теплоходе. Обсуждалось, удастся ли им пристроиться туда втроём или лучше не тесниться и отдохнуть одному отцу семейства.

— Всё-таки чувствуется провинциальность, — сказал Краснов, которому хотелось поговорить о балете.

Супруга не поняла, и он добавил:

— Танцуют не всегда синхронно. То ли не проснулись, что странно для вечера, то ли не дорепетировали. Или мне показалось?

— Сбивались несколько раз, — подтвердила Краснова. — Принц однажды чуть не упал. Мне показалось, что он подвернул ступню и хромал.

— Да? Я и смотрю, что его черный визави танцует лучше.

— Этот в чёрном, хоть и меньше ростом, но заслуженный артист. Единственный среди танцоров, — сказала Краснова. — А принц не заслуженный.

— Ты откуда знаешь?

— Услышала, пока тебя ждала.

— А маленький, в шутовском костюме? Тоже здорово танцует.

— Ну да, не хуже чёрного.

— А ты обратила внимание, что лебеди чётко делятся на две группы по росту: высокие и маленькие? И каждая старается танцевать со своими.

— Конечно, заметила.

Наблюдательную супругу, как всегда, не удивишь.

— Зато оркестр здорово играет, — поделился Краснов. — Пусть мне медведь на ухо наступил, но музыка здорово волнует. Очень хорошая. Правда?

Супруга согласно кивнула.

— Мне ещё декорации нравятся. Понятно, что замок логично нарисовать похожим на театр. Та же поднимающаяся лестница в центре. Вазы с цветами. Подсвечники. Но и озеро с развалинами, месяц, лунный свет сквозь высокие облака — ничего лишнего, просто и красиво, как во сне.

Супруга кивнула ещё раз. Поощрённый Краснов довольно замолчал. По залу прошелестела прозрачная мелодия с колокольчиками, объявили третий звонок.

4 Апофеоз

Занавес поднялся, открыв уже знакомый зрителям средневековый замок с чертами местного театра. Начался бал, на котором Зигфриду предстояло выбрать невесту.

Под праздничную музыку в ритме марша на сцену торжественно выходят принцессы, принц и их свиты.

Начинаются танцы. Полнозвучие оркестра сопровождает общий танец кордебалета. В средней его части под остроумную игру тембров танцуют карлики, в том числе самый маленький и заводной, понравившийся Красновым.

Трубы возвещают прибытие новых гостей. Тихие аккорды повторяют шаги. Вступают фанфары, за которыми льётся мелодичный вальс невест: «Па-ам — пам-пам-пам-пам — па-ам — пам-пам-пам-пам».

Вальс дважды прерывают трубы — в знак прибытия новых приглашённых. В последнем проведении вальса танцуют все, не обращая внимание на ноты сумрачности и тревоги, которые вносят медные инструменты: «Па-ра-па-ра-па — па-ра-па — Та-та-там».

Королева подает принцу знак, и он подходит к матери. Преобразившаяся мелодия вальса невест передаёт их беседу. Мать ласково спрашивает сына, какая девушка ему понравилась. Принц равнодушен, его ответы пусты, иногда резки, он в думах об Одетте.

Трубят трубы, и появляется черный граф со своей дочерью Одиллией в образе принцессы лебедей, которую возжелал принц. Оркестр играет взволнованный речитатив с роковым мотивом. Заворожённый Зигфрид восторженно приветствует гостью в чёрной лебединой пачке, не видя и не слыша никого, кроме неё. На фоне струнных инструментов набирает драматичную силу и звучит лебединая песня. Она усиливается в голове Краснова, ложась на запомненный им мотив, учащает сердцебиение и тянет из глубин подсознания страх перед возможным ударом судьбы.

За замком на сцене мелькает обманутая Одетта. Она порывается бежать, делает пару шагов, ещё шаг, ещё — останавливается, склоняя в отчаянье голову, и исчезает…

На сцене — танец шести. Одиллия кокетничает перед принцем. Он следует за ней. Предстоящие представления иноземных гостей принц будет смотреть со всей подобающей царским персонам учтивостью, но никто из заморских принцесс уже не сможет поколебать его выбор.

Иноземные танцы начинает венгерский «Чардаш»: минорная патетическая первая часть и бойкая, жизнерадостная, с бегущими быстрее и быстрее ритмами — вторая.

В русском танце скрипка долго и мечтательно грустит, поднимаясь к самым высоким нотам, потом через силу начинает трудиться, осторожно поддерживаемая оркестром. Наконец, результат работы становится ей виден, дело спорится, и под дружные аплодисменты оркестра скрипичный смычок виртуозно радуется жизни.

Звонко щёлкают кастаньеты— это горячие испанцы танцуют в ритме «болеро». За ними итальянцы: «Па-ра-па-ра — па-ра-па — па», — старательный корнет рисует мелодию старой неаполитанской песенки, которую сменяет энергичное звучание оркестра в праздничном кружении тарантеллы.

Пятый танец — мазурка. Горделивая польская душа раскрывается в воинственных притоптываниях и в прозрачной лирической мелодии средней части, тонко выписанной двумя кларнетами на фоне струнных инструментов.

Королева внимательно наблюдает за принцем. Материнское сердце радуется: её сын влюблён.

Принц берёт Одиллию за руку и ведёт девушку на тур вальса. Танцуя и всё больше увлекаясь, он целует ей руку. Неотступно следующий за ними чёрный граф соединяет руки молодых. Королева объявляет Одиллию невестой принца. Тревожно бьют литавры, вальс переходит в проигрыш ожидания.

В этот момент рука невесты ускользает из руки жениха, его взор проясняется: он видит перед собой чёрную лебедь.

Принц понимает, что стал жертвой обмана. Клятва Одетте нарушена. Его любимой никогда не освободиться от чар колдуна.

Набирает силу и громко звучит лебединая песня, почти добираясь до апофеоза и заставляя волноваться внимательных зрителей. Как слепой, принц кружит по залу, пытаясь вырваться из замка к поникшему вдалеке белому лебедю. Наконец, это ему удаётся. Зигфрид спешит, надеясь поправить непоправимое. Оркестр завершает песню торжественными восклицаниями о свершившемся приговоре судьбы…

На сцене смена декораций. Ночь. Пустынный берег озера. Развалины и скалы вдали.

В жёлтом лунном свечении, под мягкие напевы разных оркестровых групп и переборы струн арфы, девушки-лебеди ждут пропавшую Одетту.

Постепенно музыка ожидания становится беспокойной. Девушки томятся. Куда же подевалась подруга? Беспокойство лебедей отражает мотив дурного предчувствия.

Они пробуют развлечь себя танцами. Звучат задушевные русские мелодии, прерываемые напевом гобоя и восклицаниями оркестра. Малорослая лебединая группа повторяет движения высоких лебедей, словно учится у них танцевать.

Спокойные танцы прерывает вбегающая Одетта с известием об измене Зигфрида. Несчастная, она кружит в такт убыстряющемуся ритму, жестами излагая подругам трагические подробности. Девушки собираются вокруг неё, плавно переступают на пуантах и бегущей волной перебирают руками над головой принцессы, словно закрывают её своими крыльями. Ласковая музыка пытается всех успокоить.

«Но я люблю его!»

«Бедная!»

«Ой, он идёт! Улетим скорее!»

«Он?» — Одетта бежит к развалинам, потом останавливается и разворачивается в сторону принца. — «Я хочу увидеть его на прощание!»

Тревожно бьют барабаны. Вступают трубы.

Месяц меркнет за облаками. Сильные порывы ветра возвещают одновременное появление чёрного властелина и белого принца.

Оркестр звучит всё решительнее и требовательнее, накатывая мощными волнами. Барабанная дробь усиливается до грома, рассыпается и, после ударов литавр и дующих в полную силу медных инструментов, появляется вновь, дрожа на негромком беспокойном уровне, поддерживая медленно замирающую тревогу.

Под мелодию лебединой песни Зигфрид в смятении подходит в Одетте, моля её о прощении. Скорбь, отчаяние и смятение чувств героев выливаются в страстный танец с возбуждёнными стремительными движениями.

Но радость свидания недолга. Злой гений тут как тут. Он кличет смерть. Музыка разгоняется, спешит, поднимается выше и выше.

Одетта прощается с Зигфридом: она должна умереть прежде, чем утро превратит её в лебедя. Принц решает умереть вместе с ней.

Филин в ярости — жертва во имя любви означает и его неминуемую смерть. Он пытается разлучить влюблённых, насылая на них яростную бурю. Бьют барабаны, оркестр играет с невероятной экспрессией. Свирепые вихри подымают огромные волны. Озеро выходит из берегов.

Но стихия не способна победить. «Раз — три-че-ты-ре-пять — раз-два — раз-два и три-че-ты-ре-пять!» — лебединая песня набирает обороты и звучит во всю силу любви, разрывая сердца, смиряя бурю и поднимая дух на небывалую высоту. Не выпуская рук друг друга, Зигфрид и Одетта бросаются с вершины скалы в пучину. Чёрный танцор падает замертво…

В апофеозе Одетту с принцем встречает подводный свет сияющего царства. Песня лебедя преображается в светлый гимн любви, утверждающий её неизбежную победу. Преображение начинается с перебора струн волшебницы-арфы, к которой прислушиваются чуткие скрипки. С первыми скрипками поочерёдно соединяются остальные, повторяя простую мелодию и переводя её на новые высокие уровни. Рефреном идут тяжелые праздничные аккорды. Бьют литавры. Трубят трубы. Наконец, все инструменты выстраиваются в единое целое и дружно вытягивают самую торжественную ноту. Когда она замирает, сказочные декорации уезжают со сцены, и в зале включают приглушённый свет.

***

Женский голос, объявлявший звонки и рассказавший перед представлением о других спектаклях театра в честь 175-летия со дня рождения Петра Ильича Чайковского, просит зрителей вместе с театральной труппой почтить память одной из лучших исполнительниц роли Одетты — Майи Михайловны Плисецкой.

На сцене оживает экран проектора, а на нём чёрно-белое кино с кружащей и неповторимо перебирающей лебедиными руками Одеттой, которую нашла любовь.

Ещё не отдышавшиеся танцоры провинциального театра с жёлтыми розами в руках по очереди поднимаются на сцену и кладут цветы перед экраном с танцующей «на бис» балериной. За танцорами на сцену поднимаются режиссёр, постановочно-административная группа.

Экран гаснет. В зале зажигают яркий свет. Зрители встают и вместе со стоящими на сцене артистами аплодируют ушедшей танцовщице и всем бывшим, нынешним и будущим мастерам, положившим душу на алтарь прекрасного.

Сиюминутная экзальтированность зала грешит некоторой искусственностью, но где, как не в театре, можно простить чрезмерную театральность?

Вместе во всеми Краснов хлопал в ладоши, чувствуя редкую умиротворённость. Внутри него продолжала звучать музыка. Казалось, ему открылось нечто новое и очень нужное, чего он не знал, но должен был знать обязательно.

Хотя удивление от каких бы то ни было открытий в его годы не могло быть таким же острым, как в юности, забытое чувство вкуса жизни слегка кружило голову. Надо же, как получалось. Он уже решил, что постарел. А вот поди ж ты. Как сладко и легко на душе. И хочется это сладкое осмыслить. Не получается пока, путается, но хочется.

***

— Помнишь, ты мне рассказывала, что видела молодую Плисецкую в «Лебедином озере»? — спросил Краснов у мамы за вечерним чаем.

Супруги Красновы отвечали на расспросы хозяйки, устроившись вместе с ней на маленькой кухне, и им было непривычно не тесно втроём.

— Я не забыл, как ты ходила в театр, когда я был маленький, а меня с собой не брала, — продолжал Краснов. — Между прочим, мне это было обидно. А из имён, которые ты называла, я запомнил Плисецкую. Теперь можно сказать, что справедливость восторжествовала. Мы тоже видели молодую Плисецкую.

— Ребята хорошо танцевали? — спросила мама.

— Вторую половину очень хорошо. Слаженно, синхронно, с чувством. Будто на одном дыхании. Мы даже удивились, как хорошо они двигались в сравнении с первым отделении.

— Да, до антракта они сбивались. — вставила Краснова. — Мне показалось, что принц после одного прыжка подвернул ногу. Володя этого момента не видел. Витал в своих эмпиреях. Критиковал всех свысока. Пенял танцорам за провинциализм… Вы не знали, каким великим он бывает? Да Вы что?! Бывает-бывает! Великий Владимир!

— Зато оркестр играл безупречно, — перебил Краснов. — Во всяком случае, для такого профана, как я, всё казалось чудесным. Музыка до сих пор в голове.

— Ну, конечно, — оживилась мама. — Чайковский! Прекрасная музыка!

Бабушка ободрилась, в её глубоких глазах блеснул огонёк, как у молодой, но порыв не сложился; выпрямленная была спина обмякла, нижняя губа старчески задрожала, уколов сына жалостью.

— Надо было тебе пойти с нами. Зря отказалась, — сказал Краснов.

— Нет, сынок. Я отходилась. Хватит.

Его мама быстро превращалась в старушку и всё чаще повторяла, что ей больше ничего не надо. Слышать это Краснову было невыносимо тяжело не только в силу сыновьих чувств. Эти же слова в пылу ссор со страшным надрывом бросала в него супруга, почти воя по себе, пропащей и никому не нужной.

Обычно тяжесть грустных воспоминаний дышала на Краснова мраком абсолютной тьмы и молчания, парализуя речь, но сегодня, после спектакля, мрак потрескался, и Краснову хотелось поговорить.

— Чайковский совсем не прост, — обернулся он к балету. — Он столько смыслов обыгрывает, на любой вкус! Тема любви просто поражает! Вечная и беспроигрышная для русского тема. Из неё проистекает наше всё.

— Как-то я осторожно всегда относился к искусству и зря — сильная штука! — продолжал он. — Если оно, конечно, настоящее. Любой закоренелый технарь при встрече с настоящим снимет шляпу, понимая приоритеты.

— Когда-то давно я прочитал книжку такого корифея науки, как академик Пётр Капица, в которой он представлял искусство показателем цивилизационного развития. Смысл его рассуждения был примерно следующим. Производство всяких товаров и технических устройств, облегчающих нашу жизнь, не может быть её главной целью. Да, нам надо есть, во что-то одеваться, где-то жить, мы любим развлечения и разные, часто не нужные, игрушки. Большинство людей во все времена были заняты тем, чтобы обеспечить свои нужды. Но в народной памяти остались не они, а творцы высокодуховных произведений. И цивилизационная оценка культур и стран всегда шла и идёт по творческим достижениям, в котором у искусства главенствующая роль. Польза от всей нашей техники и достижений науки может оказаться сопоставимой с пользой от какой-нибудь одной книжки или музыкальной пьесы. Сегодня мне Чайковский очень хорошо это показал, до мурашек по коже.

Краснов подхватился и пошёл в соседнюю комнату, где со школьных его времён висели две книжные полки с книгами.

— Слог, конечно, «совковый», времён исторического материализма, — вернулся он, довольно листая старую книжку. — Но если на форму не обращать внимание, то вполне можно к нему прислушаться. Сейчас быстренько пробежимся, попробуем найти про искусство.

Краснов принялся увлечённо зачитывать куски текста.

— Наиболее значительным следствием использования достижений науки и техники в промышленности является высокая производительность труда. Физический труд человека заменяется работой, производимой двигателями. Всё больше используется автоматика, работа рабочего сводится к кнопочному управлению двигателями.

— Происходящий рост общественного богатства за счет высокой производительности труда, развитие производства для массового потребления приводят к необычайному росту дохода на душу населения. Если в некоторых странах и наблюдается безработица и бедность, то это надо отнести за счет несовершенства социальной структуры и не связывать с экономическими возможностями страны.

— В наиболее промышленно развитых странах быстро растет достаток у населения, но у массы людей происходит падение духовных и общественных запросов. Особенно неумело использует досуг и достаток та молодёжь, у которой отсутствуют культурные интересы. Юноши и девушки, достигнув зрелого возраста, быстро пресыщаются спортивными и эстрадными зрелищами. На пути секса тоже нет преград. При большом достатке появляется изобилие всякого рода «железяк» (gadgets), но удовольствие от их примитивного использования также быстро притупляется. При этом отсутствует необходимость борьбы за существование, и всё это приводит к тому, что молодёжь не имеет задач, решая которые могла бы развивать свои силы и волю.

— Когда-то религия давала общественной деятельности человека идейную направленность, но теперь большинству ясна примитивность доктрин, лежащих в основе верований, поэтому сейчас они могут удовлетворять только небольшую часть общества.

— Оказалось, что современное общество пока не подготовлено, чтобы с пользой для себя употребить тот материальный достаток и тот досуг, которые дала ему научно-техническая революция. Уже сейчас наблюдаются признаки деградации общества в наиболее развитых странах. Некоторые исследователи не видят выхода из положения и приходят к заключению, что в этом процессе может быть заложен конечный цикл современной цивилизации и ее гибель.

— Выход из положения можно искать в двух противоположных направлениях. Первое, ярко описанное Хаксли в его утопии, — это удовлетворение у широких масс только наиболее примитивных потребностей животного характера, воспитание у них с детства безразличия к духовным и социальным проблемам. Другой путь прямо противоположен — это воспитание в людях высоких духовных запросов. Для этого надо дать всем и прежде всего молодёжи смысл существования, привить интерес к решению социальных проблем, воспитывать духовные качества, необходимые для восприятия науки и искусства.

— Наиболее удовлетворены своей работой люди творческого труда: учёные, писатели, художники, артисты, режиссеры и пр. Некоторые утописты давно предсказывали, что в будущем каждый гражданин будет часть своего времени тратить на выполнение интересной работы творческого характера. Правда, жизненный опыт показывает, что для полезной работы в области науки и искусства нужен талант, и лишь небольшой процент людей имеет достаточно природных дарований, чтобы быть успешными учёными, конструкторами, художниками, писателями, артистами и пр.

— Так, про искусство, которое есть главная общественная цель, не нашёл, — захлопнул Краснов книгу академика. — Жаль. Где-то было. Впрочем, не важно. Это мы один только смысл вывели. Есть и другие.

— Иноземцы, например. Вечно дурят, обещая райскую жизнь по своим порядкам. А русские люди вроде бы умные, на посулы не покупаются, верят не в райскую заморскую жизнь, а в небесные подсказки. Но различить подсказки правильно не умеют. Подсунут чародеи упаковку того, что мы ждём, и забирают нас с потрохами!

«При чём тут Россия?» — Краснов замолчал, поймав себя на том, что говорит не о том, о чём хочет. Неужели равняется на квакеров, замучивших все телевизионные каналы? «Россия! Россия!» А чего Россия? Понятно, что в мире идёт информационная война. Понятно, что государство должно защищаться. Только вместо дела одни слова, как обычно, намерения да заученные кудахтанья. При чём тут патриотизм? Голову только морочат…

Краснов понёс книжку Капицы обратно и некоторое время побыл один в своей старой комнате, устало уставившись в тёмное окно.

Светящиеся окна в соседнем доме. Свет фар от машин. Свет от ночных фонарей…

Вдруг показалось, он увидел то, о чём не смог говорить, — белое и чёрное, что есть в каждом. Он вспомнил, как на спектакле понял чёрного человека обратной стороной белого принца. Этот конфликт, подсознательная борьба добра со злом, — зачем они даны человеку? Когда человек в ладу с миром, он может любить и прощать. Но почему внутренняя гармония нарушается? И почему она нарушается так часто?..

И по себе, и по другим людям Краснов видел, что жить можно как любя людей, так и презирая их. Второе часто кажется проще. Даже если взять их отношения с супругой: сколько раз после скандала и бессонной ночи в их чумных головах вертелась мысль о простом решении? Теперь он понял, что останавливало от простого решения его.

Эта лебединая песня, которую он слышал, — она прекрасна. Она ему нужна. А выбрал бы он простое решение — мог её и не расслышать.

И тут, словно в награду, внутренний голос, стараясь походить на нежный гобой, напел ему красивую мелодию: «Раз — три-че-ты-ре-пять — раз-два — раз-два и три-че-ты-ре-пять!», — окрыляя душу.

***

Рассуждения Краснова временно сплотили свекровь и невестку на почве общего взгляда на мужчин, любящих заниматься сущей ерундой. Разговорившегося сына и мужа они слушали свысока. Иногда невестка показывала мимикой: «Я же Вам говорила!», — и свекровь отвечала ей на том же языке. Впрочем, если не вдумываться в мужской монолог, он казался довольно складным, и мама поэтому немножко погордилась про себя умным сыном, да и супругу Краснова согрело то, что муж её хотя бы не дурак.

— С Володей в школе у меня никогда проблем не было. Он хорошо учился, — в очередной раз рассказала свекровь. — И по математике, и по русскому. Сочинения хорошие писал. Я даже храню одно: «Волга трудовая». О том, как всякие пароходы с утра до ночи возят грузы и делают разную работу, а река им в этом помогает, потому что природа всегда помогает тем, кто трудится… Я знала, что из него получится толк. Не думала, правда, что он пойдёт по технической части. Чувствую, что не совсем ему это по душе. Но какие у нас были другие возможности?

— По душе, не по душе… Оставьте! — махнула рукой Краснова. — Где деньги платят, там и работаем. Платят ему прилично. Пусть дорабатывает до пенсии.

— Опять мама про сочинение рассказывала? — весело спросил вернувшийся Краснов.

— Да ты знаешь, полдня сегодня его проискала, хотела дать вам почитать, — не смогла найти. Недавно бумажки перебирала. Неужели выбросила с ненужными? Не должна была. Надо ещё поискать. Уж так хорошо у тебя там все работают вместе с Волгой!

— Не у меня. У нас с тобой! Ты же мне помогала писать! Можно сказать, над душой стояла.

— Неправда! — обиделась мама. — Про Волгу ты сам писал. Прибегал только, спрашивал, как будет лучше, так или этак.

— Ну, пусть сам… Даже не верится, что когда-то река была рабочей… Вот времечко настало! Как живём? На что?

Ночью Краснов долго не мог заснуть. Супруга попросила сдвинуть тюль с части окна, чтобы в форточку шёл свежий воздух, и в открытое в этом месте стекло в комнату заглядывал жёлтый месяц, похожий на театральный. А ещё Краснова не покинули думы о белом и чёрном, в которые вносили беспокойную лепту разрозненные кусочки вальсов, торжественных проигрышей, накатывающей мощи оркестра с ударами литавр и барабанным боем судьбы. И среди всего этого беспорядка, иногда чётко различимая, а иногда еле слышная в общем хоре: «Раз — три-че-ты-ре-пять — раз-два — раз-два и три-че-ты-ре-пять!» — тревожная и зовущая лебединая песенка, волнующий гимн ожидания всепобеждающей любви…

Обычно Краснов засыпал быстро, проваливаясь в небытие до утра. Ночи без сна были для него событием. Ещё и по этой причине ему помнились скандалы с супругой, что после них он не мог спать. Но та его бессонница была другой. Там он лежал в постели один, мёрз, мучился от сказанного и услышанного от доброго человека, ставшего вдруг злым, и многое ненавидел. Сегодня же он не один, ему не холодно, а ночь нисколько не мешает думать, напротив, добавляет мыслям загадочности и величия.

Краснова, посапывая, лежала на спине. Мужчина тронул её рукой, словно хотел убедиться, что жена рядом. Рука скользнула по бедру и упала на простыню. Потревоженная женщина повернулась, почти легла на руку мужа горячим животом и отпрянула, пробормотав спросонья, что он сошёл с ума, и чтобы тут к ней не лез.

Ночное бдение между тем рождало новые мысли, и все они, без исключения, казались мужчине очень важными, почти открытиями.

Он уже удивлялся общему источнику народных сказаний и размышлял о национальном колорите, о заколдованных царевне-лягушке в русских сказках, о принцессе-лебеде в мифах о Нибелунгах и о любви, освобождённой от сиюминутных желаний.

Он жалел Зигфрида, не различившего в любовном томлении тёмную силу и позволившего ей управлять его страстями.

Мысленно рисовал в темноте силуэт Чайковского и сопереживал борющемуся за любовь композитору, чувствуя к нему душевную близость.

Величие духа Петра Ильича, обеспечившее людям «одной крови» возможность взлететь за лидером в манящее бесконечное сияние, уже не казалось Краснову чудом. Выполненная мастером работа, успешный титанический труд, объём которого трудно было себе вообразить, — вот что его восхищало. А популярные слухи о личной жизни композитора, поддерживаемые отворотом общества от семейных ценностей, представлялись пустыми попытками порочных людей оправдать собственные грехи.

Всё вместе взятое снова и снова приводило Краснова к размышлениям о тёмной силе, пытающейся управлять людьми. Сомневаться в её существовании, как и в выборе надёжного оружия защиты, можно было, только не слушая ни древних сказочников, ни современных мыслителей, ни своих предков. Но где источник этой силы, кто управляет конкретным злом: накопленная в земной ноосфере человеческая жестокость, самоорганизовавшаяся случайным образом, или нечто непостижимое, завёрнутое в понятие сатаны? — вот что было ему интересно.

Ещё он думал о том, что в древности только единицы способны были осознать себя в конфликте добра со злом и, подчинившись могущественной приземлённой силе, стать великими и ужасными искусителями и властителями, оставив страшную память о себе в народных преданиях. Во времена Чайковского осознавали себя многие и многие выбирали сторону зла, но множественность делала их слабее древних злодеев, и сто лет спустя их не только не боятся, но почти позабыли. А сегодня почти каждый способен поиграть со злом, но кто надолго испугается солдат-одиночек? Однако, что будет, если позволить солдатам объединиться? И каким считать земное зло в итоге: слабеющим или усиливающимся со временем?

Проворочавшись полночи без сна, проснулся Краснов на удивление бодрым. Его ночные мысли в утреннем свете потеряли ореол великих открытий. Помнилось только, как он забылся перед рассветом под тревожно-сладостный мотив лебединой песни, до последнего выбирая возможный источник земного зла и пытаясь понять, слабеет оно или, напротив, крепнет?

До отъезда домой у супругов оставалось всего пара дней, прогноз погоды обещал усиление ветра, облачность и возможный дождь, поэтому вместо рыбалки Красновы запланировали на сегодня прогулку по городу.

Добросовестно пройдя знакомыми путями через парк Аркадия, они перешли канал, узкими центральными улочками поднялись к белокаменному Кремлю и, обходя его широкой Ленинской площадью, знаменитой фонтанами, голубыми елями и строгими сталинскими пятиэтажными домами с островерхими башенками по краям и узкими балкончиками с железными прутьями по фасаду, вышли к протяжённому овальному пруду, окружённому асфальтовыми дорожками с новыми скамеечками и травяными склонами, упиравшимися у воды в бетонный парапет, облагороженный модной плиткой. Водная гладь предназначалась белым птицам, гордо несущим свои маленькие головки на грациозно вопрошающих шеях, по какой причине пруд прозвали Лебединым озером. Когда-то в центре озера плавала избушка с деревянными мостками, а закругления склонов прятались под сенью плакучих ив. Теперь место вырубленных деревьев занимали чахлые кустики, а вместо избушки был белый квадратный островок, уходящий со всех четырёх сторон в воду мелкими ступеньками пирамиды. В центре искусственного острова стройные античные колонны держали круглую крышу, по углам расположились вазоны с цветами.

Порядочно прошагавшие Красновы устали, сели передохнуть.

Они выбрали скамеечку, прикрытую от порывов ветра со стороны Волги планетарием — одноэтажным сталинским зданием, недавно перестроенным, с высокими арочными окнами, смотровой площадкой с частыми белокаменными столбиками ограждения на плоской крыше и куполом на белых колоннах, как на лебедином островке, но больше размером.

Как и было обещано синоптиками, к полудню солнце скрылось за высокими облаками, а ветер не на шутку разгулялся, будоража укромную поверхность тёмного озера невысокой рябью.

С подветренной стороны искусственного острова плавал одинокий лебедь. Ещё один спал у колонн, свернувшись. Сколько не высматривал Краснов, других благородных птиц на озере не заметил — не считать же за них жмущихся к берегам вездесущих уток? Обшарив озеро, он поднял взгляд выше и упёрся в строгие строения, завершающие ряд домов-хранителей Ленинской площади.

Ближняя к площади пятиэтажка нарядно блестела обновлённой серой двускатной крышей, новыми окошками и свежеокрашенными жёлтыми стенами. Соседнее с ней здание скучно потупилось в ожидании ремонта: кровля с отдельными надорванными и загнутыми ветром железными листами потемнела, многие окна стеснялись своих прогнивших рам и мутных стёкол, обесцвеченные временем стены просились в руки маляров, бетонные основания некоторых балкончиков осыпались, обнажив арматуру.

Неотремонтированное здание и пустынное, с двумя лебедями, озеро навевали грусть. Краснов слышал от мамы, что лебедей стало меньше, но не думал, что до такой степени. Он помнил другое время, когда птиц на озере было много. Попарно их было легко сосчитать, и редко, когда Краснов не насчитывал десяти.

За озером гудела оживлённая трасса, в толчее которой спешили по своим делам прохожие и едущие, а здесь, на огибающих озеро дорожках, было тихо и почти безлюдно. Дометали мусор две женщины в униформе, через три скамейки от них седая бродяжка с котомками кормила уличных кошек, в летней кафешке на полукруглой террасе разжигал огонь шашлычник, двое ребят под террасой гремели цепью, пристёгивая примостившихся в уголке озера больших белых и чёрных пластиковых лебедей, сработанных для катания детей. Красновы на озере были единственной парой, если не считать птиц, одна из которых держится на воде, прячась от ветра, а другая то ли тоскует, то ли ослабла.

Краснов сравнил лебедей с собой и своей супругой. Неужели ему показали то, о чём он давно догадывался? Неужели права та безобразноликая «не наша» Маша, проговорившаяся о цели своих хозяев? В его голове быстро сложился логический ряд непротиворечивых и связанных друг с другом доводов: утвердившаяся власть денег, навязанное правило получения выгоды от своих занятий, работа для извлечения прибыли, финансовая выгода единоличной жизни по сравнению с семейной, выгода жить без детей, неограниченная свобода, поиск новых удовольствий, узаконивание пороков… Семья в таком мире точно не выживет. А люди погрязнут в себялюбии и гордыни. И когда «не наши» солдаты с лицами-масками, кричащие о свободе, получат новый приказ, кто спасёт ослабевших?

Внутри мужчины заиграл, набирая силу и страсть, полюбившийся ему мотив лебединой песни. «Раз — три-че-ты-ре-пять — раз-два — раз-два и три-че-ты-ре-пять», — вот же оно, жизнеутверждающее оружие! А раз оно есть, выявлена цель незримого противника, и известны его солдаты, то, несмотря на все потери, народная война не проиграна!..

Эх, жаль, что планетарий сегодня закрыт! Полетать бы сейчас, как в детстве, около Солнца и планет, приблизиться к галактикам, загадочным звёздным скоплениям и чёрной космической материи, а потом неспешно помечтать о земной борьбе под кружение звёздного неба над головой, представляя его настоящим…

Супруга Краснова запросилась возвращаться: и погода худилась, и натруженные накануне ноги болели. С уговорами согласилась дойти до Волги, до которой оставалось всего ничего.

Волга встретила сильными порывами ветра и редкими для реки высокими коричневыми волнами с белыми барашками, гонимыми на закованную в железобетон набережную.

К самой реке, к железному ограждению набережной, Краснова не пошла, села среди цветников в скверике около недавно возведённого памятника царю Петру Первому, которого любая власть с неослабевающей настойчивостью представляла народу спасителем Руси.

Краснов подошёл к краю набережной. Здесь стихия страшила сильнее всего. Ветер дул со свистом, порывами задирая рубашку и пытаясь сорвать кепку, которую ему приходилось держать рукой. Волны взмывали и падали с характерным штормовым гулом. Высокие облака, плотно закрывшие солнце, двигались быстро, пугая чернеющими очертаниями.

Краснов вспомнил финальную театральную бурю, когда сцену перекрыли несколькими коричневыми полотнами, дёргали их в стороны и поочерёдно приподнимали, имитируя огромные волны, а оркестр дул во все трубы и гремел литаврами и барабанами, повышая градус тревоги.

Не оставлявший его мотив лебединой песни зазвучал торжественно, во всю внутреннюю силу, будто предвидя приближение реального апофеоза.

В это время из ближайшего причального углубления послышались громкие голоса. Разговор поманил Краснова. Он подошёл и увидел сверху двух рыбаков, смотавших удочки и, судя по пустой бутылке у стены, отметивших неудачную рыбалку. Рыбаки почти вжались от ветра в самый угол причала. Один был молод, в шортах защитного цвета и полинявшей спортивной майке. Второй, в мятых штанах, старой джинсовой куртке и зелёных «шлёпках» — близкого Краснову возраста, с солидным животом и большой головой.

Молодой рыбак, которого толстяк уважительно называл Альбертом, в очередной раз убеждал товарища:

— Зачем Богу было творить зло? Я считаю, что это дело людей! Больше некому.

— Подожди, Альберт, подожди. Бог сотворил сразу всё сущее на земле, понимаешь? И зло тоже. Сразу всё было сотворено!

— Да зачем Ему было творить зло, если Он, как ты говоришь, любит жизнь и людей? В чём тут разумение?

— Провидение это, а не разумение! Это, брат, матрица. В которой должны быть предусмотрены все возможности. А человек волен выбирать, что ему делать и как поступать. Не все ведь хотят спастись. Посмотри, сколько желающих быть господами!

— Нет! Не мог Он сотворить зло, — не соглашался Альберт. — Это всё гадская людская природа!

— А мы откуда взялись со своей природой, чудак-человек? — искренно сокрушался толстяк. — Ты подумай хорошенько!

Рыбаки были столь трогательны в пьяной непосредственности, так очевидна была им обоим собственная правота и удивительны заблуждения собеседника в наиважнейшем в данный момент вопросе, что они использовали весь арсенал убеждения: от проникновенных слов в глаза до хватания за руки, артистичной жестикуляции и крепких объятий.

Альберт заметил Краснова:

— Мужик, ты как думаешь: от кого в мире зло?

Пойманный врасплох Краснов пожал плечами и, осторожно улыбаясь, сказал в своей обычной мягкой манере, словно уговаривая и остерегаясь невзначай обидеть:

— Вы бы определились сначала со злом. Всё ведь относительно. Для кого зло, а для кого, может быть, добро. Вы про какое зло? Вообще? Или про сатану?

Альберт махнул на него рукой, как на бестолкового, а толстяк уставился узкими глазками и решил объяснить:

— Мы, добрый человек, спорим, откуда взялось зло. Я говорю, что всё вокруг от Бога, а Альберт говорит, что зло — от людей.

Альберт потянул толстяка за рукав, придумав, видимо, новый довод, и тот, потеряв интерес к незнакомцу, приставил пухлый палец к губам товарища, обнял его и в приливе чувств оторвал от земли.

Краснов повернулся к реке. Опёршись крепкими руками на ограду, он во все глаза стал смотреть на волнующиеся внизу воды и слушать, как сквозь их шум пробивается рвущий душу лебединый проигрыш.

Отдельные волны выбивались из общего ритма, поднимая белые барашки особенно высоко, и рассыпались громче остальных. Волны были как люди. В выбивающихся из общего строя Краснов видел удивлявших его принцессу бенуара в смелом платье, худосочных менеджеров с розой, отрешённых от мира роллеров с косичкой. А ещё стройную женщину-куколку, пять минут назад простучавшую каблуками мимо Красновых от подъезда банка до машины, в розовой кукольной юбочке, с кукольными светлыми волосами и главной своей гордостью — кукольной талией, тонкость которой подчёркивал широкий кожаный пояс. И зарезанного в начале девяностых годов комсомольского активиста, — о чём рассказывала прикрученная к дереву стальная табличка, которую закрывала, пока не отъехала, машина русской Барби. И себя с супругой. И своих детей. И свою маму. И тётку с её потомством. И многих других людей, родных и чужих, знакомых и позабытых, гонимых общим потоком и вроде бы пытающихся из него вырваться — редко, когда для дела, чаще для любования собой.

Ветер упорно гудел в свою дуду. Набравшая внутреннего звучания лебединая песня рвала сердце седовласого, чуть сгорбившегося большого мужчины, смиряя душевную бурю и поддерживая дух.

Словно подстёгнутые волнами, из его памяти всплыли редкие детские переживания, когда мечты о будущих жизненных успехах вдруг прерывались чем-то загадочным, томительно неопределенным и сладким одновременно, манящим в неведомую страну, где земные желания выделиться, стать известным и богатым теряли всякую привлекательность. Песня, которая была теперь на слуху у Краснова, придала тем его детским загадкам совершенно определённую форму.

Он смотрел на бурлящие воды и, как ребёнок, улавливал в их шуме приятные ему ноты. И за этим занятием не оставалось ему ничего другого, как поверить в то, что сложенный из правильных нот честный мотив непременно пробьётся сквозь земные злобу и страхи и скоро преобразится в божественный гимн, к которому прислушаются и присоединятся многие голоса, переводя светлую мелодию на новые высокие уровни. Рефреном пройдут торжествующие праздничные аккорды, ударят литавры, затрубят трубы, и не он один, а все вокруг услышат, наконец, наяву дружную и самую торжественную победную песню любви.

24 июля 2015 года

ОТВЕТ БУХМАНУ

«Если у тебя спрошено будет: что полезнее, солнце или месяц? — ответствуй: месяц. Ибо солнце светит днем, когда и без того светло; а месяц — ночью.

Но, с другой стороны: солнце лучше тем, что светит и греет; а месяц только светит, и то лишь в лунную ночь!»

«Мысли и афоризмы Козьмы Пруткова»

1 Бухман

Профессор Бухман прогуливался по набережной, подставив свое лицо вытянутой формы задорному весеннему солнышку, поворачивающему с утра на день.

Зачёсанная назад поредевшая черная шевелюра открывала крепкий лоб профессора, поддавливающий сузившиеся к старости глаза, еще и прищурившиеся на солнце. Под прямым носом — круглая, чисто выбритая нижняя часть лица с длинной поперечной щелью сжатого рта, окаймленная сверху глубокой морщиной в форме правильной дуги, сбоку — узкими морщинками вдоль гладких сухих щек, снизу — мягким подбородком. Все это вместе взятое придавало старику видимую меру ума, иронии и благородной усталости знатока многих горестей мира.

Впрочем, с подтянутой поджарой фигурой, расправленными плечами, шагая ровно и уверенно, выглядел Бухман моложе своих лет, знал об этом и любил так о себе думать, чему сегодня замечательно помогал бодрый пока морозный воздух, только-только начавший прогреваться и наполняться густыми ароматами ранней весны.

Первое марта 2015-го года выдалось как первое апреля. Обещанная по осени холодная зима получилась по факту едва ли не самой теплой. Видимая перемена сезона накладывалась на все зримее проявляющиеся с каждым годом изменения климата, словно отражая ускоряющуюся динамику жизни, за которой, как казалось профессору, он еще успешно поспешал.

Бухман не был большим любителем прогулок, хотя жил неподалеку от реки. Прогулки он считал частью пустого времяпрепровождения. Они его расслабляли, отвлекая волю от дел и путая далеко вперед намеченные планы. Думать он привык в комнатной тиши, а гулял от случая к случаю, по необходимости, когда душа погонит из дома от нахлынувшей вдруг тоски или от дрожи опустошения после работы.

Последний раз он выходил в сквер на набережной поздней осенью прошлого года, пытаясь успокоить нервы, взведенные до неприличного состояния подарком сына к приближающемуся коронному юбилею. Боря-таки попался на своих схемах с арендой муниципальной собственности и выделении участков под строительство жилья.

Бухману давно не нравился тот взгляд свысока, с каким сын объяснял ему подоплеку своих финансовых успехов, и та его убежденность, что он умело встроился в систему, постиг ее правила и неподсуден. Но всегда приходилось мириться с супругой, считавшей стремление к богатству первой обязанностью настоящего еврея и потакавшей раздобревшему сыну в пику мужу, всю жизнь относившемуся к деньгам без должного почтения, а только как к приятному атрибуту полезной деятельности.

Профессор не был моралистом и любил сына. Он допускал понимание справедливости теми мерками, которые теперь были в ходу. Но надо ведь было держать ухо востро, а нос по ветру, и не считать себя умнее всех. Особенно в том болоте проходимцев, куда Борис так смело полез. А тот факт, что он оказался под следствием, говорил о невысоких умственных способностях — вот что убивало отца больше всего.

Больше двух месяцев вместо работы голова Бухмана была занята помощью сыну. С кем только он не переговорил по этому вопросу. Реально помогли двое отучившихся у него ребят из службы безопасности и Сережа Авалов, давно знающийся с администрацией. Когда Боре разрешили вернуть в бюджет часть взятых денег, а взятку сочли недоказанной, — в душе отца наступило опустошение большее, чем после хорошей работы. Оно и выгнало его из уютной квартирки в ноябрьскую хмурь и слякоть, заставив пробираться между грязными глубокими лужами и густо нападавшими и вымокшими до коричневого цвета листьями липы и каштана.

— Здравствуйте, Михаил Борисович! — попавшийся навстречу Володя Скачков снял вязаную перчатку и протягивал Бухману руку.

Володя был в кепке, больших черных очках, кроссовках и пальто свободного кроя, делавшего его еще меньше ростом. Маленького Скачкова Бухман видел почти всегда, когда выходил на набережную, — у того здесь были моционы по три раза в день, начиная с долгой утренней зарядки.

Бухман знал Володю лет пятьдесят, со времени закладки сквера на набережной, когда их молодой институтский люд сажал на пустынном берегу деревья, ставшие теперь городской достопримечательностью. Был Скачков из «кадрированных» офицеров, долго выслуживал года. Бухман уже лет десять, как преподавал в университете, закоренел, получил профессора, дописывал докторскую по философии, а Володя еще служил, добирая до пенсии. Потом он недолго работал на гражданке, что-то по электричеству. А теперь вот который год марширует по набережной.

Прошлой осенью Скачков собирался в Киев, проведать сына, который там жил с семьей, — его переживания за сына были очень созвучны осенним настроениям Бухмана. Профессор вспомнил о том созвучии и счел приличным приободрить старого знакомого:

— Будем, Володя, надеяться, что войну на Украине поприжали. Вроде бы теперь есть кому постоять за Минскими соглашениями.

— Ничего там не прижали, — сказал Скачков. — Будут воевать, пока своего не добьются.

— Ну да, перемирие хрупкое, — согласился Бухман. — Хохлы недовольны, хотят воевать. Но им теперь придется семь раз подумать, чтобы суметь обдурить Европу.

— При чем тут хохлы? — возразил Володя. — Был я зимой у сына, никто там войны не хочет. Защищаются от Путина с его бандитами, как могут.

— Так это Путин хочет войны? — удивился Бухман.

— Путин, — сказал Володя. — Пока он своего не добьется, не успокоится.

Скачков говорил тихим голосом, спокойно, убежденный в своей правоте. Смотрел он при этом мимо глаз, куда-то вдоль реки.

Бухман слишком долго жил на этом свете, чтобы во всем верить официальной пропаганде. Но столь же глупо, с его точки зрения, было доверять пропаганде противоположной стороны, выступающей, к тому же, антагонистом русских интересов. А глупость в глазах Бухмана ничто не оправдывало, даже родительская любовь.

Продолжив путь, он невольно подумал о неумолимой старости, ослабляющей все телесные возможности — и серого мозгового вещества, в том числе. Скачков всегда был здравомыслящим человеком, без тараканов в голове. Похоже, он обленился, не утруждает голову, вот и ослаб.

В книжке про мозг, с автором которой Бухман мысленно полемизировал с Нового года, старость была представлена периодом ускоренной гибели нейронов и нарушений многих синоптических связей, резко ослабляющих возможность умственной деятельности. Бухман пока не ощущал слабости своего мозга и старался выбросить из головы думы о слабеющих разумом сверстниках, чтобы самому не отчаиваться раньше времени. Про Скачкова он тоже постарался забыть, для чего сосредоточился на заочной полемике с умным книжником.

Тот слишком вульгарно подходил к такой сложной системе, как человеческий мозг. В первом приближении этот ученый выделял в нем три одновременно функционирующие подсистемы сознания: древнюю, сформировавшуюся миллионы лет назад в результате естественного отбора и передающуюся детям от родителей; старую, результат искусственного отбора в последние сто тысяч лет в виде общественной культурной традиции, загружаемой путем воспитания и обучения в специально появившееся для этой цели пространство коры; и молодую, всего нескольких тысяч лет от роду, конкурирующую за место в том же пространстве культурного наполнения и способную путем самодеятельного творчества менять культурную традицию общества.

Утверждалось, что самые сильные и скрытые человеческие желания являются продуктом инстинктов и гормонов и направлены на решение простых биологических задач: поиск пищи (денег), стремление к размножению (сексу) и доминированию (власти). Если согласиться с автором, то стремление к золотому унитазу будет не сильно отличаться от тайного духовного подвига, поскольку в обоих случаях реализуется мотив доминирования, и мозг получает заслуженный внутренний наркотик и ощущение торжества над окружающими.

Отвечающей за врожденные инстинкты древней системе мозга противостоит кора больших полушарий, хранящая социальные инстинкты, опыт и центр мышления. «Кора не способна выдавать однозначные решения, характерные для лимбической системы. В коре всегда возникает несколько вариантов поступков, которые усиливают сомнения в правильности выбора. В конечном счете это вызывает беспокойство, внутреннюю неуверенность и отказ от рассудочного поиска ответов на возникшие вопросы».

Устав искать разумный ответ, человек, по мысли автора, отдается обычно на произвол лимбической системе. Результат такого выбора всегда будет «недальновидным и эгоистичным, но самым выгодным в данный момент».

Вместе с тем, кора мозга обладает свойством дальновидности и предсказания отсроченного результата любых поступков. Ее рассудочный прогноз, сформированный вместе с памятью и ассоциативными центрами мозга, может побороть сиюминутные решения инстинктов и гормонов.

Получалось, что поведение человека зачастую противоречиво в силу объективной двойственности его сознания. В целом, «двойственность сознания может принимать чрезвычайно сложные формы и <…> приводить как к торжеству разума, так и к победе плоти. Мы не можем повлиять на <…> организацию нашего несчастного мозга. Однако понимание природы явления поможет избавиться от наивных заблуждений и бессмысленных страданий».

Гипотеза двойственности и даже тройственности сознания была не бесспорной, но заслуживала пристального внимания. Как и приведенный факт об отличии у отдельных людей больше, чем на порядок, соотношения между энергией лимбической системы и коры, вследствие чего «баланс между рассудочным и инстинктивным поведением очень индивидуален. Человек с небольшой корой и огромной лимбической системой будет чаще вести себя как эгоистичный, асоциальный и сексуально озабоченный бабуин, считая это нормой поведения. Обладатель огромного неокортекса и, как следствие, относительно небольшой лимбической системы будет чрезмерно рассудочен и рационален… Ни при каких социальных условиях два столь разных представителя человечества договориться не смогут. Любой компромисс между ними будет только передышкой перед бесконечным биологическим конфликтом».

Из других находок ученого Бухману понравились рассуждения на уровне аллегорий, сводящие конфликт между инстинктами и рассудком к антагонистическим «хочу», и «надо», где под «надо» понималось соблюдение общественных правил и условностей, передающихся через подражание и научение.

Если эти правила действительно являются результатом искусственного отбора и не поддерживаются внутренними нейрохимическими механизмами, то становится понятным, когда общественные труды вместо стимуляции за правильное поведение начинают раздражать. — С того момента, когда биологические потери ограничивают энергозатраты на личные нужды. «В связи с этим творческие успехи даже у талантливого человека крайне скромны, а существование равноправных и социализированных сообществ выглядит наркотической утопией».

На правду было похоже и то, что тяга к творчеству, абиологичному и очень затратному для организма действию, накладывается на двойственность сознания, повышая градус социального дискомфорта. Творчество редко приносит пользу, но при этом настолько усложняет жизнь, что тяга к нему в зрелом возрасте обычно подавляется или искусно маскируется — Бухман знал это и по собственному опыту и видел на примере некоторых своих знакомых.

Не хотелось соглашаться с другими рассуждениями, вытекающими из факта поддержки мозгом инстинктивных форм поведения нейрохимическими реакциями поощрения. Ведь отсюда сразу следовало, что модель поведения «хочу» самая привлекательная. Думать ни о чем ненужно, руководство к действию возникает как интуитивный ответ на ситуацию. И вместо дискомфорта нарастает эндорфиновое блаженство. Кроме того, энергозатраты на скромную по размерам лимфическую систему меньше, чем на огромную кору, что становится веским вкладом в победу тенденции прожигания жизни над социальной или интеллектуальной деятельностью.

Утверждалось также, что невидимые внутренние противоречия мозга с большим успехом и выгодой использовались внимательными людьми на протяжении всей истории человечества. На эксплуатации этих противоречий построены все религии и государства, сформулированы «планетарные» законы и отработаны основные фабулы произведений искусства. Любая социальная конструкция начинается с определения «плохих» и «хороших» поступков. Надо только следить, чтобы в каждую антагонистическую группу попали как социальные, так и инстинктивные формы поведения, которые невозможно запретить, но можно умело ограничить. Основная идея конструируемой иллюзии состоит в создании невыполнимой смеси правил и условий поведения, постоянно убеждающей человека в своем хроническом убожестве.

Несмотря на правдоподобие рассуждений, подкрепленных современными экспериментальными данными, выводы автора Бухману не нравились. И даже не столько выводы, сколько их безапелляционность. Ученый, в понимании Бухмана, должен сомневаться в своих выводах. Его «не знаю» — это нормально. Эти же новые гении любят смело утверждать: «А я знаю!» — и врут, конечно. Неужели всем поведением человека верховодят приобретенные в древности желания больше есть, захватывать территорию и безудержно размножаться? Если бы ввести этот тезис в круг обсуждаемых понятий как гипотезу, без апломба всезнайства и с обязательным сомнением — как бы это было хорошо! А утверждать, как неоспоримый факт, как истину в последней инстанции, — плохо. Слишком пошлое материалистическое представление. Как будто никто и никогда не размышлял в этом направлении и не приходил к другим выводам.

Среди других Бухман имел в виду и себя, — десятилетней давности статью «Информационная модель социальной динамики», трудно ему давшуюся, но зато сходу взятую журналом. Некоторые цитаты оттуда, как специально, всплывали из памяти.

«Человек и социум в той же мере, в какой они являются интеллектуальной и социальной системами, должны интерпретироваться и как биологические и физические системы, подчиняющиеся биологическим и физическим законам развития. Так, человеку и социуму не избежать влияния трех начал термодинамики, физических законов сохранения, биологических законов размножения, борьбы за существование и т. п. Следовательно, в социокоммуникативных отношениях, наряду с явными формами познания и управления, неявно циркулирует не менее значимая информация биологического и физического уровня, оказывающая влияние на социальные механизмы и процессы. Поведением популяции, сексуальными отношениями, завоеванием и охраной территории, воспроизводством и самоорганизацией, созданием регулятивов общежития управляют весьма сходные инстинкты самосохранения, выживания, продолжения рода независимо от того, касается это толпы или стаи, людей или лебедей, государства или муравейника. Инстинктивные социальные механизмы часто скрываются за фасадом сознательных актов управления социальными процессами. Кто может поручиться, что охлократией и фанатизмом движут сознание и разум, а не животные инстинкты?»

«Вот чего не хватает современным метафизикам — вопроса, сомнения, диалектического подхода!» — в очередной раз убедился профессор.

Победив в заочном споре, Михаил Борисович получил от мозга порцию гормонов счастья — в полном соответствии с механизмом, описанным в раскритикованной им книге, повеселел и принялся с видимым удовольствием раскланиваться со все чаще встречающимися знакомыми.

Все это был старый служивый люд, помнившийся молодцами по институтским временам, а теперь сплошь старики, с палочкой через одного.

— Здравствуйте, — еле выговорил, блестя железными зубами, Николай Ефимович, когда-то начальник соседнего отдела, много попортивший Бухману крови. Совсем он старик — неестественно выпрямленный, с неподвижной при ходьбе спиной и какими-то механическими движениями ног из-за плохо гнущихся суставов. Да еще привлекающий к себе внимание звуками палки, бьющей железом по тротуарной плитке. Опираясь на палку всем телом, он молча постоял перед Бухманом, вопросительно смотря на него выцветшими глазами, поклонился и пошел дальше.

Следом за ним, как будто догоняя, — востроносый и шустрый Валерий Петрович. Пытается по привычке бодро двигать ногами, хотя отягощен с обеих сторон опорами — тростью и костылем с подставкой под локоть. Кажется, не замечает, как его кренит при ходьбе в сторону костыля. Громко обрадовался встрече, полез целоваться. Уникальная личность — был заместителем трех начальников отдела, сам начальником так и не стал, но никогда не унывал, как будто не имел амбиций. Вот и сейчас — сгорбился на полусогнутых, а говорит, что все у него хорошо, и задорно блестит глазами.

Петя и Лидочка Литвинцевы, как всегда, вдвоем. В молодости Бухманы были невольными свидетелями частых конфликтов в семье Литвинцевых, своих соседей сначала по коммуналке, потом — в малосемейном общежитии с общей кухней. Ни за что бы тогда Михаил Борисович не подумал, что Петя с Лидочкой останутся вместе до старости, да еще всегда будут рядом, поддерживая друг друга.

Петя давно седой, но густоту своих красивых волос, видную даже под кепкой, сохранил. Пижон — ботинки с длинными носами, из-под расстегнутой кожаной куртки выглядывает белый свитер. Очки с большими зелеными стеклами восседают на крупном мясистом носе. Широкое лицо пожелтело, еще больше расширилось книзу и потяжелело.

А от прелестной Лидочки с гибким станом и тонкой талией, к которой не без оснований ревновала Бухмана супруга, остались только восторженные добрые глаза и порывистые молодые движения.

— Очень, очень рад, — Петя никак не выпускал руку Бухмана из своей руки.

Так и пришлось профессору целоваться с Лидочкой, держась за руку ее мужа.

— Почему один? — спросила она. — Как дела? Как Софья Михайловна? Сто лет вас не видела!

— У нас все хорошо. Тьфу-тьфу, живы-здоровы. Супруга дома. Ходок из нее никудышный, с опухшими-то ногами.

— Зато ты, Михаил Борисович, молодец, — похвалил Петя. — Орлом глядишь.

— Да и ты, Петр Олегович, на старого голубя не похож, — ответил ему Бухман. — Не ушел из института? Как там Сережа Авалов?

— Работаю на полставки. Авалов пока держит. Вот если диссертационные советы закроют, может мы и не нужны ему станем. А, может, он и сам будет не нужен.

— Что Петя, за пессимизм?

— Не пессимизм. Очередная реорганизация. Третья за время последней реформы. Помнишь, как раньше говорили: «Зачем ликвидировать? Реорганизуй четыре раза — получишь тот же эффект».

— Опять вы про работу, — вмешалась Лидочка. — Миша, расскажи лучше, как Борины дела. Уж я так рада, что у него обошлось.

— Не совсем обошлось. Он получил условно, и запрет занимать административные посты.

— Но ведь не посадили же! — сплеснула Лидочка руками.

— Ну да, не посадили, — кольнуло Бухмана червоточина досады, разом расстроившая его веселость. Еще и краски вокруг потускнели, — благодаря белому облачку, прикрывшему яркое солнце. Откуда только оно взялось на чистом лазоревом небе?

Это извечное женское любопытство хуже беды. Карябает душу. Не будешь же пересказывать Лидочке свою обиду. Да она и не поймет. Считает, что сын у него «состоялся», просто ему «не повезло».

А вот Бухман не видел, что сын состоялся. Какая глупость была с его стороны свести интереснейшую функцию управления к банальному обогащению! Да еще петушиться перед отцом, не признавая своих ошибок…

Как бы старик хотел, чтобы сын походил на того же Авалова! Пусть Литвинцев зовет Сережу приспособленцем — это не так. И даже если так, то еще ни о чем не говорит. Посмотрел бы Бухман на Петю на генеральском мостике. Много бы он там накомандовал? Успел бы чего полезного сделать?

Пускай и Сережа не без греха, пускай верно то, что он тоже денежки собирает и заставляет подчиненных защищать диссертации столичным бонзам. Но ведь при этом работать и книжки писать он тоже успевает. А еще и институт тянет, и стариков не забывает. Это не Боря с его жадностью и неспособностью к настоящей мыслительной работе. Если бы в Авалова, выросшего без отца, кто-нибудь в детстве и юности вложил столько сил, сколько Бухман вложил в сына, какого крупного ученого могла бы получить страна!

Последнее время Бухман часто сравнивал сына с Аваловым и иногда, забываясь, думал про Сережу с отцовской нежностью, отчего очень ценил его ответное внимание.

Авалов не забыл навестить старика в 75-й день рождения. Подарил, между прочим, книжку под своей редакцией — про исследования малых уровней отраженных радиоволн, и интересно рассказал застольному люду про малозаметные для радаров объекты.

Бухман подарок оценил. Книжка ему понравилась, а главное, — попытка вникнуть в суть решаемых в ней задач столкнула крутивший его нутро ком разочарования. С тех пор, как сын его огорошил, он ничего не мог написать, руки опустились. А тут, слава богу, как прозрел, снова услышал музыку гармонии и ощутил до дрожи знакомое желание приняться за мучительно трудное и сладкое одновременно выстраивание мыслей в только ему известный порядок.

Мысли, народившиеся по ходу чтения книги Авалова, как-то очень естественно связали технические проблемы узкой предметной области с возможностями, вытекавшими из гипотезы Бухмана об информационном поле, которую он разработал в своей докторской диссертации, активно продвигал уже много лет и опровержения которой пока не получал.

Свои размышления Бухман решил оформить в небольшую статью и переслать ее Сереже в знак благодарности, как подарок ко дню Советской Армии.

Работа его увлекла. Она была непростой, и в намеченный срок он не уложился, дотянул до марта.

Главная сложность состояла в том, что Бухман, сам по образованию технарь, знал тот снобизм, с которым прикладники относятся к неявно поставленным вопросам. Нужность философского камертона в этой среде не понималась и не приветствовалась. Никогда им не хватало времени вникнуть в суть вещей. Всегда хотелось быстрых практических решений.

А Бухман не мог дать конкретных предложений. Он мог показать направление исследований, предложить пути, которые видел, но что и как делать — увольте. Поэтому долго пришлось крутить вокруг да около, пытаясь облечь увиденное в форму, по возможности не отторгаемую вредным прикладным снобизмом.

Сегодня с самого утра профессору казалось, что задуманное у него получилось. Работа для Авалова была закончена, внутри временно поселилось радостное опустошение, погнавшее из дома на прогулку.

Самоустранившись частью сознания от пустой гульбы, профессор принялся повторять по памяти узелки, которые навязал для Авалова, соображая, не упустил ли чего.

Умственная работа отвлекала от грустных мыслей про наследника и внука, давненько не звонившего и не появлявшегося под их с бабушкой очи. Штиль и очистившееся от облачков небо — огромное, с ласковым задорным солнышком, помогали сосредоточиться.

Текст, который он подготовил, назывался «О локации «радиолокационных невидимок» и состоял из двух разделов — «1.Постановка задачи» и «2.Вариант решения (альтернатива для системного анализа)».

Попытавшись на ходу переделать название и не преуспев в этом занятии, Бухман решил восстановить многострадальный подзаголовок, который раза три уже удалял и впечатывал заново: «Вненаучный взгляд М. Б. Бухмана, сознающего дискуссионность текста». Так показалось лучше: и авторство есть, и читателю поклонился.

К определению объекта исследования, которое было максимально сфокусировано на свойстве «невидимости» — «воздушно-космический объект, недоступный радиолокационному наблюдению по вторичному излучению», он решил дать сноску, уточняющую рамки задачи: «Здесь не рассматриваются радиолокация с активным ответом и пассивная радиолокация. Локация наземных и надводных „невидимок“ заслуживает отдельного рассмотрения». А в следующие за определением пояснения о заведомом бессилии методов активной радиолокации против таких «невидимок», — добавить намек на извечную проблему обнаружения маловысотных целей. Незнакомому с ним специалисту станет понятно, что автор когда-то работал в радиолокации, а если стучится в открытую дверь, то только потому, что давно потерял связь с этой областью знаний.

Дальше в тексте был эмоциональный заброс в неведомое, заглядывать куда с каждым днем профессору нравилось все больше. «А что уж говорить о недалёком будущем, когда большинство целей «оденутся» в полностью неметаллизированные оболочки и перестанут ощутимо отражать электромагнитные сигналы любого происхождения?!… О таком варианте обозримого будущего радиолокации надо думать, не ожидая, когда «петух клюнет». — Эти слова точно надо оставить. К тому же на эмоции люди лучше отзываются.

Подумав еще, что технари не любят чужих терминов, он решил раскрыть понятие «девиантной» науки, к которой относил свою гипотезу, — «охватывает пионерские исследования, не укладывающиеся в общепринятую (академическую) физическую модель, и отражает факт противостояния школ новаторов и консерваторов».

Расквитавшись с вводным разделом, Бухман перешел к основному, где в новом сжатом виде представлял свою гипотезу «несилового поля» — хранителя информации и формулировал, как на ее основе работать с «невидимками».

Здесь ему нравилось все. «Чтение» пошло как по маслу.

Изложив суть гипотезы и подкрепив свои рассуждения об информационном поле авторитетом Н. Винера, А. Эйнштейна и известного в 1980-е годы японского физика Р. Утиямы, Бухман очень логично подходил к призыву задуматься над своим предложением, даже если оно покажется на первый взгляд чистой воды фантазией.

«Скепсис прагматика в системном анализе неуместен — все возможные альтернативы должны конкурировать на этапе системного выбора альтернатив.

И, тем не менее, нельзя отмахнуться от вопроса: когда такая альтернатива станет реальностью? И вообще, реальна ли она? Практики, инженеры ждут от физиков доказательств, и не в будущем, а сейчас. И даже если доказательства есть (а они есть, но, судя по реакции академической физики, не очень убедительные), то как использовать данные информационного поля для нужд локации «невидимок»? Ответов нет, но это не тупик!

В истории науки и культуры в целом известны многие открытия, концепции и предсказания, казавшиеся поначалу фантастическими, псевдонаучными, а через относительно недолгое время ставшие обыденными и воплощёнными в учебниках и технических изобретениях (гелиоцентрическая система Коперника, неевклидова геометрия Лобачевского, Гаусса и Больяи, частная и общая теории относительности Эйнштейна, космическая концепция Циолковского, технические идеи Да Винчи, фантастические проекты Верна, законы роботов Азимова и др.). В начале XX в. радиолокация тоже казалась фантастикой, хотя А. С. Попов ещё в 1897 г. обнаружил эффект вторичного излучения радиоволн кораблями».

Поняв, что слишком увлекся громкими именами, профессор решил закругляться: «Полагаем, что и в интересах локации „невидимок“ следует поддержать физиков-новаторов, работающих в этой области, или, по крайней мере, не мешать им в таких поисках обвинениями в лженауке. В свою очередь, физики, проводя тонкие исследования на грани „посю- и потустороннего“, не должны превращать полученные результаты в одно лишь спекулятивное знание, не поддающееся убедительной верификации и не требующее доказательств».

Замечание про лженауку было, возможно, не к месту, но его очень хотелось оставить. Подумав, Бухман решил добавить здесь сноску: «При Академии наук действует „Комиссия РАН по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований“ (46 членов, из них 26 академиков). Названные Комиссией лжеучёные подвергаются обструкции, ограничениям в финансировании и публикациях. Такие комиссии с инквизиторскими правами известны в прошлом. Так, во времена святой инквизиции каноник костёла Коперник до конца жизни (1543 г.) боялся публиковать свою „ересь“. В XIX веке, когда „отловом лжеучёных“ стали заниматься академии наук, К. Гаусс и Я. Больяи не рисковали оглашать о создании (независимо от Лобачевского и друг от друга) неевклидовой геометрии. Печально, что этот анахронизм дожил и до современной России».

Заканчивали текст цитата С. И. Вавилова, подчеркивающая обоснованность надежды на решение проблемы «невидимок» обновленной физикой, и небольшая библиография, начинавшаяся подаренной профессору книжкой по теме от коллектива авторов под редакцией Авалова и включавшая «Кибернетику» Винера, «Причинность и случайность в современной физике» Бома, «К чему пришла физика» Утиямы и собрание сочинений Вавилова — коротко и со вкусом.

Бухман довольно хмыкнул, развернулся в сторону дома и, размахивая руками, ускорил шаг.

Хватит ему переливать из пустого в порожнее. Надо «добить» текст, пока он в голове, и сегодня же переслать его уважаемому Сергею Сергеевичу Авалову на электронную почту института.

2 Иванов

— Петрович, ты не занят? Не мог бы подойти ко мне на минуту? — Васильев словно елей лил в телефонную трубку, — значит, ему понадобились мозги Иванова.

Петр Петрович понял это с самого утра, когда сотрудница сказала, что Васильев искал Иванова накануне, за пару минут до конца рабочего дня, — спрашивал про его здоровье, интересовался результатами анализов. Кто ему рассказал? — Начальник Иванова, больше некому.

Васильев считался в институте руководителем научной школы, в которую входил Иванов, а еще, будучи в командной свите, с высокого согласия опекал отдел, из которого вырос, поэтому озадачивал Петра Петровича напрямую, не тратя время на общение с его непосредственным начальником. В принципе можно было послать Виктора Викторовича «лесом», но напрашивающийся ответ «не могу» в отношении Васильева быстро становился себе дороже, — Петр Петрович это уяснил давно.

Когда Иванов зашел в кабинет Васильева, хозяин поднялся из-за длинного стола и пошел навстречу, протягивая руку. Его пиджак остался на спинке кожаного кресла, широкий узел галстука был расслаблен, лиловая плотная рубашка по-домашнему приподнялась на образовавшемся от сытой жизни животе, готовясь вылезти из черных полушерстяных брюк, прищуренные карие глаза радушно светились, освежая одутловатое щербатое лицо, быстро стареющее перед приближающимся 60-тилетием, — полная демонстрация открытости и дружелюбия.

— Петрович, помоги, — сказал он, дежурно спросив про здоровье и искренне порадовавшись, что все у Иванова в порядке. — Тут командир просит ответить очередному гению.

— Я прочитал, расстроился, — продолжал Васильев, протягивая распечатанные листы, — могу отрубить грубо. Ты у нас помягче. Посмотри, пожалуйста, что можно сделать, будь ласка.

— Что это? — Иванов осторожно взял бумагу. — Кто?

— Какой-то Бляхман проникся нашими проблемами. Излагает философское решение ни о чем, каких я могу предложить с десяток.

На столе Васильева зазвонило сразу два телефона. Взяв в каждую руку по трубке, одну из них он попросил минутку подождать, вторую выслушал, громко отвечая «Да!», «Так точно!», «Есть, товарищ командир!» Положив вторую, несколько секунд слушал первую, но быстро перебил, сказав, что все помнит, уже звонил, знает, как решить вопрос, и что перезвонит, когда освободится.

— Меня Авалов вызывает, — сказал он Иванову. — Давай, я распишу вам письмо.

Расписал, довольный тем, что Иванов освобождает его от ненужной мороки, придал лицу выражение озабоченности, наклонил голову вперед и решительно вышел из кабинета, затопав каблуками по гулкому коридору.

История отношений Васильева и Иванова была долгой, насчитывающей много заслуженных и незаслуженных взаимных обид, отчего Иванов научился психологически защищаться, стараясь по возможности уходить от работы, которая всегда фактически была работой Васильева и которую тот очень умело перекладывал на другие плечи. Понимающий все без слов и умеющий давить Васильев напор в отношении Иванова поубавил и ловил его на более эффективных в сложившихся обстоятельствах эмоциях, вроде показной доверительности общения или лести к талантам подчиненного.

Сегодня Васильеву повезло: Иванов клюнул сразу, будучи под впечатлением вчерашнего посещения поликлиники.

В отличие от Васильева, всегда ответственно следившего за своим здоровьем и не стесняющимся обращаться к врачам, Иванов был из той большей части мужского сообщества, которая не любила ходить по больницам.

На эту нелюбовь у него наложились еще соображения о мотивах деятельности врачей в современных условиях, когда эффективность любой работы меряется деньгами. По всему выходило, что лечиться было глупо. Платная медицина была заинтересована в том, чтобы лечить дорого и постоянно, как она с удовольствием лечила Васильева. А страховая бесплатная — побыстрее отделаться от пациента, поставив себе галочку.

Поэтому уже давно среднего роста седеющий человек с небольшой головой, в которой постоянно роились мысли и иногда рождались дельные идеи, лечился народными средствами, не отказываясь, впрочем, от редких флюорографии и медосмотров на предприятии. Но и он, как ни оттягивал, все-таки не смог обойтись без похода к врачам, где все оказалось не так печально, как ему представлялось.

В платной стоматологии Петру Петровичу предложили лечиться по обязательной страховке, а платить только за пломбы и снимки. Врач его была молода и, скорее всего, еще набиралась опыта, но оказалась ответственной, старательной, внимательной и на удивление толковой.

Ему так понравились и процесс, и результат лечения, что он решил разобраться и со своей застарелой болячкой, направившись в кожный диспансер.

За железным забором клиники-преемницы построенной купцом больницы для неимущих граждан, Иванов пару минут постоял перед нарядным зданием конфиденциальной платной поликлиники, куда при нем никто не заходил, и по совету идущих мимо добрых людей пошел вслед за ними, в рядом стоящее более крупное здание с двумя входами, перед одним из которых выстроилась очередь смуглых гастарбайтеров, а во второй заходили прочие граждане.

Денег и тут с него не просили. Обошелся паспортом и страховым полисом.

Очередь перед кабинетом врача была небольшой и не злой, — не похожей на те, что запомнились Иванову двадцать лет назад. Пока ждал, он играл созвучием фамилий мецената, в память которого была названа клиника, и честолюбивого Авалова. Недавно Авалов увековечил память первого начальника института: организовал установку на здании института мемориальной доски и договорился с городским руководством назвать именем покойного генерала рядом расположенный сквер. Что же осталось самому Авалову? — дать свое имя институту? А что? Не исключено. Еще лет десять покомандует и станет легендой.

Врач приняла Иванова с небольшим опозданием относительно указанного в талончике времени. Женщина была чуть моложе Иванова и похожа на него умеренной комплекцией и внимательным и осторожным взглядом. На каждого пациента у нее было по 15-ть минут, но она справлялась, хотя в силу требуемой оперативности, бегло осмотрев язык и губы Иванова, поспешила с диагнозом.

Анализы ему тоже сделали бесплатно, их результаты оказались в целом хорошими, и на следующем приеме доктору пришлось менять свой диагноз. По ее словам, возможные неприятности у Петра Петровича если и могли появиться, то только в части проходимости сосудов и ишемической болезни сердца, если он не ограничит себя в жирной пище.

Выписав таблетки, она пообещала надежное избавление от давней заразы, и все это вместе взятое заставило Иванова думать, что окружающая его действительность странным образом, вроде бы противореча системным требованиям, восстанавливает достижения советских времен. Нет, он, конечно, понял по графику работы врача и некоторым невольно подслушанным на приеме словам, что у докторов есть важный интерес на стороне, но ведь и здесь они не филонили.

Иванову поэтому требовалось внести некие положительные коррективы в свое устоявшееся пессимистичное мировоззрение. От этого он был некоторым образом растерян и расслаблен, почему и сдался Васильеву без сопротивления.

Мировоззрение, которым страдал Иванов, отвечало тем последним модным результатам научных исследований о работе мозга, с переложением которых на широкую аудиторию мысленно полемизировал профессор Бухман. Результаты эти говорили о внутренней противоречивости устремлений и поведения человека, определяемой двойственностью нашего сознания, и о консерватизме общественного устройства, заведомо угнетающего таланты. А еще о муках тройственного сознания гениев, способных при удаче придать общественному консерватизму динамику развития.

Третий компонент сознания особенно интересовал Иванова, давно увидевшего, что одаренный человек может идти по жизни двумя путями.

С одной стороны, он готов интенсивно работать, вкладывая в свои дела все силы и чувства, страдая при этом от чрезмерных энергозатрат и понимая, что шансов на признание и известность у него очень немного.

С другой стороны, его мозг, не желающий работать по биологическим причинам, может легко имитировать напряженный труд, рекламируя свою гениальность.

Имитационный путь для таланта выгоднее и проще. Соблазн при этом состоит в том, что обыватель не различит результаты честной работы и ее имитации, если хотя бы иногда имитатор будет реализовывать свои лучшие качества.

Поскольку самое привлекательное в таланте — эффективность, то самое выгодное общественное поведение способных людей — имитировать напряженный труд, используя чужие таланты.

С этих позиций одаренный Васильев давно выбрал путь имитатора, используя в своих целях многих — Иванова, в том числе. А талантливый начальник института, как имитатор верхнего уровня, использовал для своей пользы еще больше способных людей, включая Васильева, а через него — Иванова. Иванову же оставалось эффективно работать, оплачивая наличие способностей чрезмерными энергетическими тратами организма и, как следствие, собственным неустройством, перетекающим в устойчивое благополучие имитаторов, доминирующих над ним и над такими же, как он, глупцами.

В этой внешне непротиворечивой конструкции Иванов был вынужден презирать всех и себя, согласного мириться со сложившимся положением вещей, и потихоньку дрейфовать в стан имитаторов, озлобляя все видящего и все понимающего Васильева. Но стать законченным имитатором у Иванова никак не получалось, — потому что ему, во-первых, было стыдно использовать чужие таланты, а во-вторых, жизнь постоянно подсовывала занозы, вроде недавних посещений врачей, показывая, что многие способные люди, вряд ли понимающие меньше него, работают, несмотря на обстоятельства. Так получалось, что и в плохо оплачиваемой работе был смысл, только на другом, скрытом, уровне представления действительности, который Иванову еще предстояло осмыслить.

У себя в коридоре Иванов встретил молодого старательного Горевого, не хуже Иванова поднаторевшего в понимании местных управленческих механизмов и сложившего собственное ироничное отношение к мотивации руководства.

— Леш, нам бумагу отписали, — огорошил его Иванов. — Будешь читать?

Озадаченный Горевой пробежал статью по диагонали, не нашел в ней ни одной формулы, не понял:

— Это что?

— Опус для Авалова. Васильев передал.

— Нет, он хорошо устроился, — подключился дожидавшийся Иванова в комнате начальник отдела, увидевший в бумаге и свою фамилию. — Завалил нас ерундой. Мне скинул готовить письмо. Мол, там все ясно, за полчаса напишешь, — третий день пишу, и все больше неясного. Еще презентацию для него же надо править. Пришел вот тебя попросить помочь. Своей работой заниматься некогда!

— Я один напишу отзыв, уже пообещал Васильеву, — успокоил Иванов. — Можете не вникать, если некогда.

— О чем там, Петр Петрович? — спросил Горевой. — Что к чему?

— Не знаю пока. Васильев плюется, брызжет слюной. Ткнул мне в абзац, который подчеркнул Авалов: «Если описанное информационное поле существует, то, независимо от эффективной площади рассеяния лоцируемого объекта и характеристик радиолокационного поля, динамическая информация о траектории объекта и его атрибутах распознавания записывается в информационное поле и может быть считана из него, т.е. понятие „невидимки“ становится беспредметным. Локационная система должна будет иметь способность в online-режиме сформировать запрос об объектах, попавших в зону её ответственности, и считать (списать) информацию о них».

— Просто и непонятно, как все гениальное, — заключил Иванов. — В общем, надо читать.

— Где только Авалов этих гениев находит? Наверное, стоит с плакатом у трех вокзалов, — неудачно пошутил начальник, напомнив о предыдущих опытах подобной работы.

Они уже пять раз за последний год готовили аргументированные, по возможности, ответы на подобные странные обращения.

Словно отражая витающий в обществе патриотический запрос, неизвестные дилетанты, изобретатели и радетели науки, проявляли невиданную активность и изворотливость, доставляя до приближенных, как они считали, к кормушке ученых свои предложения разобраться в выявленных неизвестных явлениях или поставить на промышленную основу поделки, которые непременно и кардинальным образом должны были укрепить обороноспособность страны, заставив трепетать от страха ее врагов.

Иванов со товарищи ломали головы и по вопросу антенн, улавливающих продольные волны неизвестного поля, и по поводу беззатратного перемещения энергии на огромные расстояния по каким-то особым атмосферным каналам, и исследовали материалы, способные поворачивать спин зондирующих электронов, — а началась эта волна откровений с прибора настырного инженера Мастеровича, который прорвался на первый этаж института и показывал собравшимся в библиотеке специалистам фокусы — реакцию принесенного с собой макета на изменение в присутствии человека поля Земли.

Похожий желтизной и морщинами лица на заядлого курильщика, худой Мастерович хорошо запомнился Иванову: нервничал глубоко внутри себя, шевеля подкрашенными усами и вытирая руки о длинный светло-коричневый джемпер; ни на что толком не отвечал, готовый хоть до вечера включать-выключать свой макет, показывая, как меняются его показания вблизи людей и в разных местах комнаты. «Я не знаю, что измеряет мой прибор, но он чувствует любое энергетическое воздействие и его можно использовать против коварного противника, применяющего климатическое и другое оружие, про которое пишут в газетах и рассказывают по телевизору», — маленькие глазки затравленного человека, собравшегося спасти страну, устало покалывали научных сотрудников, озабоченно соображающих, как бы им от него избавиться.

Начальник, словно прочитавший мысли Иванова, начал вспоминать про Мастеровича вслух. Оказалось, что он помнит много позабытых Ивановым деталей того общения. Пока начальник вспоминал, Иванов стал искать на компьютере трудно давшееся заключение по прибору Мастеровича, которое он редактировал последним и вроде бы не удалял. С облегчением вздохнул, догадавшись поискать его рядом с информацией о проекте HAARP — огромной электромагнитной пушки, воздействующей на верхние слои атмосферы с высокой точностью.

Он прочитал, что у них тогда получилось.

Когда читал, ему представились маленькие колкие глаза и впалые щеки. Как будто Мастеровичу читал.

«Заключение о возможности применения прибора

«Анализатор стационарного состояния»

1 Перечень представленных материалов

Для ознакомления с принципами функционирования прибора АСС и полученными результатами измерений представлены следующие материалы:

— описание результатов измерений, выполненных с помощью прибора;

— информация о физике механизмов, реализованных в приборе;

— статья о динамике релаксации возмущений ионосферы КВ-излучением;

— информация по проекту HAARP;

— диаграммы временной зависимости тока, измеренные в неопределенных условиях, с фрагментами карт с нанесенными маршрутами движения объектов;

— результаты проверок частных характеристик прибора;

— макет прибора.

Принцип функционирования прибора, его состав и технические характеристики не приводятся.

2 Перечень содержательных материалов

Для обоснования предложений по использованию прибора АСС в интересах ВС РФ могут быть использованы:

1. Информационное сообщение о результатах апробации прибора в лабораторных условиях, подписанное директором предприятия и проректором университета:

«Прибор чувствителен к электромагнитным сигналам в области низких частот до 100 Гц и высоких частот свыше 100 кГц.

Прибор восприимчив к информационной емкости телепрограмм, вибраций и некоторым информационным катаклизмам.

Можно предположить, что прибор будет чувствителен к различного рода информационным воздействиям, способным вызвать сбои в работе электронных систем, содержащих микросхемы, чипы и т.д.»;

2. Информационное сообщение университета об испытаниях прибора на кафедре физики:

«…прибор способен определить воздействие электромагнитного излучения. Для обнаружения воздействия использована реакция спин-поляризованных электронов на слабое электромагнитное излучение.

Детектирование неравновесной спиновой поляризации можно осуществлять разными способами. Нами впервые предложено реализовывать такой процесс за счет контакта двух разнородных по электропроводности и магнитным свойствам проводников.

…На основе предварительных исследований удалось создать прибор, способный фиксировать слабые изменения магнитного поля Земли. Мы предполагаем, что электромагнитные поля различной мощности и поляризации, излучаемые человеком, могут также воздействовать на степень детектирования спиновой поляризации.

Однако для того, чтобы во всех деталях проследить процесс трансформаций спиновой системы в предложенном способе потребуются дополнительные исследования, кропотливый труд многих специалистов».

3. Фрагмент неподписанных информационных материалов:

«Завершено комплексное опробование прибора АСС — средства электронной разведки.

Длина волны рабочего излучения находится в ультрафиолетовом диапазоне электромагнитных волн.

Анализ статистических данных, полученных в ходе эксплуатации прибора, указывает на существование органа, занимающегося электронным терроризмом по следующим направлениям:

— создание резонансных областей в зоне инженерных сооружений, вызывающих их последующее разрушение;

— информационное воздействие на человека;

— экстрасенсорное воздействие на человека, способствующее возникновению массовых беспорядков, несанкционированных акций и терактов.

Методы, используемые для выполнения указанных мероприятий, поддаются идентификации только в части общего изменения показаний прибора АСС».

3 Результаты анализа материалов и демонстрации функционирования прибора

Прибор обладает возможностью фиксировать слабые изменения магнитного поля Земли. В основу функционирования прибора положено использование контакта двух разнородных по электропроводности и магнитным свойствам проводников, предложенное коллективом сотрудников кафедры физики университета. Одновременно, в ходе экспериментов показана возможность создания на этом принципе слаботочных источников постоянного тока.

Утверждение о возможности обнаружения факта и определения района проведения активного воздействия на гидрометеорологические и геофизические процессы физически не обосновано и не подкреплено анализом статистики наблюдений. Оно основано на отмечаемом совпадении времени появления локальных максимумов измеренных диаграмм изменений тока и времени природных или техногенных катастроф. Однако анализ характера представленных экспериментальных диаграмм свидетельствует об устойчивой нестабильности значений регистрируемого тока. Некоторые из зафиксированных локальных максимумов соответствуют известным авариям. При этом остальные, составляющие абсолютное большинство, с природными или техногенными катастрофами не увязаны.

Утверждение об обнаружении «органа, занимающегося электронным терроризмом», основывается исключительно на информационном сообщении о программе HAARP.

4 Выводы

1. Принимать решение по использованию прибора в интересах ВС РФ преждевременно.

Предлагаемое применение прибора в интересах обнаружения и предотвращения воздействий на геофизические процессы является гипотезой, не подтвержденной представленными материалами.

2. Принцип функционирования прибора может быть использован для создания магнитометров или слаботочных источников постоянного тока.

5 Рекомендации

1. Провести исследование результатов функционирования прибора в различных геофизических условиях, определить технические характеристики прибора и сопоставить их с характеристиками известных устройств.

2. Опубликовать принцип функционирования прибора в виде статьи в научном журнале и (или) патента на изобретение (устройство, способ) или полезную модель».

Настырность таких, как Мастерович, каждый раз открывало глаза Иванова на новую грань действительности, не востребованную в его практической деятельности и поэтому незнакомую. Вот и в случае с Бухманом надо было разбираться с тем, чего раньше не встречалось, — некой гипотезой, хоть и опирающейся на какие-то физические представления, но тяготеющей к философскому знанию.

Статью про локацию «невидимок» предваряло небольшое письмо Авалову, в котором автор упоминал о книжке, побудившей его к работе.

Книжка эта была издана в результате многоходовой комбинации Васильева, который выполнил и желание Авалова, считавшего, что каждая научная школа института должна отличиться таким образом, и собственное желание компактно собрать на мелованной бумаге под твердой обложкой многочисленные изобретения и опубликованные в цитируемых журналах статьи, в которых он был действительным и приписанным соавтором.

Придумал и подготовил основу макета книжки Иванов. Горевой и второй молодой сотрудник отдела активно поучаствовали в придании тексту, формулам и рисункам требуемого единства стиля. Одну из глав составили открытые результаты оборонного предприятия, которое оплатило издание. Связь с издательством и скидку обеспечило имя Авалова, выпускавшего там тематические журналы. Поскольку у книги оказался большой коллектив авторов, то вместо них на обложке скромно указали «под редакцией Авалова», что было неправдой. Все это, вместе с доставкой в институт половины тиража, часть которого передали командиру для подарков гостям, организовал хитрый Васильев.

Теперь эта книжная лотерея отозвалась бумерангом — письмом, пришедшим в институт от ящика Яндекса с логином «бух39». Если цифры логина указывали на год рождения, то автор статьи был 75-тилетним дедом.

Начальник, внимательный к мелочам, вспомнил про полковника Бухмана, который когда-то служил в институте и принимал Авалова в адъюнктуру.

Горевой с помощью смартфона нашел, кто такой Бухман — преподаватель местного университета и нескольких филиалов прочих вузов, профессор, доктор философских наук. Защитился в Московском университете 15-ть лет назад. Его диссертация, посвященная философской сущности информационного подхода, была открыта для скачивания.

— Ого, есть еще один Бухман — Борис Михайлович, — заулыбался продолжавший искать Леша. — Ваш одногодок, Петр Петрович. Недавно осужден на два года условно. Был начальником управления областного правительства. Обвинялся в получении крупной взятки и разбазаривании бюджетных средств.

Когда Горевой и начальник вышли из комнаты, Иванов стал вчитываться в статью Бухмана, по привычке заочно полемизируя с автором, и очень бы удивился, если бы знал, как похож в этом на старого профессора.

Ему сразу не понравилось определение «невидимки». Философствующий товарищ называл так объект «вне зоны контроля радиолокационного поля» или «изготовленный с применением материалов, исключающих доступные радарам отражения радиоволн». Это было верно только для наиболее вероятных ситуаций боевого применения малозаметных целей, на которые ориентировались их разработчики. Расширение понятия на произвольные условия локации мешало в кучу коней и людей и делало идущие следом авторские прогнозы о будущем пустыми эмоциями.

Основной раздел статьи начинался с тезиса о том, что «электромагнитный сигнал, как и сигнал любой полевой природы, обязательно несёт информацию о своём источнике (первичном или вторичном) при любой энергетике сигнала». Если это так, то у поля получалось две компоненты — энергетическая, регистрируемая приборами, и информационная. В голове Иванова проблеснула авторская задумка. Пусть силовая компонента так мала, что радары ничего не чувствуют, но ведь информационная все равно останется. Если научиться ее читать, то проблем борьбы с «невидимками» не будет.

Дальше по тексту шла критика понятий материи и энергии, скрывающих роль информации: «Автор солидарен с Н. Винером, утверждавшим, что „информация есть информация, а не материя и не энергия“. „Материя“ — не вещественный субстрат, а „энергия“ — мера способности к действию <….>. Ни материя, ни энергия сами по себе „не суть“ в природе, в отличие от информации, которая в „естестве“ косной и живой природы „есть“. <….> Если отрицать наличие информации в любом веществе, то её не должно быть и в живом веществе мозга и клетки, и в „неживых“ геологических пластах и книгах».

Иванов вспомнил, что уже читал близкие тексты теорий «заговора», утверждавшие, что первичные понятия информации и меры в нашей цивилизации злоумышленно сокрыты понятиями «энергии», «пространства» и «времени».

«Проведём мысленный эксперимент с электромагнитным сигналом: уменьшим его силовую компоненту до исчезающе малой величины. Означает ли это, что по мере уменьшения амплитуды колебаний поле асимптотически исчезает вместе с информацией сигнала?» — этот ход профессора Иванов предвидел, начиналось самое интересное.

«Сделаем предположение: допустим, поле остаётся. Это может означать только одно: произошёл количественно-качественный переход силового поля с информационной компонентой в несиловое информационное поле. Ведь информация инвариантна к своему носителю; следовательно, если носитель (поле) перестал «нести», носимое (информация) не исчезает, а просто меняет «обессиленного» носителя. Отсутствие силовой компоненты позволяет предположить, что информация, содержащаяся в информационном поле, не способна к сигнально-энергетической передаче в пространстве, но зато она может храниться, т.е. передаваться во времени. Таким образом, информационное поле (если оно существует!) есть несиловое поле памяти, хранящее информацию с её смыслами. Иными словами, эта информация не может быть физической в общепринятом смысле, т.е. наблюдаемой в традиционном (классическом) опыте, как наблюдаема информация, переносимая силовым полем. Однако информация несилового поля может быть физичной в том же нетрадиционном смысле, в каком физичны, например, ненаблюдаемые физический вакуум, антивещество, невозбуждённый атом.

Подведём итог в виде следующей умозрительной гипотезы, требующей научного подтверждения: «несиловое поле», если таковое возможно, есть информационное поле, назначение которого — хранить информацию для передачи во времени; передача информации в пространстве — прерогатива силовых физических полей.

Следствия: 1) силовые формы поля, традиционно называемые физическими полями, появляются и исчезают на фоне постоянно существующего информационного поля, являющегося несиловым фундаментом всех физических полей вне зависимости от их энергетики; 2) из информационного поля каждое конкретное физическое поле черпает порцию осмысленной информации в объеме, необходимом для управления силовой функцией данного физического поля».

Дальше в тексте должны были пойти рассуждения об эфире, экспериментах Майкельсона-Морфи и критикуемой специальной теории Эйнштейна — так и оказалось.

«Если мы правы, — продолжал Бухман, — то несиловое информационное поле, как и его предшественник-эфир, должно быть вездесущим и всепроникающим, хранящим динамическую событийную модель всего мироздания подобно тому, как мозг человека хранит динамическую модель доступной ему части. Но как хранящим, в каком виде? Варианты ответов: в голографической форме, в ассоциативных, иерархических (древовидных), сетевых, списковых, клеточных (сотовых) и иных возможных фрактальных структурах информационного поля. Запись и считывание информации в эти структуры возможны как с помощью известных физических полей (электромагнитного, квантовых, калибровочных), так и с помощью полей, пока неизвестных или известных девиантной физике — спинового (торсионного), спинорного, лептонного, телепатического и др.»

Некоторые незнакомые термины не мешали Иванову понимать текст, пока были редки. Но в следующем абзаце, посвященном изложению сути теории японца Р. Утиямы, о котором Иванов никогда не слышал, их стало через край.

«Из многочисленных известных публикаций по затронутой тематике обратим внимание на физическую теорию информационного А-поля японского физика Р. Утиямы. Утияма полагает информационное А-поле физическим фундаментом реального проявления (в форме внешней информации) латентной внутренней информации элементарной частицы о совокупности ее свойств (заряд, масса, спин и т.д.). Согласно аргументам Утиямы информационное А-поле способно порождать физические поля в виде своих субкомпонент и приводит к самопорождению спинового поля при взаимодействии калибровочного поля с микрочастицей. Один из важных результатов теории Утиямы состоит в том, что носители внутренней информации и волновых потенциалов полей имеют общую физическую природу, связанную со свойствами нередуцируемого пространства. Следовательно, 1) информационное А-поле субстанционально редуцируемо только к субстанции-пространству, изотропно и однородно заполненному физическим вакуумом, и более ни к чему; 2) информационное А-поле субстанционально предшествует физическим полям, корпускулярно-вещественной форме материи (антиматерии), сознанию, но не пространству».

Продравшись через Утияму, Иванов решил в отместку Бухману тоже немножко поумничать в своем будущем отзыве.

— Мучаетесь, Петр Петрович? — пособолезновал зашедший в комнату Горевой, не находящий себе места из-за не решавшейся на компьютере задачи.

— Хороший текст, — ответил Иванов. — Дед умеет писать. Выделывается, конечно, показывает свою эрудицию. Но в целом не очень противоречит тому, что я читал у других.

Он показал Леше рассуждения про информационную компоненту, следствия из гипотезы об информационном поле и тот подчеркнутый Аваловым абзац про «невидимки», которые будут отслеживаться в будущем путем формирования гипотетического запроса гипотетической информационной системы гипотетическому информационному полю.

— Получается, что информация обо всем происходящем запоминается и ее можно считать? — спросил Горевой.

— Возможно.

— А как ее считать?

— Этим Бухман предлагает заниматься нам с тобой. Обещает Нобелевскую премию за решение этой задачи и защиту от комиссии по борьбе с лженаукой.

На эту комиссию старик наехал не по делу. Иванов читал ее бюллетени в защиту науки и находил в них только честную тревогу от смелеющих научных проходимцев, забирающих ограниченные государственные ресурсы, и полное согласие с тем же Бухманом в том, что «физики, проводя тонкие исследования на грани „посю- и потустороннего“, не должны превращать полученные результаты в одно лишь спекулятивное знание». Обструкций не по делу он там не видел. И никаких инквизиторских прав у этой комиссии не было. А то, что сплошь и рядом финансируются исследования заведомо тупиковые, Иванов видел своими глазами и на каждом шагу. Те же защищаемые профессором апологеты спиновых и торсионных полей кормятся на этой поляне с 1980-х годов, но так и не предъявили рекламируемые ими новые материалы, приборы и аппараты.

Вот Федеральный список экстремистских материалов — это действительно инквизиторский жупел и печальный анахронизм, который «дожил и до современной России». Лучше бы дед со своих крепкой философской позиции, жизненного опыта и устремленности в светлое будущее разбирался с этим безобразием.

Иванов еще несколько раз вдумчиво перечитал не очень понятые после первого прочтения абзацы, чтобы больше не сомневаться в собственных оценках текста.

Он представил себе автора, много повидавшего и потрудившегося в жизни, не боящегося нового и мечтающего о лучшем будущем, стремящегося не имитировать работу, а выполнять ее честно, в полную силу своих способностей. Отметил тот факт, что молодой Леша Горевой интуитивно тоже оценил Бухмана как толкового человека, — ему было приятно, что их мнения совпали. Работа над ответом профессору приобретала неожиданный интерес.

Будь Иванов моложе, он удивился бы хитросплетению жизненных путей, сводящих подобное с подобным. Но с ним такие выверты приключались уже столько раз, что он давно перестал им удивляться. Тому, что проводниками на его путях частенько были люди вроде Авалова или Васильева, которых он не очень уважал, — тоже.

3 Услышать и понять

— Виктор Викторович, я написал отзыв, — сообщил Иванов в канун напрягающего мужчин женского праздника.

— Какой отзыв? — не сразу сообразил Васильев. На расстоянии чувствовалось, что он весь в телефонной суете.

— На статью Бухмана. Хочу отослать его старику через свою почту. Но, может быть, надо показать текст Авалову?

— Отсылай… Хотя, знаешь, что? Я сейчас пойду к нему, минут через двадцать. Неси. Посмотрим вместе.

Нетерпеливо пожав руку Иванову, Васильев одел очки и пробежал глазами принесенную бумагу.

— Ты как в его стиле начал, — то ли похвалил, то ли отчитал подчиненного.

— Честно говоря, позавидовал его начитанности и замучился с терминами, — попробовал объясниться Иванов. — Захотелось отметить, что мы тоже не лыком шиты. Не обидно получилось?

— Отлично! — сказал Васильев. — Особенно мне понравилось, как ты написал про финансирование.

— Командир один? — набрал он телефон приемной.

— Посиди, я быстро, — это уже Иванову, собирая бумаги со стола в стопку и добавив к ним его отзыв.

Вернулся Васильев окрыленным:

— Забирай, можешь отправлять. Авалов спросил: «Кто так хорошо пишет?» — «Это Петр Петрович, школа «физтеха». — «Зачем его отвлекаешь? Привлек бы стариков. Литвинцев, вон, мается от безделья».

— Хитрит, как всегда, — продолжил он. — Если бы старики работали, как мы с тобой, он бы к ним и обращался.

— В общем, все хорошо, отсылай. Название только выброси. Авалов попросил сделать ответ от коллектива сотрудников. С обязательной благодарностью уважаемому, что снизошел до наших проблем и все такое.

— Тогда надо имя-отчество уважаемого. У меня только его инициалы.

Васильев набрал Акулова:

«Спасибо, товарищ командир. Есть!»

— Михаил Борисович, — передал он Иванову. — Оказывается, этого Бляхмана или как его? Бухмана командир знает с адъюнктуры, очень его уважает. Так что спасибо тебе, Петр Петрович, не подвел.

Командирская благодарность настолько обрадовала Васильева, что он решил проводить Иванова и прошел с ним почти половину начальственного коридора, доверительно сообщая о текущих совместных рабочих вопросах, которые ему удалось сегодня порешать.

Уже дома, в спокойной обстановке, Васильев в десятый раз перечитал свой отзыв, поправил пару неудачных слов и со спокойной душой отправил ответ Бухману, не забыв в первых строках поблагодарить профессора, как просили.

«Уважаемый Михаил Борисович!

Сотрудники Института ознакомились с Вашей статьей «О локации «радиолокационных невидимок» и выражают Вам искреннюю признательность за внимание, которое Вы уделили проблеме борьбы с малозаметными летательными аппаратами.

Наше мнение по сути изложенных Вами соображений состоит в следующем.

1. Гипотеза о «несиловом» или информационном поле как сути вещей не противоречит здравому смыслу, однако ее применение в рамках современных научных знаний и технологий вряд ли возможно.

Это объясняется тем, что предельно обобщающими категориями, осознаваемыми в качестве первичных понятий о мире, в нашей цивилизации являются: 1) материя, 2) энергия, 3) пространство, 4) время. Они лежат в основе науки, создавшей техносферу.

В этом мировоззрении информация понятийно сокрыта, а мера — производная от первичных понятий.

Существуют, конечно, и другие взгляды на мир, способные описать все его известное многообразие. Например, представление о мире как триединстве материи, качества (информации) и меры [Концепция общественной безопасности ВП СССР].

В этой связи можно заметить, что современная физика накопила большое количество экспериментальных данных, противоречащих отдельным теоретическим положениям некоторых разделов фундаментальной науки, в том числе, специальной теории относительности Эйнштейна. Этим можно объяснить появление новых физических теорий, новых осмыслений понятий эфира, вакуума и т.д., а также большого числа претендующих на финансирование имитаторов от науки, которых выводит из тени упомянутая в статье комиссия РАН по лженауке.

Ни одна из новых физических теорий пока достоверно не верифицирована и не принята всем научным сообществом. Когда это произойдет и появятся новые Эйнштейны, можно будет говорить и о новой прикладной науке, и о разработке технологий на новых принципах в оборонной тематике.

2. Ваши логические построения основываются на абсолютизации понятия «радиолокационной невидимки» — «воздушно-космический объект, недоступный радиолокационному наблюдению по вторичному излучению». Это не так. Поскольку «невидимки» разработаны в рамках существующих научных знаний и технологий, то нет причин сомневаться в возможности их наблюдения и в создании на той же технологической базе противодействующих систем.

При этом необходимо отметить, что на практике под радиолокационной «невидимостью» подразумеваются свойства целей уменьшать дальность обнаружения, снижать эффективность сопровождения, наведения и поражения существующими информационными системами в наиболее вероятных условиях боевого применения. Одно изменение этих условий, — например, локация «на просвет» или в метровом диапазоне длин волн, лишает цель свойства «невидимости». При уровне финансирования исследований и разработок, сравнимого с уровнем финансирования «невидимок», будут, безусловно, созданы информационные системы нового поколения, успешно противодействующие «невидимкам» в любых условиях их боевого применения.

От авторов книги про исследования характеристик «радиолокационных невидимок» — Петр Петрович Иванов».

Неделю после 8 марта Иванов ждал ответа от Бухмана. Тот молчал. Наверное, обиделся, что письмо пришло не от Авалова, а какого-то Иванова. Но досаждало Петру Петровичу не столько это соображение, сколько чувство, что он сглупил, поспешив с ответом.

— Бляхман не отвечал? — спросил во вторник Васильев.

— Бухман. Нет. Боюсь, дедушка обиделся.

— На что ему обижаться? — возразил Васильев. — Все по делу. Не бери в голову.

Мнения Васильева и того же Авалова в областях, отличных от подковерных интриг, кадровых вопросов, личного благополучия или узко профессионального опыта, были обычно сиюминутные и поверхностные, полагаться на них не стоило. Раз Иванова не покидало связанное с ответом Бухману чувство неловкости, то, скорее всего, он поспешил, поленился копнуть глубже. Значит, Бухману он не интересен. Значит, старик профессор увидел в нем дилетанта на своей профессиональной поляне, — точно так, как он и прочие институтские работяги представили Бухмана на своей.

Беспокойное знание чего-то недопонятого поклевывало в голове и в один из вечеров заставило Иванова погрузиться в диссертацию Бухмана, которую до последнего отторгал его ленивый мозг, озабоченный незнакомыми и забытыми понятиями вроде «онтологических, гносеологических, праксеологических и аксиологических аспектов», «герменевтической трактовки», «полиморфизма», «монизма», «Универсума», «тезауруса» и т. д. и т. п.

Но он все же заставил себя вчитаться и не пожалел об этом, понемногу убеждаясь в том, что его торопливость с ответом была следствием малодушного желания побыстрее избавиться от задания и при этом отличиться, и чуть было не скрыла от Иванова интересные ему грани представлений о мире умного человека.

Иванову всегда хотелось, например, знать, когда и с чего все началось в нашем подлунном мире, и как на этот вопрос отвечают другие? Сила этого желания в том возрасте, в который вошел Иванов, стала значительной. Диссертация, которую он прочитал, заканчивалась диалогом между учеными последователями теорий эволюции и сотворения. Диалог иллюстрировал возможность ответов на вечные вопросы с позиций информационного подхода, пробуя осветить известное по-новому. Иногда это у Бухмана получалось.

«ТЕОЛОГ. Все доказательства происхождения мироздания, жизни и разума — гипотезы. Чем они лучше гипотетического Творца? Вера дает нам силу, которой у вас нет, ибо вы не верите даже в собственные теории. Вы сами доказали, что все теории, основанные на эмпирическом знании, содержат ошибки, если под ошибкой понимать любое отклонение от истины.

АТЕИСТ. Но мы показали, что и ваше знание не свободно от ошибок. Не доказав существования Творца, как можно отстаивать идею Творения? Наши гипотезы отличаются от ваших тем, что они не догмы. Если факты начинают им противоречить, мы корректируем эти гипотезы или отвергаем их. Гипотеза же Творения ни разу не корректировалась не потому, что она верна, а потому, что она неприкасаемая в вере. Примат веры над разумом — кредо церкви и теологии. Что касается силы, даваемой верой, то неправда, что ученые-рационалисты ни во что не верят. Мы верим в силу знания. Эта вера дается элементами абсолютной истины, которые есть в относительной истине каждого отдельного опыта. Эти истины позитивны, добыты научным методом, вопрошающим природу.

ТЕОЛОГ. Все научные истины относительны, ибо они земные, посюсторонние. Вы мучительно добываете крохи Абсолютной Истины, сознавая всю бесплодность попыток ее полного познания. Бесконечность Абсолютной Истины не может быть понята конечным человеческим разумом согласно вашему же закону конечной информации. Посвященным Абсолютная Истина дана напрямую Космическим Логосом, она потусторонняя, вне науки. Поэтому научный креационизм не создает теорий, доказывающих реальность Творца и акта творения. Любое подобное доказательство было бы обедняющим и искажающим Абсолютную Истину в ее целостности, бесконечности и непрерывности. Можно говорить с Богом, но не о Боге.

АТЕИСТ. Означает ли это, что вы верите посвященным?

ТЕОЛОГ. Посвященные знают. Мы верим в их знание.

АТЕИСТ. Чтобы верить в чье-то знание, надо, чтобы оно стало вашим, иначе это слепая вера и больше ничего. Вы должны принять знание посвященных своим разумом и своими чувствами. Иначе ваша вера не имеет отношения к знанию, и ваше учение не имеет права называться научным. Наука требует опоры на знание. Нам ничего не остается, кроме как, объединяя, абстрагируя и познавая множество доказанных частностей, приближаться к пониманию целого, никогда не постигая его до конца. Такова реальность познания. Могут ли люди быть вместилищем сверхъестественного, бесконечного? Все, что сверхъестественно, неестественно для людей, пусть и посвященных. Абстрактная бесконечность противостоит здоровому человеческому естеству. Нельзя объять необъятное.

ТЕОЛОГ. Мы согласны, нельзя. Посвященные объемлют Слово Бога, но не тайну Бога. Бог непознаваем напрямую, сокрыт телесно и духовно. «Аллаха, который создал законы причин, нельзя считать подчиняющимся этим законам».

Конечность добываемого людьми знания относительно бесконечности природы всегда вводили Иванова в ступор. Бухман же не стеснялся оперировать с понятием бесконечности. Интересно, сам он дошел до этого умения или научился у посвященных?

«АТЕИСТ. Предположим, что Творец создал нашу Вселенную, находясь вне ее в материальной форме, как конструктор, находясь в трехмерном мире, создает двумерный чертеж на бумаге. Если нам трудно представить материальное существо в четырехмерном геометрическом пространстве, так же трудно ожившему двумерному чертежу представить нас — своего трехмерного создателя. Требуются веские аргументы в пользу существования иных миров, в которых возможны связанные структуры (атомы, вещество, планеты, галактики, организмы) и все виды дальнодействий (включая информационное). Если устойчивые связанные состояния возможны, то во вселенной есть вещество и все, его предержащее, в противном случае нет ничего — вселенная пуста. Если возможны свободные, не связанные заряды и тела, то возможны дальнодействия, в противном случае нет агентов дальнодействий и, как следствие, нет самих дальнодействий.

Итак, реальность Творца как связанной структуры в параллельных мирах оценим через реальность в них атомов, а реальность Творения — через реальность дальнодействий. Если устойчивый атом невозможен, невозможна и любая замкнутая структура, в том числе и Творец. Если невозможно дальнодействие, невозможно и Творение из параллельной вселенной. Физически связанность элементов обеспечивается удерживающими силами взаимодействия самих элементов или некоторого центрального тела (ядра). Для атомов материального мира это электромагнитные (в основном, электростатические) силы взаимодействия ядра и электронов. Сила дальнодействия в трехмерной вселенной подчиняется закону обратных квадратов. В N-мерном пространстве силы взаимодействий объектов обратно пропорциональны степени N-1 от расстояния между ними. Следовательно, при одном и том же расстоянии от источника сила дальнодействия стремительно уменьшается с ростом размерности пространства. С увеличением расстояния сила дальнодействия не уменьшается в одномерном пространстве, линейно — в двумерном и нелинейно быстро — по мере роста размерности пространств. Из этих простейших рассуждений следует, что для устойчивости атома благоприятна трехмерная вселенная (мы существуем!), а миры с большей размерностью неблагоприятны, т.к. в них удерживающие силы взаимодействия ядра и электронов катастрофически быстро уменьшаются с расстоянием. Для устойчивости атома все будет определяться соотношением этих центростремительных сил и центробежных сил вращательного движения электронов. В свою очередь, для свободных зарядов и частиц как агентов взаимодействий неблагоприятны миры с размерностью, меньше трех.

П. Эренфест строго исследовал эти проблемы для электростатических и гравитационных взаимодействий, подтвердив изложенные предпосылки. Оказалось, что:

— в одно- и двумерном пространствах заряды и тела могут находиться только в устойчивых связанных состояниях, свободных зарядов и тел нет, в двумерном пространстве замкнуты только круговые орбиты;

— в трехмерном пространстве возможны устойчивые связанные структуры и свободные заряды (тела), все орбиты замкнуты;

— в четырехмерном пространстве возможно движение только по круговым орбитам, но они неустойчивы; малейшее возмущение — и заряд (тело) падает на ядро или удаляется в бесконечность; практически отсутствуют связанные структуры, в изобилии свободные заряды (тела);

— в пространствах с размерностью больше четырех существуют только ядра и свободные заряды (тела), связанных структур нет.

Из теории Эренфеста следует, что в четырехмерном пространстве атомы самопроизвольно ионизируются и разрушаются, в гиперпространствах большей размерности атомов не может быть вообще. В целом, в мирах с размерностью больше размерности пространства нашей вселенной, не может быть ни вещества, ни замкнутых структур, ни овеществленного Бога. Зато возможны любые, в том числе информационные взаимодействия. Но между чем и кем?!

В одномерной и двумерной вселенных невозможны химические реакции, электрический ток, электромагнитные явления, все дальнодействия. Есть только связанные заряды и тела.

И лишь в трехмерном пространстве существуют и заряды, и тела, и вещество, и дальнодействия.

Получается, что из одно- и двумерного параллельного мира, в котором Творец мог бы существовать в связной форме, он не смог бы взаимодействовать с нашей вселенной, а в параллельном мире, из которого он мог бы взаимодействовать с ней, он не может существовать как замкнутая структура. Остается предположить, что личностный Бог может существовать только в трехмерной вселенной, как и другие сложные структуры, в том числе жизнь.

Могут ли несколько разных трехмерных вселенных существовать в пределах взаимной досягаемости по всем видам дальнодействий? Случайна ли оптимальная трехмерность нашей вселенной? Случайно ли оптимальное троичное основание информационного кода? Наука пока не знает ответов на эти вопросы».

Про миры Эренфеста Иванов читал в детстве. Спасибо Бухману, что напомнил.

«ТЕОЛОГ. Теории, утверждающие нереальность иноразмерных миров, не слишком убедительны. Эти миры рядом с нами, как для трехмерного оригинала его двумерное телеизображение или наоборот. При неисправности одного из генераторов развертки телеизображение становится линией, а при неисправности обоих — точкой. Но оно же есть в этой точке! Не из подобной ли мировой точки развернулось однажды наше пространство в результате Творения?!

Строго говоря, трехмерность нашего пространства экспериментально доказана только в пределах досягаемости наших органов чувств и приборов. Эти пределы невелики: нижний предел — атом, верхний предел — Солнечная система. Вы экстраполируете свое эмпирическое знание вглубь и вдаль без особых на то оснований. Может быть, вы правы, но требуются серьезные доказательства вашей правоты.

Мельчайшие частицы вещества, обладающие его свойствами — молекулы. Атомы и элементарные частицы не обладают свойствами вещества. Свойства молекул, атомов и элементарных частиц не сводимы друг к другу и не выводимы однозначно друг из друга, что характерно для любых иерархических систем. Поэтому вряд ли найдутся веские основания полагать, что пространственно-временные свойства молекул, атомов и элементарных частиц абсолютно идентичны. Между тем, согласно Пуанкаре, «существует интуиция непрерывностей более чем трех измерений», и развивается топология N-мерного пространства, понятие которого используют физики-теоретики в современных теориях. Конечно, требуются экспериментальные доказательства существования таких параллельных миров. Или правомочности распространения трехмерной модели пространства на микромир и дальний космос. Кроме того, среди современных креационистов преобладает представление о неличностной форме существования Творца, взаимодействующего с вещным миром духовно (информационно) и избравшего богоподобного (по духу) человека для такого взаимодействия. Современные теории информационного поля, новых дальнодействий, принцип оптимальной фильтрации сигналов, законы информационной экспансии и сохранения информации не противоречат данной доктрине, более того, подтверждают ее. Центральная точка, из которой все возникает, вокруг которой и к которой все тяготеет и на которой висит вся ее философия, есть «Единая, Однородная, Божественная Субстанция-Принцип, Единая Начальная Причина».

АТЕИСТ. Если Творец не личность, а некий принцип, то с таким же успехом в это понятие можно вложить любой физический принцип, т.е. в конечном счете природу. Отсюда «я верю в бога Спинозы, проявляющегося в гармонии всего сущего, но не в бога, занимающегося судьбами и поступками людей». В этом плане спор о сущности неличностного Бога становится бессмысленным. С Богом-природой и Божьим Словом — законами природы, пусть еще непознанными, естествознание в ладах и предмета спора просто не существует. А доказательств у естествознания, мягко говоря, не меньше, чем у креационизма. Только личностный (нематериальный или материальный) Творец может конкурировать с Богом-природой в авторском праве на мироздание. Технология познания реальной, но недоступной личности Бога через его доверенное лицо — серьезный аргумент христианской теологии в споре с естествознанием. Все главные религии общего корня — иудаизм, христианство, ислам — исповедуют идею «живого Бога» как личности. Нужно только учитывать, что законченных теорий нет. Это относится не только к теории эволюции, но и к теориям создания.

ТЕОЛОГ. Мы не согласны: «Все было создано сразу в совершенной форме — Вселенная, Земля и все живые существа. Улучшаться творение уже не могло. Любое реальное изменение привело бы только к ухудшению». Геном и информационный процесс синтеза белка на его основе, столь мучительно познаваемые человеком из-за их невероятной по остроумию сложности простоты и простоты сложности, были совершенными всегда и не улучшались (по данным биологии и палеонтологии) ни разу. Это ли не важное свидетельство одноразового акта творения жизни?

АТЕИСТ. Отличие человеческого логоса от божественного в том, что первому не требуется планировать свое творение сразу и навсегда в совершенном виде, как Богу. Человеческий логос, ведомый свободной волей и интуицией с опорой на рациональное знание, почерпнутое из ноосферы, поэтапно реализует в каждом своем творении одну из возможных альтернатив, соответствующих текущему состоянию знаний и техники и запросам общества. Например, в качестве компьютерного кода из возможных альтернатив был выбран не оптимальный троичный или экономный четверичный, а двоичный код как наиболее простой в реализации при текущем состоянии импульсной техники и дискретной математики.

С позиций информационного подхода совершенное во всех смыслах Творение есть полностью упорядоченная система, энтропия которой равна нулю. Такая система не способна прогрессивно развиваться, она может только деградировать, умирать. Получается, что мироздание и жизнь в нем были созданы Логосом только для того, чтобы умереть. Но вопреки этому мир и жизнь развиваются, мутируют, и генетический код в этом смысле не исключение. Одно из двух: или мир был создан несовершенным и энтропийным, или он вообще не был создан Логосом.

ТЕОЛОГ. Ваше толкование совершенства Творения ошибочно. Это совершенство есть проявление Абсолютной Истины, заключенной в Творении и недоступной конечному человеческому познанию, как об этом справедливо и однозначно утверждает закон конечной информации. Любая истина прекрасна, а Абсолютная Истина Творения — само совершенство.

Информационная энтропия как мера неупорядоченности Творения равна нулю, но информационная энтропия как мера незнания Творения никогда не равна нулю. Человеку дано право развивать свое знание Творения и самому развиваться вместе с этим знанием, бесконечно долго двигаясь от заблуждений и относительных истин к Абсолютной Истине. Если человеку вздумается присвоить себе право развивать Творение, он будет покаран, ибо создание истины — прерогатива Логоса, которой Он уже воспользовался.

Только живые существа способны создавать и сохранять порядок во вселенной. Как возник сверхсложный высокоэнергетический порядок жизни, если первоначально не было никакой жизни? У Эволюционизма ответа нет. Он считает — случайно. Он всегда прибегает к случайности, когда не может установить причинно-следственных связей в системе своих доказательств.

Ответ есть у нас.

Первопричина жизни — живой Бог. В начале было Слово, т.е. информация, потом развитие, а не наоборот. Поэтому «концепция, или логос, первична, а код вторичен». Под кодом следует понимать любые символы бытия Логоса — его Творение, языки, кодирующие смысл концепций в форме, понятной живой материи (генетический код) и т. д.

АТЕИСТ. Феномен случайности воспринимается естествоиспытателями неоднозначно. Это и результат незнания необходимости (недостатка данных), и реальная «совокупность сложных причин» в физике микромира, термодинамике, генетике, системотехнике, информатике и др. Именно в этом последнем смысле полагают, что эволюция началась со случайных событий. Отобранный код ДНК обладал большей устойчивостью в вероятностном смысле по сравнению с конкурентами. Выбор природой той альтернативы, которую мы наблюдаем в живой клетке, — дело случая как совокупности сложных взаимодействий специфических ферментов (с позиций биохимии), специфических сил (с позиций биофизики) и не ферментативных нуклеиновых взаимодействий.

ТЕОЛОГ. А факт неслучайных последовательностей генетического кода? Разве неслучайность последовательностей в молекулах ДНК не свидетельствует о разуме, стоящем за генетическим кодом?

АТЕИСТ. Нуклеотиды в спиралях ДНК следуют друг за другом в специфичном порядке для каждого организма, но не для популяции организмов. Не случайность генетических последовательностей у одного организма, связанного родством с другими, объясняется механизмом наследственности. А в популяции, т.е. в среднем по всем организмам одного вида, этот порядок случаен, близок к равновероятному. Поэтому ученые не усматривают разума за неслучайными последовательностями генетического кода».

О понятиях случайности и вероятности, используемых людьми для описания своих теорий, и феномене неподвластного человеку случая Иванов сам много думал и пришел к схожим выводам. А вот апелляция Бухмана к генетике представляла другую грань того же вопроса, не совсем понятную Иванову в силу незнания предмета. Поэтому он решил перечитать, когда будет на это время, соответствующую главу диссертации, в которой профессор раскрывал аргументы современной биологии более подробно, и которую при первом сквозном просмотре Иванов посчитал для себя слишком сложной.

«ТЕОЛОГ. Всегда остается вопрос о Первопричине, на который эволюционизм не может дать убедительный ответ, кроме очередной правдоподобной гипотезы: «в очень ранней Вселенной с помощью тепла физические явления непосредственно демонстрировали существенную простоту природы. Но там не было никого, кто бы это увидел».

АТЕИСТ. Разве что Творец, которого тоже никто не видел.

На этом остановим дискуссию, стиль которой отражает антагонистическую тенденцию отношений между эволюционизмом и креационизмом, наукой и теологией. И спросим себя: почему указанные подходы альтернативны? Ведь, кто бы ни сотворил Вселенную и жизнь на Земле, эволюция звёзд и жизни имеет место. Если Бытие — процесс эволюции, то кто завел часы этого процесса?»

Что для Иванова оказывалось особенно важным на уровне скрытых смыслов, что отвечало его собственным размышлениям, — очевидная взаимосвязь аргументов непримиримых по жизни антагонистов, которую Бухман специально подчеркивал для тех, кто этого не понял.

«Если Бог-Творец есть, он один. Истина одна. Поэтому тем, кто исповедует ненависть и неприятие вместо любви и терпимости следовало бы взглянуть на природу, где полярность протонов и электронов, частиц и античастиц, тепла и холода, мужского и женского начал не мешает, а наоборот, способствует образованию новых стабильных сущностей за счет взаимодействия друг с другом. Если бы между протоном и электроном отсутствовало электромагнитное притяжение, то не было бы устойчивого атома, а, следовательно, и нас.

Эту нить взаимных притяжений сущностей можно продлить выше, вплоть до человеческого духа и общественных отношений. Именно взаимодействие является организующим началом мира, основой его существования. Противостояние — противоестественно».

***

«Противостояние — противоестественно, — повторил Иванов, обращаясь к Бухману. — А ведь даже не сообщил, получил мой ответ или нет? Не хочет общаться, не хочет».

Отдел засобирался на обед. Замедляя и приглушая силу дум о притяжении и противостоянии, стал одеваться и Иванов. Сегодня народу обещали частичное солнечное затмение. Его пик приходился на удобное время — середину обеденного перерыва. Пропускать такое событие было грешно.

Иванов пошел на набережную — самый лучший вид на солнце в зените был оттуда.

Для буднего дня на набережной было непривычно людно. Скамейки даже на аллее в сквере были заняты. Людские ручейки текли и по скверу, и вдоль высокого берег, а отдельные активные особи сновали туда-сюда меж стволами-обрубками безобразно подстриженных деревьев.

На голом газоне у спускающейся к реке лестнице стояла на треногах обращенная в сторону солнца солидная оптическая аппаратура — камера с пузатым объективом и телескоп. Рядом с ее, судя по всему, хозяином — молодым человеком с редкой рыжей бородкой и перекинутым через шею длинным цветным шарфом с кистями, крутились три молоденькие женщины, схожие ростом, худобой, макияжем и одеждой — короткими до пояса курточками и узкими брюками, вызывающе обтягивающими ноги, стройные и не очень. Иногда к этой компании подходили мужчины в начищенных блестящих туфлях, кивали девушкам, обнимались или здоровались за руку с рыжебородым, смотрели в его приборы, болтали, посмеиваясь, или курили.

Сколько-то постояв вблизи эстетов, Иванов встроился в общий людской поток, текущий основным прогулочным маршрутом вдоль клином спускающихся к воде бетонных плит.

Здесь было много молодежи. Иванов встречал, конечно, и местных старожилов: деда с застывшим выражением лица, негнущейся спиной и палкой, постукивающей железом; другого деда, улыбчивого, опирающегося с левого бока на палку, с правого — на костыль с удлинением под локоть, немного скособоченного и, несмотря на это, удивительно быстро перебирающего ногами; пожилую семейную пару, вышагивающую под ручку; компанию из пяти-шести молодящихся бабушек и некоторых других примелькавшихся стариков, — но незнакомых и молодых лиц все равно было значительно больше. Оснащенные современной техникой школьники и студенты, молодой служивый и рабочий люд, — и особенно, женская его половина, — фотографировались и фотографировали все подряд, не только солнце. Слабые волны общего радостного возбуждения, более ощутимые вблизи шумных групп и компаний, к чувству соучастия в масштабном представлении присовокупляли нечто похожее на то единение или притягивающее взаимодействие разных сущностей, о котором писал Бухман.

Чтобы глубже проникнуться общим чувством, Иванову надо было соучаствовать — смотреть на солнце. К сожалению, на берег он вышел неподготовленным — без черных очков, кусочков коричневой целлюлозы, старых дискет, хоть какой-то ерунды, защищающей глаза, которой пользовались люди вокруг. А попросить стеснялся. Так и шел, поглядывал на солнце за высокими барашками облаков и полупрозрачной белесой пеленой, снизивших силу добивающего до земли света, пока не сообразил, что можно постараться прищуриться, еще больше уменьшив проникающий в глаза световой поток. Сообразив, он стал смотреть на прикрытое скромной кисеей солнце и щурил глаза до тех пор, пока не разделил солнечное сияние и очертания круга. Теперь ему было четко видно темную часть солнечного диска, закрытую наплывшей луной, и яркий белый остаток в виде серпа, возлежащего на синем небе.

Иванову понравилось щуриться. Каждые две-три минуты он останавливался и всматривался в солнце, дожидаясь момента прояснения образа. Его остановки понемногу складывали кадры вселенского движения, в котором у прячущегося солнца сначала был выше правый край серпа, потом, соответственно относительному движению луны, правый рог сравнялся с левым, потом стал ниже. Случайным образом видимый с Земли размер ее спутника был равен размеру светила — вот и еще один аргумент к бесконечному спору боголюбов с богоборцами. Даже сегодня, когда треть солнца всегда оставалась открытой, в пиковый момент заметно потемнело и вдруг порывами задул ветер, поднимая земную пыль, — чем не знак? К тому же буквально через минуту ветер стих, точно опомнился, а темнота эффектно отступила.

В перерывах между наблюдениями за затмением Иванов смотрел на людей вокруг, на реку с подтаявшими у берегов ледяными полями, на редких уток, радующихся открытой воде. Утки, между прочим, казались ему после солнечных просмотров синими. Только изредка, когда они поворачивались к нему носом или хвостом, синий цвет возвращался в изумрудно-перламутровый окрас голов селезней. Подстроившись же против течения и ветра, боком к Иванову, утки опять становились для него сплошь синими птицами, — в цвет неба около солнца через прищуренный взгляд. Такими он уток раньше не видел: одна, две и три синие птицы, одни селезни, — плавали в прибрежной полосе и в промоинах на середине реки.

Набережная заканчивалась причалами с широкой и пыльной асфальтовой площадкой.

На площадке стояли две малолитражки с поднятыми задними дверями.

Ближним был «Гетц». Сзади него трое двадцатилетних парней с деловым видом крутились возле стоявшего на асфальте кальяна, по очереди присасываясь к трубочке.

В дальнем углу площадки, над «Судзуки», механическим шмелем гудел самодельный летательный аппарат, поднимаемый пятью вертолетными винтами, расположенными по углам крестообразного фюзеляжа и в центре. Внизу к аппарату клейкой лентой был примотан похожий на кирпич аккумулятор, а еще ниже, над узкими посадочными трубками-салазками, закреплена крупная камера, ориентированная на светило.

Беспилотником с радиопульта управлял здоровый шустрый толстяк с розовыми щеками и темно-русыми кудрями, в камуфляже и военных берцах. Ему помогала брюнетка — в черной куртке ниже колен, худая и маленькая, особенно тонкая на фоне своего парня.

Похоже, Иванов видел пробные полеты самоделки. Она несколько минут висела в воздухе, на высоте 50-ти метров, поворачиваясь объективом камеры в сторону солнца, потом снижалась на подставленные под салазки руки толстяка, уже с вертолетом в руках возбужденно кричащего управлявшей пультом девушке: «До конца тяни рычаг, до конца вниз!»

Девушка с парнем были в круге почти постоянного внимания. К ним доходили зеваки, полеты их аппарата и сам аппарат в руках парня и на асфальте фотографировали, отчего парень был немного взвинчен. Его девушка скромничала, спокойно выполняла команды, не обижаясь на крик, и говорила так тихо, что ее слов слышно не было.

Поставив вертолет на асфальт, парень забирал у нее пульт, снова запускал двигатели, разом поднимавшие облако пыли радиусом в десяток метров, которая медленно оседала, кружась, по мере поднятия вертолета на высоту.

Двинувшись обратно, Иванов опять осмотрел ребят возле кальяна. Обычные на вид, они были явно не отсюда: налаживали свой блестящий сосуд, чего-то сливали и переливали, толкли, шуршали в багажнике машины — другие люди, солнечное затмение и полеты самоделки им были неинтересны.

Пока Иванов ротозейничал, небесное представление покатилось к финишу: левый рог у солнца уже почти пропал и только десять или немногим больше минут осталось луне хоть на какую-то экранировку.

— Тоже гуляете, Петр Петрович? — неподалеку от моста через реку ему встретился добродушный Леша Горевой в компании со своим ровесником из соседнего отдела и недавно устроившейся в институт и замелькавшей последние дни на их этаже молодой веснушчатой дамой в красном пальто и с огненно-рыжими крашеными кудряшками непокрытых волос, падающих почти до плеч.

Почти сразу после Леши с друзьями рядом остановилась курносая девушка на велосипеде, в вязаной шапочке с помпоном.

— Видели затмение? — дружелюбно спросила она Иванова, как знакомого. Пока он думал, что отвечать и надо ли, посмотрела на солнце сквозь коричневую пленку и покатила дальше.

Петр Петрович посмотрел в удаляющуюся спину беспечной молодости с грустью и сомнением в пользе проживаемой им жизни.

В его голове солнце и луна, жгущий глаза прямой свет и мягкий отраженный завязались с обрывками мыслей о недостижимом напрямую абсолютном знании, которое может сжечь, и знании посильном, отраженном людьми. Среди многих посильно отражающих светлячков он видел ярких, уверенных в себе, и видел не очень уверенных, вроде Бухмана и себя, всю жизнь сверяющих направление на истинный источник.

Иванов загадал, где сейчас мог быть Бухман.

Вряд ли он был среди зевак. Если и гулял, то на другом, северном и гордом старинными каменными домами берегу реки. Его отстраненность была очевидна Иванову на подсознательном уровне, несмотря на все призывы профессора к неминуемому единению как закону жизни. И также бессознательно ноги сами подняли его на мост и повели по нему на другой берег, как будто на встречу.

Очнулся и переборол себя Иванов, будучи уже на середине моста. Остановился. Невольно посмотрел вниз.

Под ним было стронувшееся и временно задержанное каменными опорами ледовое поле с неровными темными проталинами и круглыми следами рыбацких лунок. Метрах в 30-ти перед мостом лед треснул поперек. Край нового поля частично налез на старое и замер, предсказывая скорый ледоход. Дальше до поворота отделившийся от берегов лед повторял речную дугу единым массивом — мирный сонный лед, пока не подозревающий о скрытой в нем разрушительной силе, которая, впрочем, может и не проявиться, истаяв на месте.

Зрелища на сегодня было достаточно. Вдохнув до края свежего воздуха, Иванов повернул к институту. Если Бухман и был на том берегу, сказать ему пока было нечего.

***

Бухмана в день затмения на берегу не было: он уже неделю не выходил на улицу, опасаясь заболеть. В горле Михаила Борисовича першило, и мнилось нехорошее в бронхах, которые он особенно оберегал, считая наиболее ослабшей частью своего организма. Лечился профессор домашними средствами: полоскал горло травяным сбором и пил собственного приготовления отвар из сосновых почек, которые с тех пор, когда решил беречь дыхательные пути, собирал в нужную пору зелеными, сушил и пользовал, как его научили.

В некоторой степени Бухман был даже рад возможности побыть дома. Очень тяжело последнее время было читать лекции студентам, которые не хотели учиться. Нехотение молодежи с каждым годом прогрессировало, с этим надо было что-то делать, но что, он не знал. Знал только, что любимое вроде бы дело превращается в тяжелую ношу, от которой все чаще хочется отдохнуть.

В домашней обстановке можно было не только отдохнуть, но и спокойно подумать, например, что делать с Ивановым, сидевшим занозой в его голове.

Все-таки нашелся человек или даже несколько людей, заинтересовавшихся тем, над чем работал Бухман, но не очень точно его понимавшим. И надо было обязательно им отписать, хотя бы из чисто человеческих соображений. Вот только письмо у Бухмана никак не складывалось, и если бы не это случайное недомогание и не солнечное затмение, настроившее Иванова на Бухмана, ответ мог не сложиться. Но недомогание и затмение случились, в результате чего и как раз в тот момент, когда Иванов шагал по мосту будто бы к Бухману, профессор плюнул на свои сомнения и решил выслать Иванову то, что у него получилось написать, не догадываясь, конечно, что укладывает свое решение в ряд независимых от воли событий — вроде того, когда вдруг вспомнишь знакомого человека, и он тут как тут, как будто ждал, когда его вспомнят.

«Уважаемые Петр Петрович и соавторы! — препроводил профессор свою записку. — Спасибо за благожелательное отношение к моему спорному письму и конструктивные замечания. И всё же, признаюсь честно, после вашего ответа и до сих пор меня гложет мысль, что оптимизм вашего письма не вызывает во мне соответствующего ответного оптимизма. Причины — в прилагаемом файле. Я долго не хотел отправлять этого письма, но всё же решился».

Бухман оговорился, опасаясь быть неверно понятым. Ведь прочитав первый же абзац в его файле: «Во-первых, никакими деньгами природу не купишь даже „при сравнимом с „невидимками“ уровне финансирования“ исследований (да и к тому же „где деньги, Зин?“). Отношениями между радиолокатором и целью управляют другие ценности», — Иванов опять мог подумать, что Бухман путает природу с техносферой, хотя профессор ничего не путал.

Из-за вероятного недопонимания старику пришлось начинать издалека, с описания условий локации, которыми пугал его Иванов. Условия локации «на просвет» Бухман считал возможными для наземных и маловысотных целей, где вряд ли решена «седая от старости» проблема маловысотного радиолокационного поля. Или же для космической цели, случайно оказавшейся на прямой, условно соединяющей передатчик и приёмник.

«Ждём дураков или как? — не смог он удержаться от ерничанья. — При смешанном базировании возможны варианты «просветов», но ожидание безусловного эффекта — это просто шапкозакидательство.

Изложенные аргументы позволяют понять, почему прежде радиолокация «на просвет», как я её понимаю, не находила широкого использования по сравнению с совмещёнными радиолокаторами (правда, и проблема «невидимок» тогда остро не стояла). А там, где комплексы «на просвет» есть или будут в небольшом количестве, обойти их «дырявое» радиолокационное поле при современном уровне разведки не составит труда. Так что радиолокация «на просвет» звучит красиво в устах учёных, конструкторов, производителей, менеджеров по сбыту, но для командиров и военных инженеров она, скорее, «кот в мешке», чем боевая необходимость».

Потом Бухман покритиковал предложение использовать для локации метровый диапазон длин волн — на примере беспилотников «величиной с детскую игрушку», которые «уже не гипотезы (в том числе, „имитаторов от науки“), а повседневность современных войн; эти „пташки“ могут использоваться не только для разведки и целеуказания, но и для прямой атаки».

И только после всех обиняков и лишних объяснений ученый старик попытался, наконец, донести еще раз свою главную цель.

«Во-вторых, если гипотеза несилового информационного поля «не противоречит здравому смыслу», может быть, пришла пора её экспериментально проверить, если, конечно, вам это интересно и нужно?! Вряд ли у вас есть для этого тонкого экстремального эксперимента необходимая экспериментальная база. Ведь надо, уменьшая до нуля энергию электромагнитного сигнала с информационной модуляцией, определить, куда с исчезновением энергетического носителя делась информация, инвариантная к любому носителю: «информация может передаваться при помощи чрезвычайно малого количества энергии или, возможно, даже совсем без энергии» (Н. Винер, 1954; курсив мой). Тут никакая оптимальная фильтрация субпороговых сигналов не поможет. Нужен тонкий физический эксперимент, не уступающий по сложности экспериментам Г. Герца (электромагнитное поле), А. Майкельсона, Э. Морли (мировой эфир), А. Эддингтона (общая теория относительности) и др. Разве что озадачить радиотехнический институту РАН, если он ещё существует, или физические НИИ, физфаки МГУ и др. университетов, где ещё есть настоящие физики, пусть и не академики вовсе, а молодые, амбициозные, не абсолютизирующие здравый смысл[1]. Возможно, придётся обратиться к полевой природе физического вакуума или подобным «экстравагантным» разделам физики и космологии, не мне судить. Ясно только, что такие исследования не скоротечны и немедленного результата не дадут. Чем бы подобные эксперименты ни кончились, так тому и быть, — появится хоть какая-нибудь ясность.

В общем, в обозримой перспективе проблема «радиолокационных невидимок» вряд ли будет кардинально решена, нравится нам это или нет. Но не стоит огорчаться — таков удел большинства современных технологий, которые когда-то пришли, выросли, развиваются, видоизменяются и уйдут, уступив место новым, в полном соответствии с законами развития любых систем и синергетикой. Радиолокационное обнаружение целей есть «вопрошание» не только об их местоположении и государственной принадлежности, но и о физической природе цели и её «среды обитания». В этом смысле радиолокация в отличие от многих «приземлённых» технологий, находится на стыке, с одной стороны, физики атмосферы и космоса и, с другой стороны, земной техники, что особенно хорошо понятно радиоастрономам и, конечно же, вам. Поэтому, кроме чисто технических проблем, приходится заниматься и «небесными делами». Конечно, вам и особенно мне это может быть и безразлично в силу возрастных ограничений («на наш век хватит»). И всё же «cogito, ergo sum» (Cartesius)[2]».

Иванов прочитал письмо Бухмана на следующий вечер, и в этот раз у него получилось услышать профессора. Поначалу, правда, он чуть было не поддался легковесной и ожидаемой попытке поучить старика разделять природу и техносферу, но быстро охолонул, вспомнив оговорку: «Я долго не хотел отправлять этого письма, но всё же решился». Соблазн поучить мгновенно потерял свою силу, и Петр Петрович отдался другим, очень приятным чувствам.

Ему было приятно получить весточку, которую он уже не ждал. А еще более приятным было чувствовать установившуюся неосязаемую, но очевидно существующую связь с близким ему по духу человеком. И очень трогательно было думать, что и Бухман, в свою очередь, почти наверняка испытывает нечто подобное к неизвестному ему Иванову.

Отвечать в этой эйфории было легко и слов для этого требовалось очень немного.

«Здравствуйте, Михаил Борисович!

Письмо получил. Ваши замечания очень интересны, как и все, что Вы пишите. Хочу признаться, что с удовольствием прочитал две Ваши журнальные статьи и пытаюсь осилить диссертацию.

С уважением, Петр Петрович Иванов».

Теперь и Бухман, и Иванов знали, что услышаны и поняты друг другом. И это знание казалось им само собой разумеющимся. Потому что понять человеку человека при желании совсем не сложно.

18 апреля 2015 года

ОШИБКА ГАЛЕЕВА

«— Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, — мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.

— А не надо никаких точек зрения! — ответил странный профессор <…>

— Но требуется же какое-нибудь доказательство… — начал Берлиоз.

— И доказательств никаких не требуется, — ответил профессор»

М. А. Булгаков

1 Во все инстанции

Жалоба Галеева в институт таки пришла. Как и обещал Саше Борцову прошлой осенью умудрённый жизнью Неведов — профессор, доктор наук и прочая, прочая, прочая.

Осенью Неведов передал Борцову и велел сохранить копию кляузы Галеева в Академию наук. Сказал, что ответ пока готовить не надо. Надо подождать, когда подобную бумажку «спустят по команде». В том, что новая бумага от Галеева будет и её им «спустят», Неведов не сомневался. «Такие на полпути сами не останавливаются», — сказал Неведов про жалобщика. Вероятно, профессор почувствовал в татарине родственную себе душу, а Борцов сразу этого не понял, доходил постепенно, как до всего, до чего доходил собственным умом.

Разные скорость и степень реакции на внешние обстоятельства определяли разницу служебного положения Неведова и Борцова. Стремительность и напор Неведова были для общества предпочтительнее нерешительности Борцова, по какой причине Неведов стоял выше и мог требовать и руководить, а Борцов должен был слушаться и исполнять.

Случалось, что самоуверенность Неведова оборачивалась «косяками», которые приходилось выправлять другим. Медлительный Борцов уклонялся от этого хуже прочих сотрудников, бойких и хитрых, и за долгие годы работы почти свыкся с необходимостью подчищать за Неведовым всякие глупости. Неблагодарную эту функцию он исполнял спокойно и без лишних разглагольствований, не обращая видимого внимания на насмешки за спиной. Хотя внутри исполнительного клерка было не всё так просто. По молодости в его груди бушевали обиды на несправедливость уготованного ему в жизни места и общественного устройства вообще, но на люди они никогда не выносились. Пришедшая с возрастом самоирония помогла Саше примириться с миром, в котором он ничего не мог изменить. После сорока пяти Сашины обиды на несправедливость поутихли, утеряли былую сочность, а если и всплывали по случайному поводу, то даже не сами обиды, а их бледные отражения, окрашенные ироничными до гротеска тонами, которые больше забавляли, удивляли и тешили самолюбие, чем напрягали.

История с «кусачим» Галеевым, на книжку которого Неведов дал отрицательную рецензию, доставила Борцову все перечисленные ощущения.

В письме академикам Галеев представил Неведова обманщиком и непрофессионалом. «Выяснилось, что Неведов взялся за чужое дело, т.к. не является специалистом по антенно-фидерным устройствам, не владеет азами Патентного права РФ и логическими правилами доказательств. Эксперт ограничивается тезисами, вместо аргументов приводит рассуждения и амбиции несведущего специалиста.»

А в приложении к письму Галеев пошёл дальше. Выполнив поабзацный анализ полученной рецензии, он не смог удержаться от оскорблений: «Рецензент на уровне менталитета преподавателя техникума сделал рецензию введения и 1-ой главы книги. В 14-ти абзацах рецензии из 17-ти он высветил свою дремучесть в вопросах проектирования измерительных полигонов. В силу не профессиональности Неведов не смог уяснить содержания книги, поэтому не составил рецензию на основное содержание. Рецензия настолько невежественна, что автор ставит вопрос о несоответствии Неведова его ученым степеням и званиям.»

Чему удивлялся и что тешило самолюбие Борцова? — Правильным по сути выводам о Неведове.

Но как Галеев к ним пришёл, если знал Неведова только с чужих слов и по телефонным переговорам, а доводов рецензии не понял, дав поспешные и неудовлетворительные опровержения?

В том, что фактическая критика рецензии была совершенно неудовлетворительной, Борцов не сомневался. Он разбирался в вопросе и собирал документ, общаясь со специалистами. Неведов рецензии не писал. Он с ней согласился и подписался, «закрыв» вопрос.

Но каким многоликим получался неизвестный Галеев!

Он и интуит. И себялюб. И близкое к Неведову воплощение.

Почему интуит? — Верно заметил, что дальше 1-ой главы его книгу никто не читал. Даже радист по специальности и призванию, жадно схвативший книгу за название и оглавление, разочарованно её вернул. Сказал, что так неряшливо книги не пишут.

Почему себялюб? — Да очень уж Галеев хвалится. Он и радиофизик — редкая специальность, толковых инженеров в которой на перечёт. И кандидат технических наук — мол, не сантехник какой-нибудь (недолюбливает товарищ сантехников). И «разработал и внедрил несколько полигонов для измерения матрицы рассеяния, в том числе первый в мире» (впервые в мире и в стране — это классика, которая обезоруживает читателей-незнаек, за что Неведов её тоже уважает). И автор более ста изобретений. И лучший изобретатель двух министерств, о чём говорят приложенные к письму копии удостоверений: товарищу, подпись, печать, всё, как положено… Не боится себя хвалить. Не понимает, что могут остановить его на любом якобы достижении, да спросить: «Так какая же от твоих трудов польза людям?» — и предстанет он не отличимым от Неведова.

А ещё Галеев не хуже Неведова знал больные места людей, поэтому с каждым письмом бил в обидчика всё точнее.

В обращении к министру обороны Вакиль Галиуллович сосредоточился на том, чем занимался сам в последнюю рабочую десятилетку, руководя подразделением патентной службы на предприятии. Вытащил из сети описания патентов «Неведова и Ко» — Борцов был одним из «компаньонов» — и от души на них размялся, полагая, что нашёл железные, неоспоримые, убийственные аргументы научной и технической ничтожности прохиндеев от науки, вставших на его пути. Доводы его были, что называется, высосаны из пальца, а тезисы обвинений фактически никак не подкреплялись, но как красиво он складывал ими общую картину обмана! Словно с себя списывал; ничем другим такую красоту Борцов объяснить не мог.

«Под прикрытием измерительного комплекса профессор Неведов и Ко создают и заявляют изобретения, которые противоречат закону сохранения и превращения энергии и не осуществимы, как и вечный двигатель. Подложными экспериментальными результатами и казуистическими описаниями изобретений профессор вводит в заблуждение патентную экспертизу ФИПС о, якобы, реализуемости изобретений и их промышленной применимости. В результате обмана экспертизы ФИПС противоправно выдает Неведову и К° патенты. В настоящее время авторы ложных изобретений тиражируют их в научно-технической литературе сотнями экземпляров и вводят в заблуждение читателей.»

Похоже, знает Галеев, как можно обмануть патентную экспертизу. Наверное, сам обманывал? И от зависти Вакиль Галиуллович не удержался: негодяи тиражируют свои изобретения, а у него не получается.

«Изобретения Неведова и К° не могут быть использованы в принципе, т.к. не осуществимы, и нужны только ему самому для пополнения списка псевдонаучных трудов, способствующих продвижению по службе и присвоения очередных научных степеней и званий, в чём он преуспел. За 20 лет антинаучной и противоправной деятельности Неведов получил степени кандидата и доктора технических наук, ученое звание профессора и почетное звание заслуженного деятеля науки РФ.»

Для чего нужны научные труды — в точку. Тут бы Галееву остановиться. Так нет, придумал «противоправную деятельности», и вся его правда посыпалась. Вместе с завистью к чужим степеням.

И совсем он всё толковое перечеркнул, когда стал вешать ярлыки и требовать наказаний: «Ученое звание профессора, тем более оборонного предприятия, не совместимо с мошенничеством. Прошу создать комиссию по расследованию антинаучной и противоправной деятельности профессора Неведова. Для обеспечения работы комиссии прилагаю документальное обоснование обвинений в адрес Неведова и К°, готов принять участие в её работе, так как являюсь специалистом по полигонам для измерений.»

Не слабо товарищ придумал. Выпороть соперника розгами, прячась за государственной спиной, — милое дело, сильно повышающее ощущение собственной правоты и значимости…

Саша Борцов попытался нахмуриться. Круглолицему мужчине с залысиной над высоким ровным лбом сделать это было не просто. Тонкие продольные морщинки словно стеснялись открытого лба, не хотели на нём долго задерживаться. Глаза не умели лгать. Брови не желали изламываться. Губы — тревожно сжиматься. Никак не получалось у него заставить себя отнестись к Галееву серьёзно, чтобы вникнуть в «документальное обоснование обвинений» и написать ответ-заключение. А писать нужно. Бумага у начальства на контроле. Кузнецов переживает. Уже несколько раз заходил без дела, присаживался напротив, смотрел на разложенную Галеевскую писанину и неудачно шутил.

Лицо и шея у Кузнецова красные. Сосуды у бедняги хулиганят, вгоняют в краску по любому пустяку. А спросить прямо, без внутреннего напряжения, он лишний раз боится. Издалека всё заходит, краснеет и смотрит, как ребёнок. Опять идёт. Лёгок на помине…

Отставник Кузнецов был начальником Борцова. Работа Кузнецова была хлопотная. Если Борцов больше сидел за столом, то Кузнецов больше двигался между кабинетами, нахаживая за день по коридорам не меньше семи километров, как показывал шагомер. То ли это постоянное движение было причиной, то ли какая приобретённая с возрастом болячка, но Кузнецов на «гражданке» заметно похудел и постройнел, выглядя со спины почти мальчиком рядом с коренастым Борцовым. Этакий поджарый краснокожий индеец, а не старый полковник.

Ушедший из тела вес словно высвободил в Кузнецове зажатые долгой армейской службой врождённые стремления. Педант, служака и эстет, он каждый божий день менял рубашку и галстук и дважды принимал душ, благо жил рядом с работой. Зауженные брючки и костюмчик, приталенные стильные дутые курточки — ничего не осталось в худосочном человеке от былой солидности.

— Галеев тоже притягивает за уши, чего нет, — сообщил Кузнецов Борцову, протягивая брошюру с описанием изобретения. Все свои заявки на изобретения, переписку с патентным ведомством и патенты он хранил, переплетая в аккуратные брошюры. — Посмотри, у нас нет такого рисунка, что он прислал. Чтобы вверху была схема полигона, а внизу — устройство с заполненным электропроводящей жидкостью радиопрозрачным цилиндром, за которое он нас называет сантехниками. Критикан не разобрался. Додумал, что устройство должно быть поднято на рабочую высоту, как в других изобретениях. А оно предназначено для работы в помещении, где все подводящие трубопроводы можно спрятать под пол. Так что технически всё осуществимо.

Это Кузнецов придумал использовать радиопрозрачный цилиндр с электропроводящей жидкостью в качестве измерительного эталона отражённой от измеряемых объектов мощности. По отражательным свойствам такой цилиндр соответствовал металлическому, длина которого равнялась уровню жидкости. Традиционно для калибровки уровней отражений использовались металлические цилиндры разной длины и трудоёмкий процесс их поочерёдного размещения в измерительном объёме, а тут достаточным оказывалось иметь одну стеклянную цилиндрическую трубу с возможностью изменения в ней уровня жидкости.

Идея настолько понравилась Кузнецову, что он тщательно исследовал её с разных сторон, сочинив описание изобретения на многих листах и с многими иллюстрациями, чтобы не упустить ничего из того, в чём разобрался. Для себя, чтобы лишний раз не вспоминать уже разобранное, такая обстоятельность была хороша, а специалиста она обычно настораживала, потому что слишком часто таким образом прикрывалась пустота. Вот Галеев и обрадовался тому, что нашёл. Сразу нарёк описание «казуистическим и наукообразным». А потом проревизировал все графики и пояснения, выводя из них промышленную непригодность и противоречие изобретения его цели. Вряд ли Кузнецов стал бы так детально расписывать возможную реализацию устройства, если бы предполагал его ревизию. Ограничился бы, скорее всего, сухим языком прототипа, где всё описание — пара листов и ничего лишнего ни про материал, из которого можно изготовить устройство, ни про жидкость. А так получалось много, к чему можно пытаться придраться. Галеев и придирался: «казуистическое описание», «источники ненужной информации», «абстрактная скульптура из сантехнических деталей, заполненных тоннами ртути, и отражающих больше самого эталона», «не существует материала для изготовления тонкостенного эталона, выдерживающего тонну и более ртути», «применение высокотоксичной ртути недопустимо, так как вредно для здоровья», «создано изобретение-монстр, высветившее откровенное невежество авторов» и т. д.

Затронув в своих гонениях на лжеучёных изобретательство, Галеев наехал не столько на Неведова, сколько на Кузнецова, который был придумщиком всех почти изобретений «Неведова и компании».

Кузнецов любил изобретать. Это для него было отдушиной от заедающей административной бестолковщины. Освоив патентный слог и каноны описания придуманных устройств, он находил удовлетворение своих профессиональных амбиций, пристраивая разные идеи под вырисовывающиеся в голове картинки, как мозаику собирал в детстве.

Всё, что Кузнецов делал, он старался делать честно. Придуманные им большей частью виртуальные устройства работали в его голове и не было, на его взгляд, причин, по которым они не могли бы работать в жизни. Обвинения в нечестности с полученными патентами — «сравнение фальшивых технических результатов устройств разного функционального назначения», «фальшивые графики» — сильно уязвили Кузнецова, заметно увеличив степень покраснения его кожи, и теперь, обнаружив первые признаки слабости кляузника, он заметно приободрился и на глазах светлел.

— А с формулой описка получилась. Не проверили, — продолжил он. — Надо было нам на длину волны в конце формулы поделить.

— Нет у нас там ошибки, — ещё больше приободрил Борцов извиняюще улыбавшегося начальника. — Здесь Галеев зарапортовался. Забыл арифметику. А мы с нашим «менталитетом преподавателей техникума и уровнем сантехников» математику не забыли. Что сначала перемножить сомножители, а потом полученное произведение разделить на длину волны, что сначала на неё разделить, а потом всё остальное перемножить — результат не изменится. Это если бы мы взяли длину волны вместе с радиусом и квадратом длины цилиндра в скобки… А мы на радиус и квадрат длины не делили. Мы на них умножали. Так что единица измерения у нас получается правильная — метр квадратный, а не метр в минус четвёртой степени, как он придумал.

— Тогда единственной ошибкой остаются неправильные подписи шкалы на рисунках? — спросил Кузнецов.

— Ну да, вроде бы можно сказать, как пишет Галеев, что мы откладываем сумму логарифма размерной величины и децибелов, — согласился Борцов. — Формальное деление на один квадратный мер под знаком логарифма, чтобы получить безразмерную величину, мы опустили. И Галеев решил нас поучить. Как будто мы не знаем, что децибелы — это относительные единицы. Как будто запись значений в относительных единицах не подразумевает прямо звучащей «относительности». Как будто ты не показал подписью шкалы в виде суммы логарифма с некоторым числом, относительно какого десятичного уровня отложены полученные значения, то есть насколько децибел они сдвинуты вверх-вниз. Но ведь этот жаргонизм понятен. Никогда нам за него не пеняли. Так зачем умничать?

— То есть мы со всеми доводами не согласны? — нависшая над изобретением Кузнецова тень отступала прямо на его глазах. Бесхитростное лицо отразило связанную с этим отступлением гамму противоречивых эмоций, а открытые загорелые руки покрылись мелкой «гусиной» кожей, выдавая внутренние переживания и волнения от сущей, на взгляд Борцова, чепухи.

— Я ни с чем пока не согласен, — подтвердил Борцов. — Замах у дяди большой, а как начинаешь разбираться, одна глупость вылезает. И мелочные придирки не по существу.

— Видишь, как он обиделся за рецензию на свою книгу. Первый раз с таким фруктом встретились.

— А нечего было отсылать рецензию. Предупреждали ведь Неведова. Не принято писать отрицательные отзывы. И так всё понятно, раз отзыв не дают. Зачем сыпать соль на рану?

— Дед очень навязчивый. Неведов от него устал. Галеев чуть не каждый день звонил, узнавал, когда будет ответ. Вот и ответили, — загрустил начальник.

Немного помолчав, деликатный Кузнецов добавил свой взгляд на этот скользкий вопрос:

— Неведов слишком привык разруливать вопросы по телефону. Ему следовало задуматься, почему Галееву не дают отзыв на книгу на родном предприятии. Прежде, чем легкомысленно похвалить план-проспект книжки и согласиться писать на неё рецензию.

— Тебе Неведов говорил, что дедушка женился лет пять назад на молодой? — не удержался начальник, прервав минутную паузу. — Говорят, у него восьмая супруга. В Москве легенды складывают по этому поводу, а над нами посмеиваются! Восемьдесят четвёртый год человеку, представляешь? И никак не успокоится!

Конечно, Борцов уже слышал про Галеевскую прыть. И от Кузнецова, и от любителя приврать Неведова. Неведов — тот вообще сказочник. А когда узнал про тридцатилетнюю жену старика — особенно разошёлся. С таким энтузиазмом и воодушевлением рассказывал он Борцову о молодке, что чуть слюна изо рта не капала. Так живо представил, что вогнал Александра в грех.

Борцову до сих пор неловко было вспоминать свою реакцию на завистливые речи. Как он невольно Карамазова-отца, сластолюбца, вспомнил. Как показалась в уголке рта Неведова слюна, так Саша сразу и вспомнил развращённого старика из книги. Как тот душеньку Аграфену Александровну деньгами приманивал; как не сомневался, что придёт она за деньгами, и как слюной вожделенной исходил от предвкушений, что непременно должна Грушенька за деньги ему покориться.

И почему только Саша, мгновенно и не раздумывая, соотнёс дедушку с практичным Фёдором Карамазовым, знающим житейскую цену своей и чужой чести, а не с тем же Дон Кихотом, например, готовым защищать честь прекрасной дамы в войне с целым миром? По всем внешним признакам и поступкам, уже проявленным и вскоре окончательно проявившимся, Галеев вроде бы больше смахивал на чудаковатого Дон Кихота. Откуда же Карамазов? Почему?

Борцов две ночи больной был от поднявшейся в душе мути, представляя во сне трясущегося от страсти старика с бакенбардами и в ночном колпаке с легкомысленной кисточкой, добравшегося до молодого женского тела…

Саша никогда не был женат, давно убедил себя в том, что не сможет доставить счастья женскому сердцу и почти перестал реагировать на увещевания по этому поводу мамы, доживавшей век в далёкой кубанской станице без мужа, без сына и без не родившихся внуков, звонкие голоса которых она слышала иногда во сне, вместе со сбивающимся с ритма стуком сердца и накатывающим изнутри многоступенчатым вздохом, объединяющим всхлип и всхрапывание.

Никогда и никому Борцов не доверял и не доверит свою тайну родом из юности, когда поспешил добиться того, к чему не был готов, и получил в ответ достойный ушат зла. Сбежав от любви, Борцов долго и безуспешно пытался бежать от страсти, усугубляя несчастный опыт редкими и пошлыми попытками сблизиться, которые отталкивали от него женщин и оттолкнули от них мужчину. Он долго мучился от половой неустроенности и безосновательной мечты повернуть судьбу правильным образом, и лет десять всего, как перегорел и успокоился. Сошёлся без любви с ровесницей, овдовевшей землячкой, подобно ему вырванной из родных степей и усаженной в далёком городе одиноким цветком посреди асфальта. Землячка махнула рукой на себя, на непонятное течение жизни вокруг и ничему не удивлялась, чем и привлекла Борцова. Устало плывущей по течению женщиной двигали не желания, а привычки. Вот и Борцов ей требовался не столько для отправления понятной функции, сколько по привычке знать, что у неё есть кто-то, кого можно ждать, кто обязательно придёт. И Борцов, которому некуда больше было идти, приходил к ней, чтобы успокоиться в пухнущей год от года плоти, выслушать женские жалобы, зачем долго не приходил, и обязательные рассказы про шалопая-сына, который не хочет работать, и про сонм людей, день за днём обижавших поджимавщую его в постели толстобёдрую тёплую женщину. Наговорившись, она успокоено засыпала, изредка похрапывала и спросонок толкала уставшего и забывшегося Борцова в бок, стоило тому захрапеть. Всё это так не походило на любовь и страсть, о которых грезил мужчина по молодости, что утром он спешил уйти из чужого дома, бормоча неловкие слова, и пропадал не меньше, чем на неделю, а то и на две — сколько вытерпит.

Внутри себя Борцов отгородился от женского пола стеной, окрашенной иронично-презрительными и пошловатыми красками. Но возведённая им крепость только казалась крепкой. Невинные чужие намёки, даже не в его адрес, могли вдруг вывести мужчину из равновесия, заставляя напускать на себя и удерживать маску пустого показного равнодушия, чтобы собеседник, не дай бог, чего-нибудь этакого не заподозрил.

«Сколько тебе исполнилось?» — любил иногда потрепать ему нервы Неведов.

«Надо тебя, Саша, женить. Непорядок. Такой ценный генофонд пропадает!» — в особо благодушном настроении по поводу хорошо выполненной Борцовым работой, Неведов приставал к нему хуже матери.

Но нельзя обижаться Борцову на Неведова. Тот старше. У того жена и двое детей — всё, как положено. Как у людей.

И на Кузнецова ему грешно обижаться. Хоть бог не дал Кузнецовым детей, но они с женой вместе идут по жизни с училищных времён и живут душа в душу — так видится, во всяком случае, со стороны.

И на всех остальных подковыривающих Сашу людей грех обижаться.

Разве они виноваты, что Борцов с женщинами промахнулся?..

А хоть и не виноваты Галеев за компанию с завистливым до чужого Неведова, но зачем они разбередили Сашину душу фантазиями, которые только отвлекают его от дела и заставляют тупить от того, что не ведающие сомнений и не оглядывающиеся на остальных люди всегда и всюду оказываются на виду, а он со своими заморочками — нет?

— Вместо того, чтобы самому пускать слюни на молодую жену, лучше бы Неведов учитывал стариковские слюни, — решил закончить Борцов свои страдания. — Как будто он не читал посвящения Галеевской книги: «Мудрой женщине, любимой и любящей жене Ирине Викторовне». И благодарностей во введении как будто не видел. А там чёрным по белому написано, что без моральной помощи и поддержки молодки книга бы на свет не появилась. А книга и не собирается появляться, потому что злой Неведов её растоптал.

— Молодка не так уж и молода, говоря по-киношному, — сказал Кузнецов. — Толстеющая баба сильно за тридцать, как мне передали.

— Но старику ведь за восемьдесят! В сравнении с ним она безусловно молода. Свет в окошке.

— Ну да, конечно, — согласился Кузнецов. — Вечно мы с Неведовым вляпаемся по уши в самое дерьмо. И кто только его под руку вечно толкает?

— А что с ним случилось, не говорил? Чем заболел? — спросил Борцов. — Мне он не сказал. Перевёл обиняками на Галеева, хотя тот ему уже не интересен. «Понаписал, — говорит, — глупостей. Высказал претензии к государственным органам, выдающим охранные документы и присваивающим научные звания. И законы ещё поменять хочет. Совсем сбрендил. Не понимает, на что замахнулся. Даже жалко старика по-человечески.»

— Неведов об этом походя говорил, как о пустяке. Похоже, сейчас ничто, кроме самого себя и своей болезни, ему не интересно. Так что у него? Онкология?

— Возможно, — не стал таить Кузнецов. — Нашли образования. Какие — неизвестно. Послезавтра ложится в больницу. Видишь, Саша, какая короткая жизнь?

— Не думаю я, что у Неведова что-то серьёзное. Нас с тобой он точно переживёт. Следит за собой лучше женщины. То и дело обследуется.

— Вот-вот, — согласился Кузнецов. — Я ему говорил, чтобы меньше ходил по врачам. Они обязательно найдут то, чего нет. Но нам с тобой от этого не легче. Пока суть да дело, с Галеевым он не помощник. Ты уж напиши заключение сам, постарайся. С цилиндром мы вроде обсудили. Остались претензии по шарам. Почему Галеев пишет, что металлическая сфера не является всенаправленным отражателем? Почему это противоречит закону сохранения энергии?

Изобретения с металлической сферой были вторым и эмоционально наиболее ярким направлением претензий Галеева. Суть этих нескольких критикуемых им изобретений была одинаковой — борьба с паразитными отражениями через сферу от устройства её подвеса и от подстилающей поверхности, из-за которых отражённый от сферы регистрируемый сигнал вместо постоянного значения имел вид осциллирующей во времени кривой. Дедушка считал борьбу с переотражениями обманом, потому что сам, похоже, отражённых сигналов не измерял и реальных записей с осцилляциями не видел, а графикам, приводимым в описании изобретениях, — не верил.

Судя по всему, Галеев руководствовался книжным знанием, точнее — тем, как когда-то это знание воспринял: сфера отражает только в обратном направлении, отражений от неё в других направлениях быть не может, а значит, «Неведов с компанией» — неучи, борются с фантомом, обманывая честных людей и государство.

— Да никак не может всенаправленность отражений от сферы противоречить закону сохранения энергии, — ответил Борцов на вопрос начальника. — Сфера зеркально отражает падающую энергию во все стороны. Что ясно, как ясен божий день. Галеев ссылается на какую-то цитату в учебнике, якобы опровергающую этот факт. Мол, существует только обратное отражение от сферы, а все зеркальные отражения компенсируются. Не могли такого в учебнике написать. Надо посмотреть, что там сказано. И расчёт его непонятный проверить, согласно которому «всенаправленный отражатель, как и вечный двигатель, не осуществим, т.к. противоречит закону природы сохранения и превращения энергии». Слог у него, конечно, вывернутый. Читать не хочется. Как и книжку его, от которой все шарахались.

— Посмотри, Саша. Проверь, — попросил Кузнецов и в сильно поправленном настроении переключился на другие дела, отправившись наматывать шаги по коридорам.

Борцов и без обхождений Кузнецова был обязан посмотреть и проверить, потому что сам наследил в этой истории с Галеевым.

В тёмных чуланах Сашиной памяти, куда он складывал всякие пустяки, хранился вопрос расположившейся к нему женщины, директора издательства, в котором год назад «коллектив авторов» готовил второе издание монографии «под редакцией Неведова». Женщина была умевшей себя похвалить хозяйкой не самой успешной научно-технической отрасли книжного бизнеса, которой давно было предназначено умереть, но которая никак не умирала. Женских усилий хватало контролировать и небольшой бабий коллектив издательства, и сидящего дома непослушного семидесятилетнего мужа, на которого ополчились болезни, и тянущего какой-то самостоятельный бизнес сына — из телефонных разговоров невозможно было понять, какой — и всех попавших в её орбиту учёных, стремящихся увидеть своё слово напечатанным. Светловолосая, с пышной причёской, приемлемо упаковывающая шестидесятилетние жиры под соответствующие возрасту платья и пиджачки, она разговаривала жарко, откровенно, не берегла себя, и оставила в памяти Саши редкий для женщин след. Проверяя с карандашом текст за Борцовым, дама несколько раз называла Галеева, спрашивая, можно ли обратиться по поводу его книжки к Неведову или нет. Она и без Борцова уже всё решила, но Александру польстило, что этому решению почему-то требовалась его поддержка. Женщина порядочно потрепала Борцова работой над текстом, но книжка с её помощью стала лучше. Хотелось ей помочь, и Борцов поддакнул: «Конечно, попросите Неведова. Милое дело — отзыв от Неведова. Тематика наша. И он не откажет, раз мы с вами так плотно общаемся». На том они и расстались, совершенно довольные друг другом, а незнакомца Галеева Борцов сразу откинул к пустякам. И вдруг этот пустяк выплыл, да ещё так ехидно, саркастично и оскорбительно, что все заинтересованные стороны только осторожно посмеиваются, опасаясь последствий, а отвечать на пустяк, кроме Борцова, некому.

Была у Борцова и вторая причина проверить Галеевскую писанину без интеллигентского оглаживания начальника.

По справедливости, Саша должен был разделить с Неведовым скользкую славу собирателя чужих научных трудов. Потому что среди трёх десятков удостоенных патентами изобретений «Неведова и компании» собственных изобретений Борцова было всего два. Во все остальные Кузнецов его приписывал — в силу душевной доброты и за то, что Борцов, в свою очередь, записывал Кузнецова соавтором своих работ. И вроде бы можно было Александру оправдываться тем, что всё-таки два изобретения он произвёл на свет самостоятельно, а у того же Неведова ни изобретений собственных, ни статей. Но про это Борцов мог заливать публике, не себе. Себя обмануть не получалось. Слаб он оказался. Не лучше других.

2 Психологический портрет

«Неведов и К° приписали металлической сфере свойство не осуществимого «всенаправленного отражателя» и «борются» в изобретениях с не существующими переотражениями между землей, металлической сферой и системой подвески. «Всенаправленный отражатель», как и «вечный двигатель» не осуществим, т.к. противоречит Закону природы сохранения и превращения энергии.

В стане 45 лет известно, что «Отражение СВЧ поля от металлической сферы формируется первой зоной Френеля и только в обратном направлении, отражения в других направлениях взаимно компенсируются» (стр. 42—45 учебника, копии страниц прилагаю). Следовательно, переотражений между землей, металлической сферой и системой подвески не существуют, не существует и проблемы уменьшения погрешностей измерения, которая авторами высосана из пальца.

Элементарный расчет показывает, что если металлическая сфера «всенаправленный отражатель», а отраженная мощность СВЧ поля во все стороны одинаковая, то сфера должна отражать мощность СВЧ поля больше падающей на нее мощности, что противоречит Закону природы сохранения и преобразования энергии.»

Улыбнувшись описке татарина — «стан» вместо «страна», проверку «элементарного» расчёта Борцов пока отложил, хотя руки чесались; принялся исследовать ксерокопии страниц учебника.

Просмотрев их вдоль и поперёк, он, как и думал, не нашёл цитаты, приводимой Галеевым. Старик исказил следующую книжную фразу: «Тогда вторичное излучение определяется первой зоной Френеля, т.е. носит локальный характер; вторичное излучение остальных зон взаимно компенсируется».

В том месте учебника, на которое сослался Галеев, рассматривался расчёт обратного вторичного излучения на основе принципа Гюйгенса-Кирхгофа и понятия зон Френеля. То, что в учебнике приводился расчёт только для обратного излучения, не означало отсутствия отражений в других, зеркальных направлениях. Не было там, конечно, и придуманной Галеевым глупости о том, что отражения от сферы формируются «только в обратном направлении, отражения в других направлениях взаимно компенсируются».

По недопониманию или намеренно, но Галеев путал читателя, со школы боящегося впустить в круг своих понятий самые простые физические и математические рассуждения. Не хочет плохо учившийся читатель представлять интерференционную картину распространения электромагнитной волны; не хочет знать принципа Гюйгенса-Кирхгофа, согласно которому каждый элемент облучаемой поверхности можно рассматривать как источник вторичных волн, а результирующее поле — как суперпозицию полей элементарных источников со своими фазой и амплитудой. И понятие о зонах Френеля, разбивающих облучаемую поверхность по направлению дальности на концентрические области размером в четверть длины волны, читателю не нужны. Зачем ему знать, что каждая зона по отношению к соседней является противофазным источником вторичного излучения, что интенсивность этих источников пропорциональна площади проекции зон, а их сумма стремится к постоянной величине, равной половине модуля вектора поля, создаваемого первой зоной Френеля? А тот, кто не хочет знать, легко согласится с тем, что взаимно компенсируются не излучения соседних зон Френеля в обратном направлении, а «отражения в других направлениях».

И всё же что-то не складывалось в голове Борцова. Вряд ли Галеев обманывал умышленно. Но если он не обманывал, а верил тому, что написал, то как-то не дотягивал до «радиофизика и специалиста по антенно-фидерным устройствам». Недоумение по поводу бистатической (когда направления на передатчик и приёмник радиоволн разнесены) всенаправленности сферы было бы понятно для дилетанта: это свойство не так очевидно, как моностатическая (излучение в обратном направлении, когда передатчик и приёмник радиоволн совмещены) всенаправленность. Но неужели так нахваливающий себя специалист с огромным опытом работы мог не «углядеть» на практике свойства сферы отражать во всех направлениях? И почему он не знаком со стандартными рассуждениями в приближении геометрической оптики, наглядно доказывающими критикуемую зеркальную всенаправленность?

Вспоминая наглядное доказательство, Борцов изобразил на листке бумаги сферу в виде окружности и нарисовал параллельные стрелки, показывающие падающую на сферу плоскую волну с некоторой плотностью потока энергии. Вокруг первой окружности он описал вторую с большим радиусом, соответствующим расстоянию до приёмника вторичного излучения. Потом он пересёк первую окружность ортогонально направлению падения волны жирной чертой, обозначая бесконечно узкую кольцевую полосу, соответствующую зеркальному отражению от поверхности сферы в некотором направлении. Записал полную энергию, приходящуюся на эту полосу, как произведение её площади на плотность потока падающей энергии. Затем аккуратно заштриховал на своём рисунке проекцию широкой кольцевой полосы второй большой сферы, на поверхности которой распределится энергия после отражения в зеркальном направлении. Разделив энергию на площадь этой полосы, Борцов нашёл плотность потока отражённой энергии. Она получилась пропорциональной квадрату радиуса сферы и обратно пропорциональной учетверённому квадрату расстояния от сферы до приёмника. Полученное выражение оказалось не зависящим от бистатического угла и давало одинаковые значения во всех направлениях, показывая искомую бистатическую всенаправленность, что и требовалось доказать.

Потом Саша отметил, что приведённое доказательство приводит к погрешностям расчёта вторичного излучения в общем случае сфер любого волнового размера и больших значений двухпозиционного угла. Для расчёта без погрешности следует использовать строгое решение задачи рассеяния и дифракции электромагнитных волн на сфере, известное с начала прошлого века, согласно которому количественные значения вторичного излучения при увеличении двухпозиционного угла начинают отличаться от соответствующих значений при обратном приёме. Появляются также поляризационные отличия. Эти отличия отражают сложную природу волновых взаимодействий, подчёркивая сам факт формирования отражений от сферы, пусть и разной мощности, во всех направлениях.

Борцов достал перевод с английского старой книги Кинга и У Тай-Цзуня и нашёл в ней расчётные графики, иллюстрирующие этот научный факт и лучше слов доказывающие, что металлическая сфера является всенаправленным отражателем.

Затем совершенно удовлетворённый собой Борцов перешёл на проверку «элементарного расчёта» Галеева.

Вздорность приведённого расчёта выявилась с исходной посылки.

Дедушка из неведомых соображений решил, что отношение отражённой сферой во все направления мощности к падающей на неё мощности равно отношению площади поверхности освещённой половины сферы к площади первой зоны Френеля. То есть заведомо заложил в свой расчёт ответ, якобы подтверждающий невыполнение закона сохранения энергии. Этот ответ был очевиден без расчёта. Отношение взятых им площадей больше единицы, ведь освещена половина сферы, а первую зону Френеля составляет лишь «шапочка» — шаровой сегмент — сферы высотой четверть длины волны.

Поскольку исходная посылка была ложной, то дальнейшие выкладки можно было не смотреть, но Борцов не отказал себе в удовольствии переписать на свой листочек четыре строчки Галеевского расчёта, чтобы найти ошибки в каждой из них.

В первой строчке критик посчитал квадрат диаметра поверхности «шапочки» сферы по формуле, обнаруженной им в «Справочнике по математике». Но вместо радиусов «шапочки» и сферы подставил в формулу диаметры — ошибка.

Во второй строчке Галеев сосчитал площадь поверхности «шапочки» как четверть произведения найденного квадрата её диаметра на «пи». Но это была площадь проекции «шапочки». Площадь «шапочки» равнялась произведению диаметра сферы на высоту и на «пи». Ошибка в любом случае. Либо дед искал не ту площадь и тогда первая строчка расчёта — лишняя, либо использовал неверно вычисленный в первой строчке диаметр.

В третьей строке Галеев нашёл площадь освещённой половинки сферы за вычетом площади «шапочки». Поскольку площадь «шапочки» он вычислил неверно, то и здесь ошибся. Как, соответственно, и в последней строке, где записал отношение площадей.

Затем Галеев взял для примера диаметр сферы в две длины волны и, подставив его в ошибочные формулы, получил отношение площадей больше 17, после чего гордо нарисовал вместо точки два восклицательных знака, как крест на «всенаправленном отражателе» и репутации «Неведова и компании».

Борцов подумал, что либо старика не научили считать в школе, либо его при расчёте путал бес. Да какой сильный бес! Заставил уверовать в собственностью непогрешимость и похвалиться «элементарностью» вычислений. Вот так казус. Куда же следует направить счетовода Галеева, если сам он отправляет профессора Неведова в техникум?

Хлёсткая Галеевская фраза «изобретения авторами надуманы на досуге» словно сама отразилась в его адрес — «элементарный расчёт критика надуман на досуге»…

То, что Галеев не умеет или разучился считать, Борцова не сильно удивило — он это предполагал, отталкиваясь от эмоций, которыми были насыщены письма старика, от описок и специфичного строя фраз. Но если Галеев действительно практик, радиофизик и специалист по измерительным полигонам, как сам себя называет, то должен был видеть на регистрируемых реальных записях сигналов, отражённых от подвешенной сферы, характерные высокочастотные колебания из-за влияния вроде бы закрытой экранами земли. Неужели Галеев никогда не видел таких записей? Или делает вид, что не видел, называя проблему борьбы с переотражениями высосанной из пальца?

Борцова кольнуло разочарование. Старик так напутал и наблудил, что хоть жалей его, учитывая преклонный возраст, как пожалел Неведов. Однако, куда в таком случае девать веющую от писем злобу? Слушать таких людей и, тем более, малодушно соглашаться с ними, уповая на возраст — мол, как бы не помер, — значило попускать злу, которого и без чудачеств Галеева в мире предостаточно.

Особенно знаковыми для Борцова стали последние заявления деда «об антинаучной и противоправной деятельности Неведова и Ко», подпадающей под статьи Уголовного кодекса — мошенничество и служебный подлог. Возраст-возрастом, а бить под дых коварный Галеев не стеснялся.

«Прошу создать комиссию по расследованию антинаучной и противоправной деятельности профессора Неведова. По этому вопросу полгода обращаюсь в гражданские ведомства: Роспатент, Минобрнауки, Высшую аттестационную комиссию, к головному по метрологии институту и др., которые только переводят стрелки со своего ведомства на другое.»

«Ты ещё, дедушка, в ФСБ не написал и в прокуратуру, — не удержался Борцов от мысленной подсказки. — Ничего, напишет ещё. Этот будет писать, пока не помрёт. Да и отчего же ему не писать, если все госорганы обросли управлениями по работе с обращениями граждан, с удовольствием регистрируют все бумаги подряд и заставляют нас на них отвечать, показывая свою работу?»

Заставив себя собраться, Борцов сел за компьютер и за полдня сочинил институтское «Заключение на обращение гражданина В. Г. Галеева к Министру обороны Российской Федерации» и — от имени авторов изобретений — «Отзыв на возражение гражданина В. Г. Галеева против выдачи патентов РФ, поступившее в Федеральный институт промышленной собственности».

Фиксировать обдуманное на бумаге Борцову было не сложно. Сложно было удержаться от эмоций, которые провоцировали Галеевские тексты.

После многочисленных правок с выбрасыванием деталей фактического доказательного материала, которые заведомо никому из управленцев не интересны, от анализа претензий в «Заключении» осталось следующее.

«Претензии В. Г. Галеева в части «антинаучной и противоправной деятельности» построены на критике запатентованных сотрудниками Института технических решений (патенты РФ №№). Заявитель полагает, что эти изобретения противоречат законам физики, не могут быть использованы в принципе и не осуществимы, на основании чего делает вывод, что Неведов и его соавторы много лет «вводят в заблуждение» патентную экспертизу Федерального института промышленной собственности Роспатента «подложными экспериментальными результатами и казуистическими описаниями изобретений». Кроме того, В. Г. Галеев голословно утверждает, что Высшая аттестационная комиссия Минобрнауки Российской Федерации также была введена в заблуждение, присудив Неведову «за антинаучную и противоправную деятельность» степени кандидата, доктора технических наук и учёное звание профессора.

Своеобразно интерпретируя физические процессы, на которых основаны критикуемые изобретения, В. Г. Галеев выдаёт свои ошибочные соображения за мнения авторитетов, игнорируя при этом очевидные факты, а в отдельных случаях их подтасовывая. В частности, основной его тезис о том, что изобретения противоречат закону сохранения энергии, основан на отрицании известного свойства сферы как всенаправленного отражателя. Своё утверждение заявитель подкрепляет несуществующей цитатой из известного учебника. Другим доказательством собственной правоты В. Г. Галеев считает результат приведённого им расчёта отношения падающей и отраженной сферой мощностей. Однако, этот якобы наглядный расчёт не состоятелен и к тому же содержит арифметические ошибки.»

Несколько раз перечитав и внутренне согласившись с написанным, Борцов добавил, что «патенты на критикуемые В. Г. Галеевым изобретения получены в полном соответствии с действующим законодательством Российской Федерации», — на этом особенно настаивал Неведов.

Дальше сами собой нарисовались слова про авторитет Неведова — все эти обязательные «бла-бла-бла» о том, что тот «является известным учёным, руководителем одной из ведущих научных школ…, автором …, им подготовлены…, результаты реализованы…, научные труды регулярно публикуются…, прошли многократную апробацию и были поддержаны и одобрены…».

И, в завершение, Борцов вбил то, что по словам Неведова, прочитают — откуда «ноги растут» и вывод:

«Обращения гражданина В. Г. Галеева в различные государственные инстанции с обвинениями в адрес профессора Неведова связаны, вероятно, с отрицательной рецензией на монографию В. Г. Галеева, которую Неведов дал в связи с большим количеством несуразностей, нестыковок и ошибок. До этого момента В. Г. Галеев и Неведов поддерживали конструктивные рабочие отношения, о чём свидетельствует просьба В. Г. Галеева о рецензии и предварительное согласие Неведова, положительно оценившего план-проспект готовящейся монографии.

Таким образом, выдвинутые гражданином В. Г. Галеевым обвинения «в антинаучной и противоправной деятельности» профессора Неведова и ряда других сотрудников института являются необоснованными, несостоятельными и не имеют ничего общего с действительностью.»

Во втором документе — «Отзыве на возражение…», который подписывали авторы критикуемых изобретений, Борцов разрешил себе немного эмоций, парируя пафосный выпад о том, что «титулованные авторы не осознают, что создали изобретение-монстр, которое высветило их откровенное невежество. Рекомендовать ложное изобретение другим организациям — безумство. Техническая задача ложного изобретения невыполнима, насмешка над здравым смыслом».

Борцов ответил так: «Заключительный тезис «Возражения…» является голословным эмоциональным заявлением критика с низким, как показывают его «доказательства», уровнем знаний, поднаторевшим только в патентоведческих вопросах. Высказанное им заявление на аналогичных основаниях и с тем же успехом может быть обращено на его собственные изобретения, которых более сотни.

Все так называемые «доказательства» гражданина В. Г. Галеева о «невозможности осуществления изобретения» и «о его лживом и невежественном описании, противоречащем ГК РФ и здравому смыслу» совершенно ничтожны, являются необоснованными, несостоятельными и не имеют ничего общего с действительностью.»

Подумав, Борцов решил и здесь пояснить читателям, откуда «растут ноги», закончив «Отзыв» постскриптумом от Неведова: «Считаю, что возражение гражданина В. Г. Галеева против выдачи патентов РФ связано с отрицательной рецензией на его монографию, которую я дал в связи с большим количеством допущенных в тексте книги несуразностей, нестыковок и ошибок. После чего указанный гражданин засыпал обращениями с обвинениями в „лженаучности“ моей деятельности всевозможные государственные органы: РАН, ВАК, ФИПС, Минобрнауки, Минобороны, головной метрологический институт и т. д. Все его обвинения являются надуманными и легко опровергаются.»

Борцов внимательно перечитал получившиеся документы вместе с подошедшим в кабинет начальником и вдруг поймал себя на мысли, что не может вслед за Кузнецовым посчитать работу выполненной. Да, они постарались, ответили, и довольно гладко. Но раз обвинения появились, то почему они «не имеют ничего общего с действительностью», как настаивает Неведов? Появившиеся обвинения — часть действительности, разве не так?

Уставившись в экран дисплея, как будто читая, но не видя расплывавшихся в глазах букв, Борцов подумал, что он выполнил то, чего от него ждали — и только. Вроде бы всё сделал правильно, без обмана, но получалось, что сработал, как автомат, как робот. Так, как от него ждал Неведов. И от этого у Александра загорчило на языке.

Но ладно он, давно махнувший на себя рукой, оказывался частью управляемой биомассы, а что же Неведов с Галеевым, с их то гордыней и явными претензиями на отличия от толпы? Почему Борцов должен разруливать конфликт, возникший между Неведовым и Галеевым, каждый их которых ставил себя один выше другого, а уж выше таких, как Борцов с Кузнецовым, — однозначно? И кто в результате получался безумней: нечаянно заболевший Неведов и престарелый Галеев с их фальшивым величием или такие, как Борцов с Кузнецовым, согласные играть под дутыми великанами свои компанейские роли?

Разбегавшиеся и расплывавшиеся буквы на экране отражались в воображении задумавшегося Борцова блеклыми хаотично перестраивающимися пятнышками. Когда пятнышек набралось много, в их движении появился определённый порядок; они принялись подбираться друг к другу и постепенно собрались вместе, явив мерцающий образ упрямого старого человека со стриженой макушкой и широко раскрытыми бесцветными глазами. Этим незнакомым человеком с проявившимися прижатыми мясистыми ушами и бочкообразным телом под белыми одеждами мог быть только Галеев. Вырисовывающийся из писем и разговоров психологический портрет незнакомца — сладострастного мечтателя, обидчивого властолюбца, упрямого трудоголика и хитромудрого воителя, готового всеми правдами и неправдами воевать, если понадобиться, с целым миром — этот портрет получил теперь вполне различимую, маячившую перед Борцовым конфигурацию.

Проверить представившийся образ действительностью тут же у Саши не получалось — пользоваться Интернетом запрещала служба защиты государственной тайны. Пришлось отложить поиски до окончания рабочего дня.

Дома Александр сразу нашёл то, что хотел, — страничку Галеева в социальной сети. С экрана на него смотрела фотография бодрого старика по пояс, в белой футболке с парадным портретом Сталина во весь живот. Портрет генералиссимуса венчала надпись большими буквами: «Сталина на вас нет». «А на мне есть!» — вещал второй перл, нанесённый под вождём.

Фотография довольно точно легла на мерцавший в воображении Борцова маревый облик. Многое он угадал верно — основные черты лица с упрямо сжатыми губами и чуть выкаченными глазами трудно уловимого водянистого цвета, бочоночный контур тела, живот пирожком под белыми одеждами. У Борцова даже мурашки побежали по коже от совпадений образа, выстроенного им по психологическому портрету незнакомого человека, с фактической физиономией.

Среди размещённых на страничке фотографий, доступ к которым был открыт, Борцов увидел второе большое фото бодрого татарина, оказавшегося пять лет назад победителем канадского веломарафона ветеранов. На фотографии Галеев был в велосипедном шлеме и белой футболке с надписью «Катюша» — известной за рубежом русской велокоманды.

На двух этих фото старик походил на большую белую птицу, готовую взмахнуть крылами. Почти сразу Борцов решил, на какую птицу — гордого хозяина курятника. Саша вряд ли ошибся, учитывая многочисленные женитьбы и последнюю победу Галеева, совпадавшую по времени с замечательными фото.

Женщины сладострастного старика во главе с молодухой вновь зацепили воображение Александра. В голову полезла муть, от которой ему теперь без помощи землячки было трудно избавиться.

А с землячкой получалось нехорошо. Если Саша пойдёт к ней ужинать сегодня и останется у неё на ночь, это будет третий его поход к женщине за неделю — совершенно невероятное событие, которое может родить в женской голове определённые надежды. Как ему потом объяснять землячке свои порывы? Замутившим голову жадным до сладкого стариком? — Бред какой-то…

Перещёлкивая по кругу фотографии, Борцов всё чётче понимал для себя, откуда есть-пошёл объявивший им войну изобретатель, и куда он в итоге пришёл. На старых чёрно-белых фото был пропавший без вести под Ленинградом в 1942-м отец Галеева, были мама, сёстры и сам Вакиль — от карапуза до выпускника техникума. На современных цветных — дети, внуки и другая родня, от неизвестных толстух до загадочных роковых девиц с гибким станом и подписью: «Нет слов от такой красоты! Это моя Марьянка!»

Книжку свою старик посвятил не Марьянке. Значит, позирующая при свечах дева не его молодая жена. Внучка, наверное. Или дочь?

Борцов поискал среди женских лиц вероятную супругу Галеева — подписана была только его первая любовь. Других подписей и подсказок не было — как отгадаешь, где кто?

Просмотрев фото, Саша перешёл к сообщениям в журнале Галеева. Ничего стоящего там не было: старик выражал своё отношение к известным событиям, иногда — с использованием девчачьего сленга, вставляя не к месту какие-то «печальки» и «расслабухи». Ну и стихи, конечно, — как без них в таком журнале? «Наследственность и век лишь черновик, а начисто себя мы сами пишем», «Мир любви обрести без терзаний нельзя, Путь любви отвести по желанью нельзя. И пока от страданья не станешь согбенным…», — и так далее. Что только творится у деда в голове? Похоже, он совершенно уверен, что кому-то интересны его «печальки» и замечания про скудный словарный запас премьера или, со ссылкой на Гегеля, про народ, достойный своего правительства. Хоть плачь, хоть смейся. Куда только не забрасывают людей страсти!

Впрочем, Борцов прикидывал уже, куда ведут его собственные страсти, понимая с совершенной обречённостью, что миновать землячку у него никак не получалось.

Последнее, что он поискал перед собственной капитуляцией, — каков теперешний Галеев. Вряд ли тот был столь же бодр и также гордо нёс свою седую голову с большими прижатыми ушами, как на петушино-орлиных фото пятилетней давности, со Сталиным и «Катюшей» на футболках. Путаные письма в инстанции, с ошибками и описками, выдавали явного старика, пустившегося в борьбе за свою правду «во все тяжкие».

И опять Борцов оказался прав. Среди рассказов учительниц о прошедших в московских школах с четырёхзначными номерами встречах с ветераном войны, лучшим изобретателем и победителем веломарафонов, в сети нашлось домашнее видео месячной давности, на котором шамкающий зубами похудевший Галеев в тельняшке жаловался президенту страны на местную власть, отказавшуюся выделить ему земельный участок.

«Я, такой-то, такой-то, житель блокадного Ленинграда, ветеран Великой отечественной войны, ветеран труда, лучший изобретатель двух министерств», — Борцов мог цитировать это по памяти, — «всю жизнь посвятил работе. На склоне лет хотел бы жить летом на природе. Прошу Вас помочь мне в этом вопросе.»

Борцов даже расстроился. Ну, какой деду участок? Два метра на полтора? А прозвание Галеева ветераном войны даже коробило, потому что под ветераном войны он подсознательно понимал того, кто воевал. Борцов помнил воевавшего с японцами соседа, возившегося в своё время с Сашей, как с собственным внуком, и то, как сосед уважительно называл Сашиного деда настоящим фронтовиком, потому что померший до Сашиного рождения дед воевал с немцами. Воевавшие тогда выделялись чётко. Это потом воины поумирали, и граница «воевал — не воевал» стёрлась. И получились такие ветераны, как Галеев. Понятно, что Вакиль Галиуллович — дитя блокадного Ленинграда — приписан к ветеранам войны недавним решением заботливого государства. Ну и пользовался бы он положенными льготами молча. Зачем заявлять о своём ветеранстве всему свету? Ведь люди посчитают, что воевал.

Искать Саше больше было нечего. Он выключил компьютер и пошёл ночевать туда, где его всегда принимали.

3 Вопросы и ответы

С самого утра небо от края и до края затянули хмурящиеся облака, как и положено на Ильин день. Но дождик синоптики обещали только к вечеру и, похоже, не ошиблись — очень уж медленно и нехотя одевались небеса в дождевые одежды, игриво закрываясь до времени кудрявыми низкими тучками, словно никак не могли решить, нужно поливать землю водой или нет. Жаривший всю неделю воздух неспешно напитывался влажной свежестью и еле шевелился на слабеющем ветру, окутывая шагающих вдоль реки людей комфортным теплом с толикой прохлады. Песчаный берег без голых тел и купальщиков был непривычно пуст и скушен; взрыхлённый многими следами и примятый многими лежбищами коричневый, матово белый и грязно-жёлтый песок казался без солнечного света отрешённо холодным и отталкивал, добавляя отстранённости в общее покойное и умиротворяющее состояние.

Борцов с удовольствием отметил, что первый раз за две недели спина и подмышки при ходьбе не потели. Прогуливаясь вместо обеда, он совершенно разделял состояние присмиревшей природы, наслаждался цветом и запахом тёплых речных вод и внимал установившейся вокруг тишине.

Саша хорошо выспался, успокоился и подыскивал, куда бы ему сложить окружённый обидами и эмоциями образ Галеева, решив, что виденного, обговоренного и уже написанного хватит им с Кузнецовым для новых ответов на следующие кляузы, если они последуют.

Накануне Борцов с Кузнецовым съездили в Москву, на заседание коллегии по патентным спорам, где лицезрели Галеева. А сегодня освободились от ответа на очередную жалобу старика, по другому изобретению. Их ответ руководство института мурыжило, не подписывая, две недели, и подписало, только узнав про отклоненное в патентном институте возражение по изобретению с цилиндром.

Очередным ответом Галееву был институтский отзыв на возражение по изобретению со сферой. У «Неведова и компании» были три одинаково именуемых и похожих изобретения со сферой, права на одно из которых когда-то они взаимовыгодно продали своему предприятию. По одному из авторских изобретений со сферой Борцов уже отвечал, с месяц назад, поэтому быстренько набросал по готовому черновику институтский отзыв, который они с Кузнецовым наивно поспешили скинуть с плеч в тот же день. Скинуть быстро не получилось. Потому что вместе с патентным запросом на предприятие пришёл вопросник из военной прокуратуры, где чего только не спрашивали Галеевскими словами: и про все «ложные» изобретения, и про служебный подлог с мошенничеством. А каким начальникам понравятся вопросы из прокуратуры, пусть самые нелепые и по самому пустому поводу, вроде бы не затрагивающему финансовых интересов? Вот руководство и взяло паузу, остерегаясь, на всякий случай, подписывать всё, что связано с Галеевым, — две недели готовая бумага ходила по кругу, выжидая, чья же рука поднимется её подписать.

Галеев снова писал, что титулованные авторы обманывают государство, борются с тем, чего нет — отражениями от сферы во все стороны. Борцов отвечал, что товарищ возводит на авторов напраслину, не разобравшись в давно установленном научном факте. Но чтобы больше не возвращаться к этому вопросу и не вспоминать всё по новой, когда придёт время отвечать на возражение по следующему изобретению, Саша Борцов оставил в отзыве ключевые технические детали. Текст поэтому развернулся, украсившись несколькими формулами, рисунком из книги Кобака и графиками из книги Кинга и У Тай-Цзуня. В распухший до шести листов отзыв нужно было вчитываться, если стараться выверить каждое слово и каждую букву, — беда для руководителей, у которых на это никогда нет времени.

А начиналось-то со смешков.

— Одну бумагу сдал, следующую принял, — положил Кузнецов перед Борцовым запрос из патентного ведомства. — Теперь только Галееву и будем отвечать. И откуда такие берутся? Может, это происки врагов? Хотят закидать нас обращениями, заставить оправдываться, чтобы некогда было работать? Посмотри, почитай. Ай да дедушка! Третьего заслуженного учёного запачкал!

Кузнецов говорил про расплодившихся в институте заслуженных деятелей науки. Первым, на кого пожаловался Галеев, был Неведов. Вторым следовало считать бывшего начальника управления, попросившего перед защитой докторской записать его соавтором пары изобретений. Кто же стал третьим? Неужели попался сам начальник института?

«Он, голубчик!» — усмехнулся Саша, прочитав указанное Кузнецовым место: «Авторы изобретения обнаглели до такой степени, что свои антинаучные убеждения публикуют в научно-технической литературе, например, на стр. 282, 283 (см. копии в приложении) книги под редакцией руководителя предприятия-заявителя изобретения. Сговор лжеученых!»

— Чувствуется, многих лишит Галеев учёных степеней и званий, — заулыбался краснеющий Кузнецов. — Нам-то с тобой легче всех. Положим на стол кандидатские корочки — и свободны. А уважаемым что делать? Неужели от всех регалий отказываться?

Борцов с Кузнецовым посмеялись.

— Прочитай про «законопослушного разоблачителя лжеизобретателей»? — попросил Кузнецов.

— «За 20 лет (в 1994 г. авторы получили патент на первое ложное изобретение) антинаучной и противоправной деятельности лжеучёных никто их не разоблачил, т.к. для законопослушных разоблачителей лжеизобретателей законом поставлен „шлагбаум“ в виде ст. 1398 (2) ГК РФ и п. 1.16.3. Положения о пошлинах», — прочитал вслух Борцов.

— Дальше читай. Последний пункт приложения.

— «Копия квитанции на оплату пошлины (способ преодоление законопослушными разоблачителями лжеизобретателей „шлагбаума“ в виде ст. 1398 (2) ГК РФ и п. 1.16.3 Положения о пошлинах)», — дочитал Борцов.

— Скажем спасибо мудрости государственных мужей, — сказал Кузнецов. — Если бы не пошлина, засыпал бы нас Галеев возражениями.

Борцов с Кузнецовым опять посмеялись.

А потом Борцов поскучнел. Смешки-смешочками, а дедушка копает и копает. И смешки потихоньку превращаются в фарс. И в головную боль.

— Не нравится мне эта бумага, — сказал он. — Дедушка на эмоциях, откинул последние приличия. Дудит и дудит в свою дуду. Его не останавливают, и он дудит всё громче и уверенней. Смотри, пишет: «Закон сохранения материи изучают в школе, поэтому научные сотрудники, авторы изобретения, должны знать этот закон и понимать, что их изобретение противоречит этому закону. Следовательно, они умышленно вводят в заблуждение Государственную патентную экспертизу наглым обманом (ст. 159 УК РФ — мошенничество).»

— Про мошенничество ничего нового, — сказал Кузнецов. — Мы на это отвечали.

— Отвечали, — согласился Борцов. — Но забирает-то он всё глубже. Почему он с институтом решил пободаться? Почему пошлины платит, хотя жаба душит? Потому что обвинить нас в мошенничестве ему мало. Посмотри, как заворачивает: «Для доказательства достижения технического результата изобретения авторы фальсифицируют экспериментальные результаты. Не существует всенаправленного отражателя, не существует и переотражений между землёй, металлической сферой и системой её подвески, поэтому приведённые экспериментальные результаты — ложь. Чтобы убедить Государственную патентную экспертизу в достижении технического результата, в официальном документе предприятия-заявителя приведены ложные результаты экспериментов (преступление против интересов государственной службы, ст. 292 УК РФ — служебный подлог).»

— В общем, нехороший Галеев человек, — резюмировал Борцов. — Мечтает если не посадить, то разогнать всю нашу гоп-компанию.

— Он исключительно Неведова мечтает уволить, — возразил Кузнецов.

— Но бьёт по всем. И для неспециалистов бьёт убедительно. А Неведов что? Он хорошо устроился, наблюдая со стороны; его достать тяжело. Зато нам с тобой предстоит и к патентоведам ездить на разборки, и прокурорам показания давать.

Услышав про неспециалистов и прокуроров, Кузнецов тоже загрустил. Он ещё не говорил Борцову про вопросник из военной прокуратуры. И решил пока не говорить, обождать. Потому что первым вопросом юристов было: почему три запатентованные устройства со сферами имеют одинаковые названия? И того же уровня другие вопросы, на которые сам не знаешь, как отвечать. Сашу такими глупостями злить не стоило.

Готовый отзыв Кузнецов забрал у Борцова к концу рабочего дня, побежал подписывать и так и проносил бумагу между кабинетами две недели. Начальники говорили: «Пусть полежит», — обещая внимательно почитать на досуге, чтобы исключить слова, могущие задеть и обидеть критика. «Я не Галеев, за мной институт, — одинаково объясняли они свои намерения. — Это официальный документ, в котором эмоции недопустимы.»

— А почему я подписываю? — спросил Кузнецова заместитель начальника центра, в очередной раз недовольно смотря на свою напечатанную фамилию.

— Запрос сделан на институт, — объяснил Кузнецов. — Балакин считает, что отзыв должен быть от института, а не от его структурного подразделения. Начальнику института подписывать отзыв некрасиво, так как он упоминается в возражении. А вы сегодня за его зама. Шеф с Балакиным решили, что правильно будет поставить вашу подпись.

— Опять Балакин соскочил, — выругал заместитель за глаза своего гражданского начальника.

Заместителем начальника центра был относительно молодой, не доросший до юбилея полковник, прорвавшийся в руководство благодаря появлению с очередной реорганизацией дублирующей начальственной горизонтали. Это был крупный мужчина, похожий на борца овалом и формой широкой спины, с внимательным взглядом чёрных глаз, прячущихся среди одинаково правильных и невыразительных черт круглого полного лица. По уверенным позе, жестам, речи — по всему казалось, что он всю жизнь на командных позициях, хотя буквально два года назад был трудовой лошадкой, неотличимой от Кузнецова.

Похожая метаморфоза произошла и с начальником центра Балакиным, но тот больше стремился и хотел стать одним из первых, дольше и сложнее к этому шёл, за что и дороже теперь платил: потерял стройность, обзавёлся животом и мешками под глазами, характерными спутниками привычной русской болезни.

— Надо переделывать, — сказал полковник Кузнецову. — Зачем цеплять старого человека? Чтобы он дальше огрызался? Борцов пишет, что думает. Так нельзя.

И принялся перечёркивать то, что ему не понравилось: «показана ничтожность „доказательств“ гражданина В. Г. Галеева», «собственную безграмотность гражданин В. Г. Галеев пытается прикрыть авторитетом признанного учёного», «странно, что этот факт неизвестен гражданину В. Г. Галееву, называющему себя радиофизиком», «так называемый „расчёт“ исходит из заранее закладываемого ошибочного ответа и, вдобавок, столь же небрежен арифметически, как небрежно правописание текста возражения», «тезис о фальсификации приводимых в описании изобретения экспериментальных результатах — легко опровергаемая на практике ложь».

— Ну куда это годится? — перекинул полковник листочки Кузнецову, несколько раз жирно зачеркнув слово «ложь». — Переделывайте.

На следующий день полковник отбыл в командировку, а переделанный отзыв вернулся к Балакину, который продолжил учёбу сотрудников на свой манер:

— Не надо писать «выдуманное», это обидное слово.

— Но как же писать, если Галеев приписывает другим то, чего они не утверждали? — попробовал сопротивляться Кузнецов, вспомнив, как Борцов вчера говорил, что если бояться называть ложь ложью, то лучше и проще им будет вообще не отвечать.

— Галеев придумал взаимную компенсацию зеркальных отражений от сферы и сослался на учебник, в котором такого утверждения нет, — сказал Кузнецов. — Слова о том, что «отражение от металлической сферы формируется первой зоной Френеля», в учебнике есть. А вот продолжения «и только в обратном направлении, отражения в других направлениях взаимно компенсируются» — нет! В том месте, на которое он ссылается, ничего нет про отражения в зеркальных направлениях. Там рассматривают расчёт отражения только в одном, обратном направлении. Поэтому мы и пишем «гражданин В. Г. Галеев приписывает авторитету собственное выдуманное утверждение».

— Ещё раз говорю: не надо слова «выдуманное», вычеркни, — озлился Балакин. — Про то, чего нет в учебнике, оставь, а про выдуманное выброси. Это слово обидное.

Объясняя Борцову трусость начальства, исполнительный Кузнецов понимающе посмеивался и краснел, но и ему к концу второй недели надоело скакать по кабинетам, выслушивая одно и то же. Борцову же фарс с поиском неправильных слов и перепечатыванием под отзывом фамилий начальников надоел гораздо раньше. Но делать было нечего, приходилось скакать и перепечатывать.

И вот свершилось. Бумаги наконец-то подписаны. И можно Саше спокойно доразмыслить, что же за люди эти кляузники, да и отправить одного из них на задворки памяти, ибо надоел.

Сдав документ и копию для Галеева на отправку, Борцов улизнул из института, предупредив, что с обеда вернётся попозже. И теперь шагал вдоль реки, дыша полной грудью, а в его глазах вместо виденного накануне упрямого седого старичка, подошедшего к выступающему Саше почти вплотную и повернувшего к нему ухо, чтобы лучше слышать, маячил бодрый Галеев в белой футболке со Сталиным, нашедшей себе место над стариковской кроватью вместо иконы. Такой Галеев в представлении Александра очень походил на изученного им вдоль и поперёк Неведова, чему Саша сразу не придал значения, хотя определённо что-то такое почувствовал и отметил. Первый сближающий этих людей маркер — бабья психическая составляющая в борьбе с миром, проявляющаяся в специфических интуитивных прозрениях и эмоциях вместо доказательств, — был ему понятен сразу. Одинаковое отношение к Сталину получалось для обоих вторым соприкосновением. Неведов ведь в присутствии Борцова давно проповедовал необходимость спасения родины, представляя в роли спасителя нового Ивана Грозного или Иосифа Сталина, в полном соответствии с формирующимся общественным трендом. Да и представление о требуемых для спасения неотложных делах обоими этими как бы сталинистами полностью укладывалось в поверхностное понимание фраз на футболке с ликом генералиссимуса…

Плывущие над головой тёмные тучки под нависшими слоями играющих ими серо-белых облаков словно помогали Борцову представить скрытую мощь коллективного бессознательного, настраивающегося на цивилизационное спасение и исподволь готовящего возможные варианты необходимых общественных перемен. Но ему активно не нравился вырисовывающийся вариант, вестниками которого выступали Неведов и Галеев. В варианте, допускающем обман ради достижения полезных целей, он не видел спасения себе и таким, как он. То, с чем ему до сих пор приходилось мириться, чтобы жить, Саша относил как раз на неправедное, но допускаемое обществом поведение людей. Чем, как не обманом, можно быстро добиться желаемого? И как те же Неведов с Галеевым добиваются нужного, как не обманом, под флагом пользы для родины? Согласиться с ними — значит, ничего не поменять.

С другой стороны, Борцову было понятно и близко обращение общества к последнему русскому управленцу-спасителю, победные дела которого пока не забылись. Разве одним русским свойственны надежды на богом посланного героя, предназначенного спасти мир? Разве отличаются эти наши мечты и надежды от, например, американских, рождающих заполонившие кино героические голливудские драмы? Потому как ни отставляй в сторону наивные народные надежды, они есть и всё сильнее с каждым годом обращаются к свету, в котором Сталин. Но к какому вождю зовут и кем мечтают прикрыться Неведов с Галеевым? У Борцова получалось, что не тем Сталиным, который был, а тем, которого они придумали. У него получалось, что оба они, справедливо грешащие на нынешних управленцев, сами большие путаники и грешники, замазанные неправдой в борьбе за свои интересы. Оба они — вестники того же якобы нового и образованного слоя русских людей, развращённого западным мастерством упаковывать неправду в честные на словах намерения и модную тему патриотизма. Им трудно понять, что в основе успехов и побед, на которые мы заглядываемся, была правда не на словах, а на деле. И не понять, что сами они должны соответствовать правде не словами, а делами, раз мечтают о праведном вожде.

Мы жаждем праведного вождя, не понимая, что такого лидера был достоин народ пусть неграмотный и необразованный, но сердцем и неутраченной связью с делами предков понимающий всепобеждающую силу правды. Мы, не в пример предкам лучше образованные и много знающие, многое потеряли в простодушии и честности, а ещё приспособились ловчить и отличать свою пользу от общей — достойны ли того, кого жаждем? А вождь другой, достойный Неведова с Галеевым, — зачем он Борцову и таким, как Борцов? — честнее будет спасаться собственными силами.

Ведь ни Неведов, ни Галеев не видят большой беды в своих обманах и не собираются в борьбе за народную правду начинать с себя. И ничего им не докажешь. Как доказать, если не слушают? Если упираются рогом и стоят на своём, искренне веря в то, что выгодное им выгодно всем. Так, как стоял на своём вчера Галеев.

Борцов вспомнил, каким белым одуванчиком, пока молчал, казался ему маленький седой Галеев, сиротливо расположившийся со своими бумагами и белой папкой с завязками за широкой конторкой истца, по левую сторону от восседающей за судейским столом на помосте тройки патентоведов. В окна за ним, сквозь белые кружевные шторы, пыталось пробиться знойное летнее солнце. Шторы казались легки и несерьёзны, но с жгучим солнцем справлялись, пропуская в просторное помещение только умиротворяющий поток ровного белого света.

Опоздавшие на семь минут Кузнецов и Борцов устроились против Галеева, за такой-же светло-жёлтой конторкой и массивным деревянным столом ответчиков.

Половину светлого помещения занимали пустые ряды мягких кресел весёлого синего цвета. Окружённые светом и оттого не мёртвые, они, словно скучая, безразлично поглядывали на людей.

Ответственный за рассмотрение возражения, мужчина около сорока, единственный из судей при пиджаке и галстуке, поставленным голосом поочерёдно вызвал к себе истца и ответчиков, чтобы проверить документы и наделить недостающими бумагами: заявителя — отзывом авторов изобретения, ответчиков — дополнением к возражению.

Ближний к окну заседатель, широкогрудый пухлый малый, обтянутый серой водолазкой, привстал и бодро крутился между старшим, приятельски называя того Константином, и гостями, подсказывая, где расписываться и писать, что вторые экземпляры получены. Третий заседатель сидел за широким монитором на дальнем от окна конце судейского стола, молчал и гостям не помогал — так и просидел молчком всё заседание, отложившись в памяти Борцова ироничной улыбкой, которую только и можно было углядеть с места ответчиков, если пытаться заглянуть за экран.

Галеев быстро, точно сканируя, пролистал отзыв на возражение, комментируя вслух: «Отписка. Ерунда. Ничего нового. Глупости», — и поднялся, готовый озвучить свой доклад.

Текст выступления он передал в президиум, извинившись за нечёткую дикцию, но говорил внятно, повторяя уже знакомые Борцову с Кузнецовым обвинения:

— Название изобретения авторов повторяет название прототипа, которое имеет другое функциональное назначение — нарушение требований Регламента. Цель изобретения недостижима: соединённый с трубами цилиндр с жидкостью нельзя использовать как калибровочный эталон, так как в рабочем измерительном объёме находятся посторонние предметы, уровни отражений от которых больше отражений от цилиндра. Авторы пишут, что скроют всё лишнее под полом. Это пустая отговорка. Всего не скроешь. Авторы предлагают использовать в качестве жидкости ртуть. Ртуть очень тяжела. Цилиндр её не выдержит. Хитрые авторы пишут про тонкостенную трубу, но и она не выдержит нужного количества ртути.

Поток прошедшего шторы мягкого белого света словно чуть поддавливал, приземлял и делал меньше ростом стоящего под ним маленького седого человечка, старательно жалующегося на сидящих ответчиков, которые для него в эту минуту олицетворяли мешающую жить несправедливость.

— На фигуре 4 в описании, — перешёл Галеев к дополнению, — указаны максимальные размеры радиопрозрачной оболочки, заполненной ртутью: длина 1 м, диаметр 1 м. В этом случае ртуть будет весить 11 тонн. Для подъёма эталона такого веса на 30 метров потребуется подъёмный кран, какого в нашей стране нет. Если поверить авторам, которые говорят, что разработали эталон для помещения, то всё равно не понятно, как с таким монстром работать и в помещении. Поэтому изобретение противоречит цели — упрощению процесса калибровки — и промышленно не пригодно. Такое устройство, если его использовать, разорит институт, который кормит авторов и остепеняет их десятки лет.

Краснеющий Кузнецов, нацепивший на нос плюсовые очки, раскрыл описание изобретения на фигуре 6 и тихонько рассказывал Борцову, что специально привёл графики зависимостей сигнала от длины и диаметра цилиндра — хотел показать, что обеспечить нужный диапазон измерений можно с помощью увеличения как длины, так и диаметра трубы, а Галеев это вывернул нечестным образом — будто предлагается цилиндр длиной и диаметром в 1 метр, да ещё наполненный жидкостью не только в межстеночном пространстве трубы, а во всём объёме цилиндра. Борцов слушал Кузнецовские объяснения вполуха, думая, что будет тому наука объясняться в следующий раз коротко, по существу, загадывая про возможных недоброжелателей. Интереснее было ждать, озвучит или нет Галеев пафосное заключение своего дополнения: «Авторы рекомендуют свое „детище“ другим НИИ, работающим по той же тематике. Последовать их примеру — цинизм. Действия авторов сродни действию „Пятой колонны“, т.к. разорить, ликвидировать НИИ, функция которых измерение отражающей поверхности целей, с помощью чего обеспечивается идентификация боеголовок и ложных целей, означает ослабление нашей ПРО на радость американским ястребам-генералам. Изобретение, в основе которого лежит невежество, ложь и подлог, абсурдно по содержанию. Авторы либо душевно больные люди, тогда их место в „Палате №6“, либо мошенники, преступно сфабриковавшие ложное описание изобретения. У остепененных авторов нет нравственных устоев, поэтому они существа, говоря устами Аристотеля, самые нечестивые, дикие и низменные, и их место за решеткой.»

Плотно заполнивший помещение белый солнечный свет поддавливал, смягчал и умиротворял противников. Ничем другим было не объяснить того, что выстраданные требования отправить авторов изобретения в «Палату №6» или за решётку Галеев не высказал. Закончил просьбой аннулировать патент.

— Кто будет выступать от авторов изобретения? — спросил Константин, глядя на ближе к нему сидевшего Борцова.

Саша оглянулся на согласно кивнувшего Кузнецова и встал, взяв в руки отзыв.

Уже усевшийся на своё место Галеев выбрался из-за стола, сделал два шага в направлении Александра и, скорчив гримасу сосредоточенности, повернул голову правым ухом к докладчику.

— Если откинуть эмоции и спокойно рассмотреть аргументы гражданина Галеева, — сказал Борцов, стараясь говорить громко, почти крича, — то легко увидеть, что все они несостоятельны.

— Устройства по изобретению и прототипу имеют близкое функциональное назначение: в прототипе задаётся модуляция отражённого сигнала путём периодического изменения уровня жидкости в радиопрозрачном сосуде произвольной формы, в изобретении — изменение уровня отражённого сигнала путём плавного изменения уровня жидкости в цилиндре.

— Далее. Устройство позволяет упростить процесс калибровки и сократить время на её проведение, так как вместо последовательных измерений нескольких металлических цилиндров разной длины измеряется один объект, длина которого меняется соответственно изменению уровня жидкости. Сокращение времени калибровки подтверждают представленные в описании изобретения сравнительные результаты. Следовательно, цель изобретения достигнута.

— Наконец, тонкостенному радиопрозрачному цилиндру не требуется выдерживать тонны ртути. Вес ртути, заполняющей трубу длиной 1м, диаметром 20см и расстоянием между стенками порядка 5 мм не превышает 40 кг. Труба может быть изготовлена из прочного стекла. Ртуть циркулирует в устройстве по замкнутому контуру. Утечки токсичной жидкости отсутствуют. Необходимо также отметить, что изготовить трубу из стекла и использовать в качестве электропроводящей жидкости ртуть предлагается в описании изобретений только как пример, иллюстрация возможности изготовления такого устройства.

— Все придирки критика, включая самые мелкие, подробно рассмотрены в представленном отзыве. Все они являются, по нашему мнению, необоснованными и несостоятельными. Изобретение осуществимо. Его описание не противоречит фундаментальным законам. Считаем, что возражение должно быть отклонено, — завершил выступление Борцов.

— Хорошо, — сказал Константин. — Переходим к обсуждению. Предупреждаю, что дискуссия между сторонами не допускается. Каждая из сторон обращается ко мне. Я задам вопрос, если сочту нужным, или попрошу разъяснить то, что мне непонятно. У заявителя есть вопросы?

— Есть, — готовно отозвался Галеев, подойдя к судейскому постаменту, скрывающему его от заседателей по шею. — Отзыв авторов изобретения — пустые отговорки, чепуха. Он никак не опровергает того, что описание изобретения лживо и невежественно, а само изобретение неосуществимо.

— Допустим, — согласился Константин. — Какой признак изобретения конкретно вас не устраивает?

— Я критикую всё! — заволновался Галеев. — Изобретение совершенно бесполезно. Предложенное устройство нельзя использовать в качестве эталона. Это глупость. Там не цилиндр будет отражать, а трубы, которые к нему подходят.

— Подождите, — остановил старика Константин. — Мы не будем оценивать пользу предложенного устройства. Послушайте внимательно вопрос: какой признак изобретения вы считаете неверным и почему?

— Неверно всё устройство! Оно ложное!

— Хорошо, — сказал Константин, которому это слово, видимо, нравилось. — Устройство по изобретению можно изготовить? Оно будет выполнять функцию изменения уровня отражённой мощности?

— Изготовить устройство, конечно, можно! И оно, конечно, будет менять уровни отражения. Но измерять с его помощью нельзя! Глупо и бесполезно, — развёл руками Галеев.

— Вакиль Галиуллович, я вас понял, — сказал Константин. — Вы апеллируете к старым советским временам, где полагалось доказывать полезность изобретения. Законодательство изменилось. Мы руководствуемся требованиями закона 2003-го года, по которому полезность изобретений доказывать не требуется.

— То есть сегодня можно патентовать любую безделицу? — спросил ошарашенный старик.

— Нет, не любую, — терпеливо втолковывал патентовед. — У изобретения должен быть прототип. Должны быть отличия от прототипа. Изобретение должно быть промышленно применимо. То есть должно быть показано, что устройство можно изготовить известными технологическими приёмами. Что оно сможет работать. И что его работа не противоречит фундаментальным физическим принципам.

— Исходя из известных на сегодня технологий и материалов, можно изготовить предложенное работающее устройство? — подключился помогать Константину пухлый малый в водолазке.

— Изготовить можно. И работать оно будет, но это бесполезный труд, — повторил слегка ошарашенный старик.

— Работоспособность устройства противоречит законам сохранения, другим фундаментальным принципам? — продолжил малый.

— Нет, фундаментальным не противоречит.

Галеев обиженно отвернулся от толстяка и по-свойски подпёр грудью судейский стол ближе к Константину:

— Я двадцать лет был патентоведом у себя в институте, старый закон знаю на зубок. И у вас был долго членом контрольного совета. Не знал, что в новом законе не сказано про пользу. К сожалению, не знал.

— Про пользу изобретений должны думать предприниматели, — ответил старику Константин, никак не выказав, принимает он его за своего или нет. — А нам требуется установить промышленную применимость. Хочу вам пояснить, что поданное возражение заявитель может отозвать на любом этапе рассмотрения. Вакиль Галиуллович, не хотите отозвать своё возражение?

— Нет, — насупился старик. — Отзывать я ничего не буду. Пусть остаётся в деле.

— Хорошо, — ввернул любимое словцо Константин. — У авторов вопросов нет? Тогда обсуждение прекращаем. Прерываемся для принятия решения.

Медленно по началу раскручивавшееся заседание стремительно завершалось. Необходимые формальности были соблюдены, а решение у патентоведов было готово заранее.

Удалившаяся за перегородку тройка через минуту вышла, и Константин объявил:

— Возражение по патенту на изобретение отклонено. Патент на изобретение признан действующим. Заседание коллегии объявляю закрытым.

— Эмоции. Одни эмоции, — присутствующие услышали разговаривающего с собой расстроенного старика. — По другим будет то же самое. Всё бесполезно.

— Гостям предлагаю сдать мне пропуска для отметки и подняться за ними на пятый этаж, — объявил Константин.

Поднимаясь, Борцов с Кузнецовым слышали за спиной продолжающего бормотать Галеева, который не поехал на лифте, а тянулся по лестнице вслед за ними…

Речные пейзажи, которые даже в городе хороши, мешали Саше завершить заочную разборку с Галеевым. Естественные красоты прерывали поток мыслей, словно убеждали, что они важнее людской суеты, да ещё по такому вроде бы искусственному недоразумению, выросшему на дрожжах стариковских обид.

Рассыпав вчерашнюю картинку, Борцов всё-таки заставил себя сосредоточиться на той мысли, что называющий себя радиофизиком и создателем измерительных полигонов старичок создавал эти самые полигоны больше на бумаге, чем на практике. Галеев в Сашином представлении оказывался ближе к людям, не наученным, не способным и не умеющим работать руками самостоятельно, зато умеющим ловко изворачиваться и устраиваться в жизни, пряча за искусной и агрессивной неправдой свою никчёмность. Такие люди, вооружённые голым книжным знанием, со многими практическими вопросами обращаются как с «чёрным ящиком», не до конца разбираясь в его содержимом, не умея собрать и наладить его работу, а зная только входящие и выходящие из работающего ящика ниточки, за которые можно дёргать и смотреть, что получается, чтобы понять, за что дергать нельзя, а за что можно, — и считают себя по этой последней причине вправе руководить и поучать других.

Правды-истины от таких людей не добиться. Всё, чему могут они научить, — лгать, прикрываясь фальшивой общественной пользой, и выпутываться за счёт правдивых недотёп из жизненных ловушек, в которые попадают, карабкаясь к благам и привилегиям.

Ещё Саша подумал о том, как эти любители обмануть цепляются за свои выдумки. Ни от какой своей мысли они не хотят отказываться. Пересмотр собственных идей для них сродни отказу от кусочка частной собственности. А собственность свою, в силу взращённой жадности, они блюдут свято.

Тут перед Сашей нарисовалась в воздухе странная фигура без спины, одна сторона которой была Галеевым, а обратная — Неведовым. Фигура была как живая и чуть ли не собиралась заговорить на два голоса. Борцов так загляделся на это чудо, что споткнулся и почти упал.

Устояв и мгновенно очнувшись от наваждения, Саша вспомнил, как когда-то, в очередной раз наткнувшись на людское несовершенство, придумал податься от безумного мира к монахам, чтобы молиться во спасение погибающего рода людского. И не просто на послушание податься, не в обслугу многолюдных монастырских парадных, а в пустыни, в лес, в недоступный скит, где правят тишь, покой и вера в соединение с близкой томительно звенящей бесконечностью.

Пока желания удалиться от мира были абстрактны, питаясь одним воображением, очень ложились на сердце Борцову слова «братья и сёстры» и «братья во Христе» — была в них волнующая прелесть и связь с неведомым родным истоком, притягивающим душу. Но когда религиозные желания перешли к конкретике, у Саши словно открылись глаза на то, что братия, составленная разными людьми, неизбежно несёт в себе мирские грехи, и кто-то из братьев может не оправдать ожидаемой им святости. А ведь Борцов собирался всем стать братом. Идти туда, где все между собой братья без исключения. Как ему тогда, и сможет ли он жить, если разочаруется в мечте? Вероятное разочарование и непременная душевная болезнь в этом случае, которую Александр почти предвидел, избавили его от желаний удалиться от мира. А последнюю точку в прозрении поставил знаток церковных писаний и обычаев долговязый Серёга, строго державшийся в просвещении рабов божьих православных рамок. Точнее, случившийся в бане разговор, который разогрел воцерковленный Серёга.

Когда Саша парился, рано приходивший и успевавший напариться и отдать дань дружеским возлияниям Серёга обычно дремал, сидя на лавке, свесив голову на грудь и касаясь седеющей узкой бородой пухлого деревянного креста на бечёвке. Проснувшись, Серёга либо с удовольствием разговаривал на церковные темы, если было ему кого просвещать, либо, когда никто его не слушал, шёл, поджав губы, мыться под душ, но не столько мылся, сколько странным образом, туда-сюда, словно ни на что не мог решиться, ходил по моечной и заходил в парилку. Удивительно было наблюдать, как голый Серёга то наступит на ступеньку в парилке, то сойдёт с неё, то поднимется на полок, то спустится. Или в моечной он то заскочит под душ, то выскочит обратно, то двинется к своему тазику, то отойдёт от него, то решительно сделает несколько шагов в каком-нибудь направлении и вдруг остановится, словно забудет, куда шёл.

Вещал Серёга горячо и сумбурно, как двигался, и мог говорить бесконечно, особенно когда отвечал на вопросы, раскладывая церковные сказки на самые простые и понятные всем основы.

Разговор, отвративший Борцова от монашеских устремлений, начался с вопроса, равны ли синагога и православная церковь в плане связи с богом. Этот вопрос разволновал и разгорячил Серёгу, долго и многократно, с разных сторон возвращавшегося к той мысли, что сравнивать церковь с синагогой, сиречь молитвенным домом, никак невозможно и кощунственно, потому что первая стоит и ставится на святых, намоленных местах и молитвами оберегается, а вторую в любом доме можно устроить, как часто и устраивают.

Уже и задавшие вопрос пожалели, что спросили, и прочие все сбежали от Серёги дышать свежим воздухом, а он всё ходил по предбаннику, дожидаясь выхода из парилки новой жертвы своих разъяснений, пока не сообразил, что дожидаться тут ему больше некого, и тоже вышел на улицу.

Здесь же вовсю шёл разговор про Таиланд, ездить куда стало, во-первых, накладно и, во-вторых, опасно из-за комаров, разносящих какую-то новую страшную заразу.

«Это за блуд нам в наказание комары насланы. Чтобы мы в это блядское место не ездили», — встрял в общий разговор Серёга.

«За какой блуд, откуда знаешь?» — спросили его.

«Чего же не знать, когда я там был?»

«Как так был, когда? Ты же у нас церковник!»

«Давно был. В девяностых годах. Когда все туда поехали.»

«Ну ка, Серёга, колись давай! — оживлённо налетели на мужика с трёх сторон. — Тоже небось к проституткам ходил?»

«Чего же не ходить? Ходил, — развеселил публику Серёга, сбитый с толку общим вниманием. — Слаб человек. Да и от церкви я тогда был на расстоянии. Но крест всегда с себя снимал, если было дело. С крестом на шее не грешил, нет.»

То, что он снимал крест во спасение, вызвало новые бурные эмоции.

«А скажи, Серёга, хороши там девчонки?»

«Всякие.»

«А мальчиков, Серёга, тебе не предлагали?»

«Не нужно мне мальчиков! — загорячился успокоившийся было Сергей. — Мне говорят: двух девушек бери за двадцать долларов. Зачем мне двух? Давай, говорю, мне одну, за десять долларов. Нет и всё, бери двух за двадцать! Тоже, черти, обманывают.»

«А ты крест снимал, говоришь… Ха-ха-ха!» — новый взрыв веселья.

«Крест я всегда снимал, на тумбочку клал. И что тут смешного? Я молодой был. В глупости жизнь видел. Это потом я в церковь пришёл. И мог священником стать. Отец Никодим в девяносто девятом году предлагал рукоположить. Я отказался. У каждого свой путь к богу. Как кто выберет. Я свой выбрал», — Серёгу уже не слушали, а он всё что-то пояснял, не в силах остановиться…

Оставив Серёгу и монастырские устремления, Борцов вернулся к Галееву, перебирая новые, закружившие отдохнувшую голову картинки. Теперь это были картинки-предвидения череды новых заседаний коллегии. Странным образом из людей на них был один Галеев. На первой картинке старик, дожидаясь заседателей, сидел у дверей светлой комнаты, смирно сложив руки на коленки. На второй он стоял перед пустым судейским столом, подсовывая отсутствующим патентоведам свои новые дополнения. На третьей называл авторов изобретения мошенниками, выкладывая в пустоту слова жившего в третьем веке до нашей эры Аристотеля: «Человек без нравственных устоев оказывается существом самым нечестивым, диким и низменным». На четвёртой — подходил к пустому месту ответчиков и поворачивался к нему правым ухом, пытаясь расслышать невысказанное. А на пятой картинке и Галеева не осталось, а было одно открытое место, вроде того берега, откуда приплыл Борцов, только совершенно безлюдное и со словно застигнутыми нежданно ранними морозами деревьями. Обрезанные голые тополя. Высокие белые берёзы с неуспевшими опасть маленькими жёлтыми-прежёлтыми листочками. И ничего не понимающий в местной природе дикий южный финик, скрутивший свои листики в мятые грязно-зелёные трубочки…

Стремительные думы в голове Борцова нанизывались одна к другой, словно чётки, и все их он старательно перебирал, со всё увеличивающейся скоростью, пока у него не перехватило дыхание. Сладкая горечь осознания того, что любезная его сердцу правда-истина совсем близко, вот-вот раскроет свои крылья, разогревала кровь, заставляла часто биться сердце, гнала мурашки по коже — всё, как в моменты озарения, которыми Александр отсчитывал свою жизнь. Тело его полнилось энергией от рождавшихся созвучий с окружающим миром, звало в неведомую даль.

С противоположного зелёного берега, правее нарядной белой часовни, смотревшей в сумрачное небо позолоченным куполом-луковицей, и правее грунтовой дороги, плавным изгибом поднимающейся от воды на высокий берег, из-за раскидистых деревьев, закрывающих школьный стадион, раздались звуки громкоговорителя. Людей приглашали на праздничный концерт под открытым небом.

Десантников на том берегу собралось маловато; Борцов бы даже сказал — неприлично мало для дня Воздушно-десантных войск сравнительно с прошлыми годами.

Не видно было и привычно больших в этот праздник шумных компаний. По аллее от часовни до стадиона и обратно, мимо белых берёзок и скамеечек, прогуливались по двое, по трое, вчетвером. В самой большой компании, разбавленной женщинами, он насчитал семь человек. И всё равно, сравнительно с пустынным песчаным берегом, на котором стоял Борцов, там было людно, а его теперь потянуло к людям.

Развернувшаяся на стадионе полупрофессиональная музыкальная группа отрабатывала лирически-героический репертуар. Ведущий концерта общался с публикой и кого-то пытался завести, что ему, похоже, плохо удавалось — значит, и там, за деревьями, людей было не много.

Вот уже для разогрева в ход пошла известная «Синева», но и она, видимо, не завела публику — зато подстегнула Борцова, внутренний жар и желание двигаться которого ещё не прошли.

Саша спустился к реке, разделся, зашёл в воду, оказавшуюся тёплой, как и подсказывал её цвет и запах, и поплыл к людям, подгребая под себя руками и энергично отталкиваясь ногами. Пока плыл через реку, смотрел по приближающимся деревьям, как его сносит течением, и слушал, как сменившая группу певичка выводит уже звучавшее на свой манер: «Расплескалась синева, расплескалась, По тельняшкам разлилась, по беретам, Даже в сердце синева затерялась, Разлилась своим заманчивым цветом.»

Выйдя на берег, Борцов минутку постоял, с удовольствием ощущая напрягшиеся мышцы своего тела и упругость продышавшейся в воде кожи, и показался самому себе крепким мужчиной, не хуже гулявших десантников. Чтобы посмотреть на них поближе, он поднялся по грунтовой дороге до деревьев, откуда была видна и ведущая к часовне прогулочная аллея со скамеечками — слева, и гремящий музыкой стадион — справа.

Ближнюю к нему скамейку занимали два добротно одетых «по гражданке» сорокалетних мужика, устроившихся возле начатой пузатой бутылки виски, гранёных стеклянных стаканчиков и пластиковой тарелки с нарезанным жёлтым лимоном. Они серьёзно разговаривали, смотря в сторону реки, мимо Борцова, не обращая никакого внимания на одинокого мужика в плавках.

Из проследовавшей аллеей весёлой компании ребят с двумя разудалыми женщинами в голубых беретах, одна из которых была на сносях и держала за руку девочку с синим воздушным шариком, только девочка и заметила Сашу, долго оглядываясь на голого дядю, — для остальных его тоже словно не существовало.

На стадионе у сцены весьма пристойно топталась под музыку небольшая и сильно разреженная толпа, в которой мелькали береты, тельняшки и пара голых торсов. Подтанцовывающие зрители умещались на площади, меньшей занятой аппаратурой, сценой и белой артистической палаткой, — концерт с минимумом публики вырисовывался довольно грустным.

И всё-таки, несмотря ни на что, на берегу витал ощутимый дух единства, который не впускал в себя чужака. Не то, чтобы Саша почувствовал себя лишним на чужой свадьбе, но что-то вроде этого — делать ему тут было нечего.

Остывший Борцов повернул обратно и скоро снова поплыл, возвращаясь на свой берег. Вода бережно поддерживала его тело и укрепляла чувство единения со сложным миром, составленным из бесконечно разных и совершенно простых по сути вещей.

В сильно потемневшем небе ещё оставались лакуны бледной пелены, одну из которых, прямо над одиноким пловцом, подсветило солнце. Если бы в этот момент Саша перевернулся на спину, он бы увидел над головой красивое небесное окошко с плотным серо-жёлтым диском за серой облачной занавеской и непременно порадовался. Но Борцов не повернулся на спину, а продолжал размеренно подгребать руками и толкать ногами ласковую воду, посматривая на свою приближающуюся одежду и гадая, выплывет он прямо к вещам или нет.

Чем ближе был берег, тем вернее казалась ему сделанная поправка на течение, и тем увереннее и покойнее устраивалась его душа.

9 сентября, 11 октября, 25 ноября 2016 г.

ПОДВИГ НАРОДА

«Юноше, обдумывающему житьё…»

В. Маяковский

«Спасибо деду за победу»

Русский мем

Не так много мест и моментов осталось в современной жизни, чтобы прочувствовать родное «мы» вместо гордого «я», — одно из таких соединений времени и пространства дают собранные в «Обобщенном банке данных Мемориал» донесения боевых частей Красной Армии о безвозвратных потерях. Если нашел в этих записях ушедших родственников, то кажется, что можешь пойти по их следу тропинками своего рода, восстанавливая связь времен. И вот уже больно сжимается и сладко щемит сердце. И волнуется душа. И на миг пропадают звуки явного мира и сам мир, словно не хотят мешать попыткам услышать мир мертвых, если перефразировать таким образом переполняющее нутро величественное молчание бесконечности.

В моем роду по маминой линии в далекой войне, 70-тилетие Победы в которой нам вскоре предстоит отпраздновать, участвовали двое: дед и дядя. Дед вернулся домой, дядя пропал без вести. «Вернулся» мне было понятно и маленькому, «пропал» — нет. Мысль о ничтожности человека, от которого на земле может не остаться ничего, как будто его никогда не было, не укладывалась тогда в моей голове. И не зря. Совсем недавно, найдя в банке данных Мемориала, когда и где погиб и захоронен мой дядька, я невольно удовлетворился тем, что детская вера в то, что от каждого человека на земле должен оставаться след, все-таки имела смысл.

Дядя ушел на фронт в 1943-м году, «со школьной скамьи», как тогда говорили, и погиб в начале 1944-го. Ничего материального в семье от него не осталось, — одно неуловимое дуновение, слабый отклик духа, почти мираж в еле тлеющей энергии недомолвок, скупых слез бабушки-его мамы и тени горя на лице моей мамы-его сестры. Мне было этого слишком мало, чтобы задуматься. Ну, рос парень. Ну, закончил школу, пошел на войну, а там пропал — то ли был он, то ли нет…

Думать про деда, который отвоевал и вернулся с Победой, было поважнее. Мое имя и отчество повторяли дедовы имена, в полном согласии с народной традицией, — это обязывало продолжать за него нечто жизненно важное и недоговоренное, что я должен был уразуметь, когда вырасту.

Деда я тоже не застал живым — он тяжело заболел примерно в теперешнем моем возрасте и умер за три года до моего рождения, — но от него остался добротный дом, в котором я вырос, остались постройки во дворе, личные вещи; на стене в зале висел его портрет, на кладбище был его памятник с каменной головой, а стоило напомнить о деде бабушке или маме, то вокруг рождалось столько эмоций, что их доставало и на мою долю.

Факт физического отсутствия деда для меня всегда был бесспорен, но хитрая память до сих пор хранит много странных мелочей, благодаря которым сегодня мне кажется, что я, а, возможно, и он со своей мертвой стороны, пробовали нащупать связывающие нас родовые узы, восстанавливая порушенное по жизни.

Мне в этом помогало то, что война в 1960-х еще не казалась далекой, и в детских играх извечная мальчишеская мечта о подвигах прочно ассоциировалась с подвигами фронтовыми.

На улице «наши» всегда побеждали «немцев». Дома танки с красными звездами на башнях, пушки и самолеты успешно стреляли на бумаге огнем, поражая танки и самолеты с черными крестами. А в Малом атласе мира бесконечные стрелы «наших» наступлений охватывали и окружали противника на всех картах Европейской части Советского Союза.

Частенько у бабушки я выпрашивал ридикюль с разными мелочами: сломанными немецкими карманными часами на цепочке, перьевой ручкой с засохшим золотым пером, компасом и курвиметром, погонами старшины, нашивками ранений, гвардейским значком и самым интересным — наградами, которые аккуратно и по старшинству, как научил отец, раскладывались на кровати. Первым — орден «Красной Звезды», потом — медали: «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За взятие Львова», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены».

На возникавшие по ходу игр вопросы о деде родители и бабушка отвечали мне непонятно, додумать самому тогда не получилось, и вот на днях отложенная в детстве картинка сложилась сама собой, — благодаря сыну, показавшему еще один интересный сайт, «Подвиг народа».

Здесь надо на время отступить, раскрыв крепкую материальную основу, которую, наряду с игрой воображения, имела моя детская реконструкция образа предка.

Мир деда, кроме его наград и личных вещей, создавали деревянный дом, сараи во дворе, виноградник в огороде, красный трофейный ковер с вышитыми львами над бабушкиной кроватью, старый фотоаппарат в шкафу, с треногой, раздвижными мехами, стеклянными фотопластинками и шнуром с кнопкой на конце, блестящие чайная ложка и кухонный ножик с немецкой надписью на круглом истончившемся от времени лезвии, изящной ручной работы дубовые стол и комод в зале, настенные портреты моложавых деда и бабушки под стеклом, похожие на картины, и трофейный дамский велосипед, с черными трубами рамы и большими колесами.

Дедов дом был добротный, — не из бревен, конечно, дефицитных в солончаковой степи, но из крепких досок, — утеплённый опилками, с русской печкой и большим чердаком под шиферной крышей. Дом простоял почти девяносто лет. Со временем он потерял запомнившийся мне гордый вид — врос в землю, окошки состарились, шифер позеленел — но еще бы постоял, если бы его не снесли вместе со всей улицей, освобождая место под новостройку.

Дровяной сарай во дворе был таким большим, что в нем можно было и в прятки с пацанами играть, и полазить по поленницам, как по лабиринту. Класса до третьего там еще можно было лазить с интересом — только потом стала заметна дровяная убыль.

Виноград рос далеко не в каждом уличном дворе, а у нас был знатный, — особенно поздние сорта, с толстой кожурой. Разводить его дед стал после войны. За врагом он шел южным путем, через Карпаты, как я уже самостоятельно вызнал по медалям, — наверное, там ему эта ягода и полюбилась; откуда еще ее мог узнать сбежавший с центрального Поволжья и прижившийся в выжженной степи крестьянин? Я готов был придумать, что и саженцы дед мог привезти с войны, вместе с другими трофеями. Однажды мне даже то ли приснилось, то ли привиделось, как его встречали с войны. Будто бы бабушка с моей мамой-второклассницей стояли солнечным днем у раскрытых ворот на улице. Бабушка развела руки в стороны, а дед ехал к ним на велосипеде, добытом на чужбине для дочери — единственному живому ребенку из двенадцати родившихся у них с бабушкой детей. Дед махал рукой и смешно, как неумелый взрослый, крутил педали. Был он в гимнастерке и сапогах, с медалями на груди, с мешком на багажнике, сумкой на руле и котомкой за плечами…

Старинный фотоаппарат освоить у меня не получилось. И отец помочь не мог, только посмеивался. Несколько раз я доставал камеру и раскладывал ее без пользы: смотрел в глазок, вставлял и вынимал пластинки, щелкал кнопкой на проводе, — потом аккуратно укладывал все это барахло обратно, молчаливо коря себя и окружающих за бестолковость.

Зато сообразил, как пользоваться курвиметром. И зимними вечерами с удовольствием катал его по картам, высчитывая расстояния между городами, чтобы рисовать «наши» наступления стрелками правильного размера.

Круглый стол и комод вносили в непритязательную домашнюю обстановку некоторую солидность. Особенно массивный стол в центре комнаты. На одной могучей ноге, из которой крестом вырастали кружевные подпорки столешницы, он мог катиться по полу на колесиках и раздвигаться, поднимая в освободившееся центральное место искусно вырезанную шахматную доску.

С раннего детства я был наслышан о хозяйских способностях и мастеровитости деда, который руками мог сделать «все». Но эти стол и комод подо «все» не очень подходили, были выше уровнем. Причем мне не говорили, но откуда-то я знал, что дед только помогал их сработать своему другу, столяру-краснодеревщику. Откуда это знание было в моей голове?

Еще до школы, не доставая до седла и переваливаясь с педали на педаль, я начал кататься на доставшемся в наследство от мамы велосипеде. На улицу меня с ним долго не пускали, а во дворе было не разогнаться, — то и дело приходилось поворачивать, мучая тяжелый руль и слабые руки. Но и во дворе удовольствия было столько, что даже неудачный поворот, когда нога вдруг слетела с педали, и я упал на раму, раскровенив мошонку, меня не остановил. К тому же в том падении мне запомнились не кровь и переживания родителей, а почудившаяся в последний момент невидимая поддержка, похожая на упругий толчок сгустившимся воздухом, благодаря которой удар получился скользящим, не очень больным и обидным.

Через год я уже почти доставал до сиденья и уверенно гонял по кварталу, искренне удивляясь ругани встречных чужаков, считающих меня маленьким для этого аппарата. Один их таких бестолковых взрослых разрушил мой полет. Правда, к тому моменту я уже так осмелел, что приловчился кататься по хорошему дорожному асфальту и давно должен был попасться. На улице и попался. Из тормознувшего «Уазика» вышел злой усатый дядька, свинтил ниппели с колес моего велосипеда и, ничего не говоря, уехал. Так окончился велосипедный период моего детства. Потому что русские ниппели к немецким колесам не подходили. А купить ребенку новые колеса или велосипед в начале семидесятых годов мог позволить себе не каждый советский человек — мне не купили.

Осталось рассказать про дедов портрет. Сейчас таких не делают — художественная была вещь, стоила фотографу многих трудов. Я и сейчас этот портрет представляю себе, как живой, но деда на нем все равно вижу мертвым, как и тогда его себе представлял. Вот бабушка-покойница на соседнем портрете и теперь в памяти видится молодой и живой, а дед — молодым и мертвым. И вроде бы один фотограф над ними старался, и лица супругов похожие. Дед аккуратно причесан, открытый лоб, красивый прямой нос, а вот глаза… Глубоко посаженные глаза смотрят туда, куда их научили, а словно ничего не видят. Почему они напоминали мне глаза каменной головы на кладбище — такие же глубокие, открытые и слепые? Что за наваждение было со мной? Ведь внешне глаза портрета и бюста были разными. На памятнике — пустые, как у маски, а на портрете — с огоньком в темных зрачках, в приятном светло-сером окружении, — и все равно одинаково слепые. То впечатление детства приходит мне на ум сегодня, когда я слушаю экстрасенсов, гадающих по фотографии, жив изображенный на ней человек или умер, — приходится им верить…

Теперь можно перейти к тому, что сложило мою детскую реконструкцию в образ — к наградным листам, которые я нашел на «Подвиге народа».

Вот первый из них — представление деда к медали «За боевые заслуги».

«Гвардии Старшина. 1900 года рождения. Командир хозяйственного взвода 75 отдельного медико-санитарного батальона 68 гвардейской стрелковой Проскуровской дивизии».

Город Проскуров я не знал. Оказалось, в войну так назывался город Хмельницкий, освобожденный 1-м Украинским фронтом весной 1944-го.

Идем дальше: «Кандидат в члены ВКП (б) с 1943г. В Красной Армии с 4 августа 1941г. Участие в боях с 4 августа 1942г. На Сталинградском, Воронежском, 1-м Украинском фронте. Легкое ранение 10.9.43г. в районе Михайловки. Награжден медалью „За оборону Сталинграда“. Призван Сталинским РВК».

Подвиг деда описан рукой командира медсанбата гвардии майора медицинской службы Шаврина. Красивый почерк фиолетовыми чернилами. Синтаксис и ошибки сохраняю, в них дух времени.

«Тов. М., за период наступательных боев дивизии с 14.7.44 по 27.7.44 и освобождение гор. Львова при большом потоке раненых и частой передислокации медсанбата (за 13 дней 7 раз), успешно обеспечил спецподразделения медсанбата подготовкой ремонта домов, приготовление нар, тапчанов и другими предметами хозяйственного обихода обеспечивающее высококвалифицированную помощь раненым офицерам и бойцам. Он организовал конный обоз в медсанбате, сыгравший колоссальную роль в условиях данной операции и исключительную роль в Весенней мартовской операции. Достоин правительственной награды ордена «Красной Звезды» медали «За боевые заслуги».

Орден зачеркнут синим карандашом, медаль над ним вписана рукой дивизионного врача гвардии подполковника медицинской службы Ларионова.

Дух времени ощутим все четче. Прямо пышет молчаливым обоюдным недовольством подполковника и майора.

Ларионов: «Вчера только генерал драл за боевые награды — раздаем слесарям и музыкантам, почем зря!»

Шаврин: «Но ты же был согласен! Сам говорил, что наших людей надо поднимать, не стесняться, а теперь на попятную!»

Ларионов: «Считай, что передумал».

Последняя согласующая подпись красным карандашом — командира дивизии гвардии генерал-майора Стенина. Дата — 9 августа 1944 г.

Ремонт домов, конный обоз… Интересно, за что награждали других?

Перед дедом идет некто Лицкий, еврей, старшина музыкального взвода и музыкальный руководитель Красноармейского Ансамбля Клуба дивизии, давшего в период весенне-летнего наступления 85 концертов. Представлен к ордену «Красной Звезды». Представление на героя отпечатано, подписано заместителем командира дивизии по политической части гвардии подполковником Наугольным. Но орден тоже зачеркнут. Рукой генерала вписаны «Боевые заслуги».

Следующее представление — солист ансамбля. Печатный текст повторен почти дословно — к медали «За отвагу». Зачеркнуто. «Боевые заслуги».

И снова музыкант — ведущий скрипач и баянист одновременно. Опять про 85 концертов и к медали «За отвагу». Почеркано уже нетерпеливо — «Боевые заслуги». Похоже, комиссар был одним их тех, кого драл генерал.

После деда — Нестеренко, украинец, сержант, старший повар 72 отдельного гвардейского истребительно-противотанкового дивизиона.

Реляция командира дивизиона, Героя Советского Союза гвардии майора Каулько: «Тов. Нестеренко в боях за социалистическую Родину проявил доблесть и мужество… В бою под дер. Випки под пулеметным и артиллерийским огнем тов. Нестеренко сумел накормить весь личный состав дивизиона вкусной и горячей пищей. За период наступательных боев не было такого случая, чтобы хотя один боец оставался ненакормленным. Когда пищу нельзя было подвести кухней тов. Нестеренко разносил ее по окопам в термосе. Достоин награждения медалью «За отвагу».

«Отвагу» генерал тоже не утвердил. Вписал «За боевые заслуги». Интересно, заботливого отца-командира и Героя Советского Союза генерал тоже драл?

Следующее представление деду было выписано уже после Победы. Спасибо комбату — не забыл-таки про орден.

«Старшина. Командир хозяйственного взвода 75 отдельного медико-санитарного батальона 68 гвардейской стрелковой Проскуровской дивизии. Кандидат в члены ВКП (б) с 1943г. В Красной Армии с 4 августа 1941г. Участие в боях с 4 августа 1942г. На Сталинградском, Воронежском, 1-м Украинском фронте 1943г., 2-м Украинском и 3-м Украинском фронте. Ранен 2 раза. Медали «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда».

Описание подвига: «Гвардии Старшина М. за период боевых действий дивизии в Венгрии и Австрии, проявил себя, как одним их лучших организаторов в деле хозяйственного обеспечения медсанбата. Не считаясь с временем, он систематически улучшал работу хозяйственного взвода. Гужевой транспорт всегда был в готовности выполнить боевую задачу. В 1944 году в период распутицы тов. М. организовал транспорт в количестве 20 подвод, а также и привлечением транспорта местного населения, благодаря чему своевременно была произведена эвакуация раненых бойцов и офицеров. Достоин правительственной награды ордена «Красной Звезды».

Подписал новый командир дивизии — Герой Советского Союза гвардии генерал-майор Некрасов, дата — 31 мая 1945 г.

Посмотрим, кто перед дедом и кто после него на этот раз.

Малюта — украинец, гвардии младший лейтенант, командир стрелкового взвода отдельного гвардейского Учебного батальона дивизии, представлен к ордену «Красной Звезды».

Мезенцев — русский, сапер 78 отдельного гвардейского саперного батальона дивизии. Про сапера написано красиво.

«Участвовал в наступлении и взятии городов Казятин, Проскуров, Львов и Будапешт. В уличных боях гор. Будапешт участвовал в подрыве одной огневой точки противника. Под огнем противника разминировал 169 немецких мин и разобрал две баррикады. В боях с немецкими танками в районе Колаз установил 211 противотанковых мин, на которых подорвалось 2 немецких танка. В боях на территории Австрии под огнем противника активно участвовал на разборке 6 лесных завалов и барьеров. Достоин награждения орденом «Слава 3 степени» «Красная Звезда».

Этот сапер единственный и со скрипом походил на мои детские представления о герое. Староват, правда, не многим моложе деда. И почему-то мало отмечен — единственная медаль «За оборону Сталинграда», хотя три года на войне, два ранения, контузия.

Меж тем, глотая страницы и привычно прикидывая, где бы могла пригодиться обрабатываемая информация, мозг постоянно натыкался на закрытый во всех отсканированных документах домашний адрес героев. Сознание занервничало, отмечая этот факт, и попыталось найти отличное от очевидного объяснение, некий скрытый смысл, подсказку, ключ, раскрывающий очередную манипуляцию.

Как раз на сапере ключ был найден, внутри удовлетворенно щелкнуло, и поворачивающаяся детская картинка сложилась самым простым образом: «я» пропустило вперед «мы», а подвиг героя стал подвигом народа.

Вот, в двух словах, что я понял: без информации о доме и семье человек оказывался безродным, одной из неотличимых шестеренок государственной машины, что противоречило и детской памяти, и всем чувствам, вызванным чтением. Потому что все эти вставшие со старых страниц награжденные саперы, медики, связисты, музыканты, повара, хозяйственники и прочий тыловой люд, а также их командиры, не должны были выглядеть безголосой и безликой толпой, как можно было бездумно решить при поверхностном взгляде на документы. Все получалось сложнее. В бумагах были спрятаны не просто дома и семьи, спрятаны были символы родов, которые стояли за каждым бойцом, и за которыми, в свою очередь, стояли бойцы, — за свой род и за весь народ, кто как умел, на своем, пусть и не самом видном, месте.

Единый организм народа, принужденный защищаться, чтобы выжить, и неостановимо, не взирая на кровь и пот, успешно выполнивший эту тяжелую работу, как и любую другую, которую должен и способен выполнить народ, — вот кого скрывали наградные листы.

Что же получалось? — А то, что не коммунистическая идеология была главной скрепой нашей Победы.

Конечно, нельзя отрицать большевистского умения организовать и повести за собой массы людей, как нельзя отрицать силу поверхностного натяжения воды. Но когда речь идет о существовании народа, поверхностной силы идей и обращения с народом как с массой для спасения мало. Тут должны проснуться родовая память и могучие внутренние силы, накопленные тысячелетиями искусственного отбора. И хотя в борьбе за власть любая идеология старательно рушит родовые связи, превращая народ в управляемую толпу, времени порушить все к той большой войне не хватило. Здравый смысл и родовая память победили. Народ смог подняться и пересилил беду, спасая себя и, заодно, своего струхнувшего коммунистического всадника…

Среди пожелтевших домашних бумаг и бледных самодельных фотографий, где мы с женой и наши друзья очень молоды и худы, а наши дети трогательно беспомощны, есть альбомный лист, на котором неуверенным почерком старательно выписано родовое дерево нашей семьи — единственное школьное задание, которое было равно интересно выполнить и дочери, и сыну.

Три верхних колена, начиная с себя, они смогли записать самостоятельно. Четвертый писали с моей и маминой помощью. Чтобы записать пятый, мы звонили моим родителям, и все равно остались пропуски и в именах родственников, и в датах жизни. А по другой линии вместо пятого колена вообще пришлось оставить белое пятно — не у кого было узнавать. А уж до семи колен, как хотелось мне с подачи многих религий, дотянуться было невозможно ни с какого бока. Таким наше семейное дерево и осталось на бумаге — слабо укоренившимся и скособоченным на одну сторону.

Я смотрю на этот лист и вспоминаю недавнюю просьбу замужней дочери ни в коем случае его не выбрасывать.

Зачем же выбрасывать? Вставлять в рамочку и вешать на стену не будем, а сохранить — сохраним. Чтобы вместе побороться с тем предсказанием будущего, которое уже вовсю стучится в нашу жизнь: «Где ваши дети?» — «А бог их знает!»; «А где ваши родители?» — «Да черт их знает!».

Ведь на Руси опять смута. Кто-то насчитывает ей тридцать лет, кто-то останавливается на двадцати. Для меня она явно обозначилась со времени установившихся свобод, когда освобожденные от работы и денег люди занялись разрушением себя, а заодно, всего того, что вокруг. Одни свободные люди крушили памятники вождям на площадях, другие пробавлялись простолюдинами на кладбищах.

Серебристый бюст деда тоже попал под общую раздачу.

Сначала у деда отбили нос. Потом ему расколотили голову, оставив смотреть в небо косо обрубленную шею с кадыком.

Вместо порушенного памятника пришлось отцу варить деду с бабушкой на двоих невидный железный обелиск, на который он прикрепил тяжелую табличку из «вечного» цветного металла с красивой гравировкой.

Через год красивую табличку спилили очередные свободные люди, и на памятник пришлось приладить неказистый и никому не нужный кусок нержавейки.

Чем окончится русская смута на этот раз? Пропадет наш народ или сумеет совершить очередной подвиг?..

Обычно я хорошо и спокойно сплю, а сегодня вдруг очнулся перед рассветом, полный тревоги. Казалось, сердце, никогда не подводившее меня, остановилось во сне, готовое умереть, и умерло бы, если бы все клеточки тела разом и дружно не проголосили тревогу, заставив открыть глаза.

Рассвет еще не забрезжил, а сна не было. И страшно было закрыть глаза. И тяжело было думать о том, что останется после меня, когда я уйду. И что я отвечу деду, сумевшему оставить после себя домашний мир, в котором я вырос.

Не двигаясь, я лежал на спине, раскручивая мутные полусознательные обрывки то ли сна, в котором умер, то ли грез, в которых шел к своим и так и не понял, успел дойти или нет.

Там был зной, от которого нет спасения. Выжженная степь от края до края. Ни кустика, ни деревца вокруг. Солнце. Весь день солнце. Перегревшийся мозг отказывался работать, сберегая энергию для своей древней как мир подсистемы, отвечающей за животное выживание. Он давно задал телу направление, выбрал путь и теперь ждал, когда бесконечная пыльная дорога выведет меня из лабиринта равнины на обрывистый берег реки. В воде спасение, вода близко, и надо было только не сдаться солнцу, идти и терпеть, терпеть и идти, во что бы то ни стало…

Речные миражи давно перестали воодушевлять сознание, и когда ноги вдруг провалились с обрыва, с каждым шагом автоматически выпрямляя колени под убегающую вниз землю, чтобы не упасть, а взору открылась речная ширь, становящаяся с каждым шагом все ближе и огромнее, — в чудо не верилось до последнего. И только когда тело с разбегу упало в воду, а дно под ногами пропало, и сильные речные струи, играя, потащили меня на глубину, показывая свою силу, — только тогда мозг включился в работу, спеша насладиться могучей волей и уверенно командуя всеми враз ожившими мускулами и желаниями.

Острое чувство счастья от возможности нырять и плыть, и снова нырять в светло-голубом и синем, и зеленом, и белом мире, солнце над котором было не убийцей, а другом, — постепенно захватывало клеточки тела и скоро захватило их все.

Далеко впереди, на середине великой реки, был низкий остров с широким песчаным пляжем, родом из детства, а сил у тела стало столько, что, казалось, доплыть до острова не составит большого труда. Чуть-чуть еще порезвиться в мягкой и податливой воде, наиграться вволю с течением, — а потом взять и разом переплыть могучую реку, чтобы попасть в новый манящий мир, туда, где верят и ждут…

Когда песчаные отмели острова оказались под ногами, вода и земля перестали иметь значение.

Осталось небо, высокое небо над головой, которое стремительно потемнело.

Яркий день сменила черная ночь с мириадами ярких звезд, близких и кружащих голову. И тут же другое, холодное и низкое небо зажгло свои звезды, и они тоже казались родными и близкими. И третье — хмурое и без звезд небо было мне не чужим. И небо четвертое — с качающимся в окошке желтым месяцем, тоже знакомое и свое. И пятое, и шестое, и так без конца.

Странное чувство овладело мной. Определенно я был не один. Мне помогало смотреть много глаз. Кто бы это мог быть, кроме моих предков? — Только они.

И где-то там, среди множества глаз, был взгляд деда, и ничего мне больше не оставалось, как верить в то, что когда-нибудь и мой взгляд поможет моему внуку увидеть мир таким, каким его вижу я.

10 марта 2015 года

СЕМЬ ШОКОЛАДНЫХ КОНФЕТ

Супруге

Издали деревня похожа на манящую прохладой рощу, десятиминутный путь к которой от станции не в тягость. В деревне одна улица и два десятка окружённых вольготно растущими яблонями крепких срубов, в которых доживают в основном старики. Молодёжь уехала в город и рабочие посёлки, а несколько человек перебрались в недавно построенные за лугом леспромхозовские домики. Сады у домиков не растут, и одинаковые щитовые строения на две семьи всегда на виду — замерли один к одному ровными рядами, как солдаты на плацу. В «Домиках» есть баня, которую деревенские изредка посещают, и новый хороший магазин, которому старожилы по привычке предпочитают магазин на станции.

Летом дремотную деревенскую тишину нарушают хлопанье калиток, топот бегущих по улице ног, звонкие голоса и визг. Шум производят завозимые к бабушкам из города и дальних райцентров две Гальки, Витька и Валька. Ребятишки живут по соседству, в центре деревни; в одном доме — обе Гальки, через дорогу от них — Витька и Валька.

Чернявый голубоглазый Витька целыми днями гоняет на велосипеде на станцию и в «Домики» к знакомым пацанам, а когда бабка с матерью разозлятся на него за долгие отлучки и запрут транспорт в сарае, лазит по деревне и тянет за собой девчонок — учит их воровать зелёные яблоки и огурцы в чужих садах-огородах. И у Витьки, и у Галек с Валькой достаточно своих яблок-огурцов, но чужие, по словам мальчишки, слаще. Галька Туманиха знает, что он врёт, но всё равно бегает и ворует за компанию, чтобы не бросать с ним младшую сестру и маленькую русоволосую Вальку, приклеившуюся к ребятам как хвостик. Глупость городских Гальки с Валькой, которые побегут за любым, только позови, она списывает на их мелкий возраст. А своего ровесника Витьку зачисляет к дуракам. В родном посёлке городского типа Туманиха с такими не водится.

Вот по деревне в очередной раз с гамом и пылью пронёсся ребячий гон, и вдруг, неожиданно резко, наступила звонкая тишина. Ребятишки словно пропали, попрятавшись по своим дворам.

Запыхавшиеся Гальки затаились в саду. Они брюнетки и одинакового роста, хотя Галька Туманиха перешла в шестой класс, а её цыганистого вида двоюродная сестра пойдёт только во второй. Девчонки в одинаковых сандалиях когда-то красного цвета и шитых ситцевых платьях в мелкий красный цветочек. У городской Гальки неровно подстриженная чёлка и два хвостика по бокам. Из-под платья, которое ей коротко, выходят две ножки-столбики. У Туманихи волосы зачёсаны назад и собраны в плотный хвост. Голые ноги сестёр в свежих крапивных укусах. Мосластые коленки грязные, румяные мордочки перепачканы.

Сегодня ребята забрались во двор бабки Ганны, к которой не то, что лазить, а подходить близко девчонкам запрещалось строго-настрого, и что они до поры исполняли. Исполнять-то исполняли, но бабка Ганна оставалась последней в деревне, у кого они не были. И огонёк любопытства, почему им туда нельзя, подзуживал. А любопытство Туманихи дополнительно подпитывали наблюдения за соседским огородом. Никогда девочка не видела, чтобы старуха возилась на своих грядках, которые, однако, всегда были ухожены и прополоты, и высокая картошка на которых была окучена не хуже бабушкиной. Как такое могло быть? Ведь на бабушкином огороде и сама бабушка работала, и приезжавшие на выходные мама Туманихи с опекавшей городскую Гальку тётей Шурой. А кто работал у бабки Ганны? Неужели нечистая сила, которой бабушка пугала внучек?

У Туманихи стучало в висках и сосало под ложечкой, стоило ей заговорить про нечистую силу и колдовство. Слегка заикающийся Витька смеялся над ней, называл дурой и нарочно манил залезть к бабке Ганне — хотел доказать, что никакой нечистой силы не бывает. Откуда он знает? Сам дурак и двоечник. Только и может, что дразниться и крутить пальцем у виска…

Во дворе бабки Ганны, как у всех в деревне, росли обкопанные яблони, а полусгнивший палисадник поддерживала разросшаяся малина. И было обманчиво тихо. В избе тоже ни шороха. Как будто бабка затаилась в укромном месте и ждала непрошенных гостей. Уйти в жару она не могла: древнюю морщинистую старуху давно гнуло к земле, шаги ей давались с трудом, несмотря на палочку, и выходила поэтому она со двора очень редко, только по большой нужде и по холодку.

Витька, младшая Галя и Валя-хвостик в домашних тапках прошмыгнули на огород, а Галя Туманиха задержалась у избы — не смогла удержаться, чтобы не заглянуть в окно.

Внутри оказалась длинная узкая комната-сирота — совсем пустая, если не считать одиноких стола у окна и лавки в тёмном углу. Озаряя убогое убранство избы, на стол без скатерти, часть потемневшей бревенчатой стены и голый дощатый пол падал клином солнечный свет. В комнате не было ни самодельных половичков, как у бабушки, ни рушников на стенах. Что-то чернело в дальних углах — девочка не успела рассмотреть, что. Её подхватила паника пронёсшихся мимо улепётывающих ребят. Все вместе они в один миг продрались через малину и крапиву прямиком на улицу и разбежались.

Гальки устроились на корточках в дальнем углу бабушкиного сада, за старой яблоней, выпустившей в разные стороны от самого основания три толстые корявые ветки.

— Она, она, она, — целую минуту заикалась младшая Галя, пытаясь рассказать то, что им с Витькой привиделось на чужом огороде.

Наконец, девочка отдышалась и ещё больше округлила свои и без того большие круглые глаза:

— Мы смотрим вперёд, а там она хоронится. Мы влево кинулись, а она уже слева нас ждёт. Мы вправо, и она справа. Витька тут как засвистит и давай орать: «Мотаем!» И мы ка-ак побежали, не знаю, куда!

У Туманихи крупные и уши, и нос, и рот, а у черноглазой, с ямочкой на подбородке, городской Гальки — одни глаза. И статью, и лицом младшая сестра очень походит на бабушку и тёток. Не зря тётя Шура говорила про неё маме Туманихи: «Долговязая, в нашу породу. Как мы в детстве. Её скорей, чем Туманиху, за твою примут».

В их семье, заметно перекошенной в сторону женской половины, младшую Гальку принято жалеть. «У тебя мать-отец есть. А она сирота», — объясняли Туманихе мама и бабушка, говоря неправду. В городе жила родная Галькина мать. Только она не могла взять дочь к себе, потому что строила новую семью. Гальку свою поэтому устроила в интернат, из которого тётя Шура забирала её к себе на выходные, а на лето привозила к бабушке. И в думах Туманихи вроде бы получалось, что «сирота» Галька жила не многим хуже неё, от которой мамка не отказывалась, но которую, из-за посменной работы и малоденежья, вынуждена была сдавать на школьную «продлёнку» и «пятидневку», а летом — бабушке или в пионерский лагерь.

Слушая взрослые разговоры, старшая Галя иногда горевала, что взрослые её любят меньше младшей. Она решила, что это не из-за одной жалости. А больше потому, что та Галька для всех «наша», а Туманиха — нет. Ни тётка, ни бабушка никогда не называли её нашей, зато сколько раз они звали так младшую: «Наша Галька, иди сюда!»

И на своё прозвище старшая Галька обижалась. Не нравилось ей откликаться на Туманиху. Хоть мама и приказывала не брать этого в голову. Говорила, что чужие фамилии люди ломают по своей простоте, а не со злобы. И зачем только мама взяла папину фамилию? Вот у городской Гальки осталась бабушкина фамилия, поэтому та для бабушки с тётей Шурой лишний раз — «наша».

На мамины уговоры Туманиха кивала головой, соглашаясь для виду, но всё равно обижалась. Иногда очень горько. Потому что бабушка всё-всё давала другой Гальке. И клубнику всегда ей давала первой. А Туманихе бабушка не всегда давала клубнику. Только, когда останется.

Тяжело вздохнув, Туманиха всё-таки решила прислушаться к взрослым и, обняв Гальку за вздрагивающие плечи, погладила её по голове.

Младшая сестра прильнула к старшей и, вспомнив бабушкин наказ, горько пожаловалась:

— Бабушка нам теперь голову оторвёт.

— Говорила я вам не ходить. Никогда меня не послушаете, — по-взрослому рассудила Туманиха. — Ничего. Не оторвёт нам бабушка голову. Мы ей не скажем.

— А бабка Ганна если расскажет?

— Она не расскажет. Бабушка говорила, что бабке Ганне скучно разговаривать с людьми. Она давно ни с кем не разговаривает.

Тут Туманиха подумала, что ей тоже скучно с людьми. И в школе ей скучно. И с родителями. И в пионерском лагере. И с Витькой. И с Галькой. Неинтересно ей с ними разговаривать. Бегать интересно, а разговаривать — нет. Как будто она и в самом деле «не наша». Как будто не такая, как все, а другая. Заброшена на планету с важной целью, о которой не знает никто из живущих простой жизнью окружающих её людей.

— Галька! Туманиха! — позвала бабушка. — Наша Галька с тобой? Хватит вам носиться! Есть идите.

На обед у бабушки были вкусные постные щи и варёная картошка.

Поев, сёстры почти забыли про пережитые страхи. Когда пили чай с сахаром, который бабушка наколола начищенными зубным порошком металлическими щипцами, младшая вспомнила про конфеты.

— Баб, дай денег на конфеты. Ну, дай, баб. Давно не давала, — начала она привычно канючить.

— Давала я вам денег на этой неделе. Хватит, — сурово ответила бабушка.

— Ну, дай ещё, бабушка. Вкусненького хочется.

— Сахар ешьте. Или не вкусный?

— Конфеты вкуснее!

— Дай, баб, на конфеты! — решила поддержать сестру Туманиха. — Мы одни их не будем есть. Тебе тоже дадим.

— Сказала: не дам. Отстаньте! — совсем сурово отрезала бабушка.

— Баб, а когда бабка Ганна успевает всё делать на своём огороде? — решив, что сегодня конфет не будет, спросила Туманиха.

— Вы чего надумали? — насторожилась бабушка. — Никак к ней ходили?

— Как будто её огорода так не видно! — покраснела старшая внучка.

— Не ходили мы к ней! — поддержала старшую младшая и так искренно соврала, что только плохой человек мог ей не поверить. — Мы послушные, бабку Ганну за сто вёрст обходим!

— Вот и дальше обходите, — бабушкин голос смягчился.

Туманиха облегчённо выдохнула, уловив перемену бабушкиного настроения, и вместе с выдохом её язык освободился от последних застрявших на нём слов про конфеты.

— Мы умницы, — бодро продолжила конфетную тему младшая сестра. — Дай нам денежку. Пожалуйста.

Бабушка поворчала на поднявшийся дружный галдёж и сдалась. Жилистая, сухощавая, она легко поднялась с лавки, подошла к сундуку, покопалась в нём, достала двадцать копеек. Подумав, прибавила вторую монету:

— Нате. Батончиков купите. Триста грамм.

Рассуждать о том, почему свершилось невозможное, было некогда. Надо было хватать деньги, пока бабушка не передумала.

Туманиха крепко зажала монеты в кулачок, и девчонки выкатились из избы, подталкивая друг друга.

На станции тётя продавец в белых халате и повязке-наколке, узнав покупательниц, на всякий случай спросила:

— Может, ирисок возьмёте? Мягкие, только привезли.

Странные люди эти взрослые. Разве могут ириски или батончики, даже самые мягкие, сравниться с шоколадными конфетами с орешками? Выбирать в магазине можно было только между «Каракумами» и «Белочкой». Последний раз девочки покупали «Каракумы», поэтому Туманиха сказала:

— Нам сто грамм «Белочки».

Продавщица бросила на весы семь конфет. Конфеты можно было не взвешивать, а просто отсчитать. И заказывать можно было не сто граммов, а семь штук. Но ритуал есть ритуал, обе стороны его добросовестно исполнили.

На пути в магазин девчонки честно-честно договорились сразу съесть только по одной конфетке, а пять оставшихся принести домой. Однако исполнить уговор у них, как обычно, не получилось. Разве перед городской сладкоежкой, которой конфет перепадает поменьше, устоишь? Она и мёртвого уговорит «ещё попробовать».

Зелёное поле, на котором среди густо поднявшейся ржи весело выглядывали редкие белые ромашки и частые голубые васильки, плавно покачивалось на лёгком ветру и словно прислушивалось, как неспешно возвращавшиеся домой девочки причмокивают и облизываются, смакую шоколадное наслаждение.

— У тебя есть орешки?

— Есть. Маленькие.

— У меня тоже есть. Вку-усно!

— А-га!

Девочкам удалось растянуть блаженство на целых полчаса, после чего бабушке был вручён большой кулёк из плотной коричневатой бумаги, в котором, как обычно, осталась последняя конфетка.

— Я же вам говорила батончиков купить! — укоризненно покачала головой бабушка.

— Батончики невкусные! — в один голос ответили внучки, преданно смотря в бабушкины очи счастливыми блестящими глазками.

Блаженный вкус конфет с орешками стоял во рту, по какой причине Туманиха забыла на время про свои обиды и непохожесть на других людей. Всему девочка была рада, всех была готова любить.

— Бабушка, съешь конфетку! — попросила она от всей души.

— Ну её, — ответила бабушка. — Не понимаю я вкуса конфет. Сахарок лучше.

— Съешь, бабушка. Она такая вкусная!

— Сказала: не хочу. Сами ешьте.

— Ты правда не хочешь? — мгновенно среагировала младшая Галька.

— Правда не хочу.

— Нет, бабушка, нет, — попробовала сопротивляться искушению старшая внучка, ревниво посматривая за тянущимися к столу ручонками младшей. — Это твоя конфета. Мы и так съели больше тебя.

— Бери, Галя, бери, — не послушав, пододвинула бабушка заветный кулёк к шаловливым ручкам.

Ничего Туманихе не осталось, как вздохнуть раз, два и три, смотря на разворачиваемый кулёк, на разворачиваемую конфету, на путь конфеты ко рту сестры, на быстрое движение желтоватых зубов с двумя чёрными промежутками на месте выпавших молочных и на честно протягиваемую ей оставшуюся половинку.

Отказываться от своей доли было глупо. Туманиха отправила её в рот и, по-кошачьи щуря от удовольствия красивые зелёные глаза, стала медленно посасывать нежный шоколад, нащупывая языком крошки дроблёных орешков и продлевая миг наслаждения, насколько только это было возможно.

27 июня 2016 г.

РАЗБИТОЕ СТЕКЛО

«Ум человеческий <…> угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения»

А. С. Пушкин

«…обвиняется в совершении кражи, то есть тайном хищении чужого имущества»

Из приговора

Третий день Николаю Петровичу идти утром ходко. Радостно видеть, как настырно пробивается к земле расплывшийся в мутном небесном мареве матово жёлтый солнечный круг; радостно слушать, как чирикают над головой птички-невелички, и хрумкает под ногами съёживающийся ледок; радостно чувствовать, как пьянит не успевший растерять ночного морозца воздух.

Днём совсем хорошо. Солнышко греет. Земля парит. Пахнет прелой прошлогодней листвой, старой травой и свежестью пробивающихся к свету ростков. Глаза подсматривают за первыми парами уток-крякв на открытых ото льда речных разводьях и перескакивают на попадающиеся навстречу парочки, уже не из одних только подростков состоящие, для которых всё внове. Голова, напоённая разлитыми вокруг ожиданиями, забита чепухой и готова обманываться, стремясь за легкомысленными надеждами и увлекаясь глупыми мечтами. Трудно, в общем, смотреть на окружающее трезвым взором и соображать, что скороспелая весна ещё не скоро победит. Но если посмотреть и сообразить трезво, то как не остановить взгляд на поблёскивающих гладкой корой побегах голых деревьев, замерших в блестящих ожиданиях скорого гона воды и набухания почек, как не отметить скучную стылую землю или обмельчавшую за зиму реку, которую держат в чёрном теле закованные льдом верховые озёра?

Раскрыв, как мог, свои узкие глаза и пошевеливая, принюхиваясь, выглядывающими из ноздрей черными волосками, Николай Петрович, старательно примечая робкие весенние надежды на скорое тепло, на которые хочется, но никак нельзя всерьёз положиться, находил их очень похожими на современные настроения. Вроде бы жизнь при теперешнем государе полегчала, просвет показался, пробудились годами копящиеся ожидания лучшего, и хочется успевать за хорошим, обмирая в счастливых предвкушениях, и обманываться, ожидая скорых и непременно радостных перемен. Но стоит только вглядеться получше, вслушаться или попытаться потолкаться локтями, как ожидания и надежды сменяются разочарованием. Чувствуешь себя обобранным и без будущего. Словно обманщики забрали себе всем обещанную свободу, а честных стреножили, как и прежде, только похитрее, не так явно. И снова хорошо всё только на словах, и те, кто управляют или напускают на себя соответствующий вид, говорят о том, как должно быть, но ничего для этого не делают, а делают прямо противоположное, в свою пользу и во вред народу. Вот и думай, что происходит. Или управленцы продались, или держит их кто-то за горло, как верховые льды до последнего держат половодье, или вечно всем недовольный народ не развивается сообразно ходу времени и до сих пор таков, что с нами каши не сваришь. А скорее всего — решил Николай Петрович — присутствует и держит нас в тоске и без будущего всё из перечисленного, и что-нибудь ещё над всем этим, непонятное и неведомое.

Николай Петрович был в том возрасте, когда о своём будущем переживаешь меньше, чем о будущем взрослых детей и обязанных народиться скоро внуков. И поэтому, хоть бы даже он никогда не верил в бога понятным большинству ритуальным образом, в существовании высших сил давно уже не сомневался — возраст поддавливал. Потому как хочешь верь, хочешь не верь, — а без детского образа косматого, хвостатого и рогатого существа, искушающего людские души, неспособные долго сопротивляться врождённому животному началу и стадным инстинктам поведения, объяснить царящее в жизни безобразие у Николая Петровича никак не получалось.

Из того, что оставляет детей без будущего, больше всего Николай Петрович не терпел заполоняющий реальность выдуманный мир грёз и иллюзий, герои которого живут на всём готовом, красиво и респектабельно, что без эксплуатации остающегося за кадром большинства никак невозможно. И обиднее всего ему было сознавать, что творцами обмана по западным лекалам, прикрытого лубочным национальным колоритом, были, как правило, способные, разумные и работящие люди — можно сказать, свои. Почему они вместо творчества соглашаются на ремесло? Кто и как заложил в их головы негласное задание наперегонки погружать людей в волшебный рабский сон? Зачем отрабатывают и прут против народных интересов? За деньги? Но разве заевшиеся богачи расщедрятся? Неужели мастерам не понятно, что богачи позолотят клетку, но свободы не дадут? Наградят, в лучшем случае, тридцатью сребрениками или чечевичной похлёбкой, да пообещают манну небесную…

Один из таких своих, режиссёр телесериалов, был у Николая Петровича на глазах: жили они в одной многоэтажке эконом класса и раскланивались утром и вечером возле припаркованных у дома машин. Белая пузатая корейская машина режиссёра была под стать крупному моложавому хозяину и его светлому лицу с маленькими глазками и припухшими щеками. Этот доступный автомобиль стал, как решил для себя Николай Петрович, финансовой наградой режиссёру за сериал, прокрученный по центральному каналу. Кино было мелодрамой по женскому сценарию: с любовью, изменами, коварством и обманами, законными и не понятно от кого детьми, болезнями и чудесными излечениями — тягомотный бред с искусно и искусственно накрученными житейскими ситуациями, с высокой степенью нагромождения событий, с красивыми внешне героями, всегда ухоженными и модно одетыми, с интерьерами из модных журналов, с тихими, малолюдными, утопающими в зелени пригородами, где улицы всегда чистые, газоны пострижены, дороги ровные, машины дорогие, а быт украшен фальшивым блеском, любимым элитой со времён «потёмкинских деревень».

Фильм мало выбивался из мутного телевизионного потока, просмотр которого вводил Николая Петровича в ступор хуже рекламы. «Как ты не можешь отключаться?» — регулярно удивлялась его негодованию жена, умевшая под телевизор заниматься своими делами. «Был бы женщиной, отключался!» — огрызнулся в обед на супругу Николай Петрович, злясь на режиссёра, которому утром, как обычно, желал здоровья. «Что же ты, брат, делаешь? — мысленно обращался он к режиссёру. — Неужели не понимаешь, за кого тебя держат? Неужели надеешься, что тебе дадут снять кино, о котором мечтаешь? Не дадут. И народных денег на своё кино, как на „Двадцать восемь панфиловцев“, тебе не собрать. На что-то одно миром сложиться можно, но системно складываться у нас не получится. Деньги у государства и богачей. А им что нужно? Увести от реальности. Вот и будешь всю жизнь снимать про выдуманную любовь, выдуманные страсти и выдуманные проблемы… Или воровскую романтику освоишь. Милое дело поснимать про бандитов и полицию с милицией. Это можно. И уж постарайся, пожалуйста, выдавить из нас слезу и заставить пожалеть и ловцов, и беглецов, и жертву. Впрочем, жертву жалеть не требуется…»

Причиной накатившего на Николая Петровича сегодняшнего раздражения было письмо, полученное им утром по пути на работу и лежащее теперь в боковом кармане куртки.

Письмо было судебное, с приговором вору, разбившему стекло в машине Николая Петровича. Николай Петрович два раза перечитал приговор за своим рабочим столом — спокойно и внимательно, как привык разбирать любые вопросы. Читая второй раз, он старался не обращать внимания на раздражающие грамотного читателя описки, ошибки, лишние и недостающие запятые, повторения и вложенные в предложения одинаковые обороты — вестники прикрытых «именем Российской Федерации» чиновных пробелов в образовании вкупе с загруженность. делами, спешкой и замыленным взглядом.

Судебное письмо уличало Николая Петровича, считавшего себя человеком осторожным и обстоятельным, в непредусмотрительности и от этого, как он не убеждал себя, что всего не предусмотришь, выходили у него одни переживания.

Непредусмотренное случалось с мужчиной раз в десять-пятнадцать лет. Из краж это были пропавшие деньги из кармана пальто в школьной раздевалке, вытащенный в переполненном автобусе кошелёк и теперь вот барсетка, украденная через разбитое стекло автомобиля. Все кражи были обидные, предсказуемые и прочитываемые задним умом. Особенно последняя, которая вообще стояла особняком, если учесть накрывший Николая Петровича год назад нервный срыв и вынужденное лечение в дневном стационаре.

Результатом месячного хождения к психиатрам стали не только вновь послушные хозяину руки-ноги, пропавшая дрожь пальцев, переставшее скакать давление и восстановленный сон, но и появившиеся холодное чувство некоторой отстранённости от жизни и взгляд со стороны на свои и чужие поступки. Отстранённость эту Николай Петрович полагал поначалу временным следствием специфического лечения. Но вот и пугавшая его поначалу медлительность движений прошла, и мысли в голове задвигались быстрее, и пустота окутавшего было Николая Петровича спасительного равнодушия наполнилась знакомыми переживаниями, а привычного накала эмоций больше не было, и частичка души, отделившаяся и отдалившаяся от него при лечении, будто бы не собиралась воссоединяться с хозяином, продолжая наблюдать за происходящим со стороны. Этот отстранённый наблюдатель всё время чего-то думал, анализировал и размышлял, параллельно и независимо от текущей хозяйской деятельности, отчего в Николае Петровиче заметно прибавилось смирения, задумчивости, рассудительности и желания разобраться в своих и чужих бедах, даже если приходилось возвращаться к одному и тому же много раз. Как к краже из машины, приключившейся восемь месяцев назад.

Дело о краже велось урывками и затянулось. То забудет государственная машина про Николая Петровича, то вдруг прокрутится одна из её шестерёнок, и дознаватель призовёт потерпевшего разбираться с очередной выявленной накладкой.

Наконец, дело закрыли, и лежащее в кармане письмо с судебным приговором освобождало Николая Петровича от лишней заботы. Однако освобождение это мужчину не радовало, казалась похожим на эйфорию после болезни, когда закрашенный серыми красками мир заиграл цветами, обманчиво обещая полное и скорое выздоровление.

Освобождённый Николай Петрович чувствовал себя неуютно — так, как будто позавчера только лазил внутри машины, выковыривая осколки разбитого стекла из труднодоступных мест, вчера безуспешно искал новое стекло подешевле, а сегодня с облегчением смотрел на вставляющего стекло старшего сынишку, который сам же его и купил.

А ещё ему было не по себе от вызванных из памяти солнечных бликов июльского полдня и крутящегося в них подозрительного молодца в чёрных одеждах, искоса подсматривающего за вылетевшим из институтской проходной Николаем Петровичем, отставшим на пару минут от общего обеденного потока.

Парень в чёрном вразвалочку шагал по стоянке машин, говоря по телефону. Или делал вид, что разговаривает. А на бордюре, около заднего колеса припаркованного автомобиля Николая Петровича, притулилась пустая коричневая картонная коробочка из-под йогурта. Николай Петрович отметил эту коробочку боковым зрением, когда открывал и закрывал машину, доставая с заднего сиденья пакет с вещами, которые нужно было отнести невестке в съёмную квартиру неподалёку, куда проще дойти, чем доехать.

Пока он возился с пакетом, разговаривающий по телефону чужак с татуировкой на запястье подошёл к машине и остановился неподалёку, на газоне за тротуаром.

Захлопнув дверцу, Николай Петрович запнулся — хотел спросить у парня, почему тот не выбросил пустую коробочку в урну.

Сиротливая вытянутая коричневая коробочка на камне и одинокий высокий парень в чёрных брюках и тёмной обтягивающей поджарый торс рубахе с рукавами, длины которых едва хватало закрыть руки, когда они были опущены, — эта коробочка и этот парень выбивались из светлого июльского окружения и точно подходили друг другу. Без всяких сомнений коробочку из-под йогурта у машины оставил чужак, и Николая Петровича подмывало спросить его походя, зачем. Он бы и спросил, если бы незнакомец не смотрел в сторону, рисуясь профилем, и не беседовал, цедя словами, с далёким «братаном».

Парень в чёрном был мутный, с нижних ступенек блатной иерархии, как уверенно о нём мог судить Николай Петрович и каждый житель нашей страны, наученные сменяющими друг друга на голубом глазу полицейско-воровскими сериалами.

Следом Николай Петрович припомнил мягко греющее ласковое солнышко и себя, возвращающегося в разгар обеденного перерыва к опустевшей институтской стоянке, где осталось три или четыре машины, включая одинокую, на отшибе, «ласточку» Николая Петровича.

Пока подходил, из проходной вышла давняя знакомая.

«Привет.» — «Здравствуй. Далеко собралась?» — «Размяться немного. Одеревенела от сидения. Как дела, Коля? Как давление?» — «Нормально. Радуюсь лету. И спокоен, как слон. У тебя как дела?» — «Тоже болячки свои залечила, тоже радуюсь. Я тебе не говорила, что Руслан женил старшего?» — «Говорила». — «Ой, что это? Стекло… Чья машина?» — «Моя». — «Боже мой! Что делать? Украли что-нибудь?» — «Барсетку, похоже, вытащили». — «Деньги были, документы?» — «Денег немного. Карточка банковская. Права». — «Наверно, полицию надо вызвать? В банк позвони. Я сейчас свою карточку достану, подскажу номер.»

«Алё, девушка, здравствуйте. У меня карточку украли. Заблокируйте её, пожалуйста.» — «Последние цифры номера помните? Ваше имя? Кодовое слово?.. Ваша карта заблокирована. Обратитесь за новой в ближайшее отделение банка».

«Заблокировал? А я телефон полиции нашла. Звони.»

«Алё, девушка, у меня стекло в машине разбили.» — «Из машины что-то пропало? Деньги? Документы? Где это случилось? Когда? Вы где находитесь? Никуда не отлучайтесь. Ждите сотрудников.»

«Приедут? Надо ждать. Какое несчастье! Коль, можно, я пойду?» — «Конечно, иди. Спасибо за помощь».

На круглом лице знакомой — гримасы испуга и переживаний. В голосах банковской и полицейской дежурных — сочувствие. Лицо Николая Петровича как маска. Досада наружу не прорывается. И нутро у него не ходит ходуном, как заходилось бы до болезни, а вяло и плохо соображает, что делать.

Приехал сын, похлопал дверью машины, насыпав в салон мелкие кусочки державшихся на краях волн битого стекла. После него в салон полез Николай Петрович: проверил содержимое бардачка, рассыпав на сиденья и в дверные щели последние колючие остатки.

«Хорошо, хоть паспорта в сумке не было. Что же ты, папка?» — «Да вот, сглупил.»

Объяснять сыну было нечего и незачем. Что толку от того, что сумочку Николай Петрович оставлял в машине только возле института, где никогда никаких хулиганов не бывало? Или от того, что прилаженную между водительским и пассажирским креслами барсетку в затемнённые задние стёкла не было видно совсем, а в передние надо было ещё присмотреться, чтобы увидеть?..

Мимо переминающихся Николая Петровича с сыном протёк ручеёк сотрудников, возвращающихся после обеда. Полупустую стоянку заполнили машины, прикрыв мозаику битого стекла на асфальте. Часа через полтора подъехала белая «Газель» с оперативниками: четверо рассудительных ребят в гражданской одежде, немногим старше сына Николая Петровича; с ними худощавая женщина-майор, некрасивая, с открытыми коленками. Женщина не командовала — присутствовала, наблюдая, как ребята расспрашивают потерпевшего, записывают показания, снимают отпечатки пальцев на машине и дактилоскопируют Николая Петровича и его сына.

«Вы трогали дверцу? А сын? Залапали всё. Отпечатки двух людей. Ваши, скорее всего. Не надо было лазить в машину.» — «А как нам было посмотреть, что пропало? И вообще.» — «Это понятно. Но лучше было подождать… Парня, которого вы подозреваете, можете описать? Нет? Сколько ему на вид? Брюки какие на нём были? Рубашка какого цвета? Чёрного или тёмного?» — «Я его мельком видел. Рост помню, фигуру, манеру держаться. Увижу — узнаю, описать тяжело… Вот эта коробочка от йогурта должна быть его.» — «Наколка у него какая была? Купола?» — «Не могу сказать. Он держал телефон у уха, рукав рубашки у него сполз с запястья, и стала видна наколка. Какой рисунок — не знаю, не всматривался. И вообще я в парня не всматривался. Отметил боковым зрением, что чужой, и всё.» — «Вы про коробочку, что стоит около колеса? Её не трогали? Тогда мы её заберём. Можете ещё что-нибудь пояснить? Сумочку свою в какую сумму оцениваете?.. То есть общий ущерб получается незначительный, меньше пяти тысяч.» — «А стекло, которое надо вставлять? А пошлина за документы?» — «Это не в счёт. Только деньги считаем пропавшие и вещи. На остальное можете заявить гражданский иск, когда вора найдём… Неужели никто не видел момента кражи? Расспросите хозяев машин с регистратором, которые оставались на стоянке. Может, регистратор у них был включен? Может из кабинетов, окна которых выходят на улицу, кто-то что-то видел или слышал? Камера на здании, на втором этаже, смотрит на стоянку. К сожалению, не в сторону вашей машины. Но вы всё равно попросите с неё запись и принесите потом дознавателям. В-общем, идите на работу, пока мы тут оформляем бумаги, узнайте, что сможете.»

Пробежав кабинеты с окнами на стоянку, Николай Петрович нашёл единственного чего-то видевшего сурового старика с колючим взглядом и крепким, точно из камня вырезанным, подбородком

«Твою машину обокрали? Что взяли?» — «Немного денег. Права… Вы не видели?» — «Нет. Я ведь у окон не дежурю. Но подозрительного типа видел. Он долго крутился на стоянке, часов с двенадцати. Приблатнённый хлопец. Кулинича Саши машину обходил. Я Кулиничу звонил. Хотел сказать, что у его машины крутятся. Не дозвонился». — «Высокий такой хлыщ, в чёрном? И пил из горла?» — «Ну да, в тёмном. Вроде как ждёт кого-то и что-то потягивает. Не пиво. Не из бутылки пил. И не из банки… Я так и думал, что он машину присматривает.» — «Я этого чужака тоже видел. Йогурт он пил из коробки, а пустую мне у колеса оставил.»

Потом, вместе с сочувствующим дежурным, Николай Петрович ускоренно просмотрел обеденную запись с камеры наблюдения под именем «Фонтан». Камера захватывала правую половину стоянки и загаженный подкармливаемыми кряквами и голубями сквер, на котором никогда никакого фонтана не было. Вор, как окрестил для себя Николай Петрович подозреваемого им молодца, попал в кадр три раза. Почти за час до начала обеда он, попивая из той самой, виденной наяву коробки с йогуртом, крутился у чужих машин так, как живописал старик. К сожалению, разрешение камеры было плохим — размытое лицо, размытый рисунок наколки и нечёткие цвета одежды новой информации не добавили.

«Пап, ты где пропал? Давай быстро назад.»

Вернувшись, Николай Петрович рассказал полицейским то малое, что узнал, и расписался в готовых бумагах.

«Возьмите листок с номером постановления. Этот номер будет записан у дежурного. Пока не заведут дело, ссылайтесь на него. Если у кого-то возникнут к вам какие-либо вопросы, пусть звонят в полицию и называют этот номер. И обязательно скопируйте и принесите нам запись с камеры наблюдения. Знаете, куда приходить? Покажете дежурному паспорт, скажете: на третий этаж, к дознавателям.»

Дома Николай Петрович внимательно просмотрел записанные кадры с чужаком в тёмной одежде, пытаясь разобрать черты лица, цвет брюк и рубашки — бесполезно. На следующий день он понёс видеозапись в полицию. Попал в обеденное время. Потоптался на третьем этаже перед закрытыми комнатами, слушая женские голоса за дверями, пока из одной не вышла, ковыряя в зубах языком, приезжавшая накануне майор с голыми коленками.

«Вы к кому?» — «Меня просили принести запись с камеры наблюдения. Вот, принёс, что просили, хочу отдать.» — «Вы по краже из машины? Вашего вора поймали вчера в другом районе. А запись надо приобщать к делу… Алёна, поговори с потерпевшим. Это по вчерашнему происшествию с машиной.»

«У вас флэшка? Вы знаете, я пока не могу даже её посмотреть. На компьютере нет нужного проигрывателя. И приобщить как вещественное доказательство не могу. Постановление на подписи. Сегодня прокурор точно не подпишет. Завтра или послезавтра. То есть получается в понедельник… Вы знаете, что. Скопируйте свою запись на диск и принесите нам его через неделю, когда дело уже точно будет у меня. А лучше всего, подождите, когда я вас сама вызову. Ваш телефон у меня есть. Всё равно я вас буду вызывать. Ждите звонка, хорошо?»

Обещанного звонка из полиции не было два месяца, что помогло Николаю Петровичу определиться с нужностью его показаний.

«Николай Петрович? Это дознаватель Рожкова из Волжского отдела внутренних дел. По краже из вашего автомобиля. Сможете подойти завтра к нам?» — «Смогу. А то я уже решил, что про меня забыли.» — «К сожалению, ваше дело тормозят некоторые обстоятельства. Я вам всё расскажу, когда придёте. Завтра в двенадцать сможете подойти?» — «У меня диск лежит с записью камеры наблюдения, заснявшей подозреваемого. Принести?»

На следующий день Николай Петрович нашёл в комнате дознавателей двух тридцатилетних девиц в гражданской одежде, сидящих друг против друга у окна.

Рожковой была та, что слева. Присевший к женщине Николай Петрович без труда разобрал в быстрых глазах напротив свою классификацию — законопослушный мужчина, не доставляющий хлопот. В ответ он описал для себя собеседницу как исполнительницу, не задающую лишних вопросов, — скорее настырную, чем сомневающуюся, и скорее замужнюю, чем одиночку.

«Давайте диск, я оформлю изъятие, а вы пока почитайте результаты экспертизы. Пальчики на машине ваши и сына. Других нет.» — «А на коробочке из-под йогурта, которую изъяли?» — «Коробочка пропала, к сожалению. И протокола изъятия по ней нет.» — «Жалко. Его эта коробочка была». — «В принципе это не важно. Товарищ признался, его показания вашим не противоречат. Почитайте с экрана свои показания. Если всё правильно, то я печатаю, вы расписываетесь.»

«…Здесь запятые лишние, а здесь пропущены. Слова в этом предложении я бы переставил местами… И „а“ вот здесь надо поправить на „о“, а здесь „и“ на „е“. Ещё запятую поставить. И тут.» — «Теперь всё? Печатаю?.. Подписывайте здесь, здесь и здесь. Ещё здесь. И здесь. На протоколе изъятия диска забыли расписаться. Теперь всё. Я вас ещё вызову один раз, ознакомиться перед закрытием дела, хорошо? К сожалению, закрыть дело пока не могу. Не хватает подписей обвиняемого. Никак не могу его вызвонить.» — «Мне говорили, что его поймали, и он сидит.» — «Правильно говорили. Он уже месяц отсидел. За другую машину, на которой попался. Сейчас отпущен под подписку.» — «Так теперь вы его не найдёте.» — «Найдём, не переживайте. Просто дело затягивается.» — «Когда найдёте, вспомните про видеозапись, пожалуйста. Я отметил время, когда на ней несколько раз появляется мой подозреваемый. Будете разговаривать с вором, сравните с тем парнем, который на записи. Тот или нет? Не хотелось бы ошибиться.» — «Сравним. Хотя сами же говорите, что на записи всё расплывчато… Ваш это вор. Вот его показания. Будете читать?» — «Да… Спасибо. А всё-таки, проверьте по видео. Лицо там размыто, конечно, но фактура, рост, манера держаться — это есть.»

Следующий звонок из полиции состоялся ещё через два месяца: «Николай Петрович? Дознаватель Брусникина. Мне передали ваше дело по машине… Нет, пока не закрываю. Есть несколько вопросов. Вы не могли бы завтра подойти на десять минут?»

Брусникина оказалась потеющей молодой толстушкой в трикотаже, обтягивающим складки оплывшей фигуры, — капитан полиции, как следовало из бумаг растолстевшего дела.

«Теперь я веду это дело. Есть вопросы по вашим показаниям. И мне пришлось переделать протокол изъятия диска, нужна ваша подпись. Вы ведь передавали диск с видеозаписью?» — «А вы вора нашли? Его подписей не хватало.» — «Ваш вор сейчас сидит в Воронеже. За серьёзную кражу. По вашему делу его осудят, скорее всего, особым порядком и заочно. Он со всем согласен.» — «А как я узнаю, что тот, кого осудят, похож на подозреваемого мной типа, записанного камерой наблюдения?» — «Ваша запись приобщена к делу как вещественное доказательство… Нет, я её пока не смотрела. Другие товарищи смотрели».

Жировые складки от ёрзанья на стуле зашевелились, выразив молчаливую досаду на то, что грамотный и положительный с виду человек задаёт глупые вопросы. Николай Петрович второй раз в этом кабинете словно увидел себя другими глазами и прочитал чужие мысли.

Решив быть последовательным, он оценил свою собеседницу.

Любит компании. Веселушка в неформальной обстановке. За что нравится принявшим на грудь мужчинам. Которые за это нравятся ей. Разведена. Живёт одна, с ребёнком.

«В пятницу или на следующей неделе я еду в командировку в Воронеж. Знакомить Цикипало с делом. Потом вызову вас. Потом закрываю дело и передаю его в суд… Если не хотите лишний раз ко мне приходить, можете сейчас расписаться, что ознакомлены и согласны.» — «Я и в суд не хочу идти, если этого Цикипало туда не привезут.» — «В суд вам идти придётся. Судья вас обязательно вызовет. Может, она решит и Цикипало этапировать. Хотя вряд ли, конечно. Зачем государству тратить средства, если все со всем согласны? И так полгода расследуем.»

В суд Николая Петровича вызвали уже после Нового года.

«Здравствуйте, Николай Петрович. Судебный участок №2 Волжского района. Мы отложили на две недели рассмотрение дела Цикипало из-за вашей неявки на заседание. Извещение с новой повесткой я вам отправила.» — «Я не получал повестку. То есть извещение мне принесли поздно, семь суток прошло, и ваше письмо с почты отослали обратно. С таким маленьким сроком ожидания я и повторную повестку могу не получить.» — «Приходите без повестки. 27-го числа к 12-ти часам сможете? Запишите дату и наш адрес… Так мы вас ждём. Накануне заседания напомню по смс. Не забудьте взять с собой паспорт.»

27-го судебное заседание не состоялось: не пришёл защитник. Пока выясняли, что адвокат неожиданно ушёл в отпуск, судья выглянула из своего кабинета полюбопытствовать на дожидающегося в коридоре потерпевшего. Чёрная мантия выгодно скрывала полноту сорокалетней на вид женщины среднего роста с бойкими глазками, перехватившими взгляд Николая Петровича. Мужские глазки даму успокоили, уловив суть невзыскательного человека.

Николай Петрович, прочитав на том же подсознательном уровне свою оценку, уже известную ему по мыслям дознавательниц, не обиделся. С некоторых пор выглядеть в чужих глазах простаком казалось ему удобным. В глазах не задирающей нос, а профессионально любопытствующей приятной дамы — тем более.

Выглянув второй раз, судья пригласила Николая Петровича в кабинет.

«Ничего у нас сегодня не получается. Вас мы вытащили, а адвокат уехал, не предупредив. Придётся вам ещё раз к нам подойти. Сможете через три недели? В десять часов вам будет удобно? Секретарь вам сейчас выпишет повестку… Оля! Подойди, пожалуйста.» — «Я хотел узнать про обвиняемого… Он будет присутствовать?» — «Нет. Цикипало у нас в Воронеже. Сидит. Больной. Туберкулёзник. Он во всём признался и на всё согласен.»

Николай Петрович, выпровоженный вместе с секретарём в приёмную, огорчился от того, что не увидит и не рассмотрит вора. Вдруг это не тот парень, лицо которого мутно плыло в памяти Николая Петровича?

Комната, в которой секретарь Оля выписала потерпевшему повестку, была основательно завалена папками. Стопы дел занимали встроенные шкафы, письменные столы и дальний, у окна, угол, делая трудящихся в окружении бумаг двух девушек похожими одновременно на тянущих непосильную ношу муравьёв и на молчаливо шуршащих серых мышек.

Спустя три недели обстановка приёмной не поменялась — те же груды дел и разительно контрастирующие с разбитной судьёй молчаливые помощницы. Зато запомнившийся Николаю Петровичу сонным коридор перед кабинетами участков гудел как улей. Выглянула знакомая уже судья, озабоченно переговорила с присевшим около Николая Петровича адвокатом — пожилым высоким мужчиной с вытянутым лицом и прямой, не по возрасту, спиной. «Не видели прокурора?» — «Не было пока». — «Три участка в одно время. Нам надо первыми перехватить. Иначе не дождёмся.» — «Да, я тут беседовал с Михаилом Борисовичем. У него спор четырёх семей, и никакого согласия между ними.» — «А у Ирины Сергеевны деревенская распря. А я никак прокурора не вызвоню. Надо напомнить, что ему сначала к нам, где всё просто. Вы тут следите. Попробуйте перехватить, если у меня не получится.»

Из подслушанного разговора Николай Петрович понял, что к неизвестной Ирине Сергеевне сидит худой и хмурый работяга-папа с непоседливой девочкой-подготовишкой и натужно развлекающей её мамой с гнилыми передними зубами.

Группа возбуждённых женщин и решительных мужчин средних лет у дальней стены — это те, кто не желает договариваться.

Скучающий возле них лысый толстячок в коричневой кожаной куртке — Михаил Борисович, переговоривший с коллегой-адвокатом не столько о клиентах, как невольно подслушал Николай Петрович, сколько о машинах, глотающих дорогой бензин, как воду…

Ожидание затягивалось. Накачиваемый чужими флюидами, Николай Петрович начал чувствовать себя так, словно это он, а не сидевший в далёком Воронеже вор и государство ввёл в лишние растраты на расследование пустяка, и другим мешал решать более важные дела.

Впрочем, судья не позволила Николаю Петровичу долго раскаиваться. Вырвавшись чёрной молнией из кабинета, она почти схватила за руку высокого малого в сером пиджаке, лет тридцати, долго разговаривавшего на лестнице по телефону и только-только шагнувшего в коридор: «Ко мне, ко мне! Сначала ко мне.»

Суд занял минут двадцать вместо десяти, обещанных молодому обвинителю. После вступления с изложением сути дела судья предложила послушать потерпевшего. Затем малый в светлом пиджаке зачитал собранные по делу доказательства и предложил наказание. Адвокат, успевший за разговорами подписать у судьи бумаги на свой гонорар, попросил учесть уже многократно учтённое и проявить к вору милосердие. На чём судебное заседание и закончилось.

Подсматривая в приговор, Николай Петрович вспомнил сказанное всеми почти дословно.

Судья (скороговоркой): «Мировым судьей судебного участка №2 Волжского района В*-ой Л.Н. при секретаре Ш*-ой О.Т. в открытом судебном заседании рассматривается уголовное дело в отношении Цикипало Юрия Михайловича, 01.02.1995 года рождения, уроженца города Харьков, Украина, гражданина республики Украина, имеющего среднее образование, холостого, не военнообязанного, не работающего, зарегистрированного по адресу: Украина, Харьковская область, Балоклеивский район, п. Червонный Донец, — судимого 11.08.2016 мировым судьей судебного участка №2 Центрального района по ч.1 ст.158 УК РФ к 160 часам обязательных работ, освобожденного в соответствии с ч.3 ст.72 УК РФ от отбывания наказания в связи с полным отбытием наказания, обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного ст.158 ч.1 УК РФ.

Присутствуют государственный обвинитель — помощник прокурора Волжского района Б*-ов М.М., защитник Ш*-ов А.И., представивший ордер № *** от 27.02.2017г., потерпевший С*-ов Н.П.

Подсудимый Цикипало Ю. М. в судебное заседание не явился. Он представил в суд заявление, в котором просил рассмотреть уголовное дело в отношении него без его участия, с предъявленным ему обвинением согласился, вину признал полностью. Государственный обвинитель, потерпевший, защитник не возражают против рассмотрения уголовного дела в отсутствии подсудимого.

Цикипало Ю. М. обвиняется в совершении кражи, то есть тайном хищении чужого имущества. Преступление совершено при следующих обстоятельствах.

14.07.2016 г., в период времени с 12 часов 45 минут по 13 часов 20 минут, у Цикипало Юрия Михайловича, находящегося возле дома №32 по улице Н***, возник прямой преступный умысел, направленный на тайное хищение чужого имущества из припаркованного возле указанного дома автомобиля марки «Шевроле» государственный регистрационный знак X***, в салоне которого находилась барсетка с имуществом, принадлежащие С*-ву Николаю Петровичу.

С целью реализации своего преступного умысла, Цикипало Юрий Михайлович изыскал орудие совершения преступления — камень. Реализуя свой преступный умысел, действуя из корыстных побуждений, Цикипало Ю. М. в указанное время в указанном месте, осознавая незаконный характер своих действий, думая, что его никто не видит, и его действия останутся незамеченными, используя камень, специально приготовленный им для облегчения совершения преступления, разбил стекло в передней водительской дверце вышеуказанного автомобиля по ходу движения транспортного средства. Затем тайно, свободным доступом из салона автомобиля, похитил барсетку черного цвета, стоимостью 1000 рублей, в которой находились денежные средства на общую сумму 3000 рублей.

После чего Цикипало Ю. М. с места совершения преступления скрылся и распорядился похищенным имуществом по своему усмотрению. Своими умышленными действиями Цикипало Ю. М. причинил С*-ву Н.П. материальный ущерб на общую сумму 4000 рублей.

Материалами предварительного следствия установлено следующее.

Цикипало Ю. М. прибыл из республики Украина на территорию Российской Федерации, имея с собой 2000 евро. Изначально он приехал в г. Воронеж, затем отправился в г. Ростов-на-Дону, далее через г. Москву в г. Санкт-Петербург, а 08.07.2016г. приехал из Санкт-Петербурга для дальнейшего проживания в наш город. На учетах в РФ он нигде не состоит. Хочет пояснить, что по прибытию в город он нашёл себе комнату по указанному адресу. Комнату он нашел по объявлению, хозяйкой была женщина по имени Наталья, а администратор Марина, каких-либо других данных он не знает. Он оплатил аванс и заселился по указанному адресу, далее хотел начать оформлять документы на беженство с последующим устройством на работу. Со слов хозяйки он понял, что проживает в Волжском районе города.

В конце недели у него сложилось сложное материальное положение, так как денежные средства закончились, а на работу его не брали без регистрации.

14.07.2016 года приблизительно в 9 часов он вышел из дома и отправился гулять по городу. Он прошел несколько дворов и в одном из них, улица ему не известна, проходя мимо автомобиля марки «Хендай» темного цвета, увидел в салоне автомобиля сумку коричневого цвета, которая лежала на переднем водительском сиденье. Он подумал, что в сумке могут быть денежные средства и ценные вещи, и решил похитить данную сумку. После чего поднял с земли камень, подошел к автомашине со стороны водителя, камнем разбил стекло водительской двери, вытащил указанную сумку и резко побежал в сторону дома, поскольку не знал, куда можно спрятаться. Скрывшись во дворах, он открыл сумку и увидел, что в ней ничего нет, кроме документов. Какие там были документы, не смотрел, так как его интересовали только денежные средства и ценные вещи. Сумку с документами он выкинул. Хочет указать, что отчетливо осознавал то, что совершает преступление. В содеянном раскаивается, вину признает полностью.

В этот же день он решил еще раз попробовать похитить имущество аналогичным способом, поскольку у него было тяжелое материальное положение. Находясь в Волжском районе, во дворах домов каких не знает, улицы не помнит, проходя мимо автомашины марки «Шевроле» темного цвета, он увидел барсетку черного цвета с ремешком, а также бумажник. Он нашел неподалеку камень и, осмотревшись по сторонам, разбил камнем окно с водительской стороны. Куда выкинул камень, он не помнит, так как, схватив указанное имущество, бросился бежать. Во дворах, где именно не помнит, он начал осматривать похищенное имущество. Где что находилось, он также не помнит. Из ценностей он завладел всего 3000 рублей разными купюрами, номинала не помнит. Остальное имущество, а именно банковскую карту и водительское удостоверение, он выбросил. Куда именно выбросил, не помнит. Возможно, во дворах он выкинул их в мусорный контейнер вместе с барсеткой, которая, на его взгляд, материальной ценности не представляла. Вырученные денежные средства он потратил на свои цели.

Из показаний Цикипало Ю. М. усматривается, что, совершая преступление, он полностью осознавал свои действия. Вину по предъявленному обвинению признает полностью, в содеянном раскаивается».

Судья подняла голову от бумаг: «Потерпевший, изложите суду свои показания.»

Встав, Николай Петрович запнулся, не зная с чего начать. Сложившийся у него образ вора отличался от представленного судьёй, и ему хотелось рассказать об этих отличиях. Но будут ли его слушать? Захотят ли разбираться в мелочах, которые могут казаться важными ему одному?

Николай Петрович полагал, что полицейские, с которыми он общался, выполняли свою работу честно. Честными ему казались и общительная судья, и скромный парень из прокуратуры, и пожилой защитник. Однако, между выполнять и выполнить находилось много мешающих работе неудобств и проблем: как личных, вроде сложной личной жизни капитана полиции Брусникиной или пожирающего бензин двигателя машины адвоката, так и одинаковых для всех недообразованности, недофинансирования, загруженности бумагомаранием, давлении ведомственных интересов и прочего, выставляющих работникам рамки дозволенного и постоянно вынуждающих их торопиться, всегда и во всём не успевать, а значит, вынужденно закрывать глаза на многие мелочи со всеми вытекающими отсюда последствиями. А в результате этой общей спешки получались описание кражи, мотивов и поведения вора, расходящиеся с некоторыми твёрдо известными Николаю Петровичу деталями.

Честные люди уклонились от адекватного представления реальных событий и позволили тем самым людям нечестным этим воспользоваться.

У Николая Петровича получалось, что вор — если им действительно был отсутствующий здесь Цикипало — уже вовсю пользовался созданным себе образом жертвы болезни и обстоятельств, которую нужно жалеть. Однако тот приблатнённый парень, которого видел Николай Петрович и которого подозревал, имел здоровый вид и если пробуждал какие-то чувства, то никак не жалость, а опаску.

Если же признавшийся Цикипало взял на себя чужую вину, чего Николай Петрович исключить не мог, то это было совсем плохо, сводя итог работы честных людей даже не к нулю, а в область отрицательных значений.

По версии следствия, Цикипало шёл незнакомыми дворами по незнакомой улице и случайно набрёл на машину марки «Шевроле». — Врёт парень. Часа полтора, как зафиксировала камера, он бродил по стоянке около института, выбирая удобное время и жертву.

И не случайно Цикипало увидел в машине барсетку с ремешком, а также бумажник. Не так-то легко было увидеть сумочку, лежащую между сидениями. А как можно увидеть бумажник в закрытой барсетке?

Цикипало «хотел начать оформлять документы на беженство с последующим устройством на работу» — отмазка для простаков.

«Тяжёлое материальное положение», «вину признаёт полностью», «в содеяном раскаивается», «имеет хроническое заболевание» — и что, требуется пожалеть? За то, что разбил одну машину, затем — вторую, попался на третьей и был осуждён на 160 часов? А нагловатый взгляд, полная спокойствия гульба по стоянке и выжидательная позиция у машины? А коробочка из-под йогурта у колеса, как вызов?..

Но как Николаю Петровичу понятно и коротко изложить свои сомнения? С чего ему начать? И надо ли морочить людям голову, перебивая заданный ими настрой побыстрее закончить?

Взгляды с трёх сторон подгоняли Николая Петровича, и, не придумав ничего лучшего, он принялся пересказывать не то, о чём думал, а что показывал на следствии. Рассказ его поэтому оказался в общем духе расследования — торопливым и незавершённым. Короткое описание подозреваемого, упоминания про видеозапись и пропавшую из дела коробку йогурта — вывести из этого сомнения, которые вывел для себя Николай Петрович, было нереально.

В приговоре показания потерпевшего были приведены почти буквально: «С*-ов Н.П. пояснил, что он проживает с женой, имеет в собственности автомобиль „Шевроле“, государственный регистрационный знак X***, в кузове синего цвета. Он ежедневно на данном автомобиле ездит на работу в институт. Около института имеется стоянка для автомобилей сотрудников института. 14 июля 2016 года он утром, как обычно, приехал на работу. Машину поставил на стоянку возле института около 8 часов утра и пошел в здание института. Во время обеда в 12 часов 45 минут он вышел из здания института и подошел к автомашине, взял из багажника автомашины сумку и пошел по делам. Когда он находился на стоянке, то около своей машины заметил пустую коробочку из-под йогурта и незнакомого молодого человека, высокого, одетого в рубашку темного цвета, у которой были закатаны рукава по локоть. Этого молодого человека он видел впервые. Когда С*-ов вернулся к своей автомашине около 13 часов 20 минут, то увидел, что в автомашине, на которой он приехал, разбито стекло в передней водительской дверце. После чего он осмотрел свою машину и обнаружил, что отсутствует принадлежащая ему барсетка с документами, которую он оставил в машине между водительским и передним пассажирским сидением. Данную барсетку он оценивает в 1000 рублей, так как она была в хорошем состоянии. В барсетке находились водительское удостоверение, зарплатная карта „Сбербанка России“ и бумажник с принадлежащими ему денежными средствами в сумме 3000 рублей, какими купюрами точно не помнит. От кражи ему причинен ущерб на общую сумму 4000 рублей, который является для него незначительным. На здании института имеется видеокамера. Он попросил руководство института предоставить ему видеозапись от 14.07.2016 за период времени с 11.30 по 12.30. После чего ему был предоставлен диск с данной видеозаписью. При просмотре данной видеозаписи, в обзор камеры попадает молодой человек с коробочкой йогурта, который подходит к чужой автомашине темного цвета, припаркованной на стоянке около института, и потом из обзора камеры видеонаблюдения пропадает. Данного молодого человека он видел, когда тот стоял около его автомашины. Коробочку от йогурта, который пил молодой человек, С*-ов видел на земле около своей машины и понял, что этот молодой человек и совершил хищение.»

Защитник поспрашивал Николая Петровича, компенсирован ли ему материальный ущерб, считает ли он этот ущерб существенным для себя и настаивает ли на строгом осуждении обвиняемого?

Николай Петрович ответил тремя «нет», после чего судья дала слово прокурору.

Поднявшийся рослый обвинитель казался в комнате с невысоким потолком выше своего роста. Перелистывая листы в своей папке, он зачитал без выражения: «Вина Цикипало Ю. М. в совершении преступления, предусмотренного ч.1 ст.158 УК РФ, подтверждается следующими письменными доказательствами, собранными в ходе предварительного расследования.

Рапортом мл. инспектора по обслуживанию Волжского ОП УМВД России по городу, сержанта внутренней службы Х*-вой Е.Х. от 14.07.2016 года о том, что в Волжский отдел полиции УМВД России по телефону 77***, 14.07.2016 года, в 13 часов 30 минут, поступило сообщение от гр. С*-ва Николая Петровича о том, что неизвестные разбили стекло его автомашины «Шевроле» государственный регистрационный знак X***, припаркованной у дома №32 по улице Н*** и вытащили принадлежащую ему сумку.

Заявлением С*-ва Н.П. от 14.07.2016 года, в котором он просит привлечь к уголовной ответственности неизвестное лицо, которое 14.07.2016 года, в период времени с 12 часов 45 минут по 13 часов 20 минут, из автомашины, путем разбития стекла, похитило принадлежащее ему имущество, причинив ему материальный ущерб на сумму 4 000 рублей, который для него является незначительным.

Протоколом явки с повинной Цикипало Ю. М. от 21.07.2016 года, согласно которому Цикипало Ю. М. сознался в том, что 14.07.2016 года совершил, путем разбития левого бокового стекла, тайное хищение барсетки из автомашины «Шевроле» темного цвета. Вину свою признал полностью, в содеянном раскаялся.

Протоколом осмотра места происшествия от 14.07.2016 года, в котором зафиксирован осмотр места совершения преступления.

Протоколом выемки от 29.11.2016 года у потерпевшего С*-ва Н.П. диска DVD-R с видеозаписью за 14.07.2016 года, сделанной камерой наружного наблюдения, установленной на фасаде дома №32 по улице Н***.

Протоколом осмотра предметов (документов) от 29.11.2016 года, в котором содержится информация об осмотре, в присутствии понятых, изъятого у потерпевшего С*-ва Н. П. DVD-R диска с видеозаписью за 14.07.2016 года, сделанной камерой наружного наблюдения, установленной на фасаде дома №32 по улице Н***.

Вещественными доказательствами: диск DVD-R с видеозаписью за 14.07.2016 года, сделанной камерой наружного наблюдения, установленной на фасаде дома №32 по улице Н***; хранится при уголовном деле №0100781.

Проанализировав собранные в ходе предварительного расследования доказательства с точки зрения достоверности, относимости и допустимости, а все собранные доказательства в совокупности, следствие находит их достаточными для вывода о доказанности вины Цикипало Ю. М. в совершении преступления, предусмотренного ч.1 ст.158 УК РФ. Обвинение предлагает, учитывая явку с повинной, назначить Цикипало Ю. М. две трети предусмотренного данной статьей наказания — 200 часов обязательных работ.»

«У защиты вопросов нет, — подытожил адвокат. — Я хочу поблагодарить потерпевшего, не настаивающего на суровом осуждении обвиняемого, и прошу суд, учитывая тяжёлое материальное положение моего клиента, его искреннее раскаяние в содеянном и болезнь, проявить к нему максимальное снисхождение и милосердие, назначив наказание, меньше предельно установленного законом.»

После чего удовлетворённая судья решила закончить заседание, а неудовлетворённый Николай Петрович — вернуться на работу пешком, по прямому пути через замёрзшую реку, выбирая утоптанные в снежном насте рыбацкие тропинки.

Внизу, на реке, шум большого города резко ослаб, радуя душу. Пронизывающий утренний ветер сник. Заметно потеплело. Редкие на видимых километрах снежной равнины тяжёлые неспешные рыбаки с рундуками и коловоротами, сидевшие над лунками или бродившие между ними в отдалении, казались частью окружающего фона, никак не мешая представившейся иллюзии свободы и отрешённости от суетной жизни. Вкупе со свежими судебными впечатлениями она подвигла Николая Петровича погрузиться в случавшиеся с ним в дни болезни и ночи без сна чудесные мыслительные зигзаги, в которых образы реального мира переплетались с книжными и совершенно фантастическими.

Среди реальных нынешних образов была стройка, где он, экономя деньги, четыре месяца выполнял непривычную для себя работу, помогая сыну отделывать купленную по ипотеке квартиру. Были встречающиеся в подъездах украинские строители, были плохо говорящие по-русски закавказские и азиатские отделочники, которые «шабашили» без регистрации, не жалуясь на тяжёлое материальное положение. И к ним теперь добавился Цикипало, якобы дожидающийся оформления документов для последующего устройства на работу

Рабочие, с которыми пересекался Николай Петрович на стройке, все были с лицами, а сидевший в Воронеже блатной — с расплывающимся пятном вместо лица, которое Николай Петрович, как ни старался, не мог сфокусировать.

В отличии от плывущих, как в замедленном кино, образов реального мира, образы книжные и фантастические были замершими, но многослойными, входили один в другой и, забираясь в историческую глубину, собирались в бесконечные области правды и лжи, разделенные всё более и более чёткими линиями, постепенно превращающимися из мёртвых зигзагов в грозные живые молнии. Теперь эти молнии не пугали и не мешали Николаю Петровичу управляться с телом, как это бывало во время болезни, а, освещая вспышками нутряную тьму, словно приглашали его погостить в волшебном мире отражений были и небылиц.

В манящем далеке вспышки высвечивали ему племя Сима, рождённого Евой за убитого Авеля. Племя Сима занимало правую от молний сторону и не скрывало своих лиц. Слева же всполохи выхватывали из тьмы одни расплывающиеся пятна и исчезающие тени, в которых растворилось невидимками племя Каина. Ничего не мог разглядеть Николай Петрович на левой стороне, как ни старался.

Он вспомнил, как, болея, просыпался ночью от страха перед прячущимся племенем и, не чувствуя свои члены, слушал, как громкое в тишине сердце стучало болью за племя родное, борющееся за ускользающую правду. Он вспомнил, как тосковал от незнания Предания, в котором должны были быть разъяснены причины этой вечной борьбы и ускользающей победы, и как снова и снова пытался понять их из Писания.

«…Каин принес… дар Господу, и Авель также принес… И призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел. Каин сильно огорчился, и поникло лице его. И сказал Господь [Бог] Каину: почему ты огорчился? и отчего поникло лице твое? если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним.»[3]

«И сказал [Господь]: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей; когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле. И сказал Каин Господу [Богу]: наказание мое больше, нежели снести можно; вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня. И сказал ему Господь [Бог]: за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. И сделал Господь [Бог] Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его.»[4]

Яркие грозовые молнии разделили в воображении Николая Петровича двух Ламехов — потомков Каина и Сима.

Ламех Каина — убийца, взывающий к безнаказанности: «…жены Ламеховы! внимайте словам моим: я убил мужа в язву мне и отрока в рану мне; если за Каина отмстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро.»[5]

Ламех Сима — отец спасшегося Ноя, который «был человек праведный и непорочный в роде своем», «ходил пред Богом»[6].

«Но если, — думал Николай Петрович, — потоп истребил всякую плоть, то он истребил и племя Каина. А значит, вновь и вновь теряющие лица завистники, воры и убийцы — потомки праведного рода. И получается, нет автоматической праведности, а род наш лукав, и ничего не изменилось с тех пор, как «раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце Своём»[7].

Ступая по намёрзшим ледяным следам и оглядывая пожелтевший меж тропинок лёд, уставший сковывать воду и готовый уступить скорому напору весны, Николай Петрович почувствовал тщетность своих и чужих мысленных зигзагов объять недоступное. Понимая, что не надумал ничего нового, он спокойно переваривал то, что когда-то рвало ему нервы, представляя потуги людей опередить не ими установленный ход времени похожими на тщетные попытки уже сегодня сдвинуть потемневший лёд, который скоро пойдёт сам собой, подчиняясь природному закону. И всё же его думы не были совершенно напрасны. Все они разными путями сходились к реальной опасности, о которой предупреждала Николая Петровича тревожно бьющаяся в затылке жилка, — к лукавым ловушкам, стирающим лица в расплывчатые пятна, которые потом невозможно разглядеть.

Но как же Николаю Петровичу уберечься от невидимых ловушек? —Упростить все мыслимые и немыслимые зигзаги и прийти, наконец, к тому давно и не им распознанному, с чего он начинал, справляясь с душевной болезнью! Самому, своими усилиями прийти к общеизвестному — в этом не было ничего стыдного, как не бывает стыдно от хорошо выполненной своими руками любой работы.

Николай Петрович не желал больше морочить себе голову.

Всё искусственное, не нравящееся ему — от сериалов про выдуманную сладкую или героическую и приключенческую жизнь, имеющую так мало общего с обыденным существованием, до открытого управления обществом по чужим лекалам, несущим людям вред вместо пользы, — всё это работало на прикрытие драмы мировой истории, описанной в Апокалипсисе. И творцы, и управленцы не понимают, что разыгрывают сценарии чужой драмы. Они этой драмы не знают. Они её не читали. Они работают в чужих интересах, думая, что работают на себя. Не собственной волей стараются, а волей неизвестных хозяев мира. Зачем же поддаваться таким творцам и таким управленцам?

Если отбросить шелуху обманчивого разнообразия, то все поступки и дела людей, которые Николай Петрович видел своими глазами, сводились к двум линиям поведения. Судя по книгам, эти линии разошлись в допотопное время и сформировали две линии цивилизации. Одна потянулась от скрывшегося Кавеля. Вторая — от убитого Авеля и Сифа.

Одни рушат. Другие строят и восстанавливают порушенное.

Разрушители работают на создание хаоса. Создание хаоса предусмотрено мирскими властителями, которыми управляют неотмирные сущности с рогами, копытами и шерстью. Их царь Машиах, антихрист и лжемессия, придёт к власти над миром в тот момент, когда люди устанут от хаоса и будут молить небо навести порядок.

Что же делать? Надо не дать победить хаосу. Если нет управы на тех, кто ломает, остаётся строить. Жаль, конечно, что не получится из-за вечной борьбы построить царство Божие на земле. Но и лукавого царства здесь не будет — не допустим…

За размышлениями взволнованный Николай Петрович не заметил, как пересёк мёрзлую реку и оказался перед высоким берегом. Готовясь подниматься по скользкому склону, он остановился, высматривая себе путь, и тут только перенёсся из зимы в весну и точно очнулся в настоящем, подивившись мимоходом живости представившихся картинок о краже и дне суда, после которого прошло верных две недели.

Пока Николай Петрович был во власти воспоминаний, весеннее вечернее солнце закатилось за горизонт, окрасив небо за панельными высотками на противоположном берегу томной красной полосой. Оттуда, с запада, подходил очередной атлантический циклон, который завтра уже остудит многие легкомысленные надежды на скорую победу тепла.

Николай Петрович шёл домой. Полностью вернувшись в день сегодняшний, он вдруг почувствовал помеху своему движению и посмотрел вниз, на руку с письмом, с которого день начинался.

Пожав плечами, он свернул помятые бумаги, сунул их во внутренний карман и сразу будто избавился от непомерного груза. Помахивая освободившимися руками и любопытствуя по сторонам, Николай Петрович продолжил свой путь в самом приподнятом расположении духа. Думать про борьбу на земле двух линий одной цивилизации ему стало не интересно.

14 апреля, 23 мая 2017 г.

РЕСТАВРАТОР ИЗ ЛИВАДИИ

«Местность Ливадии нельзя назвать ни красивой, ни оригинальной (конечно, для южного берега). По довольно покатому склону стелются вниз от дороги леса, сады, и луга царской дачи. Ливадия и значит по-гречески луг, пастбище, то же, что по-малороссийски левада.»

Евгений Марков «Очерки Крыма»

Устроившись у иллюминатора, Галя первой увидела на горизонте большую воду. Разглядывать море, выглядывая из-за её плеча, было не очень удобно. Я тесно, как в молодости, прижался к жене, обняв её за плечи, а она чуть отпрянула назад в кресло, чтобы мне было лучше видно. Так мы смогли вместе следить за проплывающими внизу песками, отмелями и очертаниями низкого берега Азовского моря, вместе не угадать в череде озёр и солёных лиманов, прямоугольных лугов и полей и редких степных построек город Ейск, и вместе разглядеть тянущуюся с Тамани в Керчь линию строящегося моста через пролив.

Большие Галины глаза играли, как у восторженной девчонки, открывающей мир. В пафосном настроении можно было бы сказать, что мы с ней словно вернулись на тридцать лет назад, когда, ещё не расписавшись, отправились отдыхать с палаткой и рюкзаками за спиной в манящий прелестью Крым. Тогда мы поездом добрались до Симферополя и на троллейбусе до Алушты, откуда, послушав совета добрых людей, повернули не к Ялте, где красиво, но дорого, а в сторону Судака, где было проще, дешевле и поменьше людей.

Две недели мы купались и загорали на галечном пляже между Рыбачьим и Судаком, спускаясь с каменистой террасы, где среди низких кривых деревцев и колючего кустарника у обрыва притулилось несколько палаток и кострищ. Терраска упиралась в скальную стену высокого плато. Ночью скала и море прятались в темноте, рассыпанные по небу крупные южные звёзды кружили голову, и только слышный в палатке шум моря и ветра, близкое шуршание добычливого ежа, да приглушённый расстоянием звук редких машин с верховой дороги не позволял чувствовать себя совершенно отрезанными от мира…

Нынешняя наша поездка получилась тоже спонтанной, хотя и не такой отчаянной. С месяц назад Галя начала говорить, что опять, как и в прошлом году, никуда у неё не получится поехать. Что это я могу гулять, когда захочу, а ей, собирающейся доработать до пенсии спокойно, без скандалов, идти в отпуск летом нет никакой возможности. Раз стоит в плане отпуск со второй половины апреля, так она и пойдёт, по графику, и просидит весь отпуск дома, раз я никуда не хочу её везти.

«Почему бы, действительно, не слетать куда-нибудь на недельку?» — подумал я, прикинув наши запросы эконом-класса, скромный бюджет и что-почём с учётом сезонных скидок.

Относительно дёшево можно было отдохнуть на водах, погуляв в полюбившемся нам Кисловодске, но там мы были недавно; впечатления о поездке ещё свежи, да и бродить по окрестным ущельями в апреле вместо августа или сентября — большой вопрос.

Можно было полететь в Сочи, но опять же, что там делать в апреле? Море холодное. Олимпийские объекты смотреть не по возрасту. Ездить на электричке в Красную Поляну и осваивать горные тропы? — боязно как-то по незнакомым местам, одним и в апреле.

Немногим дороже Сочи получались билеты в Симферополь. Эти зовущие музыкальные названия мест, где ты не бывал: Левый берег Дона, Южный берег Крыма, — трудно перед ними устоять, да и зачем? Ведь так просто свернуть от Алушты на запад, в красивую и дорогую Ялту, на что мы когда-то не решились.

«Я всегда об этом мечтала», — загорелись Галины глазки, и вот под нами уже проплыла Керчь, а справа медленно поднимаются скалы, загораживая заливы, Феодосию, Судак и пляж с терраской, где когда-то стояла наша палатка. А прямо по курсу выстроились в степи одинокие лакколиты, ведущие к нарисовавшимся вдали высоким горам с заснеженными вершинами. И в том далеке справа, в лазоревой дымке на горизонте, видна Главная гряда, за которой прячется манящий Южный берег. И вот нам, вознесённым, уже кажется, что Крым виден чуть ли не полностью, и что он мал. И соотнести собственную малость с кажущейся сверху обманчиво малой землёй совсем не просто. Как хорошо, что с небес нам скоро спускаться на землю!..

— Вы по Интернету такси заказывали? — спросил встретивший нас Виктор — не дослуживший до военной пенсии офицер украинской армии, родом из Херсонских степей, где в прудах и канавах водятся раки и ловятся караси, вкусные в жареном виде и со сметаной.

— У вас ценник получается попутный, не по тарифу. От аэропорта до Ялты тариф 1800. За 1200 могут отказаться. Я человека в аэропорт отвозил, и чтобы пустым не возвращаться, купил ваш заказ на сайте. Имейте это в виду, если будете заказывать обратный трансфер. Не захотите платить по таксе, можете не уехать.

Мы мчались по гладкой дороге с размеченными полосами в ухоженной машине с кожаным салоном, довольные тем, что нас дождались, несмотря на часовую задержку самолёта. Водитель тоже был в принципе доволен: задержка могла быть большей, и пассажиров могло не быть, а так он не пустой и не очень поздно, к ночи, вернётся домой, — но всё равно пожаловался.

— Тут до референдума машин мало было, — продолжил он наш разговор о работе и выживании местных жителей. — А после него много подержанных и дешёвых понавезли из России и с Донбасса пригнали. Все купили, кто хотел. Поэтому лёгкого заработка нет. Но всё равно кто хочет заработать, тот заработает… На прожитьё надо тысячу-полторы в день. Бывает, быстро их заработаешь, бывает, весь день приходиться мыкаться, но никогда у меня не было, чтобы своего не дорабатывал. Раз вышел работать — работай.

— У меня ещё две машины есть, сдаю людям таксовать. Так ребята на них не всегда план делают. Почему у меня получается, а у них — нет?

— Или шурина моего возьми. Из Красноярска сюда приехал. Там квартиру продал, здесь купил. Но надо ещё на что-то кушать, а работать он не хочет. У себя в МЧС работал каким-то начальником. И здесь хочет начальником. Говорит, место ждёт. Второй год ждёт. На шее у сестры сидит. Я ему говорю: иди работай. Строек полно, всюду охранники нужны. Меньше тысячи за сутки не платят. Почему бы не поработать? Не хочет. Ему лучше на жизнь жаловаться и дома сидеть… Нет, брат, чтобы выжить, работать надо. И кто хочет, тот работает. Других секретов нет.

— Хорошие у вас дороги, — попробовал я поддержать разговор, когда Виктор замолчал. — Неужели Россия построила?

— При России на дорогах пока только ямки заделывают за большие деньги. А эту дорогу при Украине сделали. Президентская трасса.

Невольно мы скатились на скользкую дорожку сравнений, под кем было лучше, и я почувствовал, что бывший украинский офицер напрягся.

— Местные, значит, таксуют, охраняют и сдают жильё? — ушёл я от скользкой темы.

— Если свои машины есть или несколько квартир на сдачу, и в сезон хорошо покрутиться, то денег на год хватит и даже останется.

— Да, — кому-то ответил Виктор в затрещавший телефон. — Хорошо, что позвонили. Я думаю, что выезжать нам надо часа за два до начала регистрации. У вас рейс во сколько? Значит, можно в десять… Хорошо, давайте подъеду к половине девятого… Марина говорила, у вас ребёнок? Кресло нужно? Сколько ему лет?.. Вы знаете, у нас тариф 1800… Понятно, что Марина вам назвала другую сумму. Но мне это получается неинтересно. Я из-за кресла могу обратно никого не забрать… Вы поймите, что на бензин только надо 800 рублей. Ехать за своё удовольствие мне не улыбается… Марина вам обещала, понимаю. Это если с попутчиком. Попутчика пока нет, поэтому я за такие деньги не поеду… Подумаете? Хорошо.

— Не были раньше в Ялте? — повеселел офицер после телефонного разговора. — Сходите на набережную, когда вещи положите. У вас квартира рядом. Подышите перед сном морским воздухом. Первый вдох на море самый памятный. На меня в своё время произвёл сильное впечатление. Надолго к нам? Что будете делать? По дворцам и всё такое?

— На неделю, — заговорила Галя. — Достопримечательности по Интернету посмотрели. Наметили план. Сходим в Ботанический сад, во дворцы. Мы гулять любим. В Кисловодске все ущелья прошли. Вы не были в Кисловодске?.. А в Ялту нам давно хотелось приехать. Исполнилась давняя мечта… На скалы хотим подняться на канатке. И если успеем, по лестнице. Ваня, ты по какой лестнице хотел лезть?

— Шайтан-Мердвен. Чёртова лестница, — ответил я. — Старинный проход на перевал гряды. Старый путь между побережьем и Бахчисараем.

— Канатки у нас в выходные только запустят. На открытие сезона, — сказал Виктор. — А про лестницу я не знаю, не был. Честно говоря, нам с нашей работой искупаться некогда, хотя море вот оно, рядом. Утром из дома выйдешь — солнышко греет, волна накатывает, ворчит, — скажешь себе: всё, сегодня дела раскидаю и купаться. И до вечера раскидываешь. Вечером очухаешься, а берег уже в тени, солнце за скалой, и никакого желания…

— Вот в прошлом году мы с супругой устроили себе отпуск на четыре дня. Вырвались к друзьям в Черноморское — это на запад, за Евпаторию. Там природа неказистая, конечно, — степь. Когда узнавали, что мы туда из Ялты приехали, — смотрели, как на чудаков. Но отдохнули здорово. Купались, загорали. Вино хорошее. Никаких забот. Красота…

До Алушты Виктор домчал засветло, обогнав по пути два медлительных и практически пустых троллейбуса из Симферополя — ходят ещё, голубчики! — а потом надвинувшиеся скалы и быстрые сумерки набросали на извилистую дорогу таинственных теней от деревьев и строений за сменяющими друг друга заборами пансионатов, санаториев, домов и домиков, пространство обзора съёжилось до подсвеченного ночными огнями и от обочины до обочины, и дорожные таблички остались единственными надёжными ориентирами.

Артек, Никита, Массандра… В Массандре Виктор свернул с трассы на кривые, с резкими поворотами, узенькие улочки, приговаривая, что по-настоящему узких улиц мы ещё не видели, и довольно быстро спустился в яркую центральную часть ночного города, полную машин и пешеходов.

Под звуки приглушённого европейского андеграунда из томного на вид итальянского ресторанчика с широкими окнами и меню перед входом — и русского шансона из шашлычной напротив, закопчённой деревянной будки с открытой летней верандой и выписанными белым мелом на зелёной школьной доске перед входом ценами на пиво и шашлыки, мы выгрузились на узкую и слабо освещённую улицу, тут же окунувшись в сладкую атмосферу неспешного курортного вечера, полного ощутимой прохлады, морской свежести и приподнятых настроений бездумного променада. Потерявшись на пять минут, постояли перед тёмным проулком, в который по телефону направляла нас хозяйка квартиры, и не видели его. Казалось, все переулки ведут с улицы в другую сторону, туда, где море, шум и яркие огни цивилизации.

Когда глаза привыкли к южной тьме, голова согласилась соображать, и мы двинулись в правильном направлении.

Круглолицая ширококостная Светлана, хозяйка чистенькой квартиры с евроремонтом, с улыбкой насчитала на калькуляторе за проживание на 50 рублей в сутки больше, чем договаривались, не забыв прибавить ещё, как в гостинице, и за половину суток перед отъездом. Мелочность уроженки Донецкой области укладывалась в строку с озвученными переживаниями Виктора об упущенной им выгоде и наводила на определённые размышления. Как и Светины слова о том, что в Ялту едут за разным — кто отдыхать, а кто работать, — и что теперь, сравнительно с украинскими временами, проходимцев добавилось. Впрочем, признав соответствие фото квартиры в Интернете действительности, мы с Галей были квалифицированы как люди порядочные, которым можно рассказать несколько историй о том, как здесь разводят людей, а ещё про две свои и пять квартир подруг, которые Света сдаёт честно, в отличие от расплодившихся в городе недобросовестных посредников, обманывающих и гостей, и хозяев. Во время рассказа хохлушки газовый котёл набирал обороты, не выключаясь, и мы не услышали того, к чему позже так и не удалось привыкнуть — грохота автоматических включений, заставляющего дребезжать стёкла как после маленького взрыва.

Успевшая закружить голову бацилла курортной неги и зова моря выталкивала из тихого домика, поквартирно огороженного садиками-закутками, на улицу — и таки вытолкала в чёрную ночь, полную запахов цветущей сирени, стоило нам завладеть ключами и расстаться с хозяйкой. Ноги сами понесли вперёд, как будто знали дорогу. В десять минут мы оказались на набережной Ленина, увидели теряющееся в ночи тёмное море, вдохнули ядрёного солёного воздуха и пополнили разношёрстный отряд отдыхающих, беспечно вышагивающий мимо солидных расцвеченных отелей, высокого новостроя с продающимися апартаментами, пафосных кафе и ресторанов, киосков со скучающими продавцами дорогих воды, печева и мороженого, высоких и толстых тополей, экзотических магнолий и секвой, уличных музыкантов, хиромантов и равнодушных ко всему этому спин рыбаков у самого моря.

Смирное море, нехотя, с глухим гулом, накатывающее на галечный пляж; знаменитая набережная; углядываемые, благодаря остаткам послезакатной синевы и разницы чёрных оттенков воды и земли, очертания берега в виде полукруглого амфитеатра, прикрытого скалами Главной гряды и вытянувшимися в море её отрогами; знакомая по фото и видео бухта с упавшим в воду каменным медведем на востоке и Аврориной скалой с «Ласточкиным гнездом» на западе — пусть наши первые впечатления от знакомства с Ялтой не были столь яркими, как представлял свои закатывавший за рулём глаза Виктор, но их было достаточно, чтобы сердце наполнилось ожидаемой радостью.

Тревожные взрывные включения газового котла, перебивавшие ночью сон, немного понизили уровень нашей радости, но утро быстро компенсировало потери. Чистое небо, тёплое солнышко, высокие деревья, растерявшие таинственный ночной флёр, многоголосые трели прячущихся в зелени птичек, бодрящая вода из уличного бювета, палисадники с объявлениями о сдаче жилья, кофейни, магазинчики и вкусные, от одной вывески на украинской «мове», булочки — как хороши показались все эти мелочи, открытые мной, пока Галя просыпалась!

Позавтракав, мы двинули в Ливадию, до которой берегом по карте было рукой подать. Однако хода вдоль побережья не оказалось. Галя, собравшаяся посетить царский дворец, одела туфли на каблучке, неудобные для наших метаний в обход перекрытых пляжей, санаториев, отелей и заборов вокруг строек с уже возведёнными апартаментами или их монолитными скелетами. Галины туфли пылились, ноги в них подворачивались, отчего доставалось и мне, и другим, вроде раздевшейся, пока мы пробирались по пляжу, одинокой дамы. Это задевшее Галю раздевание ограничилось открытым купальником, вполне соответствующем нынешним нормам, и вряд ли обратило бы на себя внимание, будь рядом другие загорающие. Но других не было, отчего распростёртое на серой гальке тело собирало взгляды, выдавая все недостатки сорокалетней фигуры и все её прелести. Как тут было не отметить, что тепло только-только пришло, народ гуляет по привычке одетым, а некоторые ведут себя вызывающе, завлекая мужиков!..

Наша часовая, по карте, прогулка до Ливадийского дворца растянулась часа на два с половиной. Из Приморского парка тропинками, ступеньками и кручёными вокруг апартаментов дорожками мы поднялись в проулок с редким движением, который вывел на вьющуюся в нужном направлении Виноградную улицу. Скоро мы увидели ряды торчащих из каменистой земли обрезанных коричневых виноградных кустов, спускающихся почти к самому морю, и большие виноградные поля выше и справа, за близким шумным шоссе с проскакивающими мимо маршрутными автобусами. Поглядывая вперёд — на открывшийся посёлок и безуспешно пытаясь разглядеть строгое белое здание царского дворца среди мозаики разноцветных крыш, зелёных пятен садов и парков и притягивающих взгляд огромных дворцов-новостроек, и вниз — на покрывшееся белыми барашками блестящее на солнце море, и вверх — на поросшие лесом холмы и круглые зелёные горы, и ещё выше — на огораживающую здешнюю жизнь отвесную стену Яйлы с остатками снега на самом верху горного хребта, — мы поддерживали себя разговорами о том, что красота незнакомой земли лучше открывается тому, кто мерит её шагами. С тем и зашли в Ливадию, где пару раз интуитивно и неправильно свернули с хитро поворачивающей улицы, вернулись по подсказке обратно и, перейдя мостик, оказались в сени высоких деревьев, перед строем появившихся слева и справа кафе и магазинчиков еды и сувениров, а вскоре и перед дворцовой оградой. Ещё минут пять мы шли парком по скрывающему дворец покатому бугру, по аллее с фото ялтинцев-героев Советского Союза и мимо площадки несохранившегося дворца наследника, автора начертанного на плакате пронзительного по силе любви к отчизне завета сыну, оказавшемуся слабым и недалёким правителем, — и вот она, бывшая летняя резиденция последнего императора. Строгое белоснежное здание, сильно уступающее современным бездушным дворцам размерами и бесконечно величественнее их вложенным в камень духом. Арочные окна с тонкой резьбой, изящные аркады и башенки, словно облегченные мраморные колонны — популярные для крымских резиденций высшей аристократии архитектурное попурри итальянского Возрождения, готики и арабских мотивов.

Внутрь мы не пошли. Впечатлений пока достаточно — требовалось переварить. Лучше пообедать на сэкономленное, отложив любования убранством парадных залов на следующий раз.

Мы присели на белую скамеечку, с которой просматривалась приятная глазу пастораль — площадь перед дворцом, зелёный газон с большими белыми тюльпанами напротив здания, парковая зона с уходящими за бугор, в сторону моря, асфальтовыми дорожками, обычные и экзотические деревья, постриженные кусты лавра в виде шаров и колючей зелёной ограды вокруг скверов, лужаек и газонов, и синее-синее море, к которому взгляд непременно возвращался, куда ни посмотри. Галя вызволила ноги из туфель, блаженно шевелила уставшими пальцами и с удовольствием повторяла, что будет теперь, как и все здесь, ходить всюду в кроссовках.

Отдохнув, мы обошли окрестности, увидели домовую церковь рядом с выходом из дворца, не поверили просящим здесь милостыню и дошли до указателя и зелёного свода начала «Солнечной тропы» — царской дорожки, ведущей из одного парка, Ливадийского, в другой — парк бывшего великокняжеского имения в верхнем Мисхоре. Пройти почти семикилометровым путём надо было непременно, если не сегодня, так завтра, с новыми силами и в кроссовках. А пока мы вернулись в город и оставшееся послеобеденное время провели, гуляя по аллеям знаменитого ботанического сада, между фонтанами, гротами, бассейнами, мостиками и беседками, в тени многочисленных растений, местных, реликтовых и экзотических, завезённых со всех континентов. Секвойя гигантская, ливанский кедр, ягодный тис, дуб пушистый, фисташки, маслины, магнолии, кипарисы, лавр обыкновенный и благородный, пальмы, тростники и бамбук, олива, мирт, фейхоа, орхидейное дерево, розовые яблони… Названия деревьев и кустарников быстро перепутались в моей голове с их образами, и я просто ходил по саду, наслаждаясь красотой, порядком, разнообразием, и читал таблички перед деревьями и кустами, практически не запоминая и почти не пытаясь угадывать, кто тут есть кто. А Галя много фотографировала, особенно любимые свои тюльпаны самых разных цветов, форм и размеров, собранные в плотную колонию на большой поляне, открытой небу и морю и с устроенными на возвышении скамеечками. Пока она сновала между цветами, наперегонки с отрядом таких же самодеятельных корреспондентов, я отдыхал на скамейке, подставив лицо ласковому солнцу, и любовался вместе с подобными себе хитрецами панорамой города, моря и гор.

Вечером мы снова гуляли на набережной, дышали морским воздухом и общей атмосферой безделья, возведённого до уровня искусства, а утром, как опытные уже туристы, разобравшиеся со схемой перемещения вдоль побережья, поехали на «маршрутке» в Ливадию и часов в десять шагнули по указателю царской тропы под зелёный лаврушечный свод.

Широкая песчаная дорожка с частыми деревянными станциями, на которых вырезано вязью, сколько пройдено и сколько осталось, обещала беспечный путь, подобный Кисловодским терренкурам. Как рассказывали путеводители, тропа огибала горный отрог по устроенной практически горизонтально террасе, шла, упираясь справа в отрытую земляную стену, без крутых подъёмов и спусков, над ведущим к морю склону с колючими кустарниками и редкими деревцами, открывая с каждым новым поворотом и изгибом виды побережья один краше другого. Кроны растущих выше по склону деревьев местами смыкались, затеняя тропу, снова открывали её солнцу и прятали за новым поворотом.

Беспечно дошли мы до скалы над парком Нижней Ореанды и белой ротонды — купола на колоннах. С этой скалы как на ладони видна слева Ялта и угадываемые уже нами Массандра и Никита с ботаническим садом, а справа — поросшая лесом гора над морем с двумя крестами на макушке и незнакомые западные посёлки, которые местные объединяют названием Мисхор. Галя без устали фотографировала и позировала, реализуя наш частнособственнический инстинкт — не моё наяву подсознательно посчитать своим на скреплённой печатью собственного образа фотографии. Я же был в плену другого, оптического обмана: не мог справиться с наваждением текущего сверху вниз моря — от высокого горизонта к низкому берегу, что под нами…

Вскоре после ротонды размеренный путь, с которого невозможно сбиться, пресёк разрытый склон с порубленными кустами, пнями и тянущимися поверх земли чёрными пластиковыми трубами. Разрытие следовало обходить снизу, по асфальту, вдоль вросших в гору один к одному новеньких высотных корпусов санатория, к которым тянулись трубы. Дорога имела уклон вниз, уводя от тропы. Я озабоченно посматривал вверх и, как только закончились лесные буреломы, мы поспешили подняться в лес, чтобы не потерять знакомую красно-песчаную дорожку. Тянущиеся слева заборы и здания временно заслонили море. Справа круто уходил вверх лесной склон, закрывший горы. Где-то там кружило шоссе, на котором надсадно гудели машины. Станции-указатели пути пропали, ориентиром осталось песчаное покрытие тропы и огораживающие её ряды булыжников. А дорожка между тем отвернула от моря, уклонилась вверх и привела вплотную к поселковым заборам, превратившись в тротуар из серой плитки.

От тротуара уходила наверх, к полянкам и кучам каменных глыб, широкая тропа. На развилке был плакат, предупреждающий, что мы перед памятником архитектуры, охраняемым государством. Куда идти, по тротуару или в гору? И спросить некого: люди, изредка встречавшиеся на Солнечной тропе, куда-то пропали.

Мы полезли в гору, но плавный подъём быстро закончился, а широкая тропа поделилась на горные тропинки, огибающие валуны и опасные скальные обрывы. Царские особы вряд ли могли тут прогуливаться. Пришлось поворачивать и спускаться на тротуар, пытаясь понять, куда по нему идти, вперёд или назад. Никак не получалось вспомнить, была ли другая развилка? Вроде бы не было. А если была?

Мы осторожно двинулись вперёд, минули ребятишек, натягивающих цепь на велосипед, спрашивать у которых, где мы и куда нам идти, было стыдно, перешли шоссе, которое раньше шумело над головой, оказались на отворачивающей от него асфальтовой дорожке и только тут, выше неё, увидели в лесу нашу тропу, на которую поспешили вскарабкаться. Вокруг снова был знакомый лес, под ногами тот же песок, а по краям похожие булыжники, но тропа продолжала уводить от моря, огибая окраину посёлка, и сомнения, туда ли идём, оставались.

Людей навстречу нам по-прежнему не попадалось. Правда, по асфальту, с которого мы ушли вверх, уверенно догонял и почти поравнялся с нами подволакивающий левую ногу пожилой мужчина с синим молодёжным рюкзаком на плече.

Ровная асфальтовая дорожка, по которой он двигался, понемногу подтягивалась к склону, а когда отвернула, уже опередивший нас старик полез на тропу и, пока поднимался, мы его догнали.

Он поздоровался, мы тоже, и я спросил, царской тропой идём или нет.

— Царской, царской, — покивал старик, вопросительно подняв брови.

Впрочем, я поспешил окрестить его стариком. Вблизи мужчина оказался не многим старше меня и даже менее седым. Довольно грузный, но лёгкий на ходьбу, несмотря на подволакивания ноги. Рюкзак обеими лямками закинут за одно правое плечо. Кроссовки, тёмные брюки, ветровка цвета кофе с молоком, надвинутая на лоб выцветшая кепка с козырьком. Лицо невыразительное. Взгляд, знакомый со всеми мировыми печалями. Глаза бесцветные, без выраженного интереса к собеседнику, смотрящие мимо, за спину. Ровный приятный голос и понятная правильная речь.

— Думали, что с тропы сбились, — словно оправдываясь перед учителем, объяснили мы с Галей свои тревоги согласно кивающему нам мужчине. — Сначала обходили по асфальту разрытый участок с завалами. Потом тропа повела через посёлок, по плиточному тротуару мимо заборов. Уходила от моря. Мы свернули на тропу, ведущую в гору. Упёрлись в огромные валуны. Обрывы. Тропы стали чуть не козьи.

— Вы на Крестовую скалу пытались забраться. Там раскопки ведутся, много чего находят.

— Это та гора с двумя крестами? — спросила заскучавшая было, а после встречи заметно оживившаяся Галя. — Которую мы из ротонды видели? Вот почему там написано про памятник архитектуры! А вы не знаете, что там ищут? И кому кресты?

— Утварь древнюю ищут, черепки, монеты. Скала эта удобный наблюдательный пункт. Когда-то давно там был пост римлян. На том месте поставили памятный крест. Второй крест — на могиле убитых разбойниками монахов. Убийство случилось относительно недавно. Рассказывают, что устроился однажды на скале отшельник. К нему другие подтянулись, монастырь построили. Только построили, как налетели лихие людишки. Хотели пограбить, а грабить нечего. Так они с досады монастырь сожгли, монахов перебили.

— А тропу называют царской потому, — продолжал мужчина, — что она проходит по области бывших царских дач. Эту местность живописал Евгений Маркин в книжке про Крым издания 1873-го и 1884-го годов. Не читали? Тогда послушайте, постараюсь процитировать.

— «От Ай-Тодора до Ялты берег можно назвать царским… Сначала дикая, запустевшая Верхняя Ореанда великой княгини Елены Павловны, потом Нижняя Ореанда великого князя Константина Николаевича и, наконец, Ливадия, принадлежащая царствующей императрице. Все эти имения чрезвычайно обширны, по масштабу южнобережных владений. Самое замечательное из них — Ореанда великого князя. На южном берегу нет местности красивее и оригинальнее Ореанды. Лес гуще, чем где-нибудь. Огромные отдельные скалы разнообразной формы стоят над самым морем, ничем не маскируя своих недоступных ликов. Одни голые, другие в лесах, как в волосах. На самой высокой водружён крест, царящий над окрестностью. Если взобраться к этому кресту, окинешь одним взором лучшие уголки южного берега. На другой скале, полевее, пониже, но тоже необыкновенно живописной, стоит белая колоннада в афинском античном стиле. Она переносит ваше воображение на счастливые берега Аттики, в Акрополь, полный белых статуй и белых колонн. Стоя под этой колоннадой, взгляните вниз, в пропасть, раскрытую у ног ваших. Вся эта пропасть налита лесами и парками, лесами такими же роскошными, как парки, парками такими же старыми и тенистыми, как леса».

Выдохнув, он продолжал:

— Но про царскую тропу вы у Маркова не почитаете. Он по ней не ходил. Строить тропу начали после его крымских путешествий. Восемь лет два сапёрных батальона шли навстречу друг другу: взрывали скалы, рубили лес, укрепляли склоны. Зато Марков проехал по императорскому шоссе на ферму императрицы. Это шоссе сапёры частично использовали, когда прорубали тропу. То, чем он любовался с шоссе, мы видим с тропы.

И наш попутчик выдал новую книжную цитату и снова без запинки:

— «Чтобы царственному семейству можно было иногда посещать эту горную ферму, славящуюся своим превосходным молоком и маслом, по скатам Яйлы, в густоте бора, проведено прекрасное шоссе. Поведено оно с замечательным мастерством. Каждый поворот — поразительная картина. Где нужно, сняты деревья, заслонившие вид; где можно, дорога завертывает в такой угол, откуда лучше всего открывается перспектива моря и Ялтинской долины. На первом плане гигантские стволы сосен самой разнообразной формы, самых разнообразных положений; они охватывают вас настоящим девственным лесом, потому что до проведения шоссе сюда почти нельзя было забираться дровосекам. На всяком шагу обрывы, утесы, широкие пропасти глубоко внизу, леса прямо над головою, леса под ногами. То одна беспредельная синева в раме лесной просеки, то вдруг засмеется всеми красками пестрая, веселая Ялта, прилегшая к своему голубому заливу, а то едешь зелеными, горными лугами, ровными и мягкими, покрытыми фиалкой и разноцветом, и совсем забываешь, что тут вблизи море, утесы, города и дворцы. Едешь, едешь — коляска повернула — стой! — Как в волшебном представлении, исчезли сельские пастбища, ты уже висишь над обрывом, а на дне обрыва вся Ореанда!»

Мужчина рассказывал воодушевлённо и просто, и Галя не удержалась:

— Как хорошо, что мы вас встретили! Вот что значит знающий человек.

— Меня Александром Ивановичем зовут, — представился он. — Я работаю реставратором в Ливадийском дворце. Вы ведь из Ливадии идёте? Были во дворце?

— Мы дворец обошли, но внутрь не заходили, отложили экскурсию на другой раз.

— Да что вы там увидите на этих экскурсиях! — неожиданно горячо перебил невозмутимый реставратор. — Вы приходите лучше как-нибудь вечером ко мне, когда экскурсии завершатся. Не пожалеете! Я вас таким путём проведу, каким никого не водят. Вы надолго к нам? В каком санатории устроились?

— Мы всего на неделю. Квартиру снимаем в Ялте.

— «Дикари», значит. А позвольте спросить, на какой улице устроились?

— Улица Чехова.

— Хорошее место выбрали, центр, — одобрил погрустневший отчего-то Александр Иванович. — В общем, если выкроите вечерок, приезжайте часиков в пять во дворец. Подойдёте к подъезду, где церковь. Увидите рядом служебный вход. Три звонка на двери. Нажмёте самый верхний. Вечером я всегда в кабинете, выйду и проведу вас.

Надо же, как удачно складывается наша поездка! После сделанного приглашения и до того располагавший к себе манерой общения ковыляющий мужчина с устремлённым поверх голов и за спину взглядом понравился нам совершенно.

В завязавшейся беседе Александр Иванович выказал недюжинные знания местной флоры, рассказывая про все попадающиеся растения, включая экзотические. Слушать он тоже умел. Услышав от Гали про цветущие в Никите магнолии, вежливо посомневался. Сказал, что тогда это какие-то особенные магнолии, каких он не знает, и показал деревья с большими цветами, с которыми Галя, скорее всего, попутала цветущие в конце мая деревья. Название этих других деревьев тут же вылетело у меня из головы. К своему стыду, из многих растений, про которые читал вечера и слышал сегодня, я запомнил и точно смог бы угадать лишь сбрасывающие кору при цветении и в жару красные гладкокожие «бесстыдницы», да пышно цветущие розовые яблони. Потому я помалкивал и держался чуть сзади Гали с Александром Ивановичем, с умным видом слушая их беседу. За меня отдувалась супруга, рассказавшая про наши походы по Кисловодским окрестностям, про рыбалку на моей родине, где всё хорошо, если б не змеи, которых она страсть, как боится, и про любимый нами сбор грибов и ягод в светлых сосновых лесах, где она пока змей не видела и научилась поэтому не сразу кричать со страха от любого шуршания в кустах, но всё равно привычно вздрагивает и всегда готова к самому худшему.

— У нас змей нет, — покачал головой реставратор.

— Как же, — не поверила Галя. — Я видела ящериц возле ротонды. И на скале что-то в кустах прошуршало. Хорошо, что мы с Ваней туда не полезли.

— Ящерицы здесь есть. И жёлтый полоз попадается. Большая такая ящерица, похожая на змею. Она безобидная. Просто большая и ползает, как змея. С непривычки, конечно, можно испугаться.

— Боже мой, лучше бы не рассказывали! — передёрнуло жену. — Я кажется видела что-то жёлтое в кустах. Буду теперь больше оглядываться, чем красотами любоваться.

— Вы до какого места намерены дойти? — оборотился Александр Иванович ко мне.

— Мы не знаем. Пока тропа не кончится. Или до нового её пересечения с дорогой или коммуникациями. Жалко, что такую красивую дорожку рушат. Даже символичная получается разруха, наглядная. Вместе с новостройками, в которых люди почти не живут, фантасмагория получается. Словно отражение нашей действительности.

Не знаю, почему меня понесло философствовать, но Александр Иванович, надо отдать ему должное, отозвался, проникся моим настроением и добавил своим рассказам толику доверительности.

— Теперь тропу пересекает новое Алупкинское шоссе. В трёх местах. Манифестации были, когда его строили. Но у нас не очень слушают защитников природы и старины, которых мало. Зачем слушать? Устроили пешеходные переходы через шоссе. Станции на тропе поснимали, а назад не установили.

— Тропа проходит по территории нескольких посёлков, поэтому ответственность за неё поделена между разными администрациями. Мы у себя в парке за тропой следим исправно. У нас и скамейки покрашены, и станции на своих местах, и песочек подсыпаем, и камни на своих местах. А для других ответственных тропа что есть, что её нет. Здесь-то ещё более-менее. Камни вдоль тропы — родные, старинные, как у нас в парке. Можно по ним ориентироваться… Я два года по тропе не ходил. За два года лучше не стало. Хуже тоже. Если не считать то место в лесу, где протянули новые трубы. Шоссе ещё при Украине построили, а санатории с апартаментами активнее строят последние годы, при России.

— А вот тут при Советской власти были душевые, — на очередном солнечном повороте реставратор обратился к полуразваленным кирпичным стенам без крыш и окон. — Летом с утра до вечере сидела здесь тётенька, продавала билетики. Всё удовольствие стоило двадцать копеек. Многие люди пользовались. В июльскую жару очередь собиралась. Теперь и тут разруха.

— Я до Юсуповского дворца иду, за вином, — продолжал Александр Иванович. — Внучка у меня родилась. Надо отметить по-хорошему, а сыну некогда, работает. Пришлось мне отпрашиваться… Я работал когда-то в Юсуповском. Там после Украины хорошее вино придержали. Двенадцатилетней выдержки. С завода князя Голицына. Буфетчица его своим продаёт потихоньку.

Вино меня не интересовало восьмой год, с тех пор, как знание того, что алкоголь — яд, соединилось с пониманием этого факта. Но употребляющих я не осуждал — дорожки от незнания к знанию и от знанию к пониманию у всех людей разные, да и не каждому по силам перебороть сложившуюся алкогольную привычку. Зато рождению внучки реставратора позавидовал — наши дети нас с Галей внуками пока не радовали.

— Если хотите, присоединяйтесь ко мне, — пригласил реставратор. — До дворца доведу. Экскурсии, правда, не обещаю, потому что вас могут не пустить на территорию. Дворец сейчас на балансе Управления делами президента. Надо будет смотреть, кто на воротах. Незнакомый охранник не пропустит. Прошлый раз я сам с трудом прошёл, еле договорился.

Про охрану Александр Иванович говорил, повысив голос. Уже давно мы шли под громкое, усиленное техникой, пение церковного хора, разносящего откуда-то с закрытой лесом высоты мужественные нижние и насквозь пробирающие высокие ноты, волшебные по слаженности и точности. А теперь почти подошли к источнику звуков. Самое время спросить, где поют.

— Поедете по верхнему шоссе, увидите храм. На горочке стоит, среди леса, как на картинке. Стены чистенькие, беленькие, словно только что из-под кисти художника. Купола блестят золотом. Эту церковь построили наши новые буржуи. Все уши прожужжали про свою благотворительность. Потом им каждому кому пять, кому десять гектаров земли под Форосом выписали. Хороша благотворительность! А певчих в церкви нет. Там вообще церковные хоры обрушились. На открытии дело было, когда запел хор из Симферополя. Несколько человек на скорой увезли с переломами. Теперь сюда никого петь не заманишь. Зато придумали записи крутить круглый день.

Тут Галя «ойкнула»: услышала шуршание и увидела что-то жёлтое, прошмыгнувшее в кусты между скатившихся к тропе валунов. Александр Иванович подумал на полоза и, вооружившись палкой, с мальчишеским азартом забрался на самый большой камень, высматривая ящерицу:

— Вы не пробовали мясо полоза? Ох, мы ловили их в детстве! Запекали с пацанами на костре. Очень вкусное мясо, деликатес… Не видать. Если и был полоз, то ушёл.

В поиске добычи скучающее лицо Александра Ивановича озарилось неподдельным восторгом и воодушевлением, сменившихся по-детски быстрым разочарованием, а за ним — прежней маской мудрости бывалого человека.

Тропа завернула в редколесье, звуки поющей церкви стали удаляться, и скоро их перебила радостная птичья трескотня.

Побережье никак не показывалось. По прикидкам мы прошли уже больше половины пути, должны были подходить к Гаспре и поравняться с «Ласточкиным гнездом».

— Далеко от тропы до «Ласточкиного гнезда»? Где-то, наверное, должен быть туда отворот.

— Указатель есть, скоро будет — поморщился Александр Иванович. — Но к замку вы не пройдёте, устанете заборы обходить. Да и смотреть там нечего. Замок закрыт. Близко к нему не подойдёте. Чего там смотреть? Послушайте лучше его историю.

— Когда-то давно один старый генерал, участник русско-турецкой войны, влюбился в загорелую шестнадцатилетнюю девушку и построил для неё на труднодоступном краю Аврориной горы деревянную дачу. Домик над обрывом понравился художникам. Его рисовали Айвазовский, Лагорио и многие неизвестные мастера. Красавице домик тоже понравился. Она ответила генералу взаимностью и два года радовала старого солдата девичьими прелестями. А через два года генерал умер. После чего безутешная вдова выгодно продала доставшийся ей в наследство дом и уехала с мамой в Париж.

— Перед первой мировой войной это местечко купил богатый немец, нефтепромышленник, по заказу которого архитектор Шервуд построил над обрывом небольшой рыцарский замок, в который слухи поселили уже возлюбленную немца. С началом войны немец уехал в Германию, а замок продал купцу Шелапутину, который открыл в нём ресторан «Ласточкино гнездо». В 1927 году на Южном берегу произошло сильное землетрясение. Замок не пострадал, но часть скалы под ним обрушилась, а в оставшейся образовалась трещина. Ресторан закрыли лет на сорок. К 70-ым годам трещину в скале забетонировали, часть здания разобрали, укрепили фундамент и заново собрали разобранное. После чего там долго был дорогой ресторан. Сейчас замок опять на ремонте.

— А тропа где кончается?

— В санатории «Ясная поляна». Я до конца тропы не пойду, сверну к Юсуповскому дворцу. Какие планы у вас?

— А от Юсуповского дворца вы куда пойдёте?

— Домой поеду на маршрутке. В Ливадию. Там трасса рядом.

— Тогда мы с вами пойдём. Если Галя не против.

— Я? Не против. С таким замечательным рассказчиком идти очень интересно.

Недвижное лицо Александра Ивановича, по которому трудно было что-либо прочесть, дрогнуло. Мне показалось, он обрадовался тому, что мы пойдём с ним. А может, только показалось. Как-то так получалось, что несмотря на беседу и выказываемое взаимное расположение, Александр Иванович оставался закрыт и мысленно от нас далеко. Наверное, как я решил, его донимали семейные заботы или реставрационные хлопоты, о которых с нами не поговоришь.

— Видите водичку? — Александр Иванович увлёк нас с тропы вниз, вдоль покрытого мокрым мхом каменистого овражка к терраске, с которой капала вода. — Есть куда набрать?

Под капель можно было поставить кружку — посуда большего размера туда не помещалась. Кружка у нас была.

— Вода исключительная, с серебром, — заключил Александр Петрович, когда мы по очереди выпили по нацеживаемой наполовину кружке. — Сколько себя помню, по оврагу бежал весёлый ручеёк из родника, который чуть выше, и люди ходили сюда за водой. А когда при самостийной Украине начались татарские самозахваты, в один прекрасный день земля с родничком оказалась занята. Татары отвели воду на свои сады-огороды, и ручей ослаб.

— Мы когда в Ялту ехали, нам таксист показывал большой татарский самострой на бугре, — вспомнил я. — Говорил, что эти халупы татары всей роднёй чуть ли не за ночь лепили. Вечером в поле чисто, а поутру уже дом стоит, и татарина с земли не сгонишь. Ещё он говорил, что после референдума чеченцы вам помогли с татарами разобраться, и теперь всё спокойно. Выходит, не любите вы татар?

— А чего нам их любить? Перед референдумом о присоединении к России они дай бог, как головы подняли. Устроили давку перед законодательным собранием. Мне симферопольские друзья рассказывали. В первый день татар тысячи четыре на площадь вышло. И наших столько же было. Потолкались. Несколько человек задавили. Назавтра татары пообещали сорок тысяч собрать. Со всего Крыма. Наши ребята тоже собирались. Из Ялты четыре автобуса поехало. А симферопольцы растерялись, их мало вышло. Я потом спрашивал своих знакомых: вы почему труса гоняли? Вышли бы все и за раз решили проблему!.. Так что перед референдумом дело шаткое было. Многих могли покалечить, если б не чечены. Их за ночь несколько бортов прилетело. Когда татары утром на площадь сунулись, нарвались на чеченцев: чего надо? Татары испугались и разбежались. Неделю в Симферополе по подвалам прятались. Хлеба у прохожих просили бога ради, да спрашивали: ушли чеченцы из города или нет?

— Татар любить, — заело Александра Ивановича. — Мы их не трогаем. Они нас тоже. Пусть сами себя любят. Между ними распря ещё больше идёт. Тут ведь несколько татарских племён живёт. Больше всех ногайских татар. Эти маленькие, чёрные, кривоногие. Есть светлые татары, высокие. Есть ещё караимы, с иудейскими корнями… У меня по даче соседи татары. Не знаю, что там между ними случилось, но они друг друга на дух не переносят. Один татарин маленький, со злыми глазками — Мурат. Второй здоровый, выше меня, всегда первым поздоровается и поможет по-соседски, если надо. Я ему говорю иногда: Ахмед, помирись с Муратом; люди вы или нет, в конце концов? А его аж колотит: пёс он, шакал, — ничего другого от Ахмеда про Мурата не услышать.

Тропа хитро и долго выворачивала из редкого леса к морю и солнцу, и вдруг вывернула разом, на миг ослепив ярким солнцем и открывшимися перед нами новыми прекрасными морскими и горными пейзажами, так что мы с Галей отвлеклись и не сразу сообразили, что нашему проводнику стало плохо.

— Надо передохнуть, — сказал Александр Иванович, и тут только мы заметили выступившие на его лбу и мясистом носе крупные капли пота, осевшую в плечи голову и испуганные глазки, сузившиеся не от яркого света, а от явно читаемого страха за жизнь.

— Давайте присядем. У нас термос с собой есть. Чайку попьём с лимоном, — от вида побледневшего и перетрусившего с головы до пят Александра Ивановича полезли неприятные мысли о том, как бы дядьку не хватил удар, и что тогда нам с ним делать.

— Да-да, посидим давайте, перекусим.

Александр Иванович устроился на камушке и полез шарить рукой в рюкзаке. Сосредоточенное лицо и широкую шею покрыли потные капли. В глазах застыли паника и безадресный вопрос.

Реставратор достал из рюкзака пакетик с едой и бутылочку воды. Воду сунул обратно, взял предложенный чай и начал пить короткими глотками, сопровождая их движениями кадыка. Сначала пил почти через силу, потом разохотился и выпил всю кружку, до капли, запрокинув голову.

— Спасибо, хорошо, — сказал Александр Иванович, и мы увидели, что кризис проходит. Потёкший пот увлажнил лицо и словно подогрел кожу, с бледность которой исчезала. Тревога из глаз отступила, зрачки повеселели, но почему-то забегали из стороны в сторону.

Галя упрашивала Александра Ивановича взять сочник с вишней, вкусный, мягкий, утром только купленный. Сочников в упаковке было три штуки, хватало каждому, но реставратор решительно и с каким-то непонятным предубеждением отказывался:

— Нет-нет. У меня сало есть. И печенье. Будете сало с печеньем?

Он ел сало, закусывая печеньем, мы с Галей — сочники. Допили чай, которого осталось по паре глотков.

Я предположил, что причиной приступа могло быть резкое изменение уровня сахара в крови. Александр Иванович не согласился, резко меня перебил:

— Сахар нормальный. Я проверял. Просто давно не ходил на большие расстояния. И жарко как летом. Пить надо было чаще, а я заболтался. Сердечко прихватило. Уже всё хорошо. Можно идти.

Дальше пошли видневшиеся внизу строения Гаспры. По подсказке ожившего гида мы пытались увидеть повисшее над обрывом «Ласточкино гнездо» и рассмотреть с высоты за дружным строем санаториев видимые части дворца Прекрасного-«Дюльбера» и крышу дворца Малышки-«Кичкинэ».

— В «Новой Ореанде» раньше кухня была нехороша, — рассуждал между тем Александр Иванович, отвечая Гале, какой санаторий в Ялте лучше. — Поваров там меняли. Говорили, что после этого кормёжка наладилась, но точно не знаю, врать не буду. Санаторий «Мисхор» приличный… Я бы посоветовал «Дюльбер». Канатка до пляжа имеется. Территория большая, есть на что посмотреть и где погулять. Никогда ничего плохого про «Дюльбер» я не слышал.

— А вот и Ай-Петри во всей красе, — указал наш попутчик на приблизившийся величественный скальный обрыв, вершина которого напоминала разрушенную дворцовую башню. — Это его зубцы. А пониже, если присмотреться, видна верхняя станция канатной дороги.

Мы всматривались, куда он показывал: на белую скальную стену с зубцами вершин и приютившийся близ вершин домик — слева, и во всю ширь открывшееся синее-пресинее море, будто стекающееся уже привычным для меня образом от высокого горизонта к низкому берегу — справа. Видели сотни окружённых зеленью строений на всегда дорогом берегу, доступном в очень старое царское время кучке высшей аристократии, в старое советское — клану номенклатуры, сознательному кругу передовиков социалистического производства и теневому капиталу, а в наше капиталистическое — широким слоям населения в соответствии с имеющимися у населения деньгами. И от всего, что мы видели и ощущали: от объятий солнца, моря и гор, от тёплого лесного духа и птичьего пения, от внутренней лёгкости после развеявшихся тревог за Александра Ивановича и от дружной, несмотря на загудевшие ноги и накопившуюся усталость, ходьбы — от всего этого хотелось, чтобы замедлившее свой бег время не ускорялось, позволив нам как можно дольше идти и идти по Южному берегу вместе со знатоком местных красот и бесхитростным рассказчиком, так выгодно отличающимся от корыстолюбивых здешних жителей.

Под лопаткой защемило от осознания того, как неправильно и некрасиво живём мы в нашем невзрачном северном краю, в скучных скученных городах, занятые часто ненужной и нелюбимой работой. А есть, есть на свете прекрасные места, населённые добрыми люди, живущими красиво, без бега за карьерой или деньгами, пусть просто, зато с достоинством, отвечающим окружению «самых северных в мире субтропиков», как гордо зовут они свою родину. Прожитая мной жизнь сравнительно с жизнью реставратора показалась блеклой, от чего горчило на языке, и лёгкая грусть несбывшихся надежд застилала глаза.

Словно в такт моим мыслям над открывшимся в лесном прогале верхним Мисхором засверкал на солнце вознесённый на круглом зелёном холме позолоченный истукан с поднятой рукой, указывающей товарищам верную дорогу.

— Памятник Ленину?

— Да. На территории Юсуповского дворца, куда мы идём.

После нового поворота тропы посёлок и памятник скрылись за лесом, а Александр Иванович остановился и показал на протянувшийся от срезанного склона к тропе скальный клин. Подойдя и оглянувшись на кусок скалы со стороны нашего провожатого, мы увидели черты Пушкина.

— Творение сибирского архитектора. Отдыхал в Мисхоре по путёвке. Одну сторону обтесал, вторую не успел. Обещал приехать доделать, но не приезжал. Не получилось. Или умер… Многие туристы не замечают Пушкина. Проскакивают мимо.

Минут через десять после Пушкина реставратор увлёк нас к новой достопримечательности:

— Пойдёмте вниз. Покажу, чего никто не покажет.

На полянке, совсем рядом с тропой, оказались каменные глыбы десятка дольменов со сдвинутыми и сброшенными наземь крышами.

— Самые древние захоронения Крыма. Были заполнены костями. Причём отдельно лежали мужские останки, отдельно женские, отдельно дети.

— То есть это не для одного человека или одной семьи, а как братская могила?

— Скорее всего один дольмен для одного рода или одной родовой линии. Археологи сами этого точно не знают. Зато кости все отсюда пособирали и увезли исследовать. Куда увезли? Чего узнали? Никакой информации. Оставили нам разорённые захоронения. Лучше бы их было сохранить, обустроить и показывать туристам.

Навстречу стали попадаться путники и неспешные гуляки — признак посёлка и скорого окончания пути. Равняясь на Александра Ивановича, всем им мы с удовольствием желали здоровья, и получали ответные улыбки и пожелания.

Тропа привела в ухоженный парк, где как со старыми знакомыми мы поздоровались с подрезавшими ветки и грабящими землю работницами в синих халатах, с дворником за кованым забором и с двумя еле двигающими ногами явно местными стариками в панамах — похоже, нашего гида здесь знали все.

— Почти пришли, — сказал Александр Иванович. — Дальше тропа идёт мимо детского санатория имени Розы Люксембург и заканчивается у санатория «Ясная поляна». Нам лучше сойти здесь на параллельную дорожку. Так мы и мамам с колясками мешать не будем, и сразу выйдем к дворцу, без лишнего крюка через всю «Ясную поляну».

«Ясную поляну» назвали в честь Льва Толстого, отдыхавшего в оказавшемся теперь на задах санатория дворце «Романтическая Александрия», когда хозяйкой там была племянница Толстого, княгиня Софья Панина.

Об этом Александр Иванович рассказал на скамеечке перед «Романтической Александрией», где мы устроились передохнуть.

— То, что мы здесь видим: цветники, бассейн, кедры, пальмы, магнолия — наследники правильного английского парка. Дворец с двумя шестигранными башнями построен в духе английской готики. Мы видим строгий северный фасад. Когда пойдём дальше, увидим другой, южный фасад. Он весёлый, выполнен в арабском стиле. Все крымские дворцы так построены, с двумя фасадами, в западном и восточном духе… Дворец долго стоял без хозяйских рук, разрушался, жалко было до слёз. Видите трещину на уровне второго этажа? На оконные рамы посмотрите — есть почти чёрные. Полукруглые каменные карнизы над окнами — с выбоинами. А внутри дворца что творилось, даже рассказывать не хочу. Но, слава богу, его начали восстанавливать. Стёкла помыли, рамы очищают, оконные проёмы подшаманивают. Дворец теперь под Питерской таможней. Два незнакомых вам флага на флагштоке перед зданием — Крыма и таможни.

Истории Александра Ивановича на глазах теряли сочную изюмину, превращаясь в пересказ путеводителей. Он совсем оправился после удара и опять удалялся от нас, погружаясь в какие-то свои заботы, — семейные или рабочие, как я думал.

— Вот что, — молвил он заговорщицки, когда мы собрались продолжать путь. — Скажем охране, что вы мои родственники с Кубани. Буду звать вас для конспирации по имени, Ваней и Галей, хорошо? А вы меня зовите дядей Сашей.

По возрасту мы с Галей вполне могли называть шестидесятилетнего реставратора по имени, но перечить ему не стали. Пусть будет дядей, если хочет.

— И ещё. У нас теперь с вами быстро всё закрутится. Пока есть время, запишите мой служебный телефон. Вдруг всё-таки соберётесь в Ливадию.

Я отказался от мятых бумажек из кармана Александра Ивановича и стал под его диктовку жать кнопки телефона. Чтобы я не ошибся, он повторил свой номер раза четыре и извинился:

— У меня есть только служебный телефон. С собой я его не ношу. Раз служебный, пусть лежит в кабинете.

— И последнее, — поднялся Александр Иванович. — Вино вы будете брать? Думайте быстрее. Я за вином сначала пойду, потом будем об экскурсии договариваться. Имейте в виду, такого вина вы нигде не найдёте. Тёмные зелёные бутылки с гравировкой. Закрыты настоящей португальской пробкой, залитой сургучом. Есть три сорта: два муската, сладкий и розовый, и «Седьмое небо». Вы какое вино предпочитаете, послаще или более терпкое?

Пришлось огорчить Александра Ивановича, витавшего в своих реставрационных планидах и пытавшегося между делом выполнять взятые на себя земные обязательства, тем, что не ценители мы, не пьём и вкуса вина поэтому не разумеем.

— Как знаете, — не стал настаивать он.

— Если только в подарок взять? — посмотрел я на Галю, которая согласно кивнула. Ей тоже не хотелось огорчать человека, к которому мы успели привязаться.

— Мускат будете брать?

— Александр Иванович, на ваш вкус. Мы же признались, что не знатоки. Когда семь лет не употребляешь алкоголь от слова совсем, то любое вино представляется испорченным продуктом.

— Тогда я предлагаю или розовый мускат, или «Седьмое небо», на основе семи разных сортов винограда — любимый напиток князя Голицына.

— Пусть будет «Седьмое небо», — и мы двинулись через посёлок, переменяя узкие тенистые дорожки, переулки, тротуары, хитрые тропинки, длинные спуски и короткие подъёмы по каменным лестницам с перилами вдоль замусоренных оврагов и ручья.

После размеренной ходьбы по редколесью и паркам с любованием видами моря и гор, путь по посёлку показался путанным лабиринтом и закружил, ускоряя время. Мы шли тем же темпом, но от узких улочек и многих развилок, на которых держались чаще вниз и влево, казалось, что ускорялись.

Свернув очередной раз, мы выбрались из узостей к школе и пересекли двор, на котором отряд ребят лет тринадцати оттачивал шаг и строй под команды нашего годка в видавшем виды камуфляже. Девочек в отряде было больше мальчишек, они были выше и шли дружнее. В первом ряду были самые высокие и одни девчонки. Их вёл уверенный в себе мальчишка на голову ниже ростом.

— Я в этой школе учился, — заметил Александр Иванович. — И работал четыре года в девяностых, когда во дворце не платили зарплату.

Из школьного двора тропинка вывела на длинную каменную лестницу, зажавшую в гранит тенистый овраг с тощим ручьём на дне.

— Почти пришли, — сказал Александр Иванович, когда по лестнице мы спустились к дорожному серпантину и оказались рядом со скамейкой, прислонившейся к стене срытого склона. — Вы пока посидите тут, отдохните, а я сбегаю за вином и поговорю с охраной.

— Вы решили, какое вино возьмёте? — замялся он.

— «Седьмое небо», — назвал я, что запомнил. — Сколько оно стоит?

— Тысячу двести рублей за литровую бутылку.

Цена меня огорошила. За тысячу рублей мы с Галей могли хорошо пообедать. Но отказываться показалось стыдным. Я вытащил из бумажника и протянул реставратору полторы тысячи.

— Это кстати, а то у меня денег в обрез, — застыдился он в свою очередь. — Вам одну бутылку взять? Может, ещё мускат попробуете?

— Нет, хватит одной.

Александр Иванович заковылял по дороге вниз, но метров через пятьдесят остановился и споро, почти задохнувшись от усердия, вернулся:

— Вы только никуда не уходите отсюда. Ждите. Я могу задержаться и выйти с другой стороны.

Он показал на спускающийся между дорогой и заделанным в камень оврагом, которым мы шли, тротуар вдоль другого, более узкого оврага, который я только теперь и заметил:

— Вы и вниз посматривайте, на дорогу, и наверх. Я если договорюсь с охраной, могу наверху выйти. Покричу вам оттуда, чтобы подымались ко мне. А то тяжело стало бегать вверх-вниз.

Отдышавшись и успокоившись, реставратор ушёл по серпантину вниз, привычно подволакивая левую ногу, а мне в голову полезли странные мысли о том, что его ещё можно окликнуть. И сейчас можно окликнуть, на пути к мостику через овраг. И когда он перейдёт мостик. И когда подойдёт к повороту, ещё можно покричать. И пока не завернёт за поворот. А когда завернёт, звать будет поздно — завернёт, и след простыл.

Александр Иванович скрылся за поворотом, а мы с Галей с удовольствием подставили лица ласково заглядывающему в овраг тёплому солнышку и чувствуя, как отходят от усталости гудящие ноги, принялись ждать.

Через полчаса скамейку, где мы сидели, закрыла тень от деревьев на склоне, и я озвучил то, о чём смутно догадывался, глядя в удаляющуюся спину реставратора:

— Он не придёт.

— Почему? — удивилась Галя.

— Полторы тысячи по местным меркам — хороший дневной заработок. Вспомни водителя Виктора. Похоже нам надо идти. Ждать глупо.

— Нет, — не поверила Галя. — Такой человек не может обманывать. Надо подождать.

Ещё через полчаса она уже не была так уверена в порядочности реставратора:

— Если он обманул, то случайно. Он не хотел. Ты сам его спровоцировал. Зачем дал деньги?

— А что мне было делать? Он сказал, что идёт за вином, но не шёл. Выжидал.

— А я не поняла. Смотрю, ты ему деньги суёшь. Он не просил, а ты даёшь. Ну, думаю, дал и дал. Значит, так надо. Я даже подумать на него не могла. Такой интересный дядька, столько всего знает и так здорово рассказывает. И не выделывается при этом.

Галя поднялась со скамейки и вопросительно посмотрела на меня.

— Давай ещё немного подождём, — пошёл на попятную я, не понятно, на что надеясь.

Ещё минут через пятнадцать мы, не сговариваясь, поднялись одновременно.

— Я вспомнила: от его рюкзака пахло вином, — сказала Галя.

— Да? Почему не сказала?

— Не придала значения. Не похож он на алкоголика. Я теперь только сообразила.

— Жаль, что не сказала. Это многое объясняет. Я обдумывал сейчас наше общение, и у меня по всему выходило, что умысел у него был с самого начала. А потом ему был знак. Помнишь, как он испугался, что помрёт? И по всему дальнейшему поведению выходило, что он раздумал нас обманывать. А потом, когда сидели в «Ясной поляне», снова решился. И я не мог понять, почему? Что ему вдруг вступило в голову? Если он пьяница, пусть и искусно маскирующийся, тогда всё понятно.

— Ваня, скажи, как может обманывать проживший жизнь умный и образованный человек? И как он не боится нарваться? Ведь поколотить могут… Мне кажется, я видела его в Ливадии. Он крутился в районе церкви и выхода из дворца. Не исключено, что он там работает.

— Скажи ещё: реставратором. Не реставратор он. И не Александр Иванович. И внучки с сыном у него может не быть. А если есть и приплёл их для красоты обмана — бога не боится. То, что он крутится возле дворца, возможно. Ищет простаков. Но работает вряд ли. Возможно, раньше работал. Может, даже реставратором. Врал-то он ладно… Если работал, то с работы его выперли, на пенсию или за пьянку. Впрочем, завтра попробую ему позвонить. Спрошу, где наше вино. Не дозвонюсь, конечно. Тогда попробую поискать его в Ливадии.

— Ради бога, не будь дураком: не звони и не ищи! Мне противно. Я этого пьяницу ни знать, ни видеть не хочу! Меня от него тошнит. Чтоб он пропал! Я его прокляну.

Перечить вошедшей в раж жене не следовало. Пришлось проглотить вертящиеся на языке признания, что и мне были знаки, к которым я оказался не достаточно внимательным.

Не знаю, что было в воцарившуюся минуту молчания перед Галиными глазами. Перед моими вырисовалась картинка с испуганным реставратором: застывший в раскрытых глазках ужас, упрямо держащиеся за гладкий лоб и мясистый нос крупные капли пота, в одной руке — крышка от термоса, в другой — облившийся жиром мягкий на вид кусочек бело-розового сала на крошащемся печенье…

За поворотом, куда скрылся реставратор, оказалась развилка и указатель к Юсуповскому дворцу. Чуть раньше нас, по той же дороге, но снизу, к указателю поднялась колоритная семейка: мама с полным задом, вызывающе обтянутым джинсами, и ведомый ею субтильный папа в очках, отвечающий за двух отпрысков, младшему из которых, лет пяти, кудрявому блондину, многое было позволено.

— Вы в Юсуповский? — хватко взялась за нас толстозадая. — Пойдёмте вместе.

Небольшой подъём вдоль высокого забора после первого поворота вывел к площадке с дожидающимся экскурсионным автобусом, после второго — к воротам и сторожке охранника.

На воротах мы увидели отсвечивающую на солнце табличку Управления делами президента, а на примыкающей к будке стене — объявление, на которое лениво показал охранник. На объявлении был указан телефон для предварительной записи на экскурсии в выходные дни, то есть не сегодня. Мы с Галей сразу повернули обратно, но успели пройти не больше двух десятков шагов, как нас окликнули. Женщина, разговаривая по телефону, призывно махала возвращаться.

— У нас четверо взрослых и двое детей, — закончила она разговор, когда мы подошли.

— Сейчас пропустят догонять экскурсию, — сказала она нам. — Платить надо по четыреста рублей со взрослого. Административное здание справа от дворца. Бухгалтерия на втором этаже.

Ленивый охранник открыл калитку и показал рукой идти вверх.

Перед нами был очередной парк с подстриженными газонами, реликтовыми деревьями и прекрасными видами моря. Над парком доминировал холм с призывно протягивающим руку позолоченным идолом. Солнечная фигура на фоне белых скал впечатляла. Асфальтовая дорожка кружила в её направлении.

Видимый над крутым склоном угол дворца-подковы с набором высоты скрылся за деревьями, дорожка разделилась на несколько одинаковых, и мы сбились, три раза с разных сторон выйдя к бассейну с лягушками. Белокурый малый один не переживал, что путается на режимной территории, — каждый раз успевал кинуть в лягушек камешек или палку.

С четвёртой попытки, с божьей помощью и подсказки снявшего шлемофон косца с офицерской выправкой, мы поднялись к оказавшейся рядом дворцовой площади, заплатили в бухгалтерии, что положено, и присоединились к приехавшей в автобусе группе. Пропустили мы немногое, учитывая, что экскурсию вела девочка-непрофессионал, которая мало знала, не могла ответить на вопросы и постоянно извинялась. Мне запомнились скрипучие дубовые полы и аскетичное, сравнительно с другими дворцами, убранство. Запомнились ретро-фотографии, отдыхавших на бывшей партийной даче товарищей с детьми на руках во главе с бездетным Феликсом Дзержинским, считавшем дачу-дворец своей добычей. Великолепные ранее, со слов экскурсовода, залы дворца, когда-то обставленные прекрасной мебелью и предметами прикладного искусства, теперь выглядели просто: скромные спальни живших здесь во время Ялтинской конференции Молотова и Сталина; ничего необычного в столовой, где давался торжественный обед в честь Франклина Рузвельта и Уинстона Черчилля. Если высоких гостей принимали в такой обстановке, они должны были оценить нестяжательство хозяина.

Выбравшись из паркетно-мастичного и лакового духа на волю, мы немного погуляли вокруг дворца, не отходя от него далеко, как просила девушка-гид. Смотрели на море. На скалы. На львов у входа. Просто смотрели. Любоваться из-за обиды не было сил. Обман реставратора выяснился окончательно. Вся обстановка вокруг словно кричала: какая тут самодеятельная экскурсия? кому поверили? как умудрились вляпаться?

Обида напоминала о себе и в оставшиеся крымские деньки, понизив уровень восхищения местными красотами и повысив градус настороженности к окружающему человечеству. Покалывала она и в чопорном Воронцовском дворце рыцарской архитектуры, который Черчилль нарёк кусочком старой доброй Англии. И на живописной его террасе с мраморными львами, с которой во всём великолепии предстаёт южный фасад замка с башенками-минаретами и надписью на арабском языке: «Нет победителя помимо аллаха». И в окружающем замок прекрасном парке с привычными уже нам аллеями чужеземных растений, цветниками, полянами и фонтанами, птичьими озёрами со спокойными лебедями, необычными, кувыркающимися через голову, иностранными белыми утками и знакомо ныряющими родными кряквами и совсем непривычными для правильного парка пространствами каменного хаоса из материала стен замка — валунов крепкого магматического диабаза.

Покалывала обида и на плато Ай-Петри, куда расторопные татары уговорили нас подняться по горному серпантину с остановками у водопада Учан-Су, за проход к которому берут дополнительные деньги, и на промежуточных видовых площадках, где денег пока не берут.

С высот Ай-Петринской Яйлы пропала иллюзия стекающего от горизонта к берегу моря. Её заменила другая — дымка, в которой море соединялось с небом и растворялось в нём. Иллюзию дальнего плана обрамляли виды ближнего — заливов Южного берега, его скал и хребтов, Ялты с посёлками.

На долгом спуске с плато по канатной дороге угадывались места, где мы бродили, был виден весь Мисхор и сверкающий Ленин над Юсуповским дворцом, вновь напомнившие о реставраторе, который где-то там, внизу, разливается соловьём перед новой жертвой.

Интересно, сколько людей клянут его плохим словом? И каково это — уметь войти в доверие, подняться в глазах людей, а потом самому же разрушить пьедестал и пасть в касту проклятых и отверженных?

Я вспомнил, как позавидовал представленной нам с Галей жизни реставратора и её итогам. Пустым словам позавидовал. Фальшивой нарядной обёртке, под которой скорее всего блеф, существование одним днём и предсмертный страх, так запомнившийся мне в испуганных глазках вспотевшего реставратора. Интересно, кого он по жизни обманывает больше — таких, как мы, или себя?

Впрочем, жалеть лгунов себе дороже — вот и дядю Сашу пожалеть у меня не получилось. Бог с ним. Пусть коптит небо, как умеет…

Мы же с Галей, завершая намеченный экскурсионный план, в день перед отъездом добрались на севастопольском автобусе до расположенного на склоне перед Главной грядой посёлка Олива, свернули с трассы на заворачивающую в посёлок дорогу и пошли по ней вверх, стремясь выйти к старому шоссе и древнему горному проходу Шайтан-Мердвен.

Перед посёлком дорога разделилась. Одна уводила влево от домов к глухому бетонному забору. Вторая, огибающая дома, пугала указателем к дому-музею советского писателя Юлиана Семёнова, которым следовало полагать почерневший от времени деревянный двухэтажный коттедж, нависший вороньим клювом над крутым песчаным склоном. Мы свернули на третью, влившуюся в посёлок и раздвоившуюся в нём на улицы, прошли мимо зелёного когда-то щитового барака — бывшего офицерского общежития, как узнали позже, — и мимо магазина, удачно срезали две петли уличного серпантина по лесенке и оказались перед разбитым просёлком и лесными тропами, уводящими в горное редколесье.

На одну из троп чуть ниже нас уверенно ступили три по-спортивному одетые женщины. Время близилось к обеду. Подниматься было жарко и трудно. Блудить не хотелось, и мы поспешили за уверенными дамами, явно знавшими дорогу наверх.

Женщины поднимались медленно, с остановками и громкими разговорами. Как ни старались мы с Галей сбавить шаг, всё равно их догнали. Одна из трёх оказалась четырнадцатилетней девушкой с нежным личиком, детским говорком и бабьими тяжелыми ногами с тазом, мало отличимыми от маминых. Эмоциональная и яркая мама Света, родом из Запорожской области, служила старшим прапорщиком и водила по окрестностям ребят из военно-исторического клуба. Самая старшая из трёх, худая и спокойная харьковчанка Надежда служила со Светой раньше, в украинской армии. Сейчас Надя жила в Подмосковье, куда перебралась, вторично выйдя замуж. Сюда приехала решать проблемы с пьющим сыном, живущим в том офицерском общежитии, что мы видели по пути. В том же бараке жила Света с дочкой и, отдельно от них, бывший супруг, отставной подполковник, поломавший Светину жизнь. Женский разговор, собственно, и вертелся вокруг загубленной молодости, этого подполковника и его пьянства, в котором сомневалась Надежда, да около нового Светиного контракта и того, как бы ей договориться с медиками, чтобы они разрешили трубить дальше, несмотря на больную ногу и проблемы с сердечком.

Нас с Галей, потных и запыхавшихся, дамы приняли душевно.

— Немного осталось, — подбодрила прапорщик Света. — Этот подъём, от посёлка к шоссе, самый трудный. По Чёртовой лестнице подниматься легче и быстрее.

На старую севастопольскую трассу мы выбрались вблизи ухоженной могилы крымских партизан с мемориальной доской. Света с дочкой похвалили ребят из своего клуба, обещавших и покрасивших к маю памятник и оградку. Затем по шоссе мы прошли к мостику над горным ручейком, текущим в окружении валунов и глыб известняков. Отсюда поросшее лесом понижение в каменной стене было как на ладони.

Света указала на левую от Шайтан-Лестницы стену скалы Мердвен-Кая, на которой всегда висят альпинисты. Присмотревшись, мы действительно увидели на захватывающей дух отвесной белой стене ползущие по трещинам цветные фигурки, связанные красными верёвками.

— Знаешь, о чём я мечтаю? — спросила Света у подруги. — Залечить чёртову ногу и залезть на вершину по этой скале. Вот когда я смогу сказать себе, что жизнь удалась!

Свернув с пустынной трассы на тропу, мы полезли в горы по крутому склону. Под ногами окаменевшие глины и песчаники, повсюду разбросаны глыбы, оторвавшиеся от скал. Скоро оказываемся у подножья обрыва Главной гряды, перед самой тесниной — каменным желобом, круто уходящим до перевала. Тропа ведёт то по каменным завалам, то по полкам и карнизам крутого склона Мердвен-Каи. Путь извивается среди скал, развалов глыб и зарослей пушистого дуба, кизила и липы. Наклон градусов 40, поэтому путь идет крутыми зигзагами, местами очень узкими.

— В войну немцы взорвали лестницу, блокируя выход из Севастополя, — рассказали нам женщины. — Поэтому теперь приходится лезть и прыгать. А до войны, говорят, здесь спокойно проходили пешеходы, навьюченные животные и двухколесные конные повозки. Облагородившие проход предки где скалу подрубили, где глыбы растащили, где расширили узости подпорными стенами — в общем, подправили естественную теснину, устроив скалистые марши длиной от 5 до 20 метров с 23 поворотами. А мы постарались сломать то, что они построили. Правда, сломать полностью у нас не получилось — кишка оказалась тонка.

— Когда эвакуировали госпиталь, лестницу уже взорвали?! — спросила Света, зная и не ожидая от нас ответа. — Не представляю, как девчонки тащили здесь раненых? Много тяжёлых было. На носилках. Как у них получилось?

— Надо было, и протащили, — рассудила Надежда. — У войны свои мерки.

Чёртова лестница оказалась не велика. Через полчаса мы вылезли из желоба на седловину и оказались над обрывом, с которого открылся Южный берег от Симеиза до Фороса. Совсем рядом справа оказались упорно ползущие по скале альпинисты. Слева, со стороны Балчик-Каи, по зелёному плато над обрывом подходил отряд туристов с высокими рюкзаками. Внизу, в широкой полосе приморского леса, поднимались скальные островки отторженцев Главной гряды. На берегу выделялись зелёные пятна парков. Где-то за Симеизом спрятались Мисхор, Ливадия и врун-реставратор, номер которого не отвечает…

Света с дочерью нацелились дойти по плато к церкви над Форосом. Звали с собой. Два часа пути плоскогорьем, по лесу, в тени редких буков, грабов и дубов — заманчиво, но Галя делает молчаливые знаки: не пойдём. Я её понимаю. Наш путь опять напоминает прогулку за проводником, а мы теперь учёные, никому не доверяем.

Надя показывает трёхэтажное бетонное здание за забором на окраине Оливы, где служили женщины:

— Там ещё под землёй семь этажей.

С их слов, в посёлке до сих пор базируются войсковые части, строившие и охраняющие дачу Горбачёва в Форосе. Упомянутая дача и нарицательное имя вызвали из памяти байку про супругу президента СССР.

«Не уважаю я Раису Максимовну, — рассказал реставратор, когда после татар мы душевно прошлись с ним по развалившим Союз партийным функционерам. — Не любила она людей. Бабушку мою до слёз довела. Бабушка полжизни во дворце проработала: цветники садила и другое разное. Когда Горбачёву построили дачу, бабушку пригласили в Форос. Квартиру обещали и зарплату хорошую. И хоть с квартирой не обманули, бабушка на Горбачёвской даче не прижилась. Приезжаю однажды, а она в слезах. „Что случилось?“ — „Раиса Максимовна обидела“. Получилось так. Копалась бабушка в земле, думала о своём, а тут хозяйка заявляется. „Вы что здесь делаете?“ — „Работаю“. — „Вы, голубушка, работайте так, чтобы я вашу спину не видела. Я сюда приезжаю любоваться природой, а не чужими спинами и тем, что ниже“. Позже к бабушке подошёл начальник и сказал, что с этого дня выходить в сад, когда Раиса Максимовна на даче, запрещается. „Кто мы для них, Саша? — плакала бабушка. — Как я себя теперь буду уважать?“ До сих пор кажется, что вместе с бабушкой мне в душу плюнули… А известная история с плиткой? Не слышали? Строители раз десять плитку в бассейне перекладывали — не нравилась она Раисе Максимовне, хоть убей. Горбачёвой оттенок был нужен точь-в-точь, как в каталоге. А плитка, которую привозили, играла на свету по-другому. А плитку из Италии, между прочим, везли, за валюту. Можно такое уважать?»

Вспомнив эмоции реставратора, я спросил у дам:

— Нам рассказывали, что Горбачёва на даче плитку в бассейне заставляла перекладывать много раз, цвет ей не нравился. Было такое, не слышали?

— Вполне могло быть, — отреагировала Надежда. — Раиса Максимовна любила порядок, была дама требовательная и охочая до шика. Слухов и историй про неё много ходило. Я могу рассказать случай, известный мне. На одном из дачных шкафов отвалилась ручка. Прямо в руке у Раисы Максимовны осталась. Хозяйка расстроилась. Приказала к утру поставить на шкаф новую ручку. А где её взять? Всё до последней мелочи на даче импортное, здесь ничего не достать. В итоге за ручкой снарядили в Москву целого майора. Летал туда и обратно. Сама ему командировку выписывала. Майор должен был ночью встретить во Внуково самолёт, на котором ручку везли из Берлина, и к восьми утра доставить её на дачу.

Простой Надин рассказ укладывался в мои представления, соединяя мошенника-реставратора и покойную супругу бывшего правителя с девизом «жить не по лжи» доморощенного идеолога фарисейства. И стоило мне соединить вроде бы не соединяемое, как словно что-то щёлкнуло в голове и всё прояснило, отчего мир вокруг расцвёл прежними волнующе бесхитростными красками…

Насмотревшись с перевала на море и Южный берег, мы с Галей собрались вниз. Света ещё раз пригласила нас прогуляться до Фороса. Когда мы ещё раз отказались, попросила адрес моей электронной почты, чтобы переслать сделанные над обрывом фотографии.

Гале, выставившей дополнительную защиту от случайных знакомств, такое панибратство не понравилось:

— Эти хохлушки уже надоели. Хватит тебе быть простаком. Надеюсь, ты не будешь ей звонить и слать «эсэмески». Потом от неё не отделаемся.

На обратном пути в Ялту я думал о том, как легко потерять веру в людей и как трудно выживать без взаимного доверия. Что думала супруга про реставратора и всех прочих «не по лжи живущих» мошенников, из-за которых нет веры людям, — не знаю. Попытки поговорить на эту щекотливую тему она обрывала. Говорила, что прокляла и вычеркнула реставратора из своей жизни.

— Поедем в аэропорт на автобусе, — предложила Галя на автовокзале. — За такси надо выложить тысячу восемьсот рублей. А на автобусе, как ты говорил, можно доехать за триста. Скомпенсируем ущерб.

У нас был ночной самолёт. Ялтинские частники могли заартачиться и в последний момент отказаться ехать в ночь. Добраться в аэропорт последним автобусом показалось разумным.

Мы купили в кассе билеты по 157 рублей с человека и 15 рублей за багаж и не прогадали: доехали до аэропорта на современном удобном микроавтобусе, в срок и без треволнений.

7 июля 2017 г.

Примечания

1

Квантовая механика, созданная относительно молодыми физиками — сплошное противоречие здравому смыслу, однако же квантовые компьютеры и квантовые алгоритмы созданы и работают вопреки здравомыслию. Парадоксальная квантовая телепортация информационных кубитов между фотонами, между ионами атомов (парадокс-эффект Эйнштейна-Розена-Подольского) усилиями А. Цайлингера (Австрия), а также китайских и итальянских физиков-экспериментаторов осуществляется уже на расстояния свыше 140 км и это не предел. Гелиоцентрическая система Коперника тоже противоречила здравому смыслу его современников.

2

«Мыслю, следовательно существую» — латинский перевод утверждения Декарта.

3

Бытие 4: 3—7

4

Бытие 4: 10—15

5

Бытие 4: 23—24

6

Бытие 6: 9

7

Бытие 6: 6

Content

Лебединое озеро
Повести и рассказы
Иван А. Алексеев

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

1 Супруги

2 В неспешных ритмах

3 Сказка

4 Апофеоз

ОТВЕТ БУХМАНУ

1 Бухман

2 Иванов

3 Услышать и понять

ОШИБКА ГАЛЕЕВА

1 Во все инстанции

2 Психологический портрет

3 Вопросы и ответы

ПОДВИГ НАРОДА

СЕМЬ ШОКОЛАДНЫХ КОНФЕТ

РАЗБИТОЕ СТЕКЛО

РЕСТАВРАТОР ИЗ ЛИВАДИИ

Примечания