Херувим четырёхликий

Классика самиздата

Иван А. Алексеев

«Под голубыми небесами…»

«Под небом голубым…»

А. С. Пушкин

«…вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло…»

«И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни.»

Бытие 3:22, 24

© Иван А. Алексеев, 2018

ISBN 978-5-4483-8426-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЛИК ВОПРОШАЮЩИЙ. «Дата Майнинг»

Повесть

Известный учёный читает лекцию в институте, где начинал трудовую деятельность. Лекция посвящена инструментарию поиска знания, скрытого огромными массивами данных. Александр Рылов на этой лекции и на встрече со старыми приятелями после неё, приходит к аналогии различения правды-истины в море противоречивой современной информации.

1. Поиск знаний

— Саша! Александр Владимирович! Ты как у нас? К кому? — очередной старый знакомый ухватил широкой лапой руку и добрую минуту тряс её, не выпуская, словно ждал, когда Рылов вспомнит его напрочь вылетевшее из головы имя.

С некоторых пор с именами у короткостриженого плотного мужчины с круглым лицом, одетого в тёмно-серый костюм и черную водолазку, было плохо. Замкнуто живущему Рылову было это всё равно, пока не пришлось переменить работу. На новом старом месте каждый божий день он встречал в коридорах людей, которых помнили глаза, и судорожно перебирал подходящие этим людям имена, испытывая неловкость от собственной заторможенности. Маленькие выцветшие глаза Рылова при этом стекленели, не столько от чувства неловкости, сколько от мысленной суеты, которую он сам себе задавал, напрягаясь, чтобы вспомнить. По жизни-то он давно избегал любых судорожных действий, никуда не торопился, размеренно делая все дела, — научившись даже пропускать мимо ушей злость и обзывания частенько устававшей дожидаться конца его утренних сборов торопыги-жены.

— Работаю теперь здесь. Две недели уже…, Николай Петрович, — мыслительная работа не прошла даром. Сомневаясь, Рылов-таки выдавил из себя имя знакомца и угадал.

— Никак в КРИТе? — любопытствуя, как все, Николай Петрович назвал аффилированное с институтом предприятие, благословлённое несменяемым начальником прибирать к своим рукам тематику государственного оборонного заказа, и тоже угадал.

— Слышал о Стецком? Говорят, пригласили к нам с лекцией. Вроде бы сегодня после обеда. В вашем зале заседаний. Пойдёшь?

— Пойду, если пустят, — ответил Рылов. — На институтскую конференцию меня без допуска не пустили.

— Ну, сравнил. Наше начальство если и можно снять, то только за режим. Почему и бесятся, тени своей боятся. А в собственный зал как тебя не пустят? Если ты там работаешь? — рассмеялся Николай Петрович. — Да и зачем столичным учёным секреты в их университетах?

Приятельски похлопав друг друга по плечам и согласившись, что у них будет ещё много возможностей поговорить, совершенно довольные собой «старички», как называла отца с его ровесниками Маша Рылова, разошлись в разные стороны.

Александр Владимирович двинулся к себе, за рабочий стол с компьютером, прислушиваясь к сердечку, неровно забившемуся от имени Стецкого, и радуясь скорой встрече, благодаря которой сегодняшний день приобретал интерес.

Толковой работой Рылова ещё не нагрузили. К тому же он подозревал в глубине души, что и не нагрузят, если он сам об этом не позаботится, — точно так, как было здесь и раньше, когда он сам должен был найти или придумать себе работу. Рылов пока не искал и не придумывал. Пока он больше присматривался да вспоминал старые времена, чем работал.

Рылова поджидала, болтая с его соседкой по рабочей комнате, скромная немолодая блондинка в белой блузке и серой в клетку юбке ниже колен — прямые волосы, собранные большой синей заколкой, свисающий до спины хвостик, нарисованные чёрные глаза и ресницы, не добавляющие белёсому лицу выразительности, — помощница-секретарша генерального и его любовница, как в первый же день рассказали Рылову дамы, удивляясь, как некоторые многие годы умеют прилежно совмещать роли жён и любовниц.

— Александр Владимирович! Оказывается, вы знакомы со Стецким. После обеда в конференц-зале будет его лекция. Генеральный сказал, что вы должны там быть!

Женщины вышли договаривать в коридор, а Рылов, довольный монаршим приказом, основательно устроился за компьютером, собравшись провести время до лекции за пасьянсом. Эта игра его успокаивала, не мешала думать, а иногда даже помогала, заставляя некоторые поспешные мысли не лезть без очереди.

Тридцать пять лет назад Стецкий подсел к молодому специалисту Рылову в институтской столовой, чтобы удостовериться, что они закончили один и тот же факультет, и подсказать Саше не ждать в институте помощников — его образование слишком хорошо для этого заведения, поэтому надо самому искать хорошую задачу, чтобы защититься. Стецкий не сомневался в том, что Рылов этого хочет. Зачем же было сюда устраиваться в противном случае? Разочаровывать старшего на пять лет товарища Саша не стал. Стецкий, не опустивший рук после неудачной защиты диссертации, уже был героем одной из местных легенд, а спорить с легендами было глупо.

Разложив два пасьянса и запутавшись в третьем, Рылов поднялся из-за стола и пошёл с любимой глиняной кружкой попить водички.

Он работал в том здании института, где был сделан стандартный офисный ремонт с пластиковыми окнами, скрытыми потолочными светильниками, сплит-системами и евросантехникой в туалетах, а в коридорах стояли кулеры с питьевой водой. Похожий ремонт был только на этаже начальника в главном здании. Другие этажи главного здания были отремонтированы проще: линолеум на полу вместо паркетной доски, дешёвая обшивка стен и потолков, испаряющая в жару отраву, второсортная и частично поломанная сантехника. Нарядно ещё смотрелся недавно побеленный фасад главного здания — жёлтенький и беленький, с парадной деревянной дверью, модными мемориальными табличками по обе её стороны и поднимающимися с асфальта на мраморное крыльцо широкими серыми ступенями. Другая же и большая часть зданий оставалась в том неремонтируемом доходящем состоянии, какое установилось ещё до побега Рылова на вольные хлеба. Получалось, что это при нём закончилась деградация оборонной науки. Всё оставшееся с тех пор как будто законсервировалось. Включая людей, словно приросших к этому месту. Впрочем, возвращенцы от них не сильно отличаются. Рылова убедил в этом первый же окликнувший его сослуживец: «Ай, Саша, молодца! Рад, очень рад видеть! И в тех же габаритах, как двадцать лет назад! Это тогда наши с тобой животы могли показаться большими, зато теперь они — в самый раз!»

Как интересно в жизни получается: не думал Саша возвращаться, а вернулся. Что поделать, если подобное притягивается подобным? Но как же это подобное дружно рефлексирует с государством! Что наверху, то и внизу, — магия, не иначе…

На подходах к конференц-залу Александр Владимирович вновь поразился законсервированности местного бытия.

Сначала его перехватили состарившиеся товарищи по агитбригаде: седобородый записной поэт и две «девочки» -пенсионерки, с которыми Рылов танцевал на сцене, пока был холостой. Эстафета передала ему команду — сегодня вечером сбор, на дне рождения Веры Людских, третьей незамужней танцовщицы, давно звавшей народ посмотреть её квартиру. Будут все, включая Стецкого. И общий подарок уже куплен.

А совершенно добил Рылова негнущийся в шее, спине и коленках Василий Геннадьевич — всё ещё здравствующий, все ещё в институте и по-прежнему учёный секретарь.

Тридцать лет назад молодой Саша горячо сочувствовал еле ковылявшему полковнику, спрашивая коллег, кто это и зачем человека мучают службой, не отправляя на пенсию?

Пять лет спустя, когда написал диссертацию и пришлось с отставным уже полковником познакомиться лично, пытался угадывать, чего от него хочет этот старик, редко, словно драгоценность, роняющий сиплым голосом важные слова. Переспрашивать его было нельзя, надо было слушать, проникаясь важностью аудиенции, уважать многозначительные паузы, отвечать на искусственные улыбки и сдерживать себя, чтобы не нахамить.

А ещё через десяток годов пришлось обходить недобро щурящего глаз старче стороной, чтобы отбояриться от щедрого предложения проверить на себе не освоенную в учёном совете технологию защиты диссертации по докладу, не удивляясь больше странному сочетанию скудости слов, умирающей мимики и неосязаемой цепкости клеща.

Вот ведь какой бессменный! Лицо совсем обездвижило, улыбка стала совершенной гримасой, поддерживают за локоток, зато цепкость — прежняя. И та же надменная приторность — приязнь на расстоянии, с вышестоящего уровня. А шею со спиной он зря высоко держал, они теперь не гнутся. И всё ещё пыжится. Каков, а?

Рылов решил подождать Стецкого у входа в конференц-зал и зря.

Возможности раскланиваться по ходу движения со знакомыми у гостя практически не было. Мешало плотное сопровождение бритоголовым генеральным с одного бока и неседеющим черноволосым заместителем начальника института — с другого. Все три лица оживлённые, довольные. Похоже, угощались в главном здании не одним кофе.

У входа лектор был сдан в руки Василию Геннадьевичу. То есть тот, нарисовав на лице приветливую гримасу, схватился своими худыми ручками за обе руки Стецкого и долго их не отпускал, пристально вглядываясь выцветшими глазами в лицо московского гостя. Наконец, руководящая группа двинулась в зал. Рылов пошёл следом.

Ведущие уселись в свободный президиум, а вот Александру Владимировичу пришлось поискать себе местечко.

Большое помещение голубого зала с высокими белыми потолками, способное вместить много людей, было рассчитано на комфортную работу немногих и соответственно обставлено. Не чурающийся удобств, Рылов собирался утонуть чреслами в одном из глубоких кожаных кресел, расставленных в два ряда за десятком массивных светлых столов, но опоздал — все кресла были заняты. Заняты были и почти все компьютерные стулья, загодя принесённые из комнат. Рылов уселся чуть ли не на последний свободный, в дальних рядах, почти подпирая широкой спиной стену.

Нудный Василий Геннадьевич со своими паузами и словами на вес золота затянул представление учёного гостя почти на десять минут. Наконец, Стецкого выпустили на трибуну. Он сказал в микрофон, что приятно удивлён убранством и оборудованием помещений, о которых в его время можно было только мечтать, попросил высветить на проектор свои слайды и обещал дополнительно порисовать на электронной доске. С неё и начал, размашисто записав по-английски «дата майнинг» — название лекции. Но успел перед этим внимательно осмотреть слушателей, поулыбаться первым рядам, где устроились все его старые знакомые, и покивать галёрке, выделив Рылова.

Удостоверившись, что его заметили, Александр Владимирович перевёл дух. А то он начал уже переживать, придумав поначалу, что Стецкому важно его видеть, а потом, не попав на глаза, смутившись от ложного тщеславия, перевернувшегося в детское желание спрятаться ото всех.

Подросший уровень самооценки вернул Рылову покой и способность холодного размышления.

Он порадовался за Фиму, перешедшего в категорию уважаемых людей. Не только за ум и совесть, давно признанных узким кругом знакомых, но за подтверждённый вышестоящими инстанциями статус. Раньше Фима был учёный доморощенный, каких тут много было, есть и будет, теперь — осенён благодатью столицы. Второй со времён Канторова, как сказал во вступлении Василий Геннадьевич, к месту и не к месту вспоминающий своего покойного начальника, выбравшегося из провинциального болота и доросшего до академических кругов и написания учебников.

Деловой президиум, одетый в строгие костюмы, диссонировал с укрепившимся на трибуне круглолицым седеющим евреем. Лектор был в демократическом джемпере, хоть и с галстуком на шее. И вид имел умного, а не строгого человека. Отёкшие карие глаза, сладкие полные губы, чуть влажные, словно часто облизываемы языком, отчего и лицо не кажется сухим. Глаза навыкате, усталые, с весёлыми искорками… Как-то был здесь Фима не в теме. А с другой стороны, надо же командирам что-то делать, раз царь решил дать оборонке денег. Тут юлой закрутишься. И пенсионеру Рылову найдёшь местечко в старых пенатах. И учёного еврея, над которым раньше посмеивались и выживали, приголубишь…

Такой знакомый, хоть и постаревший, образ напротив, притягивал взгляд Рылова, мешая вслушаться в смыслы произносимых слов. В голову лезли разные воспоминания, не давая сосредоточиться. Между тем тревожный подсознательный звоночек предупреждал, что шедший закадровым фоном голос нёс нужную Рылову информацию. Поднявшись до определённого уровня, внутренняя тревога переборола сбившиеся мысли Александра Владимировича, и голос профессора прорвался в сознание на середине рассказа о происхождении модного термина, не имевшего устоявшегося русского перевода.

Как полупонял Рылов, с давних пор словом «майнинг» голодные шахтёры Южной Африки называли поиск угля в отвалах ненужной капиталистам пустой породы.

Свершившаяся научно-техническая революция, с одной стороны, потенциально открыла людям скрытые от них знания, а, с другой, засыпала их таким постоянно увеличивающимся количеством лишней информации, что невольно заставила вспомнить о раскопках полезных ископаемых из гор шлака. К старому, доставшемуся от предков, понятию добавили слово «данные», уточняя, где и что ищут, и получили «дата майнинг» — обнаружение в нагромождениях информации ранее неизвестных, скрытых и практически полезных знаний, которые легко представить в наглядной форме и легко объяснить в терминах предметной области. Последнее обеспечивает доступность нового знания всем людям, в том числе, не имеющим специальной математической подготовки. Причём тропинку от прозрения через образы к новому знанию может открыть даже пустячная доработка готового инструментария или же взгляд с его помощью на имеющиеся данные под неожиданным ракурсом.

Но визуализация — это только удобный инструмент понять открытое знание, а как увидеть тот пустяк, который приведёт к открытию?

Сделав артистическую паузу с разведёнными в стороны руками, чтобы показать, что ничего нового он не скажет, лектор назвал очевидное — интуицию. Только она подскажет, как найти интересные объекты в массиве данных и как при помощи существующих методов и технологий обнаруживать то, что принесёт пользу.

Стецкий проиллюстрировал сказанное несколькими примерами своих исследований, первый из которых Рылов помнил. Когда-то давно человек из группы Стецкого соотнёс картинку из географического журнала с задачей моделирования маршрутов крылатых ракет, увидев, что в решении можно использовать тот же инструмент построения трёхмерных графов. Догадка оказалась верной. Нужный результат был получен путём несложной доработки готового метода.

В те старые времена, когда Рылов со Стецким работали в соседних отделах, Александру Владимировичу самому довелось оценить Фимины способности найти и применить готовое. Однажды Ефима Моисеевича попросили помочь Саше домучить не дающийся тому алгоритм оптимизации временной диаграммы работы нового устройства. Буквально через пару дней Фима принёс простое решение с оригинальным способом сортировки данных. В отличие от Саши, не научившегося толком работать с литературой и часто пытавшегося самостоятельно прийти к известным истинам, Фима, зная, что всё уже изобретено другими, начинал с поиска источников и умел найти. Стецкий тогда пощадил Сашино самолюбие — принёс ему американскую книжку и показал в ней то место, где был ключ к решению.

Лектор принялся исписывать электронную доску, иллюстрируя последние примеры успешного использования методов «дата майнинг». Рылову это стало неинтересно. Его собственный мыслительный процесс уже был разбужен, загружая сознание подходящими воспоминаниями. Он вспомнил Федора Канцева, одного из двух своих соседей по холостяцкому общежитию, обиженному на власть за сокрытие правды от советских людей, и много чего измышлявшего из газетных умолчаний и нестыковок с помощью подсказок «Голоса Америки» и «Немецкой волны». Хотя работать они пришли в одном потоке молодых специалистов, Фёдор был старше Саши на три года: после техникума он поработал слесарем на оборонном заводе в Новосибирске, и только потом его понесло учиться в Москву. Фёдор хорошо зарабатывал на заводе — раза в два больше, чем сейчас, закончив институт, и всё не мог понять: «Как так?» Постаравшись и поломав голову, при покладистости и определённой удаче, лет через пять он сможет перейти в разряд остепенённых учёных и только тогда будет получать те же деньги, которые зарабатывал слесарем. «Справедливо?!» Рылов, получавший ровно столько же, разделял его неудовольствие.

Для застенчивого Рылова общение с товарищами, особенно повидавшими побольше него, тогда много значило. Товарищество представлялось ему коренной связью, ради которой можно терпеть некоторые личные неудобства, вроде привычки Фёдора слушать радиоприёмник в полуночной тишине, когда как ни приглушай свет и голоса из эфира, они всё равно не дадут уснуть.

Фёдора первым из них осенило, что есть другой, равносильный способ увести людей от правды — перегрузить их морем всякой-разной информации, в которой немудрено утонуть, если не научили плавать. В век информации это более красивая позиция для успешных манипуляций, чем прятки и умолчания, — она даёт иллюзию свободы.

Откровение снизошло на Фёдора, когда ему надоело клеить книжки из газетных публикаций. Шёл год гласности, когда духовно изголодавшим советским людям разрешили выписывать любое количество толстых литературных журналов, а журналам разрешили печатать всё, что захотят, и в погоне за миллионными тиражами они постарались много чего вытащить на белый свет. Задним умом очень это походило с обеих сторон на возню муравьёв, добравшихся до блюдца с сахарным сиропом. Попробовав божественной жижи, муравей уже не способен от неё уйти. Муравьиное брюшко распухает немыслимым образом, жидкость выливается обратно, но он продолжает сосать, забыв про семью и обязанности, способный к единственному движению — конвульсиям лапок в попытке отогнать соперников от сахарного счастья…

С подачи Вадика Дивина, второго Сашиного соседа, их комната прильнула к сладкому, выписав все журналы. А рукастый Фёдор на всякий случай соорудил станочек для клейки-шитья книжек и самодельных обложек, с помощью которого ребята довольно быстро заставили книжками из журнальных публикаций с обложками из синей и красной искусственной кожи две чешские книжные полки — украшение комнаты, и подоконник в придачу. Фёдор особенно загорелся собрать книжки Солженицына, отрывки из которых давно слушал украдкой по «голосам». И каждую книжку нобелевского лауреата он добросовестно начинал читать, но ни одной не закончил, а через полгода увлечённой клейки и чтения как-то разом потух и тогда же сказал, что лучший способ спрятать правду — это обложить её трудно проверяемой и перевариваемой информацией. После этого заявления Фёдор вооружился паяльником и занялся починкой старого лампового радиоприёмника размером с тумбочку, который притащил с барахолки. А Саше с Вадимом пришлось собирать книжки из продолжающих приходить каждый месяц журналов без него и под вонючий дух палёной канифоли.

С тех пор, как Фёдор женился, перебрался из общежития на квартиру и убежал из института, Рылов пересекался с ним только случайно. Впрочем, с Вадимом у Александра Владимировича получилось ровно так же, добавив горечи обмана красивой вере в товарищество, казавшимся по молодости таким важным и прочным, навсегда.

Последний раз Рылов видел Канцева полгода назад, и тот ему не понравился. Весёлый Фёдор, оптимист и балагур, вроде бы знакомо посмеивался и шутил, но явно был озабочен. Рассказал какую-то дурацкую зимнюю историю. Бежал он от своего дома в магазин за бутылочкой с любимой наливкой и не разошёлся на узкой тропинке с каким-то верзилой. «Давай, — говорит тому, — обнимемся и повернёмся бочком, чтобы снега в сапоги не набрать». А верзила, похоже, уже поналивился. Послал материально и толканул Канцева в снег. Но недооценил соперника. Канцев невысокий и коренастый, отчего кажется ещё ниже. Можно, конечно, предположить, что он в юности серьёзно занимался борьбой, если присмотреться к могучим шее и спине и коротким конечностям, но для этого надо голову иметь на плечах, да ещё трезвую.

В общем, вытолканный с тропинки Фёдор, набрав целый сапог снега, обиделся и коронным приёмом уронил дылду лицом в сугроб, заломив ему руку на болевой. И тот испугался, заканючил и утёк, как трус. В итоге справедливость по-канцевски вроде бы восторжествовала, но странным образом. Примерно в это же время Фёдор сковырнул себе родинку на спине. Даже не понял, как и когда. То ли когда боролся, то ли когда мылся после борьбы. И от родинки пошла зараза, от которой ему надо лечиться. Казалось бы, всё у него есть, живи и радуйся. За что к нему прицепилась эта хворь? Но ничего. Он её уморит. Под корень изживёт…

Вот этой новости Рылов не ждал. Фёдор лечится?! Фёдор, который в жизни никогда и ничем не болел! У которого зубы до сих пор все свои и без единой пломбы! Но глаза? Глаза не его. Где ясный взор, былая прозрачность? Взгляд мутный, усталый. Весёлость искусственная. Неужели у него рак?

Мысль о болезни Фёдора добавила к воспоминаниям толику раздражения и искусительной неловкости, испытанных молодым Рыловым из-за прагматичного отношения Фёдора к женскому полу. В этом одном он тогда не собирался брать с него пример.

Несколько раз Канцев приводил в комнату девушек, деликатно выпроваживая Сашу с Вадиком искать ночлег у соседей.

Каждый раз Саша надеялся, что у Фёдора серьёзные отношения, и каждый раз напрасно. Одну совсем юную хорошенькую девушку, на Сашиных глазах вытолканную Фёдором под утро, особенно было жалко, почти до слёз. Саша буквально столкнулся с ней в коридоре. Она уходила одна, растерянная, похожая на побитую собаку.

За что с ней так? В чём она провинилась? Нельзя так делать! Сгоряча Саша даже собирался поговорить об этом с Фёдором, но днём на работе они как-то разбежались, а к вечеру он поостыл и не захотел слушать ответные обычные обвинения в неопытности и невозможности судить то, чего не понимаешь.

Но тот же Канцев умел рассказать и романтическую историю, способную не на шутку взволновать душу и плоть Рылова.

О не дававшейся школьной подружке, например, которая залезла за парнем на заброшенную сторожевую вышку в лесу, а от вида земли с высоты и скрипящего на сильном ветру помоста с поручнем-жёрдочкой обомлела, улеглась прямо на ошкуренные брёвна и прижалась к Фёдору, не мешая трогать себя. Хулиган-ветер пел парочке страстную песню об остановившемся времени, под которую качались красные окрестные сосны, в лесу потрескивал падающий сухостой, над головой клубились облака, а сквозь них часто-часто пробивалось закатное солнце — и всё это Фёдор видел, словно паря над землёй. Его сердце рвалось из груди, стремилось приспособиться к частому биению девичьего сердца, которое подсказывало без слов, как девчонке и жутко, и сладко, и хорошо…

Фёдора заводила Сашина неловкость и неопытность с девушками. Он его подталкивал, подначивал, а однажды устроил совершенно дурацкую провокацию. Привёл на танцы трёх девушек с улицы, выбрал себе самую смелую, других наделил Вадиму и Саше, а потом в два слова уговорил раскрасневшихся от танцев дам подняться в мужскую комнату. Там выпили попарно на брудершафт, выключили свет и завалились на кровати знакомиться ближе.

Саша долго переживал этот вечер. У его девушки были тёплые губы и широкая податливая спина. Как с ней управиться, он не знал. Девушка не давала себя раздеть, хотя и пустила его руки к себе в трусы. Дрожащими пальцами он оглаживал задние выпуклости и мягкий живот, добираясь до курчавых волос, от которых его настойчиво отводили длинные женские пальцы. В глубине души он этому не противился, потому что не понимал, как можно заниматься с девушкой чем-то более серьёзным в присутствии рядом сопящих пар. Так и смешалось в его голове: настойчивый шёпот и вздохи в темноте, включённый свет и полуголая компания за столом, добавляющая винца для смелости, опять мрак и потное томление плоти, новая передышка под жёлтый свет ночника, прогулка дам в коридор до туалета и очередной сумрак — нескончаемый калейдоскоп, в котором он потерялся.

Следующим вечером Фёдор вызвал друзей на откровенность, сказав, что у него получилось заправить своей пассии. Вадик развёл руками. Ему тоже не девочка попалась, но хоть и раскрылась вся, пускать в себя не захотела — пугала, что заявит на него, если не послушает.

Саша на их фоне почувствовал себя форменным неудачником. Сказал, что у него не получилось. Не рассказывать же, как гладил зад и курчавые волосики? Фёдор расстроился, а Вадим проявил участие: «Не переживай. Твоя тоже разогрелась. Подмываться девчонки бегали вместе».

Лучше бы он промолчал. Или сказал один на один, чтобы Фёдор не слышал…

Присутствие Фёдора с того дня Сашу тяготило. В глубине души он обрадовался, когда тот женился и съехал. А освободившееся место наставника он предоставил Стецкому. Это второе наставничество получилось без навязывания и влезания в душу — рассудочное, может быть, холодное, зато без взаимных обязательств и претензий.

Стецкий, вряд ли догадывавшийся о возложенной на него миссии, а просто из общих соображений о скуке одиночества, завлёк Сашу на репетиции агитбригады, которые проходили в общежитии. Саша не знал, получил ли он в итоге от этого занятия пользу, но определённого разнообразия во взглядах на мир оно ему добавило. К тому же ему всегда хотелось заглянуть за закрытые двери, откуда неслись звуки музыки, громкие голоса и топот ног по половицам. Благодаря Стецкому, эти двери для него открылись.

В агитбригаде он нашёл сплочённый многолетним общением коллектив, включая несколько семейных пар и женщин, пропустивших брачный возраст. Роли, как молодому, ему достались на подхвате, но он и их поначалу стеснялся, вглядываясь, как обычные люди, стремящиеся на работе выглядеть солидно, играли в самодеятельность. Впрочем, он быстро втянулся. Тот же Стецкий, бьющий толстыми пальцами по аккордеону, облизывающий от усердия губы и взмахивающий вихрами на манер деревенского гармониста, или скачущие галопом интеллигентные женщины, взвизгивающие и не стесняющиеся открывающихся из-под крутящихся юбок голых ног, — всё это электризовало воздух, складывая общую раскрепощённую обстановку, которая расшевелила бы любую буку. Вот и Рылов затанцевал, как смог. Три года он протанцевал в деревенских клубах на втором плане. Ходил вместе со всеми от деревни к деревне. На широких лыжах. По глубокому снегу. В бушлате, перевязанном алой лентой.

Агитбригадная история получилась для Саши отдушиной от официоза. Не то, чтобы редкие занятия по марксистско-ленинской подготовке, комсомольские собрания или вопросы хитро щурящихся партийных руководителей про ускорение, перестройку и экономику, которая должна быть экономной, сильно его доставали. Это Фёдора они бесили. Саша же относился к необходимости делать понимающий вид, соглашаясь с официальным пустословием, как к условиям участия в общей игре, в которую играли, не возмущаясь, люди поумнее и поопытнее него. Вся агитбригада была соглашательской. Хитрые разговорчики между собой, всё понимающие лица и внутренняя атмосфера — это одно, а проводимая линия по формальной партийной отчётности — другое. Понятно, что людишки отрывались на репетициях и в походах. Но под руководством комиссара. И концерты свои перед жителями глубинки начинали с обязательной политинформации.

Институт тоже весь был соглашательским. И далее, вширь и выше разливалось болото соглашателей, доверившихся правилам выживания в самой большой мировой корпорации. Подчиняться было удобно, но оказалось недальновидно. Потому что когда слишком много взявшие на себя управленцы, не сумев регламентировать всё и вся, проиграли, то, не устояв перед материальным соблазном, ничего из взятого другим не отдали.

Прав был Фёдор: дураки посчитали себя умными, приравняли наивность к святости и вознамерились дожидаться царства божия в очередях…

Пока Саша плясал, Вадим изменился. Заделался затворником. Обзавёлся широкими блокнотами и строчил по их жёлтой бумаге косыми фиолетовыми строчками. А чаще сидел над своей писаниной в прострации, одолеваемый великими думами и печалями. Думы эти и скорби были ему не по силам, что читалось по глазам, погружённым в омут бесконечности. Нечёсаные волосы и выражение отрешённости, измельчённое мелкими чертами его лица, безоговорочно подтверждали этот вывод.

Саша в школе пробовал играть в водное поло, а в институте гонял шайбу на первенстве университета, получив в награду, как положено, выбитый передний зуб. Он имел возможность поиграть против сильных ребят и знал, как обманчиво представление о собственных силах.

Или взять агитбригаду — тоже там были свои таланты, явно выделяющиеся на общем фоне, но разве сравнишь их с профессиональными музыкантами, танцорами или поэтами?

А Вадим спортом не занимался. И плясать не плясал. И не представлял поэтому, как трудно стать мастером в любом деле. Начитался книжек, что они понаделали из толстых журналов, и решил, что может писать не хуже.

Осилив первый рассказ, он дал Саше его почитать. Сашу хватило на пару страниц — не интересно, как знал.

Рассказ прочитала Вера Людских. Даже похвалила за что-то. Она его печатала, в трёх экземплярах. Вера одна растила дочку и подрабатывала машинописью. Печатала, правда, хуже, чем танцевала. Пяток ошибок на страницу, строчки неровные, буквы прыгают. Саша бы за такую работу ей не заплатил. Но Вадика она устроила. Его распирало от вида напечатанного текста. Куда-то он этот рассказ посылал. Без ответа, конечно.

Вадику, должно быть, теперь легко плодить тексты. Если он ещё занимается этой ерундой. А занимаются теперь многие. И откуда столько одержимых? Неужели наивно надеются заработать этим денег?

И вот информации всё больше. Всякой и разной. Может, и есть в ней что-то толковое. Но как его разглядеть в огромных мусорных кучах? Вот уж действительно: помоги нам, «дата майнинг»…

Даже их институт если взять. Сколько процентов толковых бумаг выходило из него в советские годы? Пять, десять? Тогда уже трудно было разобраться, что по делу, а что — нет. Теперь такой возможности точно нет.

Умны евреи — всегда найдут выход. Если не обманут, конечно. Что ж, «дата майнинг» так «дата майнинг». Посмотрим…

Пока Рылов вспоминал, лекция кончилась. Стецкого окружили знакомые, включая местные остатки агитбригады. Рылов тоже подошёл, пожал руку. «К Верке пойдёшь?» — спросил Стецкий. «Пойду», — ответил Рылов. Посмотреть в глаза не получилось — Фиму отвлекали со всех сторон, а рядышком терпеливо топтались высокопоставленные сопровождающие, дожидаясь удобной минутки утянуть гостя обратно в руководящие пределы.

2. Поиск истины

Вера Людских больше тридцати лет прожила в маленькой квартирке малосемейного общежития: комната — одиннадцать метров, кухня — четыре, прихожая — один. Квартиру она получила как молодой специалист и мама-одиночка и все эти годы относилась к ней как к главной своей драгоценности. У неё жар приливал к голове, стоило вспомнить, как она стояла на жилищной комиссии перед строгими мужчинами, которые требовали от неё понять, что есть другие, более достойные претенденты. Она понимала и хотела согласиться. И если бы не опешивший от неожиданного разворота событий добрый её начальник, тихоня Петр Николаевич, который громко вступился за неё, требуя справедливости, не видать бы ей этой квартирки, как своих ушей.

Вера приросла к своему уютному старому домику, мысленно представляла каждый сантиметр его пространства, могла на ощупь найти в нём любую вещь, и больше года наотрез отказывалась переезжать в огромную трёхкомнатную квартиру, купленную дочерью. Веру мало трогали разговоры дочери о невозможности приезжать к ней с мужем — не приезжайте, если не можете! — но вот угроза лишить общения с внучкой подействовала. Пришлось уступить.

Уже с год, как произошло это судьбоносное событие, а свыкнуться с новым жильём у Веры не получается. Слишком для неё много метров, слишком высоки потолки, слишком непривычна блестящая отделка. И зачем ей душ и ванна отдельными кабинетами? И ещё отдельный санузел? И две тёмных кладовки, в которые нечего складывать?

Пространство большой квартиры томило Веру, поэтому всё свободное время она проводила на кухне и в спальне. В больших комнатах только смахивала пыль и закрывала в них двери, чтобы не слышать чудившийся оттуда гул. Не её это комнаты. Детей и внуков. Купили для себя — вот и пусть в них живут.

Давящее на Веру пространство отступало, когда к ней приходили подруги. Поэтому она была рада гостям и зазывала их. Все близкие знакомые и половина агитбригады из тех, кто рядом, уже давно у неё перебывали. И вот, наконец, у неё получилось задуманное с первых же дней новоселья — собрать у себя агитбригаду целиком!

В квартире горели все лампы. Двери в комнатах были настежь. Ничто не мешало яркому свету и суматошному движению гостей.

В самой большой комнате, у соединённых в ряд кожаного дивана с креслами, тахты и мягких стульев, стояли разной высоты столы, заставленные красивой посудой из стенки напротив, совершенно опустевшей и ошарашенной от такого беспредела. Все другие наличные стулья и табуретки были собраны здесь же, напротив; там же, на двух жёстких табуретках, лежала широкая толстая доска, оставшаяся после ремонта.

За столами было мест тридцать с лишком. Лишка, если ужаться, хватило бы и на непричастных. Рылова кольнуло обидой на жену, отказавшуюся пойти с ним. Как маленькая. Не нравится ей эта компания. Один раз только видела всех, на дне рождения Стецкого, в первый год, как они поженились, — и говорит, что хватило на всю жизнь.

Собравшийся народ уже поднял начальные тосты, но оживлялся слабо. Не хватало некоторых ключевых фигур. Жена Стецкого, например, всё ещё стояла в пробке.

Потихоньку развернулись застольные беседы. Рылов в них не участвовал. Как был в агитбригаде на вторых ролях, так там и остался. Впрочем, он не жалел, что пришёл. Показался сам. На народ посмотрел. Когда ещё доведётся повидать всю эту братию? Верка вон сияет, как молодая, — уже не зря они собрались! Ещё бы с Фимой по душам поговорить, когда того старички немного поотпустят, — совсем будет ладненько.

Утолив первый вечерний голод, Александр Владимирович выбрался из-за стола посмотреть стенгазеты с историческими чёрно-белыми фотографиями. Они висели в продолжении комнаты, сооружённом на месте лоджии: поднятый на ступеньку пол, скошенные углы и широкое окно, как у рубки катера.

Какие забытые картинки.

«Девочки» на лыжах, в шерстяных шароварах и со знаменитыми лентами через плечо, — ау, бабоньки, вы из какой деревни?

Покойный Юзеф читает лекцию, облокотясь на трибуну. Неужели он в том же рабочем кителе, который дежурил на спинке его стула, прикрывая своего вышедшего якобы на минутку хозяина?

Стецкий, склонивший голову над баяном.

Поэт без бороды.

Ага, танцы пошли. Саша на заднем плане. Скачет молодым козлом.

Вот и отчётные фотографии, со зрителями. Дети с бабушками. Хлопают. Неужели на них ходило столько людей?

Все фотографии были весёленько обведены разноцветными волнистыми линиями, перемежались смешными стишками со смыслом — чувствовалась женская рука. То есть руки. Рылов мог даже ответить чьи, если бы его спросили. Борода, конечно, тоже поучаствовал. Как без поэта! Молодцы, ничего не скажешь.

Ого, как заголосили за столом! Прибыли старики Сонины. Вместе со Стецкой.

Ирине держали место во главе стола, рядом с именинницей и супругом. На расстоянии она не показалась Рылову постаревшей. Смоляные волосы, задорный смех, крупные белые зубы, поросшая чёрная родинка на правой щеке. Знакомый вопрошающий взгляд и готовые смешливые ответы на что угодно. Движения чётки, порывы страстные. Не красивое, но приятное лицо безошибочно отражает зрелый племенной колорит.

Тут взгляд Рылова словно наткнулся на другой, острый и горячий. Он невольно скосил глаза, остановившись на Ольге Кисловой. Ну, конечно, кому ещё ревниво следить за соперницей?

Ольга хорошо пела под гитару песни бардов, была душой компании и ценила получаемое внимание. Внимания к ней было бы больше, если б не умная и острая на язычок Ирина Стецкая. Ирина не пела, но слух имела отменный и так умела себя поставить, держась в тени, что каждый доморощенный артист, включая Ольгу, ждал её одобрения. С Ольгой у них были вечные шуточки-пререкания вроде дружеской борьбы за лидерство. От пересмешек Ирина ловко уворачивалась, стоило им достичь злого уровня, милостиво разрешая Ольге считать себя главной.

Ольга была замужем за Мишей и мужней любимицей. Её волосатый не седеющий муж был таким же Мишей, как Ефим Моисеевич Ефимом Михайловичем. Жену Миша слушал так, как родители научили его слушаться жену-еврейку. По всему получалось, что ему удобно было считать оставившую себе девичью фамилию Ольгу еврейкой, что это один из главных камней в возведённом им семейном фундаменте. Он знал все песни, которые она пела. Стоило Ольге взять гитару, как Миша бросал все дела и разговоры и поддерживал тонкий мелодичный голос супруги своим грозным гулким пением. Возможно, Ольге сначала это не нравилось, но со временем она привыкла, а теперь, когда её голос слабел, даже командовала мужу, чтобы пел.

В этом застывшем развороте между русскими и евреями Ольга с Мишей никак не могли потрафить своему честолюбию. И знакомые у них были не те, кого хотели. И у самих никак не получалось жить побогаче.

Миша работал инженером на заводе. Ольга преподавала в музыкальном училище. Семьёй они тянулись за Стецкими, но не могли с ними соперничать. Стецкие имели московские корни и знакомства. Чего стоила одна их московская квартира в сталинском доме на улице Горького — наследство от деда, писавшего для Большого театра либретто советских произведений.

Откинувшись на стуле и наблюдая за компанией, Рылов словно просматривал старое кино. Последний раз он был на общем сборе лет десять назад, а такое впечатление, что вчера. Мало, что изменилось. Нет только некоторых действующих лиц. Зато те, кто есть, в своём репертуаре.

Фима Стецкий поиграл на аккордеоне, подражая деревенскому гармонисту.

Сонины выдали свой коронный танец под «Ландыши, белый букет…» Всё-таки классно маленький Сонин держит спину. Никто из присутствующих так не умеет. А сморщинившаяся Сонина без устали, как молодая, крутит юбкой и стучит каблучками. Туфли у неё похожи на обувь концертных времён. Неужели оттуда?

Женщины, нарядившись в концертный реквизит, сплясали цыганочку и гопака.

Борода задвинул поэму об имениннице.

Ира Стецкая уже со всеми посмеялась и собрала у себя «девочек», вещая за жизнь, которую лучше видно со столичных высот.

Кисловой нашли, наконец, гитару. Верный Миша, получив команду, навострил уши.

Ольга отъехала от стола, пробуя струны, и, подождав, когда собравшиеся около Стецкой перетекут в стан зрителей, негромко запела. Миша, вдохнув полной грудью, загудел за ней трубным голосом. Вечер перешёл в завершающую стадию.

Рылов пел со всеми, охваченный общей трогательной ностальгией по прошлому, — вернее, подпевал, трудно вспоминая слова. Когда попадалась совсем забытая песня, он мычал и смотрел, как поют другие. Эти люди, что здесь собрались, — как хорошо им в эту минуту, но ведь у каждого есть какие-то беды, нерешённые проблемы, глубоко спрятанные тайны. Что он знал о них, и что они знали о Саше, засидевшемся в холостяцком общежитии до тридцати двух лет?

Его избраннице было тридцать три. Она была хорошая, не гулящая женщина, не стеснявшаяся наговаривать на судьбу, уготовившую ей безбрачную долю, и с замиранием девичьего сердца ждущая свой последний шанс. Им стал Саша, а она стала шансом для него. На том и сошлись, в любви и уважении друг к другу, но и с набранными за долгое одиночество обидами.

Бог не дал им детей. Только так Рылов мог объяснить бесплодные обследования и объяснения врачей, разводящих руками. У них обоих всё было в порядке. Единственное, что могли сказать врачи —надо было жене рожать раньше.

Через три года бесплодных попыток родить самим, Рыловы взяли девочку из отказников. Славная девочка, ласковая. Росла как солнышко. А выросла — и тоже бездетная. Здоровая, абортов не делала. С замужеством не тянула. И вот уже Маша семь лет замужем, ей под тридцать, а внуков нет. Жена говорит, что это наказание им за грехи неведомых предков. Переживает, что зять от Маши загуляет и бросит её, родив на стороне.

— Привет, Сашок! — прервал невесёлые мысли Стецкий.

Фима уже давно пустился в путь вокруг стола, по очереди подсаживаясь поговорить со старыми приятелями. Александр Владимирович следил за его приближением, ждал, а всё равно в последний момент потерял из вида.

Стецкий отодвинул свободный стул, образовав угол со стеной, сел.

Рылов повернулся к нему, зеркально расположившись напротив и загородив широкой спиной Ольгу Кислову, старательно пощипывающую гитарные струны и в такт кивающую инструменту, и придвинувшихся к исполнительнице самых воодушевлённых подпевал.

— Заходил в университет, увидел там твои семинары-презентации по вычислительной математике. Мне понравилось, — негромко говорил Стецкий. — А потом узнал чудную новость. Обладатель самого высокого индекса цитирования среди преподавателей факультета — доцент Рылов!

— Да ерунда всё, — смутился польщённый Рылов. — И доцент я уже бывший.

— Почему ерунда? Опять все врут, как ты всегда говоришь? Или считать не умеют?

— Как сказать? Главная причина — желание декана отличиться. Издать много новых учебных материалов. Они что придумали? Распечатали эти слайды, которые ты видел. Причём не по предметам даже, а по семестрам. Обернули корочками. У меня три предмета было. Два по два семестра, один — три. Вот тебе семь книжек в библиотеку. Да четыре потока студентов. Понятно, что все книжки всегда на руках. Там ведь образы, концентрат информации, самое необходимое, а не скучный текст учебников, в который надо вникать.

— Мысль про слайды мне пришла давно, — решил пооткровенничать Рылов. — Когда я подрабатывал в Гуманитарном университете. Там люди совсем не хотели учиться. Больше половины вообще не ходили на занятия. Зачем? Пусть преподаватели сами выкручиваются. Ну, я и оптимизировал, как мог. Вижу, что всё равно не слушают. Давал простые типовые задачи и основные формулы. Подходят после одного занятия два паренька. Говорят: «Александр Владимирович, вы третий раз одни и те же формулы на доске пишете. Не хотите перевести их на компьютер?» Сделал с их помощью первую презентацию. Наглядно. Хорошо. Не хотите слушать: не выспались, где-то работаете — не слушайте, делайте свои дела. Копируйте слайды и разбирайтесь сами. Что-то не поняли, придите, спросите. Ну и в аудитории стало легко. Готовиться к занятиям не нужно. Включил проектор, высвечивай слайды, читай, что там написано. Если кому-то интересно, можно прокомментировать.

— В каком-то смысле это мой «дата майнинг», — улыбнулся Рылов. — Как ты говорил на лекции, были взяты и представлены в наглядной форме практически полезные знания, которые легко объяснить.

Воодушевившийся Рылов осёкся, прочитав по глазам Стецкого скуку. Фима слушал его вполуха, из вежливости. Думает о чём-то своём. Витает в эмпиреях. А чего Рылов от него хотел? Сам только что думал про тайны и заботы, которые у каждого свои.

— Ты почему из университета ушёл? — спросил Стецкий, поддерживая замершую беседу.

— Хватит. Бесконечные отчёты. Оптимизация. Зарплата сам знаешь, какая. Со студентов за оценки я денег не беру. Когда подрабатывал в двух филиалах, ещё вроде был смысл работать. А когда из филиалов ушёл — нет.

— А почему ушёл? Дети не хотят учиться?

— Всякие есть. Всегда есть те, кто хотят. Их сразу видно. Но вот учить нам их не дают. Совсем стало тоскливо. Даже тройки запретили ставить. Один институт вообще перешёл на дистанционное образование. Практических занятий у ребят нет, а тесты писать приезжают. Понятно, что не напишут. А деньги-то за учёбу они заплатили. И получается, или сам решай задачки за студентов, или отвечай за срыв экзамена. Такая работа не по мне. Пускай другие крутятся, если смогут.

Почему Александр Владимирович решил объясниться перед Стецким? Не потому, чтобы Фима чего-то не знал. Всё он знал. Сам лет двадцать преподавал в том же университете. Сначала здесь стал профессором, потом постепенно перебрался в Москву. И ещё лет десять, пока не получил полную ставку в столичном университете, приезжал сюда на пару дней читать лекции. Дипломников вёл. И это Фима помог Рылову перейти на преподавательскую работу. Можно сказать, был его учителем. Как не объяснить, раз спрашивает?

Но не о том они говорили. Заботы, неизвестные заботы застилали Фимины глаза. Какие? На больного он не похож. А в душу не залезешь. И не надо. Рылов бы, например, не хотел, чтобы из него тянули жилы, расспрашивая о Машке.

Рылов решил попробовать прогнать Фимину грусть. У Стецкого ведь был законный повод похвалиться сыном. А какой еврей не встрепенётся в таком случае? Даже такой русский еврей, как Фима.

Лёнька Стецкий был Машиным ровесником. Один год они даже ходили в детский садик вместе. И была одна объединяющая ребятишек черта — неспособность к математике. То есть хоть кол им на голове чеши — не хотят соображать и всё тут. Или не могут, чего ни Александр Владимирович, ни Ефим Моисеевич понять не могли по определению, говоря высоким математическим слогом. Рылов махнул на дочь в третьем классе, успев проникнуться мыслью, что невозможно больше так кричать и издеваться над бедным ребёнком. Высшее образование для Маши родители выбирали по приёмным экзаменам — подходило то, где не было математики. Хорошо, что успели проскочить до обязательного ЕГЭ.

А Фима тащил сына на тройках до второго курса института. Только тогда отпустил вожжи. Его можно было понять и как еврея, и как профессора — доктору физико-математических наук позор иметь неуча-сына. Александр Владимирович понимал его искренно. Стецкий это чувствовал и принимал доброе слово. Хотя, положа руку на сердце, не всегда Рылов был честен. Глубоко спрятавшаяся в Рылове гордыня могла вдруг проснуться и исподтишка уколоть: «Не было бы у Машки проблем с точными науками, будь она мне родной». И Александр Владимирович лукаво соглашался, не ставя себе в урок Фимин пример.

Так вот, Лёнька, этот еврейский позор на родительские головы, оказался автором сценария и актёром фильма, о котором говорят и который крутят по всей России. Подумать только. Видно, сыграли гены тёзки-деда. Пожалуй, Лёнька уел всех, включая родителей.

Рылов современное кино не любил, но Лёнькино посмотрел. Хороший фильм. Всем Рыловым понравился. Машка скачала его из Интернета и притащила в родительский дом, устроив семейный просмотр и вереща, когда на экране появлялся друг детства. Они все удивлялись, каким черным, заросшим и носатым стал Лёнька. «Коронным, породистым», — хотел сказать Александр Владимирович, но благоразумно промолчал.

Вопрос о сыне и кино был беспроигрышным. Глазки Фимы умаслились и оживились.

— Саша, ты же играл в хоккей! Скажи, как специалист: саму игру, катание на коньках, броски, энергетику борьбы как они сняли? На приемлемом уровне или примитивно?

— Честно говоря, не думал об этом, — пожал плечами Рылов. — Наверное, всегда какие-то ляпы можно найти. Но мой глаз не цеплялся. И потом, я не очень большой специалист. Один раз, правда, играл против мастеров, но об этом лучше не вспоминать.

— Главное, Фима, фильм не пустышка. Герои с харизмой. Показан их конфликт с системой. С обманом борются. За справедливость. Пара тренеров хорошо это обыгрывает. Один, трудяга и прямой малый, — за честный хоккей, второй, приспособленец, — за целесообразный.

— А Лёнька боялся, что зрители заметят разницу между дублёрами и главным героем. На коньках стоять его, конечно, научили, но играть, сам понимаешь… А в нескольких важных эпизодах без лица никак было не обойтись.

Стецкий налил в бокалы коньяку. Приятели чокнулись. Фима выпил, Рылов деликатно пригубил.

— И всё равно, хорошее дело губят ошибки. Неточности, — облизнувшись, продолжал Стецкий. — Я Лёне говорил, что наше поколение слишком хорошо помнит те игры с канадцами. Мы не против эффектов и приёмчиков, подтягивающих зрелищность до голливудского уровня. Но без обмана. Неправда коробит. Лёня говорит: «Папа, ты не понимаешь современное искусство». А какие родители и когда понимали и отделяли современное искусство от просто искусства? Я понимаю, что Лёня хотел сказать. Сейчас модно фантазировать. Красивая выдумка кажется лучше правды.

Фима допил свой бокал, подливать не стал.

— Помнишь эпизод, когда люди собрались у телевизоров смотреть первую игру в Канаде? Улицы опустели, все окна светятся. Одинокий тренер, которого уволили за непонимание линии партии, бродит по пустой футбольной коробке в тёмном дворе, переживая за ребят. Тишина гробовая. Из окон ни звука. Он понимает, что «горим», проигрываем. Тренерская душа болит. Как помочь команде? И тут он начинает задумчиво махать своей палочкой, как клюшкой. Будто бросает по воротам. Словно подсказывает, что нужно делать. Подсказки неведомыми путями доходят на другой конец Земли, и обиженно молчащие дома, наконец, взрываются радостными криками: «Гол!». Тренер дальше кружит по площадке, снова размахивается и как будто бьёт по шайбе. «Гол!» — новая порция радостных криков.

— Лёня этой сценой гордится. Говорит, что связал центральный узел, соединивший разные сюжетные линии. Без этого действие разваливалось. Он долго мучился, пока не осенило, и обиделся, что я не оценил его находку. Молодёжи он может что угодно рассказывать. Молодёжь не видела и не любит анализировать — может поверить в тренерские танцы. Мы — нет. Для нас эти игры были значимыми событиями. Мы их хорошо помним. И знаем, что играли в Канаде ранним утром по московскому времени, а в Союзе хоккей показывали вечером, когда игра давно закончилась. Потому и показывали, что результат был известен.

— Ты слишком требователен, папаша, — не согласился Рылов. — Лёня просто сообразил, что большинство проглотит его красивую обманку. Потому что нас приучили к прямому эфиру. Мы уже забыли, как было раньше. Я вот не вспомнил. Только сейчас сообразил, с твоей подсказки.

Стецкий посмеялся, потирая волосатые руки, спросил:

— Скажи лучше, как твои дела? Внуков нянчите?

— Мы пока без внуков.

— Вот тебе на! Передай Марии, что дядя Фима недоволен молодыми. Пожили для себя, хватит.

Рылов обещал передать. Признаваться, что у Маши проблемы, не хотелось.

— Ира как? — спросил он Стецкого в свою очередь. — В киношных делах? Или продолжает тебя соблазнять женским полом?

Про женский пол у Рылова вырвалось непроизвольно, от толкнувшего в голову старого банного рассказа.

Пока Стецкий не перебрался в Москву, они вместе, в компании, каждую неделю ходили в хорошую русскую баню. Года три назад, после долгого перерыва, приехавший к старенькой маме Стецкий, помня банный день, зашёл попариться и поговорить. В ублажённом телесном состоянии Рылов посочувствовал Фиме, лишившегося их любимой бани, и спросил, куда он ходит в столице. Фима ответил, что в общественные бани не ходит, а жена иногда вытаскивает его в сауну. Рассказал заодно, что Ирка снова учится, теперь на режиссёра документального кино, и в группе самая возрастная и притягивающая молодых.

А потом хитро сощурился и поделился, как она, не предупредив, притащила в сауну двух своих новых незамужних подруг. Заставила его на старости лет испытывать душевные муки от бесстыжего вида белокожих бестий, одной из которых не исполнилось и тридцати.

Улыбающийся Фима сказал, что так и не понял, чего Ирка хотела добиться.

То есть она несколько раз уже ругала свои года, говоря, что женщины раньше не переживали детородного возраста и не знали проблем несоответствия своих желаний и возможностей. И что Фиме её не понять, а лучше бы и полезнее для своего здоровья встречаться ему изредка с молодой женщиной. Такое впечатление, что Фимины желания и возможности совпадают, и что его возраст — детородный!

И вот то ли она решила проверить его реакцию, то ли отомстить за некоторые случайные нелестные оговорки, то ли действительно реализовать свою идею на практике.

Может быть, Стецкий и согласился бы попробовать сладкого, но как-то он не заметил соответствующего внимания девушек к своей персоне. Зато не знал, куда спрятать свои глаза.

Рассказчик Фима хороший. Нарисовал своё приключение такими сочными мазками, что не сложно было представить себя на его месте.

— Ирина Леонидовна сняла два фильма, — ответил Стецкий на вопрос про кино. — Один из них крутили на телевидении. Сейчас ничего не снимает, собирает материал. Ищет деньги, которых нет. Но не переживает. Ты же знаешь: ей в любом деле важно доказать, что она может. Она считает, что уже доказала.

Разговор для Стецкого потихоньку потерял интерес. Запал от гордости за Лёньку пропал, глаза потухли, скрывая боль, с которой надо было жить.

Бедная мама сегодня опять плакала. Видеть её слёзы он больше не мог. И умоляющий взгляд тоже.

Фима теперь её последняя надежда: «Помоги брату!»

Бедная мама. Младший Ося — любимый сын. Она просит везти его в Германию или в Израиль. Здесь от него отказались врачи. А там добрые люди, они обещали ей попробовать спасти сына.

Бедная мама. Ей не нужна жизнь без сына. Она верит, что его можно спасти.

Глаза, полные слёз. Как он может сказать им правду?

Стецкий консультировался с лучшими специалистами. Ничего уже нельзя сделать для Оси. Все говорят одинаково: «Везите его в Европу, если есть деньги. Мы знаем, что там принимают и лечат безнадёжных. Но мы не знаем никого их них, вернувшегося оттуда живым».

Ося, Ося! Такой талантливый, полный сил. Пять лет ему было, когда он пересказывал Фиме перед сном мидраши. Вчера Стецкий, насмотревшись маминых слёз, лёг спать и только закрыл глаза, как воочию предстали перед ним кудрявая Осина головка, пронзительный взгляд, и он услышал тонкий детский голос: «Когда человек спит, тело говорит нешама, что оно делало в течение дня; душа передает эти сведения нефеш, последний — ангелу, ангел — херувиму, херувим — серафиму, который делает доклад Богу. Бог сидит на херувиме и наблюдает, что творится в Его мире. А херувимы не имеют определённой формы, являясь то мужчинами, то женщинами, то духами и ангелами. Лицо херувима — отроческое. В херувиме нет ничего материального, он носим Богом, а не наоборот. А когда Иезекииль увидел около трона Божия человека, льва, быка и орла, то упросил Бога взять себе вместо быка херувима, чтобы не напоминать Ему ο том, как евреи поклонялись тельцу».

Стецкий поморщился: доверчивость и непосредственность, трогавшие в маленьком брате, ушли от него к концу школы, сменившись замкнутостью и злобой.

Ося учился играючи, рано защитился, мог стать хорошим физиком, а успокоился ролью местечкового начальника и гонителя русских кадров, окружив себя соплеменниками, которые потом попили его кровь, требуя себе работы, когда она кончилась вместе с бюджетным финансированием.

Слишком он вник в священные тексты, дочитавшись до человеконенавистничества, и слишком быстро забыл детские мечты взлететь душой до херувима, чтобы рассмотреть его имена Тетраграмматон и Элохим, означающие милосердие и справедливость.

Стецкому стало тяжело разговаривать с братом. Рассуждения об их избранности ему были скучны, а насмешки над ним, связавшимся с агитбригадой гоев, обидны. Он больше доверял тестю, не меньше Оси читавшего в своё время те же сворачивающие разум книжки, а в 1945 году награждённого орденом «Красной звезды» за игру на скрипке в Красноармейском Ансамбле Клуба Проскуровской дивизии. Воспоминания о частых концертах в солдатских шароварах вблизи грохочущей передовой со временем слились для тестя в одно бесконечное выступление в трудных походных условиях, о котором он обязательно рассказывал, порасспросив перед этим о Фиминой самодеятельности. Отдав дань прошлому, тесть говорил: «Фима, русские достойны уважения. Единственное, чего они не выносят — лжи. В России можно многого добиться, если не держать за спиной кукиш. Приходиться, правда, иногда потерпеть. Слишком подпорчена здесь наша репутация. Я жалею, что не сразу это понял. Земля, на которой мы с тобой живём, — грешно не звать её родиной. Желаю тебе понять это побыстрее».

И в самые трудные минуты, когда недалёкие люди обижали Стецкого, опасаясь его неправильного происхождения, — не доверяли, прижимали с защитой диссертации, не давали хорошую должность — Фима вспоминал слова тестя, терпел, и терпение оборачивалось наградой. Оглядывая теперь свою жизнь, он видел, что прожил её не зря — много в ней оказалось людей, которых он любил, и многие люди полюбили его.

Но теперь его грызла совесть за то, что он мало любил брата. И мамины слёзы были ему главным укором. И ничего уже нельзя изменить. Надо было помогать Осе раньше.

***

Оказавшись на улице, Рылов решил подышать свежим воздухом. Не только потому, что после длительного воздержания ему пришлось немного выпить, и алкоголь разгорячил тело. Но и чтобы собрать мысли, разбежавшиеся от переживаний за дочь, от Фиминой недосказанности и от разных обидных мелочей, начиная с отказа супруги составить ему компанию и заканчивая равнодушным отношением к нему старожилов агитбригады.

Тёмными улицами Александр Владимирович выбрался на набережную, невольно славя бога за то, что теперь намного меньше шансов получить удар по голове, чем в голодные девяностые годы. Вроде того, который получил будущий зять за свои кожаную куртку и шапку. Когда зять, подобранный на улице полураздетым, очнулся в больнице, ничего не помня о нападении, первые услышанные им слова от склонившегося размытого образа в белом халате были так похожи на современные заклинания либеральной телевизионной тусовки о славных свободных временах: «Ничего страшного, жить будете».

Полная жёлтая луна с видимыми пятнами тёмных морей сопровождала путь Рылова вдоль реки. Низкая, большая, как солнце, она словно шла перед ним по противоположному берегу, иногда скрываясь, полностью или частично, за отдельными высокими домами.

Постепенно лунный образ встроился в сознание мужчины и переключил на себя его внимание, подсказывая, что полнолуние располагает людей уступить злу и соблазнам. Не зря в эту пору некоторые женщины проявляют качества ведьм, а некоторые мужчины — лихих злодеев.

В себе Александр Владимирович тоже не мог быть полностью уверен. Потому что Фима, баня и полная луна заставили вспомнить давнюю, укором висевшую на его душе историю о пропавшем костюме.

Он пошёл в баню в новом чёрном костюме, богато переливавшемся на свету серебром, потому что жена уехала на неделю к маме. Целый месяц перед отъездом она так допекала его своими переживаниями, похожими на переживания Иры Стецкой, что разворошила в нём давнее желание зайти при случае, просто так, к хорошей одинокой женщине, вроде бы его зазывавшей. И он почти поддался этому соблазну, одев костюм, в котором мог покрасоваться.

И вот этот замечательный костюм пропал, а он стоял, как дурак, смотря на трусы, майку, полотенце и мокрую простыню, которые составляли теперь всю его одежду, и слушая сочувственные разговоры собравшихся рядом с ним приятелей.

В бане были только приятели и знакомые, примелькавшиеся за долгие годы. Никто из них не мог быть вором. И вроде бы никто не видел забегавших чужаков. А костюм исчез.

«Чудак-человек!» — открыл ему глаза один из банных кряжей, выведавший причину появления в бане костюма. — «Такие кражи происходят по наводке. Ты думаешь, жена уехала и пустила всё на самотёк?»

Происшествие обсудили за пивом. Досталось и ворам, и простакам.

Потом добрые люди вызвали ему такси, и, обернувшись полотенцем и осмелев от выпитого, он всё-таки поехал в гости, подмигивая по пути огромной полной луне.

В полотенце его приняли лучше, чем в костюме. И вроде бы женщина ему понравилась. Но когда угар бесшабашной смелости прошёл, на душе Рылова стало нехорошо. И костюма ему было жалко, и за себя стыдно. И за вора почему-то тоже было стыдно, как за себя. И за соблазнившую его ласковую женщину. И за банные откровения. И за то, что теперь он не мог узнать у жены, правда ли то, что возвёл на неё приятель, или нет.

Так и осталась эта кража стыдным пятном в его душе и одной из болячек за себя и за всё человечество, вдруг схватывавших сердце Рылова в редкие пронзительные минуты, вроде случившейся сейчас, когда он запнулся и остановился на полпути.

Луна, за которой он наблюдал, остановилась вместе с ним.

За то время, пока Рылов шёл, она немного поднялась над горизонтом и застыла теперь над двумя перевёрнутыми в небо золочёными луковицами.

Ему показалось, что тонкая белая колокольня и приземистая белая церковь на другом берегу, красиво подсвеченные прожекторами, словно поддерживали или удерживали своими крестами жёлтого небожителя, манящего людей отражённым светом. Почему-то они представились Рылову так, как он никогда не думал, — символами мужского и женского начал, противостоящих соблазну.

Церковь в это время должна была быть пуста, но он думал, что в ней поют, — не очень музыкально, как в той церкви, куда водила его бабушка в детстве, — и, если прислушаться к ночной тишине, то можно даже разобрать в ней «иже херувимы» голосом актёра Пуговкина.

А в окружающей храм темноте ему чудились пространства клубящейся тьмы, пытающиеся прошелестеть странные слова «дата майнинг», которые сегодня он слышал от Стецкого.

Рылов дождался, когда луна ещё немного поднялась над землёй и сдвинулась влево от колокольни, осветив пустырь. На душе понемногу отлегло, и он продолжил путь, радуясь скорой встрече с наверняка задремавшей на диване супругой и загадав, что у него будет ещё время додумать и о «дата майнинг», и об уготованных людям соблазнах.

29 ноября 2015 года

ЛИК БУНТУЮЩИЙ. «КОБа»

Повесть

Внешне улыбчивый Фёдор Канцев бунтует, видя вокруг мало любви. Больше всего на свете он бы хотел, чтобы все люди всегда радовались жизни. Самые грустные, несчастные — улыбнитесь хотя бы раз, и Фёдор полюбит вас за эту улыбку всей силой своей души. Но так не получается, и мятущаяся его душа ищет, почему.

Тема проповедников и загадка «Пророка» наделяют бунт Канцева высшими смыслами. Обострение болезни не оставляет возможности вложить открытия в собственную жизнь.

Во глубине небес необозримой

В сиянии и славе нестерпимой

Тьмы ангелов волнуются, кипят,

Бесчисленны летают серафимы,

Струнами арф бряцают херувимы,

Архангелы в безмолвии сидят,

Главы закрыв лазурными крылами, —

И, яркими одеян облаками,

Предвечного стоит пред ними трон.

А. С. Пушкин

1. Фёдор Викторович

Подрастерявший густую шевелюру, коротко стриженый Фёдор Канцев лучился, улыбаясь во все стороны лбом, глазами, ртом и даже порозовевшими аккуратными ушами.

— Фёдор! Заждались мы тебя, честное слово! Ах, красавец! Здорово выглядишь! Вот, что значит сибиряк! Ничем вас не проймёшь!

Он не ожидал такой тёплой встречи. Какие простые хорошие люди попадаются ему по жизни! Сколько он тут проработал? Всего ничего, три года, а словно прирос, — и к нему привыкли, как к своему.

Сестрички в диспансере, коловшие ему лекарства, — такие тоже умнички! Он немного волновался, как девчонки примут подарки на 8-ое Марта, а всё получилось так естественно, и так хорошо они посидели потом втроём, за ширмочкой и с бутылочкой, как старые добрые друзья, не чувствуя разницы в возрасте, что душа прямо пела, когда вечером возвращался из больнички домой. Он жадно хватал воздух, остро пахнущий ранней весной, и, как пацан, завидовал неизвестным ребятам, которых любят улыбчивые озорницы в белых халатах с открытыми миру глазами.

Как бы хотелось Канцеву, чтобы все люди всегда радовались жизни! Самые грустные, несчастные — улыбнитесь хотя бы раз, и Фёдор полюбит вас за эту улыбку всей силой своей души! Только и надо ему, чтобы полюбить, — увидеть пусть даже нечаянную, мимолётную, но искреннюю радость.

Беспричинная вроде бы грусть, изрядное время донимавшая Канцева, пока отступила. Жизнь Фёдора Викторовича приобрела желанную определённость, с которой можно было смотреть на мир привычным манером, хотя радоваться ему особо было нечему.

Он болел. Болезнь не отступала. С тех пор, когда бугай врач, пересмешник и оптимист не меньший Канцева, увидев сочащуюся кровью кожу на спине пациента, ласково похлопал его по плечу: «Наш клиент!» — Канцева успели и прооперировать, и загрузить двумя курсами химиотерапии, и не исключали возможность третьего.

Третьей химии ему не хотелось. Первая прошла на «ура». Можно сказать, пролетела. А вот следующая далась тяжело. Похоже, отравили Фёдора лекарствами через край. И всё равно уклончиво отвечают о будущем.

Скоро идти на очередное обследование. Что-то оно покажет? Неужели продолжат колоть? Хотя бы дали маленько передохнуть.

И сколько ему осталось, если ремиссии не будет? Молчат. Спасибо, толстяк доктор, с которым у них сразу установился контакт, не стал врать: «У тебя тот случай, когда здоровый организм нам только вредит. Если он и дальше будет упрямиться, рассчитывай на год-полтора. Поэтому незаконченные дела и вопросы не откладывай. Постарайся, по возможности, не иметь хвостов. Но не забывай, что это только один из возможных исходов. А мы с тобой оптимисты и будем стремиться к лучшему. Поддержка у нас есть — твоё желание жить. Поэтому бороться надо. Верить надо. Без надежды тоже никак».

Радушная встреча вызвала неожиданный прилив сил, которые Канцеву быстрее хотелось потратить на полезное дело.

— Георгий, никто без меня станков не касался? — спросил он белобрысого молодого человека лет тридцати, уверенно расправившего широкие плечи чуть позади обступивших Канцева работающих пенсионеров.

— Никто, Фёдор Викторович. Стенда мы тоже не касались. Вас ждём.

— Молодцы, что дождались. Ты на площадку сегодня поедешь? Возьми меня с собой, — попросил Канцев.

От конторы до площадки было километров пять. Можно было и прогуляться, как часто любил Фёдор. Но слишком хорошо было на улице. Ветер стих. Солнышко подмигивало из-за белых облачков. Птички пели. Берёзки пустили зелёные листочки. Засидевшись в четырёх стенах, Канцев чувствовал, что вольная прогулка сегодня могла затянуться. А времени терять ему не хотелось. Очень быстро оно стало утекать. Как вода из рук.

Рассудительный Георгий, придерживая руль одной рукой, медленно рассказывал, что изменилось с тех пор, как Канцев ушёл на больничный.

— Все ваши маленькие станки тоже снесли в большую комнату. Там небольшой ремонт. На пол бросили новый линолеум. Пластиковую «вагонку» купили — мужики решили обшить ею комнату в полстены. А верх пускай светлый остаётся. В принципе, красиво должно получится.

— Теперь тот станок, который мы на станину укрепили и выровняли, как памятник смотрится. Он нам действительно пригодится?

— Если придётся делать серьёзный механизм вращения, лишним не будет. Это же, Георгий, из последнего поколения советских станков. Нулевой класс точности. Такие у нас не скоро опять научатся делать. А его на металлолом хотели пустить! Понятно, что этим дуракам, у которых я его увёл, он не нужен. Им место нужно под склад. Разве поймут, что раньше не станок в ангаре ставили, а ангар вокруг станка возводили? Интересно, сколько в городе ещё осталось станков такого класса? Я не удивлюсь, если ни одного.

— А новый барабан долго надо делать? — спросил Георгий.

— Сделается. У нас всё есть. Материал есть. Оснастка тоже.

Хороший Жора парень, ответственный. Из тех, кто стремится сделать, а не имитировать работу. Есть ещё маленький Вова Морозов, Жорин ровесник, и Львович с Петровичем на площадке — радисты советской закалки. Есть Олег из отставников — этот ни в чём не специалист, но ни от какой работы не отказывается. И есть не жадный начальник, Кузьмич, немного тугодумный, что часто помогает ему избежать скоропалительных решений.

Поначалу на новом месте Канцев прибивался к радистам, благо образование позволяло, но оказалось, что его знания и умения ограничились уровнем старых ламповых устройств. Конечно, и такие ещё работали, но ориентация на них означала быть на вторых ролях, что Канцева никогда не устраивало. А современная сверхвысокочастотная техника здорово ушла вперёд. Компактная, мощная, на твердотельных элементах. Чипы. Контроллеры. Компьютеры. Догонять Фёдору было трудно. С наскока, во всяком случае, у него не вышло. Если бы он был моложе. Или было бы время влезать в эту область постепенно, как получилось у Львовича и Петровича. Да молодёжь помогала в плане необходимой компьютерной грамотности. В общем, одни «если» и «кабы».

Писать отчёты с молодёжью было, на первый взгляд, проще. Но и тут для него были белые пятна. Обработку экспериментальных данных он освоил, но компьютерное моделирование без навыков и быстрой реакции на непонятное было для него уже сложновато. То и дело приходилось перекладывать часть работы на других, а это тоже не дело.

Канцев давно не работал в бюджетной организации, и никак не мог привыкнуть к смеси имевшегося здесь допотопного и отжившего своё оборудования с дорогущим высокотехнологичным, на котором можно получать результаты мирового уровня. И к сборке людей, безынициативных в основной массе, дохаживающих до пенсии или ради приработка, с единицами, стремящимися, способными и обеспечивающими получение полезных результатов, оправдывающих общую работу. И даже к стенам, в которых приходится работать, он не мог привыкнуть. Фасады зданий, приёмные, кабинеты руководства, бухгалтеров и прочих приближённых были показушно чистыми, а на ремонт производственных помещений скупились. Крыши текли, деревянные оконные рамы прогнили, каблуки цеплялись за исхоженный до заноз неровный паркет и дыры в линолеуме. Современный измерительный стенд был устроен в пустом здании бывшей казармы. Новенькие приборы на миллионы рублей, добытые без денег, скромно прижались линеечкой к единственной свежеокрашенной стене, удивлённо взирая на длинные некрашеные скрипучие половицы, давным-давно белённый потолок и дребезжащие оконные стёкла с трещинами, заклеенными скотчем.

В комнате со стендом Канцев прилаживал к потолку механизм вращения — полый барабан на штыре с шаговым электрическим двигателем и горизонтальными металлическими прутьями для подвеса объектов. Это была его идея и его разработка. Изготовление механизма практически ничего не стоило. Делал всё сам. Копеечные общественные деньги потратили только на электродвигатель из магазина для «самоделкиных» и пару железных листов.

С механизмом вращения стенд заработал настолько успешно, что скоро вместо маленьких объектов народ захотел исследовать большие и тяжёлые. Понятно, что из-за малой мощности двигателя при вращении появились маятниковые эффекты, а потом и центровку механизма нарушили, погнули барабан. Но всё это можно было поправить. Канцев знает, как, уже продумал. А ещё он в очередной раз убедился, что как ни усложняй и автоматизируй, а всегда приходит нужда придумать и приложить свои руки, чтобы всё это сложное и автоматизированное применить на деле. И тут Фёдор Викторович в своей стихии. Это начальнику или Георгию с радистами переделка механизма представляется сложной. Ему — нет. Времени бы только хватило — вот, что важно.

Надо, пожалуй, перебираться на площадку. С бумагомаранием справятся без него. Его место тут, у станков. Кузьмич поймёт.

— Фёдор Викторович, а лечились как? — Георгий отвлёк Канцева от согревшего душу чувства собственного достоинства. — В больнице лежали?

— Одну неделю лежал. А потом ходил неделю через неделю. Неделю на дневном стационаре качали лекарства в вену. Потом неделю отлёживался дома. И так по кругу. Под конец так накачали всякой гадостью, что не мог сообразить, сколько этих кругов было. Всё по инерции делал. Ходил как зомби. Вместо работы припёрся на вливания. «Фёдор Викторович, ты чего, забыл? Тебе больничный уже закрыли». Стою, как дурак. То ли забыл, то ли не понял.

— Ослабли, наверное, — понимающе кивнул Георгий.

— Да не то, чтобы ослаб, — аппетит был, кушал хорошо. А гуд в ушах поселился. Слышу всё, как далёкое и не моё. И в глазах то красненькое, то белое плывёт. Честно скажу, в этот раз лечение мне не понравилось.

— Кому такое понравится? Будем надеяться, что Вас вылечили.

— Я тоже надеюсь, Георгий. Посмотрим. Как бог даст.

2. Прав или нет?

Настроение созидательного подъёма, не покидавшее Канцева весь рабочий день, после приготовленного своими руками сытного ужина в любимой квартирке растормошило его с новой силой.

В бессчётный раз осмотрел он своё жилище и порадовался ему.

У окна, в полированных шкафчиках и книжных полках за стеклом красовались модели самолётов и кораблей. У противоположной стены, отделяющей комнату от кухни, стояли журнальный столик с двумя стопками бумаг и обтянутые красной тканью кресла. Наверху, на самодельных антресолях — его гордости — в разных выдвижных и удобно раскрывающихся ящичках дожидались своего часа полусобранные и несобранные модели в коробках, лежали бутылочки с лаками и красками, куски дерева и деревянные детальки, нужные железки, наборы свёрл по дереву и железу, хитрые ножички, стамесочки с прямыми и кривыми резцами, крошечные винтики, оси, колёсики, палочки, ниточки и разные другие мелочи, без которых как без рук. Под книжными полками, на двух столах с массивными дубовыми столешницами лежал чёрный ноутбук и стояли маленькие, как игрушечные, токарный, фрезерный и шлифовальный станки и маленький верстачок. На ближнем к окну крае столов укрепился надёжно прикрученный верстак побольше, на дальнем — грустно склонила чёрную голову настольная лампа с длинной металлической рукой на трёх шарнирах. Над столами к стене были прилажены две белые лампы дневного света, а рядом, на крючочках, висели две шапки сварщика с увеличительным стеклом, похожие на рыцарский шлем с забралом. Дешёвая турецкая люстра с витыми энергосберегающими лампами в трёх рожках освещала квадратную часть комнаты жёлтым светом. На вытянутый в глубину аппендикс света недоставало. Там, в полусумраке, стояли советских времён трёхстворчатый платяной шкаф темной полировки и, напротив него, — грустная софа с потёртыми подушками краснокирпичного цвета.

Всё в комнате лежало и стояло на своих местах. Не было ничего лишнего. Канцеву очень это нравилось.

Из первоочередных, остановленных болезнью дел у него были изготовление мастер-модели советского транспортного самолёта времён войны и сборка модели американского ракетного катера из магазинного набора в красочной картонной коробке. Первое — на продажу, второе — для души.

Недоделанные модели пылились на крышках книжных полок. Фюзеляж и крылья самолёта были обточены и отшлифованы. Осталась самая мелкая работа: кабина с креслами пилотов, окошки, заднее оперение, закрылки, элероны и прочая механизация на крошечных штифтах. У катера он и до мелочёвки не добрался: склеенный полуостов корпуса лежал в открытой коробке на боку, придавив пакетики с пластиковыми детальками и крепежом.

Катер мог подождать. Так же, как и два миноносца времён русско-японской войны в не распакованных коробках. Эти модели были из купленных фабричных наборов, разработанных на основе изготовленных им мастер-моделей, и клеились для себя, по старой привычке сохранять напоминание о том, что он сотворил.

Самолёт бы неплохо поскорее доделать — его ждут, а деньги Канцеву нужны: остатки сбережений потихоньку утекают, получки давно нет, денег за больничный хватит только на хлеб и коммуналку.

Мастер-модели Канцева в Москве покупали от трёхсот до пятисот долларов за штуку. За редкий образец могли заплатить до двух раз больше, но таких ему не заказывали уже лет десять. Это когда-то, в середине девяностых, каждая вторая модель была редкой.

Особенно выгодным для Фёдора Канцева стал период перед обвалом рубля в 1998-ом году. За два года он сделал и продал семь редких моделей.

Тогда он работал днём и ночью — зарабатывал на квартиру, надо было разъезжаться с женой. Они развелись, когда младшая дочь вслед за старшей вышла замуж, и два года после развода продолжали жить вместе в приватизированной на четверых трёхкомнатной квартире. Бывшая жена истерила, отказывалась от размена, взывая к совести и ссылаясь на ущемление интересов детей.

Фёдор не думал, что супруга окажется такой неприспособленной к переменам. Когда он спокойно обдумывал потом в одиночестве их совместную жизнь, у него получалось, что они смогли бы дожить вместе до старости, не случись в мире переворота ценностей. Но раз он случился, то надо было выживать вместе и учиться зарабатывать вместе. Жена тоже должна была вносить свой посильный вклад в спасение семьи, а не ходить сонной тетерей, не верить голубому глазу телевизора и не ждать, когда всё образуется обратно, в старое бытие с гарантиями существования. Зачем она ходила на работу, где не собирались возвращать долги по зарплате? Почему не умела стать экономной хозяйкой? Почему денег, которые приносил ей Фёдор, никогда не хватало?

Зря матушка научила его отдавать супруге весь заработок. Понятно, что мать равнялась на женскую мудрость, но в невестке она ошиблась.

Последней каплей, убившей в Фёдоре остатки уважения к жене, стало её ротозейство. И какого рожна она потащилась на рынок со всеми деньгами?

В один день он продал свою первую модель и получил получку за два месяца. Все доллары и рубли отдал вечером жене и поддался глядящим на него восторженным глазам и мурлыканью про шубу, которую она теперь могла купить.

Когда супруга вернулась с рынка без кошелька, упав рыдать ничком на диване, Фёдор никак не мог взять в толк, зачем она брала с собой крупные деньги, если сказала, что идёт просто смотреть, и зачем взяла всё, что у них было?

Выплакавшись, она сказала, что у них нет ни копейки, и он должен найти денег до получки. Потому что муж обязан кормить жену и детей.

Муж, который заработал кучу денег и надеялся, что вопрос с кормёжкой на время точно закрыт. Должен кормить жену, которая денег в дом не приносила, а то, что принёс он, — профукала. И должен кормить дочерей, одна из которых тоже работала и была замужем, а вторая получала стипендию и крутила роман, приходя домой только переночевать.

Они крепко поругались, после чего развод был делом решённым.

Наверное, Канцев тогда и лишнего наговорил. Потому что потом ему приснился их разговор, и во сне он видел свой беззвучно раскрывающийся рот, который подпитывался пламенем праведного гнева от совершающейся несправедливости, а под этим пламенем, в неведомых нутряных глубинах клубились чёрные облака дыма, от которого Фёдор задыхался.

Если в пылу их разборок жену распаляло нечто подобное виденному им во сне, то причина обрушенных на него злых и смертельно обидных слов становилась понятной.

Но сон сном, а явь — явью. О примирении не могло быть и речи. Они развелись и долго мучили себя от продолжающегося совместного сосуществования. Канцеву казалось, что бывшая супруга специально вертится на кухне, чтобы он не мог приготовить себе еду, а когда у него нужда, нарочно занимает совмещённый санузел. Не удивительно, если она про него думала похоже. Во всяком случае, каждый день приходилось слушать доносящиеся из соседней комнаты женские причитания о том, что он решил извести мать своих детей запахами краски и лаков и шуршанием ночных работ, от которого невозможно заснуть и приходится мучиться головными болями.

Потом случилось общее несчастье обвала рубля, в мутном кручении которого цены на жильё в долларах упали раза в два, и однокомнатная квартира в новом кирпичном доме стала стоить как пять его мастер-моделей. У бережливого Канцева нужная сумма была, и жилищный вопрос надолго потерял для него актуальность.

Он частенько вспоминал о той удачной покупке. Сегодня квартиры улетели в цене вверх раз в шесть, а за модели он выручает в три раза меньше. Это если ещё считать корабли, которые идут долларов на сто дороже самолётов. Получается, что за его квартиру надо отдать 90 моделей! С учетом того, что больше двух заказов в год у него теперь не бывает. Скоро не будет совсем. Компьютеры и 3D-принтеры добьют мастеров.

Да, если бы та лафа конца 90-ых годов продолжалась до сих пор, не было бы у него нужды искать работу на стороне и брать ипотеку.

И не пришлось бы напрягать бывшую супругу с его долей в приватизированной квартире.

Канцев знал, что в этой истории бесспорно прав, но почему-то продолжал проверять свою правду по отношению к ней разных людей.

Сегодня он встрял с ней в беседу озабоченной жильём молодёжи.

После обеда четверо «конторских»: Фёдор, Георгий, подтянувшийся на площадку прыщавый маленький Вова и рассудительный плосколицый Олег, знавший, что над ним посмеиваются за щепетильность и методичность все, кроме Канцева, — устроились на скамеечках против трёхэтажного корпуса бывшей казармы.

Скамеечки стояли на полянке, разделявшей аллею переросших здание могучих серых тополей и толстых белых берёз, вдоль которых залетавшие на измерения командированные чудаки-москвичи однажды собрали себе на жарёху «тополёвики», как они назвали якобы съедобные грибы цвета родительской коры, который только и отличал их от поганок. Странные люди. Не захотели отойти на сто метров к лесочку, где можно было набрать пусть влажных, зато надёжных подберёзовиков.

От ветра со стороны вытянувшегося вдоль перелеска болотистого поля скамеечки закрывала позиция со старыми кунгами защитного зелёного цвета, новыми серебристыми контейнерами с аппаратурой и похожей на длинный забор металлической конструкцией с заботливо уложенными рядами снизу вверх толстыми и тонкими кабелями питания и обмена данными.

Фёдор слушал, как ворчливо шелестят молодыми листочками тополя и берёзы, переживающие за скрывшееся в кучевых облаках солнце, смотрел на молчаливо соглашающуюся с ними выбеленную временем асфальтовую дорожку, отделяющую здание от позиции, и крамольно думал о том, что вместо покорения больших пространств ему всё больше нравятся уединённые уголки на земле, а поговорить — с теми, кто способен и стремится сотворить хоть что-то полезное. В эти минуты были выполнены оба эти условия.

Он встрял в разговор, когда Георгий рассказал Вове о новых ставках за ипотеку. Даже с учётом государственной поддержки проценты на кредит увеличились, как и предполагал год назад Канцев, успевший взять ссуду под восемь процентов годовых. Молодёжь оценила его хватку. Польщённое самолюбие подтолкнуло его поделиться своими задумками, а заодно ещё раз проверить, достойно ли он обошёлся с супругой.

— Младшая дочь готовилась родить второго ребёнка, — внучка, как оказалось, — начал Канцев в давно выбранной им манере ироничного, подсмеивающегося над собой рассказчика. — Надо было помочь ей поменять квартиру на большую.

— До вас я работал на Жемченко, — отступил он. — Три раза нанимался к нему и три раза увольнялся. Когда дочь собралась рожать, уволился окончательно и сидел без денег. Заначка у меня была, но не на квартиру. У дочери был только материнский капитал. И тут, до сих пор не знаю, кстати или нет, нашлись добрые люди, подсказавшие мне, что у жены появился хахаль на иномарке, которого они много раз видели в трусах на лоджии.

— Представил я себе мужика, гуляющего в нашей общей квартире в трусах, и дочь, которой предстоит ютиться вчетвером в «однушке», если ничего не предпринять, и решил продать жене свою долю квартиры. Моя четверть, отданная чуть дешевле рыночной цены, решала проблему дочери.

— Мне казалось, что я не встречу особых возражений. В конце концов, собственность моя, вы ею десять лет пользовались, будьте добры заплатить, если хотите пользоваться дальше. Нет денег — возьмите кредит. Не хотите — тогда эту квартиру продаём, берём другую, поменьше. Главное, я не беру деньги себе. Они остаются в семье. Идут на квартиру дочери. Справедливо?

Канцев пытливо оглядел коллег, дополнительно убеждая их взглядом в своей правоте.

— Ну вот, а та сторона посчитала, что я не прав, — продолжал он. — Чего только я не услышал о своей бессовестной персоне. Мать накачала старшую дочь. Та говорит: «Папа, это нечестно. Почему ты только Алёне помогаешь? Раздели свою долю поровну». — «Тебе жить втроём в хорошей двухкомнатной квартире честно, а Алёне в такой же вчетвером не честно?» Старшая дочь у меня вылитая мать. Ждёт, что всё у неё должно как-то образовываться само собой, без прикладывания усилий. Лентяи люди. Я таких не люблю. Алёна на них не похожа. Она творческий человек. Не может сидеть без дела. И шьёт, и вяжет. Сидела в декрете — разработала сайт для мамочек. Можно сказать, работала. Месячный доход у неё был как моя получка.

Фёдор Викторович еле остановил себя, чтобы не признаться собравшимся, что и в них видит творческих личностей, поэтому откровенен.

С Георгием он написал три отчёта. Вовка один закрывал за всех математическое моделирование. И даже Олег молодец. Над ним смеялись боявшиеся взяться за новое. Олег не боялся. Да, он тугодум. Ему трудно. Но он потихоньку ковыряется себе и ковыряется, пока не разберётся. Ни переспросить лишний раз не стесняется, ни показать, что много не понимает. И от его методичности, последовательности и упёртости есть толк, пусть даже небольшой. А вот от посмеивающихся над ним умников пользы практически никакой.

Очень хотелось Канцеву отвлечься, чтобы похвалить своих слушателей, и уже рот он раскрыл, но в последний миг передумал и стал рассказывать дальше.

— Потом к нашим разборкам подключился её мужик. Наглый, два раза с ним беседовал, оба раза чуть не подрались. Вывел меня на лестничную площадку: «Ты не мужчина, пользуешься женской слабостью». — «Если кто пользуется, то это ты. Если считаешь себя мужчиной, помоги своей женщине. Она ведь не моя женщина, а твоя. Одет ты лучше меня, гонору выше крыши — значит, денежки водятся. И квартира у тебя наверняка есть». — «Была! Квартиру я оставил семье!» — «Машина у тебя дорогая. Продай, возьми попроще».

— В общем, никто и ни в какую не уступает. Доводы не действуют. Нет, и всё. Я разозлился. Пошёл к знакомому по старой работе адвокату. Он посоветовал пригрозить жене продажей моей доли гастарбайтерам. Объяснить, что её ждёт, если к ней заселятся люди гор или пустынь.

— Сильно меня злость тогда разобрала. Я даже хотел устроить жене выход по-плохому. Но она всё поняла и струсила. И деньги сразу нашла. На следующий день. Чего два месяца выносила мне мозг?

— А зачем ты взял ипотеку? — спросил Олег. — Опять для Алёны?

— Для себя. У Алёны всё получилось. Квартиру они купили. Но потом решили перебраться в Питер. Работы там больше. Зятя позвал товарищ, обещал пристроить в строительный бизнес. Продали квартиру здесь, купили там с небольшой доплатой. Хватило триста тысяч, за которые Алёна продала свой сайт. Я к ним ездил два раза, до болезни. Квартира не в городе, в загородном микрорайоне. Но до Невского проспекта на машине сорок минут.

— В общем, они переехали, а без них мне скучно. Я уже к внучку привязался. Он ко мне тоже: «Деда, деда». Толковый парень. Подарил ему радиоуправляемый вертолёт, один вечер поиграл вместе с ним, так он сам теперь его запускает и аккуратно сажает. Пытался что-то вырезать за мной.

— Со старшей дочерью после истории с квартирой я поругался. Мужик у неё тоже ни рыба, ни мясо. А у Алёны мне все всегда рады. С ними есть о чём поговорить. Внучка хочется чаще видеть. И денежки у меня снова подкопились, как начал у вас работать. Надо было их вложить, пока инфляция не съела. Вот я и подумал про Питер. Давно он меня манил, а тут просто всё к этому складывается. Куплю там угол. Буду приезжать, останавливаться у себя, чтобы Алёну не стеснять. У них всё-таки не хоромы.

— Алёна поняла меня с полуслова. Нашла комнату — что значит папина дочь! Хорошая комната. В центре. На канале, во дворе. Дом старый, снаружи неказист, но комната большая, светлая, после ремонта. Вложил в неё, что накопил, плюс кредит. Пока её сдаю Алёнкиной подружке, чтобы расплатиться с ипотекой. К пенсии как раз расплачусь, даже раньше. Будут у меня свои дома здесь и там.

— А теперь скажите мне, товарищи, прав я был, когда требовал от жены денег? Что скажешь, Георгий? И ты, Володя? Олег?

Георгий и Вова сказали, что Канцев прав.

Поживший на свете Олег ответил уклончиво:

— Я не знаю, как бы поступил на твоём месте. С одной стороны, твоя правда. С другой, твою жену тоже можно понять. Она уже не молода. Устроила жизнь, как может. Вашу квартиру давно посчитала своей, потому что в ней живёт. А к своему дому женщины прирастают. Нашу общую игру с так называемой собственностью я вообще не признаю — чёртов крючок, на который всех подцепили юристы.

— Ты помирись со своими женщинами, — добавил Олег, когда они поднялись и пошли работать. — Время прошло. Все поостыли. Расскажи им, что болеешь. Пожалей их. И они тебя пожалеют, не бросят в беде. Помирись, Фёдор, полегчает!

— Ни за что, — отрезал Канцев. — Тебе, Олег, меня не понять. Так, как меня, тебя не обижали.

3. Проповедники

Сколько бы раз не убеждал себя Канцев в собственной правоте и невозможности простить жену, вслух желавшую ему смерти, а всё равно её было жалко. Она была неиспорченной, чистой женщиной, когда он её взял, довольно грубо в первый раз, а потом привязал к себе. Лучше и нежнее её у него не было. Иначе он бы не женился, не родил с ней дочерей и не помнил бы до сих пор, как они ладили поначалу.

Фёдор мужественно прогнал готовые нахлынуть воспоминания, сумел вернуться к радостному созерцанию своего жилья, но уже не собирался занять руки работой, требующей полного сосредоточения и выверенных движений. Он решил ограничиться напряжением мозговых извилин, посвятив вечер другому своему увлечению, по которому соскучился за время болезни.

Канцев включил ноутбук и во всемирной паутине, сотканной неведомым пауком, задал поиск «Концепции общественной безопасности».

Болезнь выгнала из него злость к представителям анонимных авторов концепции устойчивого общественного развития, с которыми он был заочно знаком по выкладываемым в Интернет видеолекциям. История этого знакомства была долгой, начиналась восторженно и благодарно, прошла много стадий и чуть не завершилась стойкой неприязнью Фёдора к умникам, смотрящим на человеческий род свысока.

Обрушившаяся на Фёдора свобода заниматься тем, чем хочется, без соглядатаев и причётчиков, поначалу накрыла его волной излишней самоуверенности. В сбитом жиром и мышцами теле поселилась юношеская лёгкость; способность вершить большие дела не подвергалась сомнениям; внутренний мотор раскручивал желание бежать быстрее и дальше, покоряя пространства, которое сдерживалось до поры лихорадкой затворничества над самоделками. Пока был спрос на модели и шли деньги, дававшие мнимую свободу, надо было работать, не покладая рук и не различая времени суток. С точки зрения практических результатов, бег на месте в виде затворничества был эффективен, но сушил мозг. Работая, Фёдор мог думать сам с собой, но не говорить. А хотелось говорить. Или слушать. А если слушать, то людей умных, смотрящих далеко и заряженных на большие свершения.

Так Фёдор открыл для себя мир Интернет-лекций, похожий на поразивший его в детстве разноголосый базар с гадалками, пугавшими не слушавшую их бабушку страшными карами, с ворами, пойманными за руку, и проходимцами, норовящими всучить вместо добра барахло.

Бабушка любила базар и умела выбрать на нём настоящий товар. Её внуку понравился базар виртуальный, на котором, как он считал, найдёт нужные ему ключи разумения, сокрытые могучим информационным шумом.

Первым его открытием были лекции назвавшегося профессором Жданова.

Профессор учил восстанавливать зрение, тренируя мышцы глаз. Специалист-оптик, кандидат физико-математических наук, он оседлал конька, в котором был силён, — метафизическое представление о работе оптической биосистемы.

Канцеву было понятно, что это только один из возможных взглядов на проблему ухудшения зрения, не отвечающий на все вопросы. Но ведь каждый честный взгляд важен. Один пропустишь, и не будет необходимого разнообразия. А проповеди Жданова был яркие, понятные с технической точки зрения, и человечные. Гимнастика, которую делал этот не очень спортивный человек вместе со всеми, «Школьный вальс», который он запевал для настройки аудитории на общую добрую волну — неудивительно, что женщины-слушательницы вращали за ним глазами и сводили их в точку на гимнастике, а потом старательно подпевали. Даже Фёдор Викторович, косящий одним глазом на экран компьютера, не выдерживал и мурлыкал, замирая над самолётиком:

«Когда уйдем со школьного двора

Под звуки нестареющего вальса,

Учитель нас проводит до угла,

И вновь — назад, и вновь ему с утра —

Встречай, учи и снова расставайся,

Когда уйдем со школьного двора».

Но почему у Канцева проскочило словечко «проповеди»?

Лекции и беседы, заочным свидетелем которых он был, правильнее было назвать антипроповедями. Потому что пожилая гвардия аналитиков и правдолюбцев не пропагандировала и не агитировала, она предлагала поговорить о жизни, звала слушателей к любви и справедливости, отрицала хитро навязываемую традиционными проповедниками ценность — иметь деньги и маскируемую ими цель — иметь много денег.

Пророки, проповедники, учителя и жрецы — всё это не точно, не про них.

Если они учителя, то только в силу возраста и профессиональной привычки излагать материал.

Если они жрецы, то только в силу желания поделиться жизненным опытом и склонности к жизнеречению.

И Жданова, и других интересных ему просветителей — от авторов книг Внутреннего предиктора СССР до засветившихся на дисплейном глазу Петрова, Зазнобина и Ефимова — Фёдор звал про себя «технарями». Сам технарь, он считал совершенно естественным стремление других «технарей» проанализировать причины кризиса цивилизации, выбравшей технологический путь развития. Кто, кроме них, привыкших анализировать разнообразные данные, не останавливаясь перед их недостаточностью, противоречивостью или избыточностью, мог разложить ход времён, чтобы увидеть закономерности и ошибки, причины и следствия, и синтезировать возможное решение?

При этом никто не обещал, что предлагаемое решение безошибочно. Тут Канцев видел принципиальное отличие «технарей» и «гуманитариев». Представляя развитие в виде ветвящегося дерева возможностей, первые видят все возможные исходы на каждом шаге, интуитивно зная, что среди них есть правильный. Вторые безосновательно надеются, что уже находятся на истинном пути. Первые не боятся ошибиться, зная по собственному опыту, сколько раз приходиться перерешать задачу, чтобы получить понятный ответ, или переделать устройство, чтобы оно заработало. И не боятся отступать обратно, хоть до исходных позиций, когда ничего не получается. Вторые страшатся оглянуться и если не могут нащупать впереди твёрдой почвы, предпочитают оставаться на месте.

Фёдор Викторович вспомнил, как с подачи Жданова стал обливаться по утрам холодной водой, а потом отказался от алкоголя. На него подействовала образная профессорская речь с изложением механизма склеивания ободранных спиртом эритроцитов, закупорки склейками узких сосудов, питающих клетки головного мозга, и утренней жажды, требующей побыстрее вымыть из организма погибшие нейроны. Но зацепила апелляция к силе воли: слабо отказаться от пагубной привычки или нет? Канцев не мог не принять вызов. Впрочем, трезвеннической приверженности хватило ему года на полтора. Иногда он должен был приводить к себе женщин. Хотя бы для того, чтобы помочь прибраться в квартире. Но уговорить женщину без алкоголя неожиданно оказалось практически невыполнимой задачей. Так что пришлось Фёдору сдаться и отступить на позицию умеренно выпивающих, что всё равно было лучше пьянства после развода, от которого он избавился с помощью Жданова, как бы того не хаяли в сети.

Сетевые приколы Фёдор не одобрял.

Выпячивать чужие ошибки и посмеиваться над явными чудачествами и ляпами, ловко закрывая этим самые полезные идеи, — вообще беспроигрышная позиция, позволяющая любому хитрецу прослыть за умного. Вот только сделать что-то новое и полезное на этой позиции получается плохо. Над чужим поглумиться легко — своё создать трудно.

Канцеву у правдолюбов тоже не всё нравилось, но то, что не принимала его душа, вызывало в нём досадную неловкость, как будто в этом была и его вина, как будто он мог помочь людям, а не помог, и теперь должен вместе с ними разделить досаду и боль от кликуш-пересмешников, искателей ошибок, не желающих понимать, что не ошибаются только бездельники и имитаторы творчества.

Тем более неожиданной для Фёдора оказалась случившаяся в нём перемена от доверительности, понимания и благодарности умным людям, раскапывающим спрятанную информацию и помогающим её понять, — к злости на них за то же самое и недоверию всему человеческому роду без исключения.

Наверное, в нём долго копилось нечто, отражавшееся в его редких снах чёрным дымом. Три события, наложившиеся одно на другое, поспособствовали черноте прорваться.

Первое родил пьяный Жемченко на новогоднем банкете. Показал себя хозяином. Кто он был, когда начинал? И что сделал сам?

Первая жена помогла Жемченко выкупить паи бывших колхозников.

Брат, отставник-кэгэбэшник, организовал лицензии и разрешения.

Канцев продумал схему производства изделий из стеклопластика и нашёл крупных заказчиков в городе.

Где был Жемченко, когда Канцев добыл по сходной цене основной станок и вёз его с приключениями через полстраны? Всё, что требовалось от так называемого хозяина, пока Канцева не было, — завершить строительство крыши цеха, а над воротами оставить проём в стене, чтобы завезти станок на машине.

Так он и этого не сумел. Про проём забыл, а крышу отложил, уволив строителей за непослушание и жадность.

Поэтому вместо того, чтобы заехать со станком прямо в цех, водрузить его на готовый фундамент и разбежаться, пришлось уставшему и пропахшему потом Канцеву два полных выходных дня от зари до зари мучиться с системой катков и лебёдок и платить из своего кармана помощникам, тянувшим сгруженную на землю тяжеленную железяку до места. И одновременно сооружать временный навес, чтобы не загубить оборудование под разверзшимися, как положено по сезону, небесами.

Ничего этого Жемченко не видел, сказавшись больным. И даже деньги потом вернул не полностью — учёл лишние, как он сказал, траты.

Где же теперь все помощники Жемченко? С кем он остался?

От жены ушёл к любовнице, славной гладким телом и куриными мозгами.

Обеспечившего безопасность брата выгнал.

С наладившей бухгалтерию дочерью разругался из-за денег.

Рабочие для него как скот. Задыхаются в пыли, болеют? Так они знали, на что подписывались.

Канцев тоже дождался благодарности.

Поднял его Жемченко из-за праздничного стола и сказал: «Вот моя верная рука! Был у меня исполнительным директором, был финансовым директором. Но чувствую, не нравлюсь я ему! Два раза он меня бросал. И что же? Оба раза возвращался! Потому что со мной хорошо! Без меня — плохо. Вот, Фёдор Викторович, получи за верную службу. Лучший кусок!»

Хозяин расковырял рукой блюдо с мясом и бросил кусок в тарелку Канцева. Как собаке. При всех. Пришлось Фёдору Викторовичу увольняться от Жемченко третий раз и окончательно.

А тут Алёна и вынужденная разборка с бывшей супругой, где вместо быстрого и удобного всем сторонам решения получилась долгая оскорбительная морока, в которой Фёдора почти представили выжигой, тянущим деньги с бедной женщины. Последние разговоры на эту темы были так ему неприятны, что, придя домой, он залезал под горячий душ, чтобы успокоиться, и яростно тёр себя мочалкой, с болью стирая прилипшие к телу оскорбления.

Третьим событием стала дурацкая стычка на зимней тропинке с залившим зенки животным, не различающим человека. Сбитый с тропинки, набравший в сапоги снега Канцев впал в ярость, сам уподобившись зверю. Что за подвиг был свалить посягнувшего на него верзилу с ног, заломить ему руку болевым приёмом, заставить скулить и обратить в бегство, если, отдышавшись, Канцев с ног до головы оказался словно уделан зловонным смрадом, от которого отмывался с ещё большей душевной яростью, весь вечер и всем, что попадалось под руку?

И это люди? Как и за что их можно любить?

Поднявшаяся чёрная злоба чуть не зачеркнула все его многолетние усилия усовершенствовать себя в лучшую сторону.

Многократно обманутый, он решил, что его снова обманули.

Все основания доказать это себе были давно готовы и выложены в том же Интернете. Не воспринятая когда-то, показавшаяся несерьёзной критика вспомнилась, как только что прочитанная и дельная.

Жданову от Канцева досталось меньше. Зазнобину с Ефимовым — больше. Это больше-меньше объяснялось привычкой Фёдора Викторовича соотносить людей, с которыми ему нравилось общаться заочно, с теми, кого он знал очно. От этого устанавливалась особая доверительность и душевное расположение к заочному собеседнику.

Жданова он полагал похожим на Сашу Рылова, с которым делил комнату в общежитии, пока не женился. Они сходились не только комплекцией, видимой медлительностью, зачёсанным на одну и ту же сторону пробором и открытым взглядом с долей то ли растерянности, то ли вечного ожидания чуда, но и скупой мимикой, и деликатностью поведения, и правильной речью, способной вдруг прорваться фонтаном правдоискательства, замешанном на благоглупостях.

Сашка походил на ребёнка, который хотел всё знать и тянулся за старшими, у которых мог чему-то научиться. А Канцев был одним из тех, за кем Сашка тянулся.

Обидеться на Рылова всерьёз, даже когда тот нёс сущую ересь, было невозможно. Вот и на Жданова обидеться у Канцева не получилось. Пусть так называемый профессор рекламирует сомнительные глазные капли и лекарства от всех болезней дальше — бог ему судья.

А из Зазнобина и Ефимова у Канцева получился собирательный образ, оказавшийся схожим с памятным Фёдору по работе после университета и наверняка теперь профессором Ефимом Моисеевичем Стецким.

Хотя Канцев был осторожен с евреями, Фиму он считал исключением. Во-первых, Моисеевич был из умных русских евреев, вроде бы не таящих камень за пазухой. Во-вторых, Фиму всегда уважал простодушный Сашка Рылов. В-третьих, на глазах Канцева прошла история, которая могла вогнать в ступор любого, но из которой Стецкий вышел достойно и без показных обид.

Историю на ровном месте раскрутили некоторые институтские скептики. Им показалось, что Фима слишком скор, по какой причине его кандидатскую диссертацию завернули под гильотину чёрного эксперта. Фима не стал рвать на себе волосы. Он переписал работу заново и так убедительно, что снял все вопросы.

Наконец, по уровню знаний и эрудиции Фима Моисеевич должен был стать не названным, а настоящим профессором, у каких учился Канцев.

Такими же настоящими Канцеву виделись и Зазнобин, и Ефимов.

Цепкий взгляд, осторожность, умение владеть вниманием аудитории, готовность раскрыться перед тем, кто вникает, чувствующаяся глубина знаний, некоторое занудство от работы преподавателем и обескураживающая добросердечность.

Внешние черты сложного образа сложились почти поровну: если к пасмурной нижней части лица Зазнобина добавить верхнюю часть лица Ефимова с его улыбкой, освежить полученное чёрными глазами с подсмеивающимися огонёчками и прибавить толику иронии в морщинки у глаз и рта и мягкой одутлости в щёки, — выйдет вылитый Стецкий.

Но Стецкий — это не Сашка Рылов. Профессор Стецкий мог Канцева многому научить. А мог и обмануть, если бы захотел.

Вот почему разозлённый Канцев первым делом взъелся проверять ценность знания, почерпнутого им через вестников новой концепции.

4. Бунт

Всё в полученной информации теперь раздражало Фёдора Викторовича. Ему казалось, что анонимный Внутренний предиктор, которого представляли Зазнобин и Ефимов, нарочно подсказал сдвинуть порог критического восприятия информации, чтобы Фёдор ошибся.

Разработанная концепция оперировала весьма общими понятиями и позволяла конструировать логически непротиворечивые цели и схемы управления обществом, которые можно было усмотреть и в ткани талантливых текстов. К примеру, так нравящийся раньше Канцеву концептуальный анализ сочинений Пушкина и ряда других известных произведений выявлял второй смысловой ряд, которого могло и не быть.

Вот мёртвая вода — информация — соединила порубленного на куски Руслана. Живая вода открыла очи богатыря. Он схватил коварного надиудейского предиктора, пленившего милый люд, за ростовщическую бороду и отрубил её мечом совершенного знания. Не отпуская много знающего и не опасного больше карлика, Руслан освободил Людмилу, чтобы вместе исполнить предназначенное — построить на Земле царство Божие, подобное небесному Иерусалиму…

Внутренний предиктор призывал к борьбе с библейской концепцией управления общества, нацеленной на порабощение человечества путём вложенного в Ветхий завет руководства для посвящённых и системы умолчаний, облегчающей удержание рабов в неведении об их фактическом положении. Основания этого вывода: двуликий бог Библии — бог смерти и любви, указание на ростовщичество как инструмент подчинения племён и народов в книге перепиленного пилой пророка — и Коран, обличающий ростовщичество как смертный грех; противоречивость базовых понятий, вроде дарованной человеку свободы воли — и требования подчиняться земным властителям; создание человека по образу и подобию или только по образу; обретение царства Божия только после смерти — и призыв к исламу на земле в Коране и не признаваемых христианской церковью апокрифах.

Кому верить? Как правильно выставить критический порог восприятия одной и той же противоречивой информации, чтобы не ошибиться?

Сдвинув порог влево, следуя Библии, можно не различить тайный заговор, — если он, конечно, присутствует, — допустив ошибку второго рода. А сдвинув вправо, следуя Корану и апокрифам, можно увидеть тайный заговор, даже если его нет, допустив ошибку первого рода. То есть возможны оба события, и ошибиться с правильным ответом ничего не стоит — всё зависит от грамотно выставленного порога.

Но если раньше для Канцева было важнее различить, чем пропустить, то теперь он считал более важным не найти случайно того, чего фактически нет.

Казалось бы, какая разница? Ситуация симметричная. Посчитай так, как хочется, и успокойся. Но внутреннего спокойствия как не бывало. Ничто Канцеву больше не нравилось. Во всём он сомневался. И чем больше сомневался, тем больше бунтовала и озлоблялась его душа.

Он продолжал вникать в плодящиеся книги и ежемесячные аналитические записки коллективного автора концепции, слушать, куда ездили и до кого доносили эту информацию его медийные представители, и не находил во всём этом ничего нового. Казалось, они повторяются, разжёвывают одно и то же для самых бестолковых и охраняют круг своих понятий, разложенных на составляющие трудно перевариваемым языком, — как любые честные преподаватели повторяют, разжёвывают и охраняют любой читаемый ими курс, только более энергично, вкладывая всю душу.

Зачем они это делали? Во имя кого трудились? Какой огонь испепелял их сердца?

Хотят привлечь на свою сторону больше сторонников? — Конечно, раз пытаются сосчитать своих читателей и пользователей.

Хотят обучить отстающих? — Да, раз жалуются, что глубоко разбирающихся и понимающих мало.

Но это так похоже на обычные сектантские устремления. А обучение — на многократно повторяемые мантры. И всё труднее становится дочитывать и дослушивать их до конца.

Фёдор Викторович уже не мог ни дочитать, ни дослушать. Его сознание отключалось, и он засыпал вечерами и над текстом, и перед благообразными ликами, вещающими одно и то же.

А перед тёмным провалом, в сумрачной полудрёме, успевал ещё поругаться, сбиваясь с мысли и не успевая её развить до конца.

То он злобно ворчал на все заговаривающие его, пусть не холёные, но гладкие лица, у которых всё хорошо, и есть время подумать и поучить жизни других, у кого всё плохо.

То ему не нравился один тщательно подбирающий слова Зазнобин: всё летает старик по миру, загордился, похоже, посчитал себя умнее всех, смотрит с экрана сверху вниз, не отличаясь от тех, кого критикует. Похвалился своей хорошей физической формой. Плавает, понимаешь, с острова на остров, считая пары грибков сотнями, — молодец, моряк.

То боящийся нечаянно обидеть слушателей Ефимов вдруг смешил Фёдора рассказом, что ест и что пьёт. Оказывается, уже и чай вреден для сосудов мозга. Только чистая вода. Вегетарианство, пророщенное зерно — тот случай, где даже Жданов с раздельным питанием, талой водой и пчелиными каплями отдыхает. Кто переплюнет Виктора Алексеевича? Если только солнцееды сподобятся.

То Канцев огорчался за покойного генерала космических войск и его чудную партию, принявших концепцию как непобедимое в буквальном смысле оружие и пытавшихся с ним прорваться к власти.

Огорчался и за будущих борцов за справедливость, с высокой вероятностью потерпящих неудачу. Сколько уже было попыток реализовать светлые утопии? Неужели не понятно, что люди в основной своей массе доверчивы, не терпеливы, забывчивы и склонны совершать необдуманные поступки? Поверив в новую благодать и решив, что им всё понятно, они не станут дожидаться веры остальных, захотят применить полученное знание на деле, чтобы успеть прикоснуться к счастью ещё в этой жизни. Потому что неизвестно, сколько надо ждать, чтобы окружающие стали справедливы, честны и нравственны.

«Все люди, да не все человеки». «Люди, становитесь человеками!» — хорошо призывать, а как это сделать?

Тут Канцев полагал главный недосмотр правдолюбов: никогда все люди не станут человеками.

Фёдор Викторович много на что насмотрелся за свою жизнь и, вкупе с прочитанным и услышанным, давно пришёл к несколько неожиданному выводу. Лжец и отец лжи — дьявол, противник Божий — сатана, Ибикус, бесы, шайтаны и прочие многоликие проявления искусителя рода человеческого могут быть, как учат книги, отдельными сущностями, охотниками за душами. Но с тем же успехом, исходя из того, что все совершаемые в жизни несчастья совершаются людскими руками, заклеймённые ненавистники и убийцы могут присутствовать в людях изначально, как вирус или бактерия в теле, дожидаясь своего часа.

Если принято, что сотворённый ангел по своей воле превратился в сатану, то почему нельзя считать, что наделённый свободой воли человек сам, сообразуясь с собственной выгодой, выберет путь смерти и ненависти вместо дороги жизни и любви? А может, и жизнь нам дана для того, чтобы выявить ненавистников, которых нельзя допускать в царство любви?

Но тогда люди в любом случае и во все земные времена распределятся по всей шкале от ненависти и лжи до правды и любви, и если можно будет о чём-то говорить, то только о форме этого распределения. Какое оно? Сосредоточенное в области ненависти или в области любви? Если в области любви, то можно пытаться построить на земле царство Божие. Если в области ненависти, то любое царство получится сатанинским.

Так и получалось у Канцева, что нет человека без бесовских бацилл. Их и в нём было предостаточно. Откуда иначе его злость и ненависть к людям, включая себя, и тоска по недостижимому идеалу?

Между тем, злоба и недовольство, распиравшие душу Канцева, ничуть не мешали ему производить на людей привычный вид оптимиста — может быть, немного затасканного и потрепанного жизненными неурядицами.

Своими моделями он почти перестал заниматься — всё-таки это была работа для не болящей души. Зато ему удалось устроиться на вполне приличную работу, где пришлось, правда, поначалу помучиться, заставив себя вспомнить старые навыки писания отчётов, но потом, постепенно, прийти к тому, что у него получалось лучше — изготовлению за малые общественные деньги достойных поделок, помогавших общей работе.

Он снова подкопил денег и помог Алёне переехать в Питер. И опять подкопил денег. Успел выгодно взять кредит. И уже с Алёниной помощью разумно распорядился деньгами, купив в Питере комнату.

Устроив неотложные дела, Фёдор Викторович решил показаться докторам.

Канцев не помнил, когда он болел. А у врачей не был с поры учёбы в университете. Поэтому не то, чтобы трусил, но пару месяцев настраивался на их посещение.

Сначала он починил себе зуб, в котором начала застревать пища. Стоматолога он озадачил, не умея объяснить, как умудрился сохранить все зубы здоровыми. Впрочем, они хорошо поговорили с доктором и расстались довольные друг другом, а зуб перестал мешать еде.

Канцев осмелел и пошёл показывать спину, которая давно чесалась и в одном месте нехорошо покраснела, как от сильного укуса, который никак не проходил. Фёдор Викторович много раз пытался разглядеть это место получше, но большого зеркала у него не было, а без этого разглядеть хорошо не получалось. Как будто раньше на больном месте у него была родинка, довольно большая, размером с бородавку. Теперь он вместо родинки видел красное пятно. Канцев решил, что мог её сорвать, когда его разозлили бывшая жена, не понимавшая общей семейной выгоды, и дурацкая стычка с каким-то недоделком. Он чувствовал себя тогда запачканным какой-то особенной, не отмываемой грязью, — может быть, не чужой даже, а своей, —каждый день принимал горячий душ и особенно яростно тёрся мочалкой.

А ещё примерно с тех пор в нём проявился и усиливался душевный разлад, причиной которого были не только накопленные обиды и обманы, но и тревожащая спина.

Моясь, он стал реже тереть спину мочалкой. Но как ни аккуратничал, непременно задевал больное место, и оно начинало кровянить. Из-за этого он стеснялся пойти в баню, а этим летом не ходил на пляж, хотя любил плавать.

Показав спину, Канцев общими, нахоженными путями и довольно быстро оказался в онкологической поликлинике.

Когда добродушный усатый здоровяк в белом халате, только взглянув на опухоль, радушно хлопнул его по плечу и сообщил: «Наш пациент!» — с души Фёдора как отлегло. Как будто нехорошая телесная болячка, о которой он давно догадывался и которая грозила ему смертью, была не самым большим злом, какое могло с ним приключиться. Да и мысль о смерти быстро растворилась среди массы процедур, которые ему предстояло пройти, готовясь к операции.

Фёдор Викторович ходил на приёмы разных докторов, шутил с ними и с сестричками, сдавал анализы, покупал и принимал лекарства, лёжа в стационаре, считал дни до операции, принимал капельницы и пересмеивался с соседями по палате — и постоянно ловил себя на мысли, что всё происходящее как будто происходит не с ним, а с другим человеком, за которым он наблюдает. И когда его везли на операцию, он думал, что везут другого. И когда спрашивал у доктора, когда очнулся от наркоза, как себя вёл, не чудил ли — то спрашивал будто о чужом человеке. И когда ему ответили: «Наркоз перенёс хорошо, но был момент, когда ты стал вырываться, и пришлось тебя придерживать», — то как будто не о нём сказали, а о другом.

В состоянии отстранённости от тела Канцев пребывал вплоть до окончания курса химиотерапии. Потом он вроде бы вошёл в себя, но скоро вновь пришлось идти через анализы и процедуры к следующему курсу, и вновь впасть в странное, хоть и уже привычное состояние заданного, не требующего осмысления движения и наблюдения за собой со стороны.

После второй химии он продолжал отключаться, но разово, в отдельные дни и ночи, и, как он понял, чтобы не испытывать боль.

Канцев вообще не помнил боли и удивлял тем самым допытывающегося до него недоверчивого врача. То, что его тело на боль всё-таки отзывалось, он понял случайно, из претензий носатой соседки.

«Фёдор, Вы уже замучили нас своим криком по ночам! Если так болит, вызывайте скорую! Ложитесь в больницу!».

Она тоже ему не поверила: «Можете мне не врать. Я ещё не глухая. Если это безобразие повториться, мы сами Вас отправим!»

Неужели он так кричит, что пугает детей и стариков? Неужели отключается и ничего не чувствует? В принципе Канцев не считал это невозможным.

А соседка у него слишком докучливая. Бывают же такие неудобные люди. Она и за храп ему выговаривала. Неужели он так храпит, что слышно за капитальной стеной?

Удивительно, как он не ответил соседке в том же вызывающем тоне.

Впрочем, процесс лечения, а главное — то приобретённое плавающее состояние отрешённости, в котором Канцев временами находился, снова переменили его отношение к людям, снизив уровень злобы и внутренней неприязни, так досаждавшие ему перед походом к докторам. Фёдору снова стало интересно и модели свои поладить, и посмотреть, чего там наговорили и написали отринутые им профессора Рунета, у которых хоть прощения проси за несправедливые наговоры.

А когда он почти отошёл от заморочивших голову лекарств, вышел на работу и почувствовал искреннее сочувствие и приязнь коллег по работе, подогретые осторожным, играющим меж облаков весенним солнышком, да под громкие беспокойные и беспорядочные увещевания воробьиной стаи, попрятавшейся среди густо торчащих обрезанных кустов, окружавших мусорный контейнер, — это чувство только усилилось и принесло прежнюю радость ожидания нового знания, созвучного томящейся душе.

5. Загадка «Пророка»

Из нового, появившегося в сети, пока Канцев лечился, он выбрал видеорассказ Зазнобина о расследовании неизвестных событий жизни Пушкина и свежую аналитическую записку Внутреннего предиктора о придуманной встрече в кафе «У Бирона» некого Седого с ожившим Пушкиным.

Записку с рассказом о мудром седом герое — сероглазом, с короткими волосами «ёжиком», как у Зазнобина, — давно ждавшего и дождавшегося встречи с поэтом, Фёдор оставил на последующее вдумчивое чтение, начав с лёгкого — просмотра видео.

Неожиданно для себя он увлёкся расследованием, которое Владимир Михайлович Зазнобин вёл всю жизнь, с возраста суворовца в 1950-тых годах, — увлёкся почти с тем же забытым пылом, с каким в своё время знакомился со вторым смысловым рядом «Руслана и Людмилы» или «Домика в Коломне».

Фёдор ясно представил себе усердного мальчишку с коротким чубчиком и краснеющими ушами, в чистенькой форме с начищенными круглыми пуговицами, не сачкующего на самоподготовке и привыкшего получать отличные оценки. И представил его преподавателя, офицера, знатока русской литературы и умелого чтеца стихов, поднявшего однажды старательного ученика читать Пушкинского «Пророка».

«Суворовец Зазнобин, почему молчите?»

«Не могу читать».

«Вы не выучили стихотворение?»

«Я выучил».

«Почему же не читаете?»

«Я не могу».

Я не обманывал учителя. Я всё выучил, как обычно, мог без запинки пересказать стих про себя, но читать вслух не получалось, — стоило открыть рот, как язык деревенел, и спазм перехватывал горло.

В состоявшейся после урока доверительной беседе в учительской фронтовик признался мне, пацану, что тоже не может читать «Пророка» и не понимает, почему. Так я узнал загадку, которую разгадывал всю жизнь…

Бесстрастное лицо Зазнобина ожило, глаза задумчиво плыли по волнам памяти, — он не мог обманывать.

Канцев поверил в загадку «Пророка».

Он попытался вспомнить, что делал в этом возрасте. Сколько было Зазнобину? Двенадцать? Или четырнадцать?

В двенадцать любимым Фединым занятием было переплывать со сверстниками на остров. Он жил в небольшом городе на берегу Оби. Родители работали до темна. Пацаны, забросив домой школьные портфели и наскоро перекусив картошкой и кружащим голову ароматным чёрным хлебом, посыпанным крупной солью и политым растительным маслом, всё свободное время, до тёмных сумерек, проводили на улице.

Летом они купались и под высоким обрывистым берегом, где даже в июне речная вода была холодна, и в полукилометре от берега, на песчаном острове, за дюнами с колючим кустарником, где было неглубокое, остававшееся после разлива озеро с прогретой водой. На берегу реки кверху дном лежала прохудившаяся брошенная лодка. Рядом с ней пацаны иногда жгли костёр, под ней прятались от дождя, а солнечным днём, если не было сильного ветра, отправлялись на ней на остров.

В лодке была всего одна пробоина. На неё клали кусок доски, и двое ребят старательно прижимали его ногами ко дну. Ещё двое, самых слабых, вычерпывали жестянками набирающуюся в лодку воду. А двое самых сильных во всю дурь гребли тяжёлыми вёслами.

Фёдор один год был черпальщиком, потом пересел на вёсла.

Плавание на дырявой лодке было славным приключением! В малых детских масштабах расстояние до острова казалось огромным, приближался он медленно, вода в лодке набиралась, как её не вычерпывай, и жуткая мысль, что они могут не доплыть, жгла голову азартным огнём.

Зато с каким наслаждением они потом купались в тёплом озерце, по грудь в самом его глубоком месте! Все в одинаковых сатиновых трусах — у некоторых почти до колен, худые, с торчащими рёбрами и с одинаково счастливыми хулиганскими глазами…

Нет, подумал Канцев, в двенадцать лет «Пророк» его бы не заинтересовал.

А в четырнадцать он подарил девчонке самодельное железное колечко, отполированное до блеска, и точно ему было тогда не до «Пророка».

Каждый вечер они жадно целовались под соловьиные трели. Осмелевший Фёдор самым наглым образом исследовал почти сложившиеся женские изгибы, залезая руками под майку и подол платья, и, под обоюдную нервную дрожь и частое сердцебиение, очумело плыл вместе с подружкой на волнах счастья.

Уже собравшись уезжать в техникум, он привёл девушку на лесную опушку и затащил её на старую вышку, скрипящую от ветра всеми своими брёвнами. Наверху она так испугалась, прижалась и обняла его, что потеряла голову и совершенно не могла сопротивляться. Раздетая, горячая, не в силах сжать бесстыдно раскрытые ноги, она почти стонала, готовая отдаться Фёдору, и только что-то неуловимое, разлитое в сосновом воздухе, пряное и могучее, улавливающее и шум крон, и треск ломкого сухостоя, и мышечную дрожь тел, распятых между небом и землёй, помешало ему тогда согрешить, оставив в награду сладкую память о нетронутой любви.

Так что некогда было Канцеву читать про пророка. Да и стихи он вслух читать не любил, и в школе заставляли редко. Учил стихи легко, как и всё прочее, а декламировать не любил.

Ему захотелось перечитать «Пророка».

Начало воспринималось как про него: «Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился…»

И перепутье, на котором то и дело оказывался Фёдор Викторович, — тоже про него.

Шестикрылый серафим заставил Фёдора вспомнить давний разговор в подпитии с Фимой Стецким, с которым единственный раз в расслабленном состоянии он пересёкся на каком-то празднике. Фима тоже тогда был хорош — это ему больше хотелось поговорить.

Расстались они абсолютно довольные друг другом. Говорили о многом, почти ничего Фёдор не запомнил, кроме возникшего спора о небесной иерархии.

Фима, отвлёкшись от просвещения Фёдора, откуда есть, пошла христианская Библия, изложил схему связи человека с Богом, а Фёдор к ней привязался. Земную трёхходовку «человек — душа — дух» он проглотил, а в небесной усмотрел лишнее звено. Спросил Фиму, зачем Богу нужен и херувим, и серафим на разных уровнях? Сказал, что у Престола достаточно одного, кому ангел мог передать сведения о человеке.

Уверенность Фёдора зиждилась на бабушкиных рассказах о старых иконах, на которых шести- и четырёхкрылые высшие существа имели общий образ с человеческим ликом. Образы были подписаны «Херувим» или «Серафим», но бабушка объясняла внуку, что это одна Небесная Сила, окружающая Божественный Престол.

Фёдор запомнил озадаченный вид пьяного Фимы, не сумевшего ему достойно возразить.

Дальше в стихотворении серафим раскрыл человеку глаза и уши, позволив проникнуть во все тайны сущего, вместо вырванного языка вложил в уста жало змеи, вместо трепетного сердца — пылающий огнём уголь, после чего лежащий в пустыне трупом будущий пророк восстал, услышав Божий приказ встать, исполниться волей Бога и жечь глаголом сердца людей.

Да, согласился Фёдор с поседевшим суворовцем, незачем создателю требовать от пророка исполниться Божьей волей, если нам от рождения дарована своя…

Прочитав «Пророка», Канцев снова включил Зазнобина, чтобы ещё раз послушать о том, что за друзей-декабристов Пушкин должен был быть сослан в Сибирь, а за «Гаврилиаду» — пожизненно сидеть в казематах Шлиссельбургской крепости, но после тайной беседы с императором получил его защиту и возможность творить на воле.

Было похоже, что капитан первого ранга действительно восстановил смыслы состоявшегося разговора поэта и императора Николая.

«Ваше величество, я не поддерживаю мятежников. В „Андрее Шенье“ я описал участь, ожидавшую меня в случае их победы».

Николай поверил, он читал ходившее в списках стихотворение про обезглавленного поэта.

«Пушкин, это ты написал «Гавриилиаду»?

«Да, Ваше величество?»

«Зачем?!»

Пушкин к этому вопросу был готов. Сначала он хотел, попросив разрешения, прочитать из поэмы: «С рассказом Моисея Не соглашу рассказа моего: Он вымыслом хотел пленить еврея, Он важно лгал, — и слушали его…». Потом передумал и, следя за глазами императора, другими словами объяснил, что хотел отделить веру Богу от атеизма в любом его проявлении; от мятежного, неприкрыто сатанинского, до спрятанного в церковных традициях.

Император надолго задумался, стоя у зашторенного окна.

Желая развеять гнетущее молчание, Александр Сергеевич пересказал Николаю штрихи из только что перечитанной истории династии Египетских Птолемеев, на которые учителя наследника могли не обратить его внимания.

Оживившийся Николай, заметив явные параллели правления Птолемеев с правлением Романовых, спросил, не отводит ли Александр Романовым те же триста лет?

После чего подсказал, что церковь про Пушкина не забудет, и запретил ему давать любые показания Синоду, предложив свою защиту в обмен на личное цензорство. А в качестве отступного предложил написать стихотворение с библейских позиций.

«Сегодня я разговаривал с умнейшим мужем России», — тем же вечером сказал Николай на балу, о чём есть точные свидетельства его приближённых.

Когда три года спустя Александра Пушкина призвали в Синод, поэт выполнил наказ молчать, милостиво попросив послать за письмом к императору.

«Я знаю автора Гавриилиады. Оставьте Пушкина в покое», — приказал Николай. Это письмо тоже известно.

После беседы с царём, выполняя его пожелание, Пушкин написал «Пророка». Если бы остался автограф стихов с датой, которой поэт всегда подписывал свои произведения, он бы стал третьим доказательством правильности реконструкции. К сожалению, автограф «Пророка» пропал. Со слов Зазнобина потому, что архив Пушкина после его смерти разбирал масон Жуковский…

Посмотрев лекции о Пушкине, Фёдор Викторович Канцев невольно позавидовал Владимиру Михайловичу и всем провидцам в его лице и погрустил о том, что сам не открыл людям ничего толкового. Неужели мастер-модели, от которых загорались алчные глаза богатых Буратин, и те поделки, за которые его хвалят сейчас на работе, — это всё, на что он был способен?

Несколько дней Канцев был под впечатлением существования умных людей, чему уже радовался раньше, в чём было усомнился и чему снова поверил.

А потом взялся читать аналитическую записку с рассказом «Беседа в кафе «У Бирона» и расстроился. Текст показался ему неудачным, затянутым и повторяющимся, как заезженная пластинка. Так взволновавшее живое слово глаза в глаза — умерло. Словно у автора замылился глаз. Это было странно, неправильно и несправедливо.

В практике моделирования у Фёдора было два случая помощи товарищу, замылившему глаз. Со стороны ему было виднее, что требовалось поправить в чужих моделях, чтобы их продать.

Тут был похожий случай. Рассказ надо было переписывать.

Фёдор был готов помочь, если бы смог. Но он не мог. Не был специалистом. Он мог поговорить, подсказать — не мог сделать.

А между поговорить, подсказать и сделать — огромная дистанция, которая не под силу любителю. Что явным образом доказывала и неудача с художественным переложением загадки «Пророка».

6. Предчувствия

Весна, рано убравшая потемневший снег с улиц и поспешившая с зелёной травкой и листочками на деревьях, неожиданно приуныла, задула холодными ветрами, набросила на небо серую кисею облаков, предпочитая колючий мелкий дождик весёлому солнышку, и надолго затянулась в холодных утренниках и пасмурных днях, отхватив себе неделю ещё и от календарного лета.

Люди вокруг законно жаловались на погоду, и Канцев не удивлялся тому, что его тело тоже хандрит, начиная с обеда и, особенно, ближе к концу рабочего дня. Он добросовестно выполнял предписания врачей, устраивал частые перекусы на работе, кушая много цитрусовых, но всё равно отравленный лекарствами организм освобождался от яда плохо, и вечером Фёдора хватало только на то, чтобы разогреть себе ужин и посмотреть телевизор, перед которым он частенько засыпал.

Весенняя хандра вообще сделала из него соню. После обеда он мог в любую минуту заснуть и на работе — хорошо, если за своим столом или в казарме за верстаком, а бывало, что даже стоя у окна в чужой комнате или разговаривая. Только что Фёдор говорил или спрашивал о чём-то — и уже дремал с открытыми глазами, ошарашивая собеседника.

Над ним стали посмеиваться за глаза — на площадке по-свойски, как над чудачеством, а в конторе как-то обидно. Женский взгляд его особенно напрягал — по глазам читал, что они вот работают, а Фёдор Викторович не понятно, чем занимается, спит на работе. По этой причине Канцев стал появляться в конторе только по острой необходимости: расписаться в ведомости и отчёте, с больничными своими разобраться или отпроситься у Кузьмича.

Он купил себе чёрную кожаную куртку, модные остроносые ботинки и аккуратный портфель, в котором носил на работу свои перекусы. Ему посоветовали больше ходить, поэтому на работу он шёл пешком, через два моста, ровно час, минуту в минуту. В куртке, ботинках и с портфелем Канцев казался себе со стороны деловым и успешным человеком и должен был производить такое же впечатление на окружающих. Ходил он каждый день, как заводной. Ветер, дождь или туман его не останавливали. Наоборот, утром тело было бодрым, само звало вперёд и с удовольствием преодолевало непогоду, особенно в густой туман, таинственно закрывающий пространство.

Вечерние посиделки у телевизора приучили Канцева быть в курсе новостей. Он купил себе приёмничек, помещавшийся в нагрудный карман, и вооружился вставными наушниками. Выйдя из дома, Канцев вставлял в левое ухо белую пуговку с мембраной и слушал самые последние сообщения о военных провокациях на Донбассе, ожиданиях краха украинской государственности, угрозах прятавшегося под ислам сатанинского государства, арабских беженцах и разваливающейся Сирии, антироссийских и российских санкциях, гадящих исподтишка поляках, прибалтов и прочий Запад, надеждах на Китай и прочий Восток, падающей нефти и ожиданиях её подорожания, курсах валют с отпущенным в свободное плавание и тонущим рублём, приближении войск к нашим границам и новом русском оружие — и ещё кучу аналитики с плохими и хорошими прогнозами на будущее, которые все ему были интересны.

Транслятор в ухе не мешал Канцеву работать. Вынимал он его только тогда, когда не слышал обращающихся к нему людей или выходил на волю из комнаты со стендом, где прилаживал к устройству вращения более прочные барабан и трубы-«водилы».

Дальше полянки со скамеечками напротив входа в бывшую казарму, что за берёзово-тополиной аллеей, Фёдор Викторович не уходил.

Обычно к нему за компанию подтягивались деды — куряка Львович и скособоченный Петрович, копошащиеся рядышком, на позиции, в кунгах и контейнерах с аппаратурой. Щуря морщинистое лицо с щёткой седых усов, Львович любил попытать Канцева на предмет соотношения в новостях правды, лжи и умолчаний — с прицелом на то, кто больше врёт: наши или не наши? Носатому и худому Петровичу новости были мало интересны. Он который год в одно лицо отделывал свой двухэтажный коттедж, мирясь с нескончаемостью процесса и одновременно надеясь успеть пожить в большом доме спокойно. Лучше всех его перепутье с больной поясницей, желанием придумать облегчения сверлильно-колотильным работам и стоявшей над душой супругой понимал Фёдор Викторович. Вдобавок рукастый Канцев мог подсказать что-то дельное, и пару раз уже подсказывал, по какой причине был ценным собеседником.

Иногда на скамеечку подсаживались приезжавшие проводить измерения методичный Олег или молодой Георгий.

Обходительный Олег нашёл к Канцеву подход, умел влезть к нему в душу, иногда смеша щепетильным отношением к собственному здоровью, а иногда больно задевая словом.

Послушав Фёдоровы предположения о сорванной родинке, Олег тут же нашёл хорошего хирурга и удалил напухшие свои. А ещё, глядя на Канцева, стал приносить из дома баночки с кашей и супом, бутерброды в пергаментной бумаге и фрукты. Перекусывал Олег строго по времени, как немец, каждые два часа.

С другой стороны, уравновешенный Олег научился змеиному коварству затуманивания мозгов. Он как елей лил, доставая Канцева разговорами про терпение и прощение. Злил, не понимая своей недалёкой головой, что Фёдор не собирается и не будет мириться с бывшей женой и старшей дочерью. Сдохнет, а не будет.

Однажды вынудил Фёдора признаться, что тот так и не собрался навестить мать с сестрой. Понятно, что матушка ждала, и он мечтал её повидать, но зачем теперь об этом говорить, раз не получилось?

— Сколько же ты их не видел? — спросил Олег.

— Лет сорок. Да я ведь почти собрался поехать. Если бы не заболел.

— Мать одна жила?

— Одна. Сестра написала, что до последнего дня не болела, зачем ей помощники?

Осадок от разговора остался неприятный. Как будто Канцев не понимал, что мать не вечная.

И ведь как тянуло его на родину! Чего, действительно, не съездил?

Хоть Жора не лез ему в душу.

Этот присаживался осторожно, молчал сначала и как будто таился, словно ждал, когда станет неразличим в окружающем пространстве. Только потом спрашивал, с обязательной извиняющейся улыбкой.

— Я гляжу, барабан готов, — полувопросительно сказал Георгий в своё последнее появление.

— Готов, — откликнулся Канцев. — Уже покрутили на нём тяжёлый конус. Всё работает. Мелочи остались: закрыть дырку с двигателем. Или крышку туда какую приладить с защёлкой. Покрасить ещё надо. Хотя Петрович говорит: не надо, а то заставят нас белить потолок и красить стены.

Основную работу по новому механизму Канцев сделал уже давно. А про оставшуюся дырку рассказывал людям вторую неделю. Не исключено, что тому же Георгию тоже уже про неё рассказывал. Работы там было на день или два. С покраской ему мужики помогут — пусть ещё день. И можно бы было рапортовать Кузьмичу. Но никак не складывалось. Не мог себя заставить. Это как наваждение у него стало в последний год. Со всем так. Самую сложную работу Фёдор сделает, а пустяки, мелочёвку, закончить — душа не лежит. Что на работе, что дома.

— А сами как, Фёдор Викторович? Ничего?

— Вроде ничего. Вялость к вечеру. Возраст, погода. А потом я тебе хочу сказать, что перестал уважать медицину. Ну как можно так травить людей, как они делают?

— Ты понимаешь, — воодушевился Канцев, — они мне в голове серьёзно намутили. Многое стал забывать. Иногда в ушах шумит. Не смейся, не от приёмника; он, наоборот, помогает. А, впрочем, смейся. Знаю, что вы надо мной посмеиваетесь. Не бойся, не обижаюсь. Сам бы смеялся над чудаком, который вроде бы только что разговаривал, а уже спит.

— Говорят, Вы с ипотекой рассчитались?

— Рассчитался. Решил раньше срока. Немного потерял, зато больше ничего не должен.

— И дочь к Вам приезжала?

— Приезжала. Хотел закончить с ней все бумажные дела. Завещание, опять же, на Алёну надо сделать. Просил её на неделю приехать — так прикатила на два дня. Что за два дня успеешь? Внучка с собой не взяла. «Пап, где мы будем у тебя спать?» Как где? Есть же диван. Я на раскладушке с удовольствием переночую. А так придётся ей ещё раз приезжать, снова отпрашиваться.

— А почему к нам не заскакиваете, Фёдор Викторович? Что-то давно не были. Народ уже забыл, как Вы выглядите.

Канцев промолчал. Разве молодой поймёт, что старому бывает достаточно тихого уголка на земле, откуда не гонят? Фёдор бы в его годы не понял. Тогда ему было всё равно, что Сибирь, что остальная Россия — казалось, до всего может дотянуться и должен дотягиваться.

А про «забудут» Георгий как в воду глядел.

Стоило солнцу потеснить загулявшую весну да прижарить по-настоящему, по-летнему, как Фёдор Викторович отяжелел и ушёл на долгий больничный.

На работе его отсутствие почти не заметили. Петрович только перестал ходить на скамеечки, да доля ёрничанья, отведённая Канцеву, перешла на Олега, с завидным упорством продолжавшего раздражать рабочий люд своими постоянными перекусами.

Даже Георгий просмотрел, что человека нет на работе уже больше месяца. Он неподдельно удивился, когда Кузьмич позвал его вместе с Олегом посоветоваться по поводу дня рождения Канцева, сказав, что Фёдор Викторович плох, и хорошо бы его навестить, но если идти, то не всем, а им троим.

Жора был совершенно ошарашен. Ему казалось, что он буквально на днях видел Фёдора Викторовича, разговаривал с ним и оставил его во вполне адекватном и почти здравом состоянии.

7. День рождения

Квартира Канцева, которую тот так расхваливал, оказалась по нынешним меркам довольно скромной. Прихожей в ней почти не было — ботинки пришедших Кузьмича, Олега и Георгия, добавившись к двум уже стоящим тут парам и женским туфлям, заполнили пол наполовину. Санузел — с короткой ванной, и хоть совмещённый, но спокойно развернуться в нём — одному человеку. И небольшое зеркало с треснутым уголком над раковиной — плохая примета.

Гости, пришедшие ранее, ждали на кухне — почти квадратной, опять же просторной для одного, но не для семерых не самых худых людей, перетаптывающихся с ноги на ногу.

Здесь был высокий тёзка Олега, лет сорока пяти, товарищ Канцева по модельному ремеслу — и язва в душе по внешнему виду; был Саша, старый приятель Фёдора Викторовича, неспешный, благообразный, с характерным животиком, Рылов Александр Владимирович — так он представился Георгию; и женщина лет пятидесяти, с поднятыми и подкрученными на бигуди волосами коричнево-шоколадного оттенка, простым открытым лицом, взглядом учительницы, немного суетливыми движениями и не идущем ей смешком.

Георгий вопросительно посмотрел на своего начальника. Кузьмич, знавший бывшую супругу Канцева, покачал головой — не она.

— Это Наталья Викторовна, — сообразил представить даму Фёдор Викторович. — Моя дорогая помощница. Между прочим, ведёт очень интересные кружки во Дворце молодёжи. Спасибо ей большое, что пришла. Это её заботами тут всё устроилось. Я бы один не справился.

На столе, застеленном химической скатертью-клеёнкой с кружевными краями и выпуклыми розово-синими цветами на белом фоне, стояли длинные тарелки с нарезками мяса, колбасы, сыра и красной рыбы двух тонов — яркого и бледного; в небольших хрустальных вазочках — заправленные майонезом салаты из магазина; на белом блюде из лёгкого стеклопластика — крупно порезанные тепличные помидоры с огурцами, жёлтый и красный перец и разная зелень. Между тарелками — стопки, фужеры, открытые баночки с аджикой, хреном, горчицей, зелёными оливками, чёрными маслинами и маринованными корнишонами. Центр стола занимали бутылки — виски, коньяк, водка, вино, вода.

Над столом косо висела люстра с широким плоским плафоном, одной лампой и двумя пустыми патронами. Крюк, на котором висела люстра, вылез из потолка, белые провода, замотанные синей изолентой, свисали, как будто их только что скрутили, не успев убрать.

Тюль, отодвинутая от ведущей на лоджию приоткрытой двери к широкому окну, слабо шевелилась под дуновением тёплого ветерка. У окна стоял узкий стол из дерева, повыше кухонного, вровень с подоконником. На нём громоздились стопка чистых тарелок, бокалы, порезанные хлеб и батон, фрукты в вазе, коробки сока и целая батарея запасённых бутылок.

Окна квартиры выходили на запад. Угол соседнего здания скрыл их наполовину от вечернего солнца, но и оставшегося было достаточно, чтобы поддерживать стоящую в квартире духоту. Лица гостей повлажнели, по спинам предательски потекли потные ручейки. То, что Канцев называл одним из ценных качеств своей квартиры — очень тёплая — сегодня сказывалось явным недостатком.

Фёдор Викторович был небрит. Колючая на вид седая щетина густо покрыла подбородок и пухлые щёки, укрывая нездоровый румянец. Глаза наигранно блестели. Движения резки, порывисты и не все уверенные. Случавшиеся пошатывания, как и всё остальное, можно было, вкупе с жарой, отнести на счёт алкоголя, но слишком уж часто Фёдор Викторович сам обозначал эту причину вслух, рассказывая, что накануне гулял с приезжавшими однокурсниками, а сегодня начал поправляться с обеда, и потом продолжил с Наташей и Олежкой.

Посмеиваясь и многократно повторив, что водка хорошая и коньяк тоже, Канцев, наконец, убедил переминающихся гостей собраться за столом. Табуреток и стульев на всех не хватило. Георгию и хозяину пришлось стоять. Канцев сказал, что садиться не будет принципиально. Подняли тост за его здоровье. Закусили. Через десять застольных минут, сняв напряжение и попривыкнув к незнакомым лицам, гости чуть оживились и заговорили.

Наталья Викторовна тоже поуспокоилась. Те, кто заметил женскую наигранностью и пустую весёлость, посчитав их причиной неловкости женщины, оказавшейся одной в кругу мужчин, ошиблись. Наталья не стеснялась, тем более таких интеллигентных мужчин. Просто она долго приходила в себя после разговора с соседкой Канцева, караулившей её перед дверью.

— Вы его определяйте давайте! — не поздоровавшись, заявила ей женщина с мясистым носом и неприятным лицом, краснокожим, испещрённым следами оспин. — Хватит уже и нас мучить, и мужика. Он так орёт ночью, как на стенку лезет.

— Куда я его могу определить? — вспыхнула Наталья Викторовна. — Я ему никто. У него дочери есть.

— Никто! Стыдно должно быть. То каждую неделю бегала, а как заболел — бросила.

Наталья захлопнула дверь перед носом вздорной бабой. Разговаривать с ней было себе дороже. Но на душе заскребло. Больше от того, что Фёдор стоял неподалёку от двери и должен был всё слышать, а сделал вид, что не слышал.

Угостившись и ещё больше вспотев, народ перебрался в казавшуюся прохладной комнату, оставив Наталью на кухне одну.

Кухню от комнаты отделяли полстены и широкий сквозной проход, как в современных квартирах-студиях. У стенки стояли журнальный столик и мягкие кресла, на одно из которых забрался Фёдор. Его синяя джинсовая рубаха, выбравшаяся из обтягивающих плотные ноги брюк, пропиталась на спине потными ручьями. Высокий Олег, которого хозяин упорно звал Олежкой, придерживал его за талию.

Фёдор открывал-закрывал дверцы и выдвигал ящики, показывая устройство и содержимое удобной и вместительной антресоли над полустенком. Валом и стопками там лежали картонные коробки с моделями, отдельные элементы конструкции, много мелких деревянных, пластиковых и железных деталей и много инструмента, стояли разнокалиберные бутылочки — и всё это ему было нужно.

Пошатнувшись и чуть не упав, если бы не помощь подхватившего за руку Олежки, он стремительно шагнул на пол, к противоположной стене, к маленькому Олегу, цокающему языком над столом с маленькими станочками и верстачком. Одев висевшую на стене шапку сварщика и опустив рыцарское забрало с увеличительным стеклом, Фёдор стал зажимать в станочках кусочки проволоки, тонкие пластинки, деревянные кубики и показывать, как нужно кусать, резать, сверлить и соединять.

— Ты смотри, как удобно, — хвалился Канцев. — Нарадоваться не могу. Всё можно делать. Никаких проблем. Смотри, режу. Раз и всё. Как ножом.

Георгий спросил про лежащую на книжной полке над столами со станками модель самолёта.

Фёдор Викторович потерял интерес к станкам и взял в руки модель:

— Транспортник времён войны. Мастер-модель, почти готовая. Фюзеляж, крылья. Всё качественно. Проведи пальцем, не бойся. Кое-что из мелочёвки осталось доделать и можно собирать.

— Фёдор Викторович довольно известный специалист в наших узких кругах, — счёл нужным вставить высокий Олежка. — Его мастер-модели — это высший уровень мастерства. Москвичи их берут, не думая. У него есть вещи, которые он сделал десять лет назад, но которые и сейчас считают эталонными.

— Фёдор Викторович, Вы самолёты только делаете? — спросил Георгий.

— Всё, что закажут. Самолёты, корабли. До транспортника я миноноски сделал времён русско-японской войны. Нашу и японскую. По ним уже люди наборы сваяли, пока я болел, сейчас покажу.

Он опять полез на шаткую табуретку, вытащил с антресоли две синие картонные коробки и снова чуть не упал, слезая и протягивая обе коробки одновременно:

— Давно бы надо собрать. Никак не распечатаю.

Георгий вспомнил новый механизм вращения, сработанный Канцевым тоже с мелкими недоделками. Одна недоделка складывалась к другой. Много уже собралось. Что на работе, что дома. Доделает ли?

Наверное, у молчаливого Александра Владимировича было похожее грустное настроение. Краем уха Георгий услышал, как тот спрашивал, что с люстрой на кухне. Фёдор Викторович махнул рукой, сказав, что давно купил вместо неё красивый светильник, но надо разобраться с его подключением. Из-за болячки у него ни на что времени не хватает. Попозже доделает.

Всё, что увидели гости, включая советские полированный платяной шкаф и софу в глубине комнаты, неизбежно складывало впечатление неполной устроенности жилья, схожего с откликом на несколько раз прозвучавшие сегодня «общежитие» и «мастерская». Мужской дух витал в этой квартире — а сейчас, с учётом переставших перебивать запахи потного Канцева благовоний, даже в буквальном смысле. Уютно и комфортно здесь могло быть ему одному. Представить, что рядом могла бы устроить себе гнёздышко женщина, было очень сложно.

Гости вернулись на кухню, оставив в комнате обнявшихся Канцева с Рыловым. Фёдор в последнюю минуту вспомнил что-то важное, дав остальным команду продолжать застолье.

Старые приятели склонились над ноутбуком.

Канцев листал электронные страницы, увлечённо рассказывая про Пушкина и какой-то рассказ, который обязательно нужно переписать. Александр Владимирович слушал его не внимательно. Он всё смотрел и удивлялся, как постарел и сдал Фёдор за несколько месяцев с их случайной встречи, на которой привычно весёлый Рылов обмолвился о болезни. Тогда его напряжение выдавали только глаза. И то мутное напряжение было далеко, в глубине зрачков, не каждый бы заметил.

Теперь же Канцев весь был мутный. Мысль его скакала, опережая судорожные движения. Он натужно дышал, необычно краснел, путал слова. И ещё Рылов не помнил, чтобы тело Фёдора так плохо пахло. Несмотря на все возможные возражения, вроде тех, что жара, выпил, вспотел и сидит рядом, почти прижался.

А Фёдор, вместо того, чтобы поговорить о здоровье, продолжал донимать странным разговором о Внутреннем предикторе.

— Фёдор, ты не очень хорошо выглядишь, — решился перебить его Саша. — Тебе не о Пушкине сейчас нужно думать. О себе. Ты лечишься? Что говорят врачи?

— Врачи говорят: «Надейся!» Через месяц-полтора мне снова надо на химию. Химия — это такая ядовитая штука, после которой ты надолго перестаёшь соображать. Я после последнего курса никак не могу оклематься, а меня — на следующий.

— В общем, с год ещё проживу, — продолжал Канцев, — а дальше, как бог даст. Я никому не говорил, тебе скажу. Мне не интересно рассуждать о болезни. Это дело не моё. Я на все действия и процедуры, что со мной производят, смотрю, как со стороны. Словно это не надо мной выделывают, над другим, понимаешь? Впрочем, ты этого не чувствовал, вряд ли поймёшь. Ты мне скажи лучше, давно видел Вадика Дивина? Я ведь его хотел позвать на день рождение, не смог найти номера.

— Давно не видел. Он затворничает. Могу поискать.

— Как ты думаешь, он ещё пишет?

— Наверное.

— Вот и я так думаю. Ты мне помоги его найти. А если не получится, передай ему мою настоятельную просьбу переписать рассказ. Передашь?

— Хорошо. Найду, передам. Но не тем ты, Фёдор, занят! Не тем, честное слово!

— Может, не тем. А может, тем. Кто знает?

Фёдор Викторович успокоился. Даже лицом посветлел. И глубоко вздохнул. Как будто освободился от тяжёлой ноши.

За столом продолжили желать Канцеву здоровья и долголетия. Он никого не обижал, с каждым поднимал стопку. Пил Канцев половинками, не пьянея. Каким был слегка пошатывающимся поначалу, таким и оставался. Обещал не сдаваться, не поднимать рук перед прицепившейся к нему заразой. Говорил, что надеется увидеть всех присутствующих здесь же в следующем году, на своём юбилее. Хотел погулять на свою первую пенсию, а потом загадывал перебираться в Питер, ближе к младшей дочери.

Очень его растрогал тост Натальи Викторовны. Она весело начала и не смогла закончить. Задохнулась. Попросила простить. Потом повторила, что просит прощения не за неловкий тост, а за всё, хорошее и плохое.

— Я Наташу на рынке приметил, в мясных рядах, — счёл нужным объясниться Фёдор Викторович, всё стоявший до её слов на ногах, а потом вдруг грузно осев рядом с Олегом маленьким, почти ему на коленки.

— Она со мной знакомиться не хотела. Пришлось проследить, где работает. Мне повезло, что она во Дворце молодёжи работает. Пришёл к ней на занятия в субботу. Великовозрастный ребёнок. Куда меня было девать?

— С Наташей у нас много есть, что вспомнить, — раздурачился он. — Последний год, конечно, мы мало виделись. А до болезни я ничего себе был мужчина. Ничего ведь я был, а, Наташа?

— Перестань, Фёдор! — Наталья Викторовна оправилась от подступившего к горлу комка и снова улыбалась, хмуря брови и грозя ему пальчиком — так, как умеют только любящие женщины.

Потом Канцев попал в объятия Олега, заведшего известную пластинку о том, что прощать надо всех, а Фёдору ещё и непременно наладить отношения если не с супругой, то хотя бы со своей старшей дочерью. Хоть Фёдор и сказал ему, что прощать никого не собирается, и ему ничьё прощение не нужно, долго не мог освободиться от обволакивающего говора и мягкой руки на своём плече. Пришлось послушать про веру и курс психологического тренинга, которые поднимают на ноги даже безнадёжных, а не то, что крепких ещё молодцев вроде Фёдора Викторовича. Курс был изложен в книге и на музыкальном диске, подаренных Олегом. Книгу и диск надо было читать и слушать постоянно. И когда вера в заложенную в них исцеляющую силу победит малодушное тело, ему не останется ничего другого, как выздороветь. Пришлось Фёдору пообещать читать, слушать и заниматься, веря в непременное исцеление. Иначе бы Олег не отстал.

Выбравшись из мягких рук, Канцев устроил последнее задуманное на сегодня дело — свёл с Кузьмичём Олега высокого. Кузьмичу он сказал, что понимает, как замучил всех своими больничными, и что Олежка — идеальный кандидат ему на замену, за которого Фёдора ещё поблагодарят добрым словом.

Кузьмич записал Олежкин телефон, обещал подумать.

Давно уже было сказано всё, что можно, и давно всем хотелось выбраться из четырёх стен, замкнувших их в гнилой, как ни обманывай себя, дух нездоровья. Но поодиночке не получалось. Не сговариваясь, ждали команды от Наташи, чтобы уйти вместе.

Когда команда поступила, засуетившегося провожать Канцева уговорили остаться. Попрощались с ним в прихожей.

Олежка двинул в другую сторону сразу от подъезда. С остальными Рылов расстался у машины Георгия, на соседней улице.

Пока шли к машине, он спросил, чего ждать.

— Мне сказали, осталось пару месяцев, — ответил Кузьмич.

— Не может быть. Фёдор надеется, что у него есть ещё год, — удивился Александр Владимирович.

— Нет у него года. Метастазы в мозге.

— А химия, которую он ждёт?

— Не будут его лечить. Набрехали, не придумав ничего лучшего.

— Дочери знают?

— Знают. Марина к нему не ходит. Говорит, что всё равно в дом не пустит. Алёна приезжала. Решила вопрос с наследством. Прибрала, как могла, бардак, который развёл Фёдор Викторович, и уехала. Оставила нам запасной ключ от квартиры.

Прощаясь, мужчины пообещали скоро встретиться, не ожидая, что их скоро наступит уже через три недели.

8. Последний сбор

Проводив уставшую и всплакнувшую Наталью Викторовну до такси, Канцев из своей квартиры больше не выходил.

Дней через десять он позвонил Олегу, в конце рабочего дня, и, плохо выговаривая слова, попросил приехать.

Олег застал Фёдора лежащим на мокрой софе, возможно, не первый день. Тот нёс неразборчивый бред, как после удара, и вскрикивал от боли.

Вместе с соседкой, наконец-то дождавшейся полностью понявшего её правильного человека, Олег вызвал «скорую», и Канцева с симптомами инсульта увезли в больницу.

Лечащий врач, до которого Олег дозвонился в обед следующего дня, сказал, что им повезло привезти Фёдора ночью. Таких, как Канцев, в больницу не берут. Но теперь уж пусть лежит, осталось не долго.

Ровно через три недели после своего дня рождения Фёдор Викторович снова собрал людей, на этот раз на кладбище.

Прощаться с ним пришло человек двадцать, половина — с работы.

Сибирские родственники не приехали — слишком далеко.

Похоронами руководили бывшая супруга и дочери Канцева.

Натальи Викторовны не было. Кузьмич сказал Рылову, что решил ей не сообщать.

Чуть в стороне от выставленного у могилы открытого гроба, вокруг Олежки, топтались пять или шесть мужчин среднего возраста.

Ещё здесь были две пожилые пары и три одиноких человека с красными гвоздичками. Одного из них Рылов назвал Вадимом, отозвал в сторону и что-то долго ему рассказывал.

Стоявшая в городе почти месяц жара с самого утра сменилась холодом, особенно чувствовавшимся на открытом всем ветрам кладбищенском пространстве. Небо затянула мгла. Долго и упорно собирался дождь.

Ждали священника. Мария Ильинична, бывшая Канцева, настояла на отпевании.

Батюшка подъехал прямо к могиле. Переоделся в своей машине, ритуально походил с кадилом вокруг гроба, наскоро прочитал над обескровленным лицом с закрытыми глазами то, что положено читать, вложил в руки отправляющемуся в путь иконку, высыпал ему на белое покрывало пшена и крест из земли и рассказал жене, что надлежит сделать ещё. Напутствовать собравшихся он не стал.

Покойника можно было закапывать, если бы не Кузьмич. Он вдруг выпрямил спину, расправил плечи, распушил усы и поставленным командирским голосом объявил открытым митинг, посвященный памяти Фёдора Викторовича Канцева.

В своей речи Кузьмич отметил, что Фёдор Викторович многое сделал для обороноспособности страны. После техникума вытачивал высокоточные подшипники для военной техники. После университета участвовал в проектировании радиолокационных систем и, если бы не развал Советского Союза, мог стать известным учёным. А в конце жизни вернулся к тому, с чего начинал, но уже в ином качестве, обеспечивая возможность проведения важных экспериментальных исследований.

Этой единственной речью под начавший накрапывать дождь митинг закончился.

Для поминок женщины Канцева сняли кафе.

За столом они сидели рядом и казались заодно. Внимательно вглядевшийся в них Георгий решил, что либо женщин объединила смерть Фёдора Викторовича, либо его колючие разговоры о семейных баталиях были сильным преувеличением.

Мария Ильинична была на год старше Фёдора Викторовича, как сказали Георгию, но старухой не выглядела. В отличии от коренастого и даже грузного Канцева, она сохранила достойную для шестидесятилетней дамы фигуру, была с причёской, подкрасила скорбно сжатые губы. Георгию понравились её большие глубокие глаза. Негативный женский образ, сложившийся у молодого человека со слов Фёдора Викторовича, дал трещину.

Зачем они развелись?

Сам Георгий третий год жил, как теперь говорили, гражданским браком и уже склонился к мысли, что достаточно чудить и надо бы расписаться — хотя бы родителей успокоить. Рассмотрев и послушав Марию Ильиничну и сравнив с тем, что говорил о ней Канцев, Георгий решил подождать ещё.

Взяв слово, Мария Ильинична поблагодарила Кузьмича и всех помогавших им товарищей Фёдора Викторовича по работе и сказала, что не знала, каким важным делом занимается её супруг. А закончила просто, прощая мужа, и попросив его тоже её простить. Слова были почти те же, что Георгий недавно слышал из уст Натальи Викторовны. И произвели они в нём то же щемящее чувство утраты. Только Наталья Викторовна не сумела договорить спокойно, а у Марии Ильинична это получилось.

Если Канцев внимал, то ему повезло услышать хорошие слова и от дочерей, даже от Марины, которую невзлюбил. Старшая его дочь была вылитая мать, младшая похожа на неё фигурой, а лицом, ужимками и быстрыми движениями — в отца. Глазки у Алёны были умные, блестючие, как у Фёдора Викторовича в здравии, — хитрючка, сумевшая привязать к себе не простого по характеру папочку.

Георгий никак не мог разделить внутри себя поминки по Фёдору Викторовичу и скромное празднование его же дня рождения. Оба события сливались в его голове, словно одно продолжало другое, причём это другое ничего не заканчивало, его ждало следующее продолжение, неведомое, неизвестное, но неизбежное, как неизбежна смерть и неизбежна жизнь.

Вот и поднявшийся из-за стола Олег встал точно так, как вставал три недели назад в квартире Канцева, и словно пытался досказать недосказанное им тогда, только одел на себя другое, подобающее обстоятельствам выражение лица.

Глядя на него, Георгий подумал, что вряд ли Фёдор Викторович открывал спасительную книжку и слушал диск, которые ему подарил Олег.

Мысль о подарках вызвала в молодом человеке череду мгновенных вспышек, в которых он пытался разглядеть опустевшую квартиру Канцева.

Если бы у Георгия получилось рассмотреть в этих вспышках детали, он увидел бы на полу, возле потёртой красной софы, рядом с подарками, видавшую виды книжку, раскрывшуюся на косо заломленной странице с толкованием Антония Великого:

«Серафим, котораго видел Пророк Иезекииль, есть образ верных душ, кои подвизаются достигнуть совершенства. Имел он шесть крыльев, преисполненных очами; имел также четыре лица, смотрящих на четыре стороны: одно лицо подобно лицу человека, другое — лицу тельца, третье — лицу льва, четвёртое — лицу орла. Первое лице Серафимово, которое есть лицо человеческое, означает верных, кои живя в мире, исполняют заповеди на них лежащия. Если кто из них выйдет в монашество, то он подобным становится лицу тельца, потому что несет тяжёлые труды в исполнении монашеских правил и совершает подвиги более телесные. Кто, усовершившись в порядках общежития, исходит в уединение и вступает в борьбу с невидимыми демонами, тот уподобляется лицу льва, царя диких зверей. Когда же победит он невидимых врагов и возобладает над страстьми и подчинит их себе, тогда будет восторгнут горе Духом Святым и увидит Божественныя видения; тут уподобится лицу орла: ум его будет тогда видеть все, могущее случиться с ним с шести сторон, подобясь тем 6-ти крылам, полным очей. Так станет он вполне Серафимом духовным и наследует вечное блаженство».

Но поскольку Георгий не сумел разглядеть деталей, прочитать старинные слова и поломать себе голову над вопросом, при чём тут высшие небожители и покойный Канцев, то странности восприятия происходящего у него скоро прошли, сменившись заботами о самых обычных повседневных земных делах, которые за него никто не поделает.

18 декабря 2015 года

ЛИК ЗОВУЩИЙ. «Иерусалим»

Повесть

Известного в «самиздатовских» кругах Виктора Дивина беспокоит пульсирующая в ухе жилка. Стучащая кровь точно зовёт за собой: «Делай, делай, делай, пока не поздно, пока есть время, пока живой». Взять себя в руки Дивину помогает музыка «Золотого города» и беседа с Рыловыми, старыми приятелями, узнавшими, что он встретил Новый год больным и в одиночестве.

Мысль возобновить заброшенное сочинительство подводит Дивина к вопросу, зачем писатели пишут, на который он пытается ответить, как может. В его жизни появляется много Пушкина и не умолкает зовущая в небеса мелодия «Города». Это странное созвучие заставляет Дивина переменить уже принятое решение и выполнить просьбу покойного Канцева — переписать чужой рассказ о загадке и разгадке «Пророка».

«И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут».

От Луки 12: 48

1. Беспокойное ухо

Левое ухо замучило. Опять в нём пульсирует жилка, доставляя изрядное беспокойство. Кровь стучит и точно зовёт за собой: «Делай, делай, делай, пока не поздно, пока есть время, пока живой».

Раньше эта беда начиналась утром и проходила к обеду, стоило размять бока, расходиться и загрузить медленно просыпающуюся голову текущими задачами. Вадим Анатольевич поэтому долго считал причиной утреннего постукивания неудобное положение головы во сне и бесполезно искал нужную ей высоту: то менял подушку на более высокую, то на более низкую, а то откидывал её совсем, растягиваясь пластом и убеждая себя, что лежать так удобно. Почему убеждал? — Потому что привык засыпать на спине, закинув руки за подушку, а без подушки руки оказывались не пристроены.

Врачу из частной поликлиники он добросовестно рассказал о своих подозрениях и о том, что спать на боку тоже было не вариант — на левом стук в ухе усиливался, словно отражался от дивана, а на правом точно тянул за собой, так что вдвойне было не до сна, — но не нашёл понимания, одно только сочувствие и благожелательное внимание, объяснимое заплаченными деньгами. Вадим не привык к благосклонности докторов, он бы лучше пошёл по полису в обычную поликлинику, но там не приняли. Точнее, приняли за чудака, когда он позвонил в регистратуру и пробовал объяснить, что хочет ко врачу сегодня, что ему бы только показаться, может, чепуха какая, пробка в ухе, которых у него никогда не было. «Сегодня? Да вы что?! У нас один лор на три поликлиники! Идите к терапевту, пусть он даст направление, потом будете записываться!» — пришлось двигать к частнику.

«В левом у вас пробки нет, небольшая пробочка в правом. Покапаете в правое ухо персиковое масло, три раза в день. И обязательно попрыскаете в нос. Смотрите, как капать. Спинку выпрямили. Подбородочек уперли в грудь. Чтобы нос был полностью открыт. И делаем один-два „пшика“ в каждую ноздрю. Морской водичкой обязательно капаем, капельки я вам сейчас выпишу. Три-четыре дня полечитесь, приходите повторно. Если улучшения не будет, запишемся на томографию, посмотрим сосудики», — общительный доктор уклончиво рассказал о возможных проблемах проходимости тонких кровеносных сосудов мозга, которые не выявить без аппаратного обследования, и посоветовал для начала устранить другие недостатки. Довольно подробно и хорошо поставленным голосом он объяснил связь ушных проходов с носовыми пазухами и прописал капли в не понравившийся ему нос. Холёные белые пальцы и искусно подстриженные мужские ногти невольно притягивали взгляд. Эти ухоженные ногти ничуть не уступали розовому маникюру молодой женщины за регистрационной стойкой, пальцы которой исполняли округлые пассы над карточкой пациента. «Дивин Вадим Анатольевич». — «Полных лет?» — «Пятьдесят шесть».

Вадим Анатольевич три дня добросовестно капал всё, что приказали, и толкотня в ухе прошла, так что он почти зауважал чистюлю-доктора. Правда, пульсация проходила и раньше, сама собой, чтобы потом огорчить непременным и неожиданным возвращением. Вернулась она и на этот раз, разочаровав во врачебных чарах. Но теперь уже кровь в ухе настукивала не только по утрам. Бывало, что утром, наоборот, всё хорошо, а вечером вдруг застучит и не проходит всю ночь и весь следующий день.

Вечерами, на фоне усталости, пульсация стала приходить чаще, и Вадим неизбежно вспоминал скомканные рассуждения доктора про тонкие сосуды, которые можно проверить и полечить при необходимости, хотя это не самая простая и скорая процедура.

А ещё стук в ухе вызывал воспоминание о дурацком предложении, поступившем ему на похоронах Фёдора Канцева.

Сашка Рылов, товарищ по холостяцкому общежитию, неспешный добрый увалень, проявивший удивительную настырность и отыскавший Вадима, за что тот был ему крайне благодарен, вдруг привязался, как репей, — Фёдора ещё не закопали: уважь покойника; мол, он хотел попросить лично, но не успел.

Канцев наказал Вадиму переписать художественный опус своих Интернет-любимчиков. Зачем? Очевидный каприз больного на голову человека. Потакать ему Вадим не собирался ни разу, но пообещать Рылову хотя бы прочитать текст в Интернете пришлось — иначе бы тот не отстал.

Текст назывался «Беседа в кафе «У Бирона», причём название кафе начиналось с маленькой буквы, а имя файла — «Встреча у Бирона» — больше подходило названию рассказа, что было ясно сразу, без втягивания в многозначительные авторские рассуждения.

Прошло три года, как Вадим Дивин ничего не писал, в очередной раз разочаровавшись в публике. До этого он добросовестно оттрубил пятилетку в «Самиздате», добившись писательской лёгкости переложения мыслей в слова и окружив себя обычным для не фантаста, не эротомана и не мастера острых сюжетов кругом поклонников — тысяча Интернет-читателей и десяток заказчиков готовых книг. Чужие произведения он читал редко, поскольку себя оценивал строго, а других ещё строже. Оценка его учитывала наличие идеи, приёма и красоты её исполнения, художественных достоинств, возможности самому представить героев и сопутствующих их переживаниям картин природы и окружающей обстановки — всего того, что составляло в его представлении мастерство сочинителя. А по отношению к редким классным текстам, где все обязательные элементы мастерства присутствовали и согласно били по сознанию читателя, вызывая ответные созвучные переживания, важно было сообразить — зачем это писано, куда зовёт, поднимает человека к свету или опускает его на тёмное дно?

Рассказ, который прочитал Дивин, был написан многомудрым человеком, любителем литературы и сочинителем-дилетантом. Автор в художественной форме попытался представить результаты собственного расследования вероятных тем приватной беседы русского императора и главного русского поэта, о которую издавна точили зубы и политики, и учёные, и падкие до ласк литераторы — все, кому не лень. Оживить сухие истины должна была беседа, но с кем? — Правильно, с самим Пушкиным, специально оживающем в наше время, чтобы подтвердить выводы современных дознавателей. Приём не новый и вроде бы выигрышный, но только на первый взгляд. Грань между сказкой и небывальщиной слишком тонка даже для искусного мастера — что ж говорить о любителе? У автора «Беседы» пройти по ней не получилось, но он так старательно кружил рядышком, нагружая читателя полезной, похожей на правдивую и дотоле неизвестной — точнее, не сведённой к предлагаемому общему знаменателю — информацией, что к концу чтива появилась досада за то, что авторская задумка не удалась.

Вадим понял переживания Канцева. Если пытаться достичь главной цели «Беседы» — представить в ёмкой и доступной форме коллективно раскрытую многозначную и многосмысловую информацию, помогающую разумному человеку встать на путь правды-истины, — рассказ надо было переписывать. Однако, брать такой труд на себя Дивин не собирался. Он давно знал, насколько тяжело править глубокий текст. Там не словесный восторженный понос. Там обдуманные и уложенные по своим местам слова, заплетённые между собой не хуже синоптических связей головного мозга. Распутать и положить их по-новому, ничего не потеряв из смыслов, было практически не возможно.

Рассказ был подписан Внутренним предиктором СССР. Интернет давно был заполнен аналитикой людей, выступавших под этим псевдонимом, где аббревиатура указывала не на распавшееся государство, а на мечту о строительстве справедливой страны. Когда-то Вадим читал их мудрёные книги и однажды пробудился не меньше Канцева, полгода обдумывая возможность переписать на свой лад другой их художественный проект — мистический и остросюжетный роман «Последний гамбит». Тогда у Вадима хватило здравого смысла отказаться от безрассудной затеи — хватит и на этот раз. Пусть это канцевское «Надо переписать про Бирона» постучит в нём на пару с пульсирующей жилкой. Постучит и пройдёт. Само собой.

Дивину легко было отмахнуться от разных пустяков потому, что его голову уже несколько недель кряду кружила волшебная музыка «Золотого города». Она легла на старые дрожжи юношеских переживаний, когда модные рок-группы заводили молодёжь предвестьем перемен, а стильный Борис Гребенщиков извлекал из гитарных струн душещипательные ноты вроде бы своей песни «Под небом голубым Есть город золотой», вроде бы указывая нам направление правильного движения.

Почему музыка заиграла в голове Вадима Анатольевича? — он проникся Интернет-расследованием израильского музыканта о непростом рождении этой песенки, ладно ложащейся на еврейскую тоску про обетованный град. Открывшаяся подоплёка её появления сняла с души Дивина много старых вопросов, успокоив его понятными жизненными обстоятельствами.

Оказалось, начало песне с мистическими смыслами положил русский, Владимир Вавилов, улыбчивый круглолицый композитор-самоучка «без имени» в круглых чёрных очках, придумавший открыть народу свою музыку под именами средневековых композиторов.

«Та-та́ — та — та — та-та-та́, та-та́ — та — та — та-та-та́, та-та́ — та-та́ — та-та-та-та́, та-та́ — та — та — та-та́», — также, как в голове Дивина, крутилась загадочная мелодия из пьесы «Канцона и танец», сочинённой якобы знаменитым папским лютнистом Франческо Канова да Милано и переложенной на гитару Вавиловым, — в голове Анри Волохонского, перебивающегося в Ленинграде с хлеба на воду. Музыка звучала, звучала, звучала в голове поэта и вдруг помогла ему разглядеть в мастерской художника, которому он помогал разбивать на кусочки сине-голубую смальту для будущего мозаичного неба, образ небесного Града.

Музыка одного будущего вынужденного эмигранта в Израиль, художника, сложилась с музыкой, звучащей внутри другого, поэта — так родился «Рай»:

«Над небом голубым

Есть город золотой

С прозрачными воротами

И яркою стеной.

А в городе том сад,

Всё травы да цветы,

Гуляют там животные

Невиданной красы.

Одно, как рыжий огнегривый лев,

Другое — вол, исполненный очей,

Третье — золотой орёл небесный,

Чей там светел взор незабываемый…»

Дивин почти наяву видел и это небо из смальты, и плывущую по нему звезду, зовущую к прозрачным воротам сада, и гуляющих там библейских персонажей:

«Та-та́ — та — та — та—та-та-та-та-та́,

та-та́-та — та — та — та-та-та-та-та́,

та́-та — та-та-та-та́—та-та-та́—та—та,

та́-та — та́-та — та́-та — та́-та—та—та—та́…»

У песни было несколько философствующих исполнителей, а популярной её сделал Борис Гребенщиков, поменявший взятую поэтом из Писания начальную фразу на пушкинскую строчку. Скорее всего, «над небом» Гребенщиков не расслышал, но придумал ловкое объяснение своей ошибке: «Царство Божие находится внутри нас, и поэтому помещать небесный Иерусалим на небо… бессмысленно».

Откуда Гребенщиков знает, что находится внутри него, тем более — внутри нас? Нет пока на земле града обетованного. А в песенке поётся про город, который есть. Если он есть, то не «под небом голубым».

И всё-таки оговорки талантов частенько бывают интересны — в них проскакивает истина, которую оговорившийся сам часто не понимает. Хитрый Гребенщиков угадал главное, хотя и не смог этого объяснить.

Два расследования — беседы Пушкина с царём и рождения мистической песни — странным образом переплелись, горячечно поднимая мысли Вадима Дивина в высокие сферы. Им в такт, под музыку «Города», взволнованно стучало его сердце, и этот стук уверенно забивал мешающие, усиливающиеся в ночной тишине и прибивающие к земле тревожные сигналы из левого уха.

2. Случайные гости

Второго января, после обеда, когда за окном пропали красные солнечные всполохи, и осмелевшие ранние серые сумерки быстренько вбирали в себя заставленные замёрзшими машинами дворы многоэтажек, заледеневшие уличные колеи и укрытые тонким снежным покровом редкие пустыри с жёлтой сухой травой, нескромно голыми кустами и тёмными тропинками собачников, Александру Владимировичу Рылову пришло в голову поздравить с наступившим Новым годом Вадика Дивина.

Всех своих родных и знакомых Рыловы поздравили ещё 31-го, как положено. А про Дивина не вспомнили, потому что раньше его не поздравляли. Ему и не звонили никогда — телефон Вадика появился в справочнике только в связи со скорбным событием.

Как Рылов попал на номер Дивина? — случайно. Хотел справиться, как дела у дочери, а Машин телефон не отвечал, и он, перебирая номера в поиске вечно меняющего координаты зятя, вдруг высветил Вадика.

За последнюю рабочую неделю и два дня домашнего сидения Рылов устал ничего не делать. Формально праздникам ещё длиться и длиться, но для Рылова они фактически закончились, поскольку думал он о них уже в прошедшем времени.

Предновогоднего и новогоднего городского шума на этот раз было поменьше: корпоративы получились не столь пьяны и отвязны; уличные фейерверки заливали улицы не сплошняком, не от заката до рассвета, и не доводили бедную кошку до полной паники и метаний в поиске самого тёмного угла в доме. Вместо толп объевшихся горожан в новогоднюю ночь по улицам бродили отдельные весёлые компании, и такси по двойному тарифу тоже теперь не шли потоком.

Рыловы встретили Новый год дома, без чужих. Посидели перед телевизором, покушали, выпили бутылку вина и по рюмке хорошего коньяка. К часу ночи устроившийся в мягком кресле зять принялся похрапывать. Маша его сразу подняла, и дети уехали спать к себе.

Оставшись одни, старшие Рыловы убрали салатники и кастрюльки с едой на балкон и в холодильник, сгрудили грязную посуду на кухне и дружно забылись в жаркой постели, под мигающие огоньки искусственной ёлки и приглушённую стеклопакетами уличную канонаду со вспышками.

На второй день нового года Рылов окончательно выспался, от пуза наелся всякой всячины и перехотел отдыхать. Номер Вадика нарисовался в его телефоне очень кстати.

Оказалось, Дивин встречал праздник один, больным, и, хотя убеждал, что температура у него спала, и вообще он почти оклемался, Рылов сказал с удовольствием, что они с супругой уже одеваются и едут к нему.

Татьяна поддержала его с полуслова.

— Бедный, он был один, — повторила она тоном тургеневских барышень, добравшихся до дородных возрастных ступеней. — Аня совсем его бросила?

— Они давно не живут вместе, я же тебе говорил. Но не разводятся. Иногда Аня приезжает на выходные. Квартира-то была взята на двоих.

— Хорошо баба устроилась. С запасным аэродромом. И переспать есть с кем, если захочет, — супруга Рылова любила упрощать ситуацию и, как не удивительно это было для Александра Владимировича, почти всегда оказывалась правой.

— Да не живут они, зачем Вадику врать? — попробовал он ей возразить для приличия. — Почему других всегда надо мерить своей меркой? Все люди разные.

— Это Вадик, может, разный. Про Аню мне даже не говори, — отмахнулась жена. — Что ты думаешь, ночуют под одной крышей и ни разу ей не захотелось? Будешь другим об этом рассказывать, мне не надо.

Для его Татьяны, как всегда, всё было ясно. Она мыслила конкретными категориями, а ещё дня не могла прожить, чтобы не пожалеть кого-нибудь. Дивин сегодня подвернулся ей идеально.

— Молодец, что ты ему позвонил, — похвалила она мужа. — Знаешь, что мы ему возьмём? Баночку малины и мёд! Малина его сразу поставит на ноги.

Татьяна захлопотала, и Рылов повеселел. Ему нравилось, когда жена подскакивала с любимого дивана и начинала активничать. В её движениях всегда было много жизни — этим она Сашу и взяла когда-то. А ещё — глазами, круглыми, удивлёнными и особенно счастливыми, когда было, о ком позаботиться.

Вадим жил в квартире, которую Дивины купили лет двадцать назад. Рыловы были в ней пару раз, давно, когда счастливая Анна, устроив своё гнёздышко, стремилась его всем показать. С тех пор в квартире мало что изменилось. Те же стенка, мягкая мебель, зимний пейзаж на стене в большой комнате и натюрморт — в бывшей детской, шторы, кухонный гарнитур, встроенные шкафы — модная когда-то обстановка казалась теперь заурядной.

Хозяин встретил гостей жареной картошкой с тушёнкой, солёными огурцами, полубутылкой любимого Аней армянского коньяка и абхазскими мандаринами с засыхающими зелёными листочками.

Они сели за стол на уютной тёплой кухне и разложили разогретую на сковородке картошку по широким белым тарелкам. Вадим вручил гостям стальные вилки, поставил на стол стеклянные рюмки и фужеры под сок, хлеб в хлебнице, огурцы в глубокой синей тарелке, фрукты в пластиковой розовой вазе — всё просто, ничего лишнего, как в общежитии.

Карие глаза хозяина казались Татьяне Рыловой мутными, больными. Он был в домашних брюках, тёплой рубашке и тонком шерстяном свитере с высоким горлышком, который не снимал, хотя было тепло, а Татьяне в белой блузке даже жарко. Уговаривал гостей доедать картошку, убеждая, что она вкусна — картошка ему действительно удалась. Сам ел мало и отказывался от коньяка.

Квадратный подбородок Вадима стал ещё массивнее, морщины углубились, чётко разделяя лоб, когда он хмурился, чуб пока упрямо кудрявился, а виски сильно поседели, и, когда он наклонял голову, в глаза бросалась заметная лысина. Неминуемая старость прибирала к своим рукам всех Таниных знакомых мужичков. Не обошла она стороной и когда-то крепкого, стройного и смелого глазами Вадима, взгляд которого не редко её смущал. Теперь он был совсем не опасен, как ребёнок, и даже вёл себя по-ребячьи, выкладывая тайну за тайной.

Осмелевшая и разрумянившаяся с лёгкого морозца и после нескольких глотков коньяка Татьяна уже успела сообщить Вадиму, что романтическая бледность после болезни ему к лицу, нахвалила свою малину, заставила пообещать пить больше чая, с малиной и мёдом, и уговаривала его теперь на рюмочку коньяка за здоровье.

— Эх, Таня, это всё продолжение той же истории, за которую ты меня жалеешь, — ответствовал Вадим. — Изведавший окрылённость мечтает о полёте, а для этого нужна трезвая голова. Ты посмейся надо мной и не бери в голову. Я свою водочку уже всю выпил. Теперь мне и не нужно, и нельзя. Я ведь, если тебя послушаю, то вернусь на грешную землю со всеми своими потрохами и больше уже никогда не полечу. А мне хочется. Иначе зачем я жил? И зачем пришёл к тому, что вот остался один и должен принимать вашу с Сашкой жалость? Вы на меня не смотрите. Кушайте. Пейте. Не обращайте на дурака внимания.

— То, что высоким стилем я считаю своим призванием, в принципе асоциально, — продолжал он. — Люди рождаются, чтобы жить в существующем мире, продолжая свой род. Всё у нас к этому приспособлено, и если мы в рамках, не переступаем заповедей и нет войны, то будет нам счастье. А некоторым отщепенцам вроде меня обычное счастье не нужно. Свербит у нас. Мир нам кажется несовершенным, нам в нём не хватает любви, и мы наивно решаем его переделать. И в итоге пасуем перед несовершенным человеком, получая вместо ответного порыва ладно бы если только пренебрежение и презрение, а то и ненависть. Жил бы, мол, как все, нормальной жизнью, было бы тебе счастье. Зачем не живёшь?

— Так что Аню, на которую вы точите зуб, очень даже можно понять. Винить её за то, что она меня бросила, невозможно. Я тут один виноват. Во-первых, она хотела родить второго, а я был против, боялся, что не прокормлю — так мы с ней остались без Ванечки. Во-вторых, ради чего всё это было? Ради того, чтобы я витал в своих мирах? И смотрел на неё, не видя? Это зачем надо было рассказывать ей про несколько миров, в которых я живу одновременно? Кто такое поймёт и выдержит? И главное — зачем? «Ты в одном мире не научился жить — со мной, во всяком случае. Думаешь другие твои для кого-то пригодятся? Смотри, не говори больше этого никому. За умного сойдёшь», — разве по-своему она не права?

— Ты её не оправдывай, — противилась Татьяна. — Какая разница, какие у кого увлечения? Ты не бездельничал, работал, деньги в дом приносил, не пил, на стороне не развлекался.

— По ней, лучше бы я пил, — улыбнулся Дивин. — В том то и дело, что моё увлечение представлялось ей болезненной страстью. Бесполезной и ненужной. «Кому это нужно?» Что я мог ей ответить? Что работаю на будущее, что меня ведут небесные силы? Согласись, что отвечать так — глупо. Женщины осторожны по отношению к небесам. И вам не нужно счастье в будущем; хочется сейчас, в обозримое время — вы лучше понимаете, как коротка жизнь. А что до денег, то мотив это, конечно, сильный, но только до тех пор, пока жена зарабатывает меньше мужа. А я как пристроился инженером в банке, так им и остался. Долларовый эквивалент моей зарплаты с 90-ых годов почти не изменился. Это тогда моя зарплата считалась приличной, и Аня меня терпела. К тому же тогда я и не писал. Активно сочинять, нервируя её до глубины души, я принялся позже, когда Путин заставил элиту делиться с народом частью нефтяных доходов. Зарплаты людей начали расти, приближаясь к банковским, и у Ани тоже. Мне-то в банке было удобно спрятаться от жизни, пописывая книжку на дежурствах и когда был никому не нужен в офисах, а её страсти разбирали нешуточные. Все, понимаешь, крутятся, зарабатывают, а её муж, как пришибленный, всем доволен. А тут ещё Вика наша подросла и упорхнула из гнёздышка при первой возможности. Дети ведь чутко реагируют на нелады в семье. Вот мне и припомнили всё хорошее. Что я нахожу совершенно справедливым.

— Нет, нельзя на всё соглашаться, нельзя опускать руки! Как можно мужику быть одному? — возмутилась строгая Татьяна.

— Легко, — ответил Вадим. — И рук я не опускаю. Бывает, конечно, грустно. Вот когда заболел, опять же, грустно. Но ведь всё проходит. Неприятности тоже проходят. И жить можно.

— Фёдор покойный вообще считал, что одному жить лучше, — напомнил Рылов. — Правда, у него была отдушина — внуки, младшая дочь. Ему вообще повезло с детьми. Хотя он полагал, что только с младшей. Да и Маша Ильинична его — хорошая женщина, не то, что твоя Аня. Не знаю уж, чего он там с супругой не поделил?

Помолчав, спросил у Дивина:

— Вика к тебе редко забегает?

— Редко. Приходит, когда деньги нужны. Неинтересно ей с папкой. Он ведь пристаёт. Спрашивает, когда ей гулять надоест, почему не рожает.

— Наша Маша тоже не радует, — начал было Рылов и осёкся под взглядом супруги, предупредившей, чтобы не говорил о дочери лишнего.

— Почему многие семьи к нашим годам распадаются? — спросила Татьяна. — Взять вас, троих приятелей, например. Вроде бы все без особых амбиций и жили нормально, а всё равно из трёх сложившихся пар осталась одна наша.

Дивин хотел в ответ посмеяться: «Если пары распадаются, значит это кому-нибудь нужно», — и удержался, промолчал.

— А как твои успехи на литературном поприще? — перевела Татьяна на то, о чём давно хотела его спросить.

— Какие могут быть успехи, если уже давно не пишу? А до этого был, как некоторые говорят, «известен в узких кругах». Я Саше называл свою страничку в «Самиздате», не смотрели?

— Не переживай, если не читал, — приободрил Вадим смешавшегося Александра Владимировича. — Сейчас больше пишущих, чем читающих. Да и читать, по правде говоря, некогда и нечего. Такое время. Время, как сказала Татьяна, когда распадаются семьи. Всё это до меня поздно дошло, и я сейчас переживаю период осмысления. Не хочу плодить пустословие. Отец запретил.

— Как запретил?

— Ну не буквально, конечно. Просто пару моих вещиц он похвалил, а про книжку спросил: зачем написал? А я ему ответить толком не смог.

— Но просьбу Фёдора хоть выполнишь? — спросил Саша. — Грешно не уважить покойника. Между прочим, Фёдор тебя читал и уважал.

— Не уважить покойника грешно, — согласился Вадим. — Но душа, честно говоря, противится. Не переписывал я никогда чужого. По сути это означает написать заново по готовым лекалам. Одно дело, когда ты воплощаешь свои идеи, — тогда и вдохновение придёт, и полететь можно, и совсем другое, если чужие.

— К тому же рассказ, который мне задал Фёдор, писан хитромудрыми человеками. Человеки — это из их лексикона. У них своя классификация людей: опущенные, животные, зомби, демоны и собственно человеки, доделавшие себя по Божьей задумке, то есть не оставшиеся только по образу, но ставшие по подобию. Отсюда непривычно звучащий основной призыв: «Люди, становитесь человеками». А что до рассказа, то понятно, почему он заинтересовал Фёдора, — обращён к светлому, тема интересная, много здравого смысла и находки есть, но и дилетантизма там хватает, если смотреть на исполнение с профессиональной точки зрения, на которую, как мне кажется, я способен.

— Вообще-то я человек вредный, — продолжал Дивин. — На Фёдора не похож. Ни на кого не молюсь, и на этого коллективного анонима, который разбирается якобы во всех науках и много чего великого понаписал, кроме рассказа, — тоже. По некоторым оговоркам понятно, что коллектив составился из бывших военных, учёных и преподавателей — коммунистов-большевиков, искренно работавших во славу советского государства и тяжело переживших его крушение. Они разобрались, кто в этом виноват — мировая закулиса и троцкисты; объясняют, почему ложь победила правду, и рассказывают, как надо управлять обществом, чтобы вернуться на путь Божьего промысла. Критикуют противоречия Библии, в чём не оригинальны, и предлагают другую концепцию развития. Сталина очень почитают, как управленца, — есть за что, как показало время. Хотя в том же ракурсе общественной пользы они поставили на Путина, что является весьма спорной позицией, если судить по делам, а не по словам.

— В принципе, все знатоки управления составляют для меня очень похожие образы. Что анонимусы нынешней власти — в нашей стране это такой многоголовый коллективный Путин с несколькими говорящими головами, которые научилась правдиво обещать и трогать за патриотические струнки. Что безвластные большевики-учёные, познавшие механизмы власти, — похожий симбиоз с говорящими головами, трогающими нас за душевные струнки.

— По Салтыкову-Щедрину, впрочем, если власти заговорили про патриотизм, значит воровать больше нечего. Поэтому из этих двух многоголовых гидр большевистская мне ближе. Не за деньги люди стараются. Может, и надо мне попробовать переписать их рассказ. Сообразить бы только, будет ли от этого дела польза. А так, глядишь, на том свете зачтётся.

Спорщики пообщались ещё некоторое время, философствуя про безыдейность и пустословие, которые принёс в жизнь золотой телец, и пытаясь сообразить, почему так дружно ведётся на деньги так называемая творческая интеллигенция, и много ли исключений из общего правила.

Вадим Дивин договорился до сиплого голоса, сам удивляясь тому желанию, с каким отводил душу. Похоже, соскучился по живым людям, устал быть один.

Проводив гостей, он долго собирал разбежавшиеся мысли, задумчиво бродил по кухне, шаркая ногами, останавливался у окна, смотрел в ночь, словно пытался увидеть во тьме с редкими огнями ответ на вопрос, к которому сводился сегодняшний разговор: «Зачем?»

Большое «зачем?» распадалось на много маленьких. Вадим не собирался отвечать на всё и за всех, но один из вопросов его зацепил.

Зачем писатели пишут?

Кому хотят угодить: себе, другим или «богу одному»?

Дивина этот вопрос касался напрямую, и он уже не раз пытался на него отвечать. Иногда ему казалось, что он знает ответ. Потом это знание от него ускользало, и надо было отвечать снова.

Похоже, пришла пора делать очередную попытку.

На этот раз он был лучше подкован, потому что много читал последнее время и, в том числе, своих удачливых современников. Он ещё удивлялся себе, чего у них ищет? Неужели хочет раскрыть секрет успеха и воспользоваться им, несмотря на все свои убеждения? Только теперь в голове удовлетворённо щёлкнуло и до него дошло, как можно использовать читанное. Дивин подумал даже, что из размышлений на эту тему и книжка получится. Но книжка — это потом, после анализа и новых мыслей, которые непременно придут в голову. Главное, чтобы он, наконец, проснулся, вернулся к творческому началу, а там уж непременно у него что-нибудь, да получится.

3. Зачем писатели пишут?

«Уселся он — с похвальной целью

Себе присвоить ум чужой;

Отрядом книг уставил полку,

Читал, читал, а всё без толку:

Там скука, там обман иль бред;

В том совести, в том смысла нет;

На всех различные вериги;

И устарела старина,

И старым бредит новизна.»

А. С. Пушкин

Утро умерило вечерний пыл Дивина, но не охладило его совершенно, а только заставило поначалу уточнить некоторые моменты.

Намерение ответить себе, зачем он писал «самиздатовские» книжки и зачем собирается заниматься этим неблагодарным занятием впредь, привело Вадима Анатольевича к намерению посмотреть на современных успешных писателей и ответить «зачем?» за них. Но насколько корректно это его намерение с этической точки зрения? Кто он такой, чтобы оценивать других людей, состоявшихся и признанных в этом качестве обществом?

И подспудно, и из опыта Дивин знал, что без морального права на задуманное толка не будет — дрянь получится, самодельщина, которую и людям показать будет невозможно, и за которую придётся стыдится перед собой и небесами.

Так есть у него моральное право на критику или нет?

Вадим Анатольевич долго крутил и так, и эдак, и решил, что такое право у него есть.

Во-первых, у него подходящий возраст, когда зрелость, умудрённость, понимание жизни и смерти помогают оценивать, не поучая. На востоке, где глубоко понимают сущность человека, для наставника выставляют возрастную планку — от пятидесяти лет и до проявлений старческого маразма. Это необходимое условие применительно к Дивину выполнено.

Во-вторых, он с божьей помощью относит себя к писательскому цеху. Когда-то отец его справедливо приземлял: «Ты сам напиши сначала не хуже другого, а потом критикуй». Теперь Дивин свободно мог ответить отцу: «Написал». Пусть он писатель непризнанный, но состоявшийся и поддержанный свыше, в чём совершенно уверен, как и его редкие, на перечёт, читатели. Общественное же признание — процесс многогранный, неоднозначный и длительный, можно ли ориентироваться только на его сиюминутное изменчивое состояние?

В-третьих, Вадим Анатольевич полагал, что разобрался, какие идеи развития, осознанно или не осознаваемо переводимые писателем на уровень чувственного восприятия, ложатся на русскую землю, а от каких вместо хорошей книжки только фальшь получается или, в лучшем случае, недолговечная дурная подделка на западный или восточный манер.

Дивин, с подсказки современных философов и политологов, имел в виду всего три пути или идеи развития, к которым сходятся все остальные.

Два пути из трёх издавна связаны с Западом и Востоком. Западный — это путь подчинения мира духовно несовершенным человеком, это идеи превосходства, господства, неравенства. Восточный — путь духовного преображения человека и идеи отшельничества, ухода от поражённого неравенством неизменяемого мира. Многие западные хитрецы, вроде Киплинга, воспевали выбор из этих двух: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток…», —умалчивая о третьем, спасительном пути, с каждым новым днём всё яснее проявляющим свои преимущества.

Этот третий — путь преображения человека, настроенного на соответствующее преображение мира. Это идеи равенства, коллективного спасения и построения царства Божьего на земле — идеи, к которым расположен русский мир. Только этот путь волновал душу Дивина, только по нему он сверял своё слово и собирался проверять чужое.

На этих формулировках Вадим Анатольевич удовлетворённо остановился, справедливо полагая, что прочие оправдательные мотивы имеют для него меньшую значимость.

К тому же он вспомнил скромно одетую молоденькую девушку в полупустом вечернем автобусе, у окна, увлечённо, не обращая внимания на пассажиров, рассказывавшую в телефон, что ей пришло в голову ночью. Он вспомнил, что его в ней привлекло, — она была сочинительницей. Тогда в автобусе он сидел за девушкой, наискосок, слушал, что ей приснилось, и как она придумала использовать свой сон. Из разговора Дивин понял, что некие познакомившиеся в социальных сетях молодые люди пишут общую книгу. Свои текущие отрывки-рассказы они называют по американскому образцу «постами», с ударением на первом слоге. Вадим Анатольевич встречался с подобным творчеством. Несколько раз на его электронную почту, засвеченную в «самиздате», приходили приглашения поучаствовать в совместных виртуальных приключениях на заданную тему в модном у неопытной и отстраняемой от реальной жизни молодёжи жанре «фэнтэзи». Одной из последних предложенных тем с месячным бюджетом, которого хватало на пиво и шоколад для участников, была «акулья»: группа учёных отправляется на далёкую планету, чтобы изучить обнаруженных там гигантских акул, самых опасных хищников из живших когда-то на Земле.

Эти предложения были из разряда безобидных — не наглых, во всяком случае. Возможно даже, неизвестные Дивину ребятишки самоорганизовались и обменивались «постами» без чужих приглашений, реализуя энергию юности.

Сердце Вадима Анатольевича защемило — как тогда, в автобусе. От жалости, что творческий потенциал растрачивается на пустые бесполезные фантазии, на миражи, которых не было в жизни и никогда не будет. И от обиды на отставшую от жизни современную серьёзную литературу.

Он знал, что классику юные читают мало, потому как трудно современному воображению представить героев ушедшей жизни, начиная от их страстей и устремлений и заканчивая жилищем, бытом, вещами и даже природой. А современную прозу они не читают совсем, потому что не хотят жить описываемой в ней жизнью. Вот и фантазируют, не зная жизни, подобно пишущим в альбом пушкинским и тургеневским барышням.

Дивин вспомнил, как прислушивался к торопливому говорку увлечённой девушки, пока не понял, что она отвечает за двух героев, которые плохо оживали и не вязались с героями других сочинителей. Ничего у неё не получалось, она почти отчаялась, пока не приснился нужный эпизод, который всё расставлял по своим местам.

Девушка светилась от счастья всей силой молодости, была непосредственна и далека, вся в выдуманном мире, на волнах вдохновения, которым спешила поделиться. Бедняжка. В её деле надо с Богом делиться, а не с товарищем — даже если, судя по всему, это очень любимый товарищ…

Тут Дивина приземлило, потому что последняя мысль была не его, а из «Именин сердца» — книжки Захара Прилепина, сложенной по мотивам бесед под диктофон с многими литераторами-мужчинами и двумя всего женщинами.

К женщинам Прилепин приставал на предмет литературного спора «и поединка рокового» мужчин и женщин. От одной он хотел услышать рефлексию на слова Блока об Ахматовой: «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо как бы перед Богом». Услышал: «Стоять перед Богом — часто для женщины и значит стоять перед мужчиной». А другая его просто уела, метко, по-женски: «Ну как, чем нам мериться, если у одних длина, а у других глубина?»…

Когда же Вадим любовался девушкой из автобуса? Нынешней осенью? Или прошлой? Как летит время!

Это увлечённое на всю голову, никого вокруг не замечающее создание стало последним решающим аргументом мозгового штурма Вадима Дивина. Оно же указало, с кого ему начать — с Прилепина. «Разговоры с русской литературой» — скандальная претензия; можно сказать, писатель сам напросился.

Первым делом Дивин зафиксировал для себя, что Захар Прилепин — случай серьёзный. Рука набита, стоит за униженных и оскорблённых. Странно, что нынешняя власть позволила ему выскочить из болота неизвестности.

Вадим Анатольевич мысленно потасовал четыре прилепинские книжки: «Санькя», «Игра его была огромна», «Обитель», «Именины сердца», — менял их местами, строя разные направления, словно искал ответ, надолго мужик останется в литературе или достаточно уже того, что он в ней есть? Словами той же женщины-писательницы: «Они уже есть, и это выгодно отличает их от тех, кого нет, не правда ли?»

Растёт Прилепин как писатель, спору нет. В «Саньке» освоил искусство вживаться в героев. В «Обители» добавил к освоенному взгляд на мир со стороны и свыше — пусть неотработанный и несовершенный местами взгляд, но это уже метка мастера. У кого научился? У Леонида Леонова, «игра которого была огромна»?

Ругать Прилепина, по большому счёту, не за что, но хвалить тоже рука не поднимается. Брутальный мужик. За справедливость стоит. За родину-мать. Но вот главный вопрос: зачем пишет? Чего хотел добиться своими книгами? Какую решал сверхзадачу? И соответствует ли решение замаху?

«Наши» против «не наших» — это, конечно, тоже конфликт; но вот почему «наши» стали «не нашими», почему «не наших» больше, и как получить обратную пропорцию? — такая вырисовывается цель, которую невозможно достичь без выбора пути коллективного спасения и соответственного преображения мира. То есть первая половина русской идеи — справедливости и спасения души — у Прилепина присутствует, а вот со второй у него проблемы. О коллективном спасении и строительстве праведного царства он предлагает думать после победы над явными упырями. А побеждать старается оружием упыриной системы, отчего место побитых занимают другие и более сильные упыри, так что победа оборачивается поражением.

В «Саньке» воспоминания детские хороши — отсюда бы и потянуться к преображению. Но нет, не получается; всё перебивает война, ненависть отодвигает любовь. И никак нам не прибежать к его деду, в детство, из города и страны, где всё так беспросветно…

В «Обители» тоже нет-нет да цепляют героя за душу то доходяга-«каэр» на добыче ягод, то «владычка» Иоанн, то ленинградский поэт, то несчастная лагерная чекистка-шлюха, однако ярость благородная в борьбе за справедливость и собственную жизнь отталкивает от него их всех, и ничем борец получается не лучше палачей-чекистов, почему и не может уплыть к лучшей жизни с посланных ему судьбой Соловецких островов.

В общем, бьются прилепинские богатыри-одиночки за свою и народную волю что есть сил, отчаянно, богатырски — и бестолку. Революционеры, одним словом. А народ много видел революционеров и законно сомневается: разрушить до основания они разрушат, а потом будут ждать, когда само что-нибудь построится. Зачем нам это? И зачем строить неизвестно что? Нам бы царство Божие построить на земле, и не по Библии, упаси Бог, а по справедливости! Так видит Прилепин, что надо строить? — Похоже, нет. А зачем нам тогда его война — эти «ура» и «даёшь», монстры и герои, праведники и уроды, кровь и смерть, город и страна в огне? Преувеличенные, не в реальном масштабе, тупиковые истории смотрятся как пройденные и отброшенные логикой жизни. Зачем их петь? Чтобы они не повторились в будущем? Так скорее повторятся, если повторять, не предлагая взамен другого. Он этого хотел?

А ведь погладил боженька человека по голове, пригласил подняться его к эмпиреям — туда, где чистые огонь и свет. Так может Прилепин нарисовать нам город золотой, с прозрачными воротами и райским садом, — или не может? Почему не рисует?

«Даёшь Нобелевскую премию по литературе!» — деньги любит? Как бы не оказаться ему на тропинке неполживого телёнка, придумавшего для нас, что бодался с дубом. Кому Прилепин «Обителью» поклонился? Неужели «Ивану Денисовичу»?

Дивин даже расстроился от того, что мысленные построения привели его к опростоволосившемуся Солженицыну. Очень тому телёнку премия была нужна — до зарезу. Без неё осчастливить нас не было никакой возможности. Так и говорил в открытую, выпрашивая деньги. Выпросил. И чего понаделал? Наплодил мертвячины, от которой тошно. А как писатель кончился после «Матрёниного двора».

Вот она, общая беда, на чём погорела русская литература. Всех, кто был до нас, — на свалку истории. Явный обман или стыдливое умолчание во имя достижения ложной цели приветствуются. Причём судьба заблудившихся советских писателей ничему не научила их критиков и последователей. Те же апологеты соцреализма, вроде литературного начальника Всеволода Кочетова или литературного мастерового Ивана Шевцова, которых нынешние литературные генералы держат за мракобесов и графоманов, ничуть не мракобеснее и не графоманнее теперешних местоблюстителей.

Неровная и нервная проза у Кочетова, торопливая, с множеством слабых проходных мест, которые легко критиковать и удобно пародировать, — зато какой грамотный срез заболевшего общества!

«Чего же ты хочешь?» — диагноз и детальный анализ заразной болезни индивидуализма, стяжательства и бездуховности, которая способна разрушить советское общество. Разве прогноз не оправдался?

А эти кочетовские созвучия и подсказки! Булатов — это Булгаков на стальной большевистской позиции. Позиция честная, хотя и пониже булгаковской. То есть Булатов прозорлив на уровне своего горизонта, отчего правильно формулирует вопросы, а ответить на них не может. Это Кочетов специально так сделал или у него случайно получилось? Но по любому, даже плохо повторяя «Мастера и Маргариту», со своей торопливостью, неряшливым письмом и наивной искренностью — он на светлой русской стороне, созвучен Булгакову в силе беззаветной веры и одним этим предпочтительнее своих слабовидящих либеральных критиков, любящих того же Булгакова за «гимн демонизма» — и надо ведь им было так всё перевернуть, запутать и запутаться самим?

На том же кочетовском горизонте другой большевик, Иван Шевцов, упорно пытался нащупать связь времён. Времени у него было побольше, поэтому тексты свои доводил, шлифовал, старался обойтись без кочетовской неряшливости. Удивить в итоге Шевцов смог, а достучаться до глухих, остановить нас у бездушной черты — не сумел. И таланта не хватило. И грамотного выбора позиции. За товарищами пошёл, как научили, за Родину встал, а за Бога — постеснялся. Однако, как мог, стучал Иван-богатырь, во все колокола, до последнего верил, что сможет, в «Набат» бил — всё, что мог, сделал, чист перед предками.

И хоть не полон Шевцов, но местами очень хорош.

Не разменивай, говорит он Ладе, настоящие чувства, не потакай праздному бездушью, не за себя только отвечаешь, девушка, за всех нас — как станем жить без любви?

«В поднебесье Бородинского поля — ясный голубой покой», «во всю окоёмную ширь — благостная золотая тишина» — вот мир, оставленный нам предками для равной и справедливой жизни. Мир, который отстояли от господ и фашистов наши деды и отцы. Дети, неужели вы не видите нового фашистского наступления на русскую землю?

Пусть Шевцов атеист, а всё равно мимо правды не прошёл, склонил гордую голову «Во имя отца и сына». И с памятника нужную строчку выхватил: «Доблесть родителей — наследие детей». Пропадут дети, не почитающие доблестных родителей. Неужели, прав оказался?..

Не великие они русские писатели? Возможно. Но под время лозунгов и вранья не прогнулись. И как-то не выходит о них спросить: зачем писали? Что про Кочетова, что про Шевцова — не получается. Зато про русскую литературу, с которой «разговаривал» Прилепин, — сколько угодно. Тут ребята подобрались и талантливее, и способнее, и учёнее, и знают побольше, и волю им дали, а что они выбрали? Неполживое солженицынское бытиё? То есть согласиться с неравенством, как с законом жизни, и кланяться Западу?

Так это никакая не новость. Посчитать мир обязанным крутиться вокруг себя, много ума не надо. Вот только русскому миру от таких желаний ни жарко, ни холодно. У него свои законы. А те, кому дано это понять, а они понимать отказываются, получаются в миру лишними людьми.

Про лишнего человека нас ещё в школе учили, не поднимая всей проблемы целиком. В советское время выгодно было учить, что в появлении лишних людей виновато царское общество эксплуататоров и рабов — верно это только отчасти. Печорин — вестник времени удобного выбора: «Не удаётся переделать систему, надо в ней укрепиться, как все делают». Вот только приспособленчество его не спасает. Предназначенный для великих дел и не совершивший их, ощущавший в себе силы неимоверные, ушедшие на пустое, Печорин сам рассудил себя, отказавшись жить. И от дневников своих отказался — не было такого прапорщика, не жил он вовсе.

Нынешние Печорины в своей гордыни пошли дальше. Запутались в калейдоскопе окружающих картинок, разочаровались, но от себя отказываться не хотят. Каждый себя мнит великим. И книжки свои — если не выдающимися, то заслуживающими того, чтобы за них кушать.

Вадим Дивин поморщился. Все прилепинские интеллектуалы, все лучшие, которых отобрал самый лучший, смешались вдруг и стали похожи друг на друга, как марионетки. Скользкие все, знатоки прав и свобод, не зацепить.

Поморщившись ещё раз, он потянул за шкибот Евгения Попова (пускай за смешочки над Кочетовым отдувается) и Александра Кабакова — птенцов гнезда Василия Аксёнова.

Птенцы эти начитали на диктофон книжку «Аксёнов», в которой друг перед другом доказывают, что учитель их — писатель, а значит и они, верные Васины ученики, — тоже. Доказываемое для них вещь очевидная, для нас — не очень.

Читал Дивин их доказательства, читал, старался, внимал, но так и не сподобился увидеть писателя. Образованного стилягу Васю с прикидом, сиречь джинсового революционера — видно. Современного Печорина, попусту растратившего свои силы, но продолжающего с удовольствием жить, в отличие от своего литературного персонажа, — да. Но не русского писателя с болящей за людей душой. Отнюдь. Это из другой оперы — западной. Васина душа о себе только и болит, любимом и неповторимом, и о таких же, как он, гениальных созданиях. И ученики его мечены тем же. Гонору — выше крыши. Запросы приличные. Своё и единственно верное мнение — обо всём на свете. А в остатке — стремящаяся к нулю общественная польза.

Спасибо вам, ребята. Справились со своим предназначением. Очень нам с вами повезло.

Следующим к ответу Дивин призвал Алексея Иванова, у которого «географ глобус пропил». Прилепин и чересчур хвалит этого Иванова, особенно за «Блуда и МУДО», но и с каждым вторым собеседником проверяет своё мнение о нём, словно боится ошибиться.

Чем же отличился Алексей Иванов? А вот чем: ждёт он необыкновенного читателя, который раскроет высшие ивановские устремления, недоступные читателю обыкновенному. Обыкновенный ведь читает, что написано: в «Пропитом глобусе» — про пьянство, в «Блуде» — про блуд. А тут надо глубже брать, в соответствии с тезисом: «Умею писать так, как хочу, и пишу так, как мне нужно, а не так, как получается».

Дивин, конечно, не женщина, сказавшая Прилепину, что книгу с названием «Блуда и МУДО» в руки не возьмёт. Дивин эту книгу прочёл, надеясь глубоко понять Иванова, — не получилось. Блуд один в голове и остался, вроде велосипедного полёта героя с женщиной-коллегой по работе в Муниципальном Учреждении Дополнительного Образования, которая ему никак не давалась. Коварный соблазнитель, подвозивший даму на раме велосипеда, придумал поехать вниз с горки, заставив её рулить и ловко забрав в освободившиеся руки женские груди с набухающими от страха и стыда сосками. Бедняжка вцепилась в руль, боится упасть, а он старательно распаляет её естество, зажёвывая насухо таблетку Виагры. Довёл женщину до экстаза — не хотела, а сама на него залезла, стоило им приземлиться в кустах…

Пишет Алексей Иванов легко, как хочет, — в этом не обманул. Но зачем? Что у него получается? Не понимают окружающие великих устремлений ивановских героев, не хотят соответствовать глубинам их размышлений, делают из них ненужных людей — так эти герои на инстинктах оторвутся?!

Нет, не зря Прилепин Иванова любит, а сомневается. Любить себя в пороках, в гное и рубище — любимая наша забава. Но какой от неё прок? Мы от собственной мерзости устали, сами мечтаем душой просветлеть и другим помочь, а нас в инстинкты окунают, в рабское состояние, словно говорят, что ничего другого для нас нет, и света никакого нет — выдумки всё, не имеющие отношения к реальной жизни.

Чего никак не мог Дивин понять у современников, сколько и кого из них не читал, — по кому они настраивают свой голос? Есть у них русский камертон или одни западные лукавые мудрствования?

Сам Дивин по своей серости отводил роль камертона для русского писателя классической русской литературе, но, похоже, отстал от передовиков. Там всё по-другому, с подобострастной оглядкой на так называемый цивилизованный мир. А самые великие писатели не оглядываются, собственные камертоны создают, окропляя нас, горемычных, своим творчеством, как святой водой.

Вот «Лавр» Евгения Водолазкина — настоящий камертон беспросветности. В реальности Водолазкину, похоже, ничего не нравится, будущего у нас он не видит, решил поэтому прошлое поисследовать, благо профессия позволяет окунуться в мир легенд, чудес и сказок. И вроде бы нашёл в седой старине великого знахаря, угодного Богу, а так преподал его испытания на святость, что Дивин готов был бежать от преподанного, куда глаза глядят, и жить расхотел от слова «совсем», потому как во все времена наша русская жизнь получалась самой беспросветной.

Большой талант у Водолазкина. Умеет напугать, в душе поковырять, растрогать до слёз — мастер. Слог у него завораживающий, загадочный. Чувствуется, покорпел человек над рукописями и летописями, — играет устаревшими словами и фразами, будто живёт на древней Руси. Впрочем, где нам, неучам, проверить, насколько он точен? Другое нас занимает: почему наша душа в конце пути Лавра облегчённо вздыхает? Словно порадовалась за бедолагу: отмучился. Странное получается послевкусие, горькое, на восточный манер.

Дивин прикрыл веки и дождался, когда в ровной темноте, постепенно укротившей плававшие в закрытых глазах светлые кривые ниточки, представились рядышком грустный Водолазкин слева и Юрий Домбровский с «Хранителем древностей» — справа. Водолазкин склонил голову к себе на грудь, как нашкодивший ученик, а Домбровский, пряча невольную улыбку, грозит тому пальцем, беззвучно складывая губами слово «зачем», и качает головой — с Запада на Восток, с Востока на Запад — словно дразнится.

Потом эти двое разъезжаются в стороны, а центральное место занимает выплывающий из-за них третий писатель, образ которого долго выбирает правильную возрастную нишу, меняясь от молодого, озорного, с пышными волнами зачёсанных назад волос, к старому, осторожному, с почти распрямившимися, но упрямо зачёсанными назад волосами, затем обратно к молодому и снова к старому. Узнав в привидевшимся Леонида Леонова, Дивин открыл глаза. Похоже, круг размышлений о писательской доле, начатый с Прилепина, логично замыкался, чему Дивин был очень рад.

До прилепинского напоминания о Леонове Вадим Анатольевич читал что-то у советского классика только в школьную пору, из доступного в библиотеке, — пьесу о войне и роман про русский лес. Прочитанное почти понравилось и не сильно вдохновило. Теперь, после толчка Прилепина, Дивин скачал из Интернета объёмные тексты «Вора» и «Пирамиды», собравшись проверить свои юношеские выводы. Однако, ни первое, ни второе осилить до конца у него не получилось. На честное вдумчивое прочтение кружевных текстов нужно было столько времени, сколько у него не было. И подумалось, что мало у кого достанет теперь терпения, чтобы дочитать Леонида Леонова. Крайне тяжело выдержать затянутые, во-многом придуманные и неестественные по способностям персонажей монологи в духе изливающих душу героев Достоевского. Монологи, раскрывающие каждую душевную частичку, стоящую не только за настоящими и прошлыми делами персонажей, а даже за мыслями и намерениями их будущих поступков. Эх, как было бы хорошо погрузиться в густую и вкусную леоновскую речь, если цельным его задумкам и тщательному писательскому кружению над глубинными смыслами бытия «человечины» не приходилось сворачивать с прямого русского пути на кривые дорожки! Да прибавить бы ещё на этом пути знакомые по жизни образы, выверенные точными, на своих местах стоящими словами, которые мало кто расставит правильнее Леонова!

Дивин вспомнил творческую встречу с классиком, на которой тот говорил, что со словами осторожен и никогда бы не употребил, например, слово «труп» в тех смыслах, какие вложили в него Пушкин или Толстой. «Живой труп» — невозможный для Леонова образ. «Как труп в пустыне я лежал» — запредельно. Какое «я» может быть у трупа? Труп — это полное отсутствие сознания и даже намёка на возможную жизнь. Это ниже мертвеца. Это прах. И такой невероятный диапазон бытия, как у Пушкина в «Пророке», — от трупа, который способен расслышать призыв Бога восстать к жизни и подняться до уровня пророка, — Леонову непосилен, поскольку противоречит здравому смыслу.

Тут Дивин запнулся: надо ещё посмотреть, считал ли сам Пушкин этакое возможным и нет ли в этих его строчках загадки для потомков?

Но как у старика Леонова получалось вспоминать точные по смыслу слова? Такая память у девяностолетнего — удивительное дело. Самому Дивину после пятидесяти уже трудно укладывать в текст нужные слова — некоторые вертятся на языке, а в строчку не ложатся, хоть плачь.

Впрочем, почтенный возраст, до которого дожил Леонов в творческом здравии, сыграл со стариком другую злую шутку. Огорчённый Дивин подумал, что став одной из связующих нитей между прошлым, отринутым прокатившейся по русской земле бурей, и настоящим, на новом переломе эпохи Леонид Леонов не сумел догнать ускоряющееся время и протянуть потомкам честную свою и крепкую руку.

«Его пример — другим наука» — Дивину, в частности. Похоже, Вадиму Анатольевичу следует связать прогрессирующее год от года количество забываемых им слов с неким рубежом, когда придётся оставить надежды сохранить своё слово потомкам.

Впрочем, как ни сосчитывай оставшиеся года, их у Вадима Анатольевича получалось мало. Можно было по этому поводу загрустить, а можно принять это как данность. Прожить жизнь в запасных русской литературы — не самая, конечно, завидная участь, но кому-то приходится оставаться запасным, готовым заменить при необходимости уставших, обманутых и обманувшихся.

Главный душевный вопрос Вадима Анатольевича Дивина в этих обстоятельствах был один: есть он, как писатель, или его нет? Понятно, что для окружающего людского муравейника, который Леонид Леонов метко назвал «человечиной», в текущий момент писателя Вадима Дивина не было. Не понятно, как Дивину отвечать на эти «есть» или «нет» самому себе, и, если текущим ответом будет «нет», как отчитаться перед тем, кто наделил его талантом, и что ещё можно придумать, чтобы «нет» превратилось в «есть»?

Давно ожившая жилка в левом ухе Дивина сильно застучала от напряжения и замерла, точно задумалась вместе с ним, не зная правильного ответа на простой, в сущности, вопрос.

4. Город золотой

Стоило отступить простуде, как Вадим Анатольевич Дивин решил переложить свой анализ писательских устремлений в текстовый вид.

Он устроился за компьютером и три дня заставлял себя писать слова. Но связного текста не получилось. От того, что Дивин давно не писал, навыки былой лёгкости письма ушли, и предложения складывались -трудно. Все эти дни терпеливо-мучительного собирания отдельных намёток, несвязных размышлений и противоречивых желаний Дивин и расстраивался от рассыпающегося на глазах казавшегося в уме стройным здания своих идей, и, в то же время, ощущал пленительную нервическую дрожь, которая свойственна людям, собравшимся и внутренне готовым заглянуть за черту обыденности. И все эти три дня, помогая трудам и снижая недовольство от неудач, внутри Дивина играла мелодия о райском граде, ставшая шлягером для загадочной русской души.

«Та-та́ — та — та — та-та-та́,

та-та́ — та — та — та-та-та́,

та-та́ — та-та́ — та-та-та-та́,

та-та́ — та — та — та-та-та́…»

«А в небе голубом

Горит одна звезда,

Она твоя, о Ангел мой,

Она всегда твоя.

Кто любит, тот любим,

Кто светел, тот и свят,

Пускай ведёт звезда твоя

Дорогой в дивный сад.

Тебя там встретят огнегривый лев

И синий вол, исполненный очей,

С ними золотой орёл небесный,

Чей так светел взор незабываемый»

К исходу третьего дня, когда Дивин совершенно свыкся с тем, что путного «ничего Не вышло из пера его», он всё чаще стал отвлекаться от своих заметок, следуя за мелодией. А пальцы его словно сами жали на клавиши, вытаскивая из Интернета записи песни разными музыкантами. Кроме привычной версии Гребенщикова, Дивин прослушал и первого её исполнителя Хвостенко, и Камбурову, и еврейского следопыта Гейзеля на идиш. Разная манера исполнения вызывала в его воображении разные образы, которые хотелось понять, и это сиюминутное желание постепенно стало важнее желания заочно поспрашивать писателей.

Одинокая гитара Лёши Хвостенко издавала грустные звуки, в такт которым певец выкладывал бардовским речитативом стихотворение приятеля и, хотя спел его полностью и добросовестно, а словно не доиграл, замер на недосказанном, точно одинокая разочарованная душа, узнавшая, что золотой город есть, распрощалась с надеждой его достичь.

Склонённая над гитарой Лена Камбурова, в таком знакомом по поэтессе Ахмадуллиной манерном образе отстранённой от быта, закатывающей глаза к небу творческой женской натуры, старательно извлекла положенные ноты и тщательно, со всеми оконечными, включая согласные, звуками, пропела правильные слова, не многое прибавив к пониманию, куда нам идти. Некоторые из слов «народной» песни она заменила более точными по её или неизвестных подсказчиков мнению — город, например, у неё возник «над твердью голубой», что естественно для конкретно мыслящей женской натуры.

Гребенщиков на этом страдающем фоне, оживив гитару дудками, колокольчиками и высоким дрожанием голоса, добавил отрешённому одиночеству жизни и перспектив если не добежать до будущего, то хотя бы вернуться к золотому прошлому, связав разорванные времена. Сознательно или нет, Боря оттенил музыку отголосками русского скоморошества и помог прочувствовать родные напевы, за что, может, и полюбился нам вместе с песней. С его подсказки стало понятней, почему квалифицированные еврейские музыковеды однозначно определяли мелодию Вавилова русской.

Зеэв Гейзель оказался самым конкретным. Тембром уставшего воина он скупо и проникновенно спел о городе, которому суждено предстать во всём своём былом великолепии, слабым отблеском которого является сегодняшний Иерусалим.

Дивин весь оказался во власти талантов, удивляясь вместе с ними многогранности настоящего произведения, в котором каждый найдёт близкую себе нотку и ею откликнется. Отклики вернули его к Волохонскому, разгадавшему загадку Володи Вавилова, а там и до самого Володи оказалось рукой подать. На любимый Дивин вопрос «зачем», близкий к вопросу Гейзеля «почему», был ответ дочери Вавилова, всем подспудно известный: «Отец был уверен, что сочинения безвестного самоучки с банальной фамилией Вавилов никогда не издадут. Но он очень хотел, чтобы его музыка стала известна».

Слова «безвестный самоучка» укололи Вадима Анатольевича прямо в сердце, поддержав затухавшую творческую дрожь и направив её в новое русло.

В своих заметках о писателях он уже совершенно разочаровался, отставив их «на потом» с учётом подложивших ему свинью строчек о людях «цеха задорного», «коих не сужу, Затем, что к ним принадлежу». Как не считай себя Дивин — принадлежащим «цеху» или нет, всё было против него. Если принадлежит и судит, то надо пойти против Пушкина. Если не принадлежит, зачем судит?

В общем, следовало заходить с другой стороны, откуда ближе к музыке, бередящей душу.

Дивину показалось, что продолжавшая крутиться внутри него мелодия словно спрашивает его о чём-то. Он попытался прислушаться к себе. Вроде бы расслышал слово «явится». Потом как будто — «кем явится?» «Кем ныне явится?» — это о ком, о нём? Где-то Дивин слышал этот вопрос. Он решил вспомнить, где. Долго вспоминать не пришлось. Так как последние дни часто всплывали лёгкие пушкинские строчки, он открыл «Онегина» и в пять минут отыскал нужную подсказку:

«Чем ныне явится? Мельмотом,

Космополитом, патриотом,

Гарольдом, квакером, ханжой,

Иль маской щегольнет иной,

Иль просто будет добрый малый,

Как вы да я, как целый свет?

По крайней мере мой совет:

Отстать от моды обветшалой.»

Вадим Анатольевич решил, что судьба разными путями оборачивает его к просьбе Фёдора Канцева, и, значит, надо сделать то, чего Дивин так не хотел.

Впрочем, он уже сомневался в том, чего хотел и чего не хотел. Так получалось, что в его жизни становилось много Пушкина, и Дивину даже интересно стало понять, почему.

Он снова скачал с сайта Внутреннего предиктора «Беседу в кафе «У Бирона» и углубился в текст, решив сначала раскритиковать для себя то, что ему активно не нравится, а потом переписать рассказ заново, как бог даст, то есть хорошо.

Прочувствовав энергетику творчества, теперь Владимир Анатольевич не сомневался, что забытая лёгкость письма придёт, и задуманное получится. Подсознательно он уже вспоминал посещавшие его радость неотмирного полёта над собой, вдыхающего жизнь в мёртвые строчки, и облегчённого опустошения после хорошо выполненной работы — и на том же подсознательном уровне ждал, что всё это и многое другое скоро к нему вернётся. Стоит ему только начать, и всё обязательно вернётся. С тем Дивин и забылся во сне, дав себе последними сознательными мыслями команду приготовиться, чтобы начать трудиться прямо с завтрашнего утра, без всякой дополнительной раскачки.

5. Критика «Бирона»

Сюжет рассказа, который предстояло править Дивину, был прост.

Петербург. 2015 год. Пора белых ночей. После дня рождения Александра Сергеевича Пушкина и всплеска людского интереса к поэту, вызванного официальными церемониями, в бывшем особняке князей Волконских, что «на Мойке близ Конюшенного мосту», в бывшем кабинете Пушкина, на диване, где он умер зимой, просыпается человек в облике поэта и его одеждах, с помутнённым сознанием, запомнившим зиму, мучения от полученной раны и обрывки знаний, известных одному поэту.

Странный незнакомец, сомневающийся в реальности того, что видит вокруг, пробирается из музея во двор, постепенно обретая сознание. По пути, в комнатах особняка он видит толпы праздных людей в смешных одеждах и похожего на него обликом и одеждой ряженого в их окружении, а в центре озеленённого и ухоженного двора — рукотворный памятник себе, подписанный годом далёкого будущего.

Обойдя памятник, он подходит к бывшим каретным дворам, где устроено кафе, названное в честь Бирона — первым, по преданию, поселившимся на месте этого дома.

В пустом, отделанном в белых тонах кафе, на белом стуле за белым столом с двумя яичницами, двумя стаканами компотами и двумя чашечками кофе, сидит Седой — пожилой человек, положивший жизнь на разгадку оставленных поэтом загадок и от него самого мечтающий услышать подтверждение правильности своего расследования. Он не первый раз приходит в это кафе и делает заказ на две персоны, и однажды пошутил с любопытной официанткой, сказав, что дожидается здесь Пушкина.

Седой приглашает незнакомца за свой столик и во время долгой беседы, в которой раскрывается столько информации, что голова прилежного читателя должна пойти кругом, пытается понять, кто его собеседник, — сам Пушкин или жадный аниматор, нанятый кем-то для розыгрыша. Считая себя мудрецом, владеющий искусством задавать наводящие вопросы, в ходе разговора Седой утверждается в мысли, что перед ним скорее настоящий Пушкин, чем ряженый аниматор. Наученный не верить в чудеса, при этом он несколько теряется, забыв многое, о чём хотел и мечтал расспросить поэта, фантазируя о невозможной встрече.

Не успев договорить до закрытия заведения, Седой приглашает Пушкина на прогулку по центру Петербурга, чтобы поэт убедился в незначительности перемен сравнительно со своим временем.

Они вместе выходят на набережную, и тут собеседник Седого решает переодеться, просит подождать на улице и, открыв старинным бронзовым ключом дверь парадной, исчезает в доме.

Запирающий парадные ворота служитель по расспросам Седова узнаёт в пропавшем аниматора, который держит свои вещи в цокольном этаже здания, и не верит Седому, утверждающему, что человек прошёл в музей через всегда закрытую парадную.

Обернувшись к набережной, Седой напрасно всматривается в редких прохожих — Пушкина среди них нет…

Сюжет был хорош, но некоторые его коллизии вызывали отторжение Дивина. Например, умудрённый Седой, в котором читался автор текста — Владимир Михайлович Зазнобин, — и согласен с явлением Пушкина, и прямо себе противоречит, утверждая, что «оттуда ещё никто не возвращался». Стоило согласиться с автором в том, что ход с розыгрышем здесь бы оказался слаб. Но почему не поиграть с расщеплённым сознанием незнакомца, вживанием в образ, временной потерей памяти или эмоциональной встряской? В любом случае, утверждение факта ожившего поэта Дивина не устраивало никак, этот момент следовало выверить тоньше.

Были и другие потери в восприятии.

Дурно описывались, во-первых, персонажи рассказа.

Связать с незнакомцем имя Пушкина читатель мог только после путешествия во двор музея, к памятнику. Но ведь лучше и несложно было бы сразу, после пробуждения незнакомца, дать знакомые черты: африканскую кудрявость, заросшее лицо со знаменитыми бакенбардами, длинные ухоженные ногти на руках, — чтобы читатель вообразил поэта самостоятельно.

Седой — «пожилой мужчина с щёткой седых волос и странно знакомыми серыми глазами». Владимир Анатольевич подумал, что полено, из которого папа Карло сотворил Буратино, было описано лучше. Дивину-то легко было представить Седого, потому что на видео он видел и слышал Зазнобина. Но как среди множества похожих пожилых мужчин различить и представить Седого тому, кто Зазнобина не слышал и видел?

«Официантка» и «наверное, служитель музея» — это всё, что сказано о второстепенных персонажах, которым автор даёт право голоса. Тут уже совсем ничего не представишь. Нехорошо.

А финальное предложение Седого погулять по центру Петербурга? Пушкин, конечно, был известный ходок. Но по городу в последние годы жизни ходить не любил — никакой пользы творчеству, одни напоминания о загульной молодости. Вот если до Царского Села дойти, погулять там по саду, вспоминания пойманную в лицее связь с небом, пообедать, и обратно пешком в город — такое практиковавшееся поэтом приключение заинтересовало бы его беспроигрышно…

Во-вторых, Дивину не понравился большой объём информации, свёрнутый в беседу, отчего она превратилась практически в монолог, мало отличаясь от профессорских лекций с последующими ответами на вопросы. А кроме того, сжатое рамками разговора многотемье непременно разжималось в голове читателя во все стороны, путая, в которую из них надлежит бежать.

Например, затравкой беседы стал длинный экскурс в историю российской власти, состоявшийся после вопроса Пушкина, кто сейчас ваше высочество. Сама уместность первого вопроса вызывала протест. Как будто главным интересом поэта была проблема власти и любопытство, у кого она теперь — у Романовых, которым он отмерил по аналогии с Птолемеями триста лет, или у других правителей.

После этого вопроса, играя сам с собой в поддавки, автор с удовольствием раскрывает собственный взгляд на трансформацию власти в России, нагружая нас вместе с «Пушкиным» вряд ли полезной рассказу информацией.

Сомневаясь, выбросить это место целиком или что-то использовать, Дивин переложил его на тезисы.

Тезисы Седого

«Ваше величество» почти сто лет сидит не в Петербурге, а в Москве. Последний Романов, правнук Николая Павловича, столетие назад то ли сам отрёкся от звания «ваше величество», то ли его заставили это сделать ближайшие родственники и друзья. В большой мировой войне, куда втянули Россию, он принял на себя верховное командование армией, но руководил и армией, и страной неудачно. Новые «декабристы» сумели настоять на его отречении от престола, после чего власть в империи захватило временное правительство, которое посадило царя под арест. В России царей всегда свергали свои, а народ втягивали в эти разборки.

После падения монархии война продолжалась, но армия, а потом и государство стали разваливаться, и судьбу империи решили в октябре того же года революционеры во главе с большевиками — теми, кто выражал интересы трудящегося большинства. Большевиков возглавил дворянин Ульянов, назвавшийся Лениным. Он прибыл из Швейцарии через Германию, главного противника царской России в мировой войне вместе с Австро-Венгрией и Турцией. Союзниками России были страны, с которыми ей и врагов не надо, — Франция, Англия и Соединённые Штаты.

Революцию большевики делали вместе с меньшевиками, у которых был свой вождь — назвавшийся Троцким еврей Бронштейн, прибывший из Америки.

Царя и всю его семью революционеры расстреляли.

Победа русского бунта стала возможной в результате свершившегося расслоения крестьян на бедных и богатых. Оно началось в 1861 году, когда сын Николая Павловича отменил крепостное право, но крестьян обязали выкупать у помещиков землю. Инвентаря и лошадей для обработки земли на всех не хватало. Заработать денег на выкуп земли не получалось. Поэтому крестьяне массово уходили в города, где появилось много заводов и фабрик, а их владельцы-буржуи сказочно богатели.

В начавшейся после революции гражданской войне на одной стороне были белые, которые хотели вернуть царя и буржуев, а на другой — красные: рабочие, крестьяне и солдаты, руководимые большевиками. Союзники выступили против большевиков, пытаясь под шумок разделить Россию на слабые вассальные государства.

Красным удалось создать армию и победить в гражданской войне белых, часть которых бежала на Запад, в Европу, а часть осталась помогать строить новую Россию, названную Советской — по имени управленческих общин рабочих, крестьян и солдат.

Крестьяне и рабочие в большинстве своём были неучами, а новой власти требовались специалисты. Грамотные евреи поэтому оказались востребованы и сильно преуспели. Армия, карательные органы, правительство, культурные учреждения, система образования — они везде оказались к месту, чему сильно способствовал Троцкий. В обществе о евреях постепенно складывалось мнение как о самых умных и талантливых. Евреи этим воспользовались, внедряя представление о том, что революция делалась прежде всего для их освобождения — самого гонимого в России племени. Эту мысль внушали всему обществу, и скоро слова «еврей» и «жид» стали считаться ругательными. Отсюда непримиримость к людям, знавшим настоящую цену евреям. Отсюда лозунг: «Сбросим Пушкина с корабля современности!». Потому как у Пушкина много обидного. «Ко мне постучался презренный еврей» — это «Чёрная шаль». «Да я тебя жидовская душа на воротах повешу» — это «Скупой рыцарь». «Гляжу и в мерзостной игре жида с лягушкою венчают» — это «Гусар». По революционным временам всё это воспринималось как проявление антисемитизма.

Антисемиты официально — это те, кто не любит евреев, а на деле — те, кого не любят евреи. Причём семиты — это арабы. Как евреям удалось всё так перепутать, никто не понимает до сих пор.

К концу гражданской войны большевики вместе с троцкистами собрали распадавшуюся Россию и назвали её Советским Союзом. Через два года умер Ленин — глава нового правительства. На его место претендовал Троцкий, но большевики предпочли Сталина, который и стал новым вождём. Он выслал Троцкого из страны и почистил его сторонников в армии и правительстве.

После нашей победы в Отечественной войне, надорвавшей силы большевиков, выжившие во власти троцкисты совершили государственный переворот, убили Сталина и открыли дорогу либералам. Переворот был вялотекущий, длился 40 лет.

В 1991 году либералы вместе с троцкистами развалили Советский Союз, национальные «элиты» окраин России спешно стали создавать свои независимые государства, народы которых никогда ранее государственности не имели. Россия стала называться Российской Федерацией, численность её населения каждый год уменьшалась на миллион человек и теперь чуть меньше населения империи перед первой мировой войной.

Второй темой беседы Седого с «Пушкиным» стало раскрытие параллелизма правления династий Птолемеев и Романовых. Эту тему Вадим Анатольевич решил использовать в своей версии рассказа, но без некоторых далеко уводящих в сторону деталей.

Тезисы Седого (часть вторая)

После развала империи Александра Македонского Птолемей Сотер оставил себе Египет и решил основать династию Птолемеев. В Древнем Египте династии фараонов опирались на инцест — браки меж близкими родственниками. Птолемей предложил своим сыновьям и дочери заключить такой брак. Старший Керавн наотрез отказался, а младший согласился и остался в истории под именем Филадельф, что в переводе с греческого — любящий сестру. Его сестра Арсиноя сначала взбрыкнула и бежала из Египта во Фракию к Лисимаху — одному из сподвижников Александра Македонского, но после его гибели сначала вышла замуж за своего брата Керавна, царя Македонии, а после убийства Керавном её малолетних детей от Лисимаха вернулась в Александрию к тому брату, от которого сбежала.

Египтяне признали Птолемеев в качестве династии фараонов, но правители-греки не знали и не понимали языка своих поданных.

В России дворяне во времена царя Александра и его брата Николая тоже чурались и не понимали языка подданных; в моде был французский. В семье Пушкина, например, все говорили по-французски, включая будущего поэта. По-русски он заговорил только у бабушки Марии Алексеевны, в подмосковной деревне Захарово.

Мимоходом расправившись с модой на чужой язык и заметив, что после первой мировой, революции и гражданской войны модным у русских был немецкий, а после второй мировой войны модным стал английский, — Седой предрёк, что хитрые саксы вряд ли решатся напасть на Россию, а вот американцы могут подтолкнуть кого-то к нападению. Выясняя, кого, он не смог обойтись без Израиля, Помпея и Флавия. Эта тема стала достойна третьей части тезисов.

Тезисы Седого (часть третья)

Немцы теперь не вояки, их в 1945-м здорово проучили. К тому же они платят контрибуцию государству Израиль, хотя как можно платить контрибуцию тем, кто рассеян по всему миру?

В тему рассеяния евреев Пушкин подкинул потомкам свою загадку. В стихах, написанных в 1823 году, есть слова «И первый Архелай, клеврет Помпея смелый», а одиннадцать лет спустя в «Египетских ночах» — «И первый Флавий воин смелый». Если не знать хронологию древнего Рима, то на эту подмену можно не обратить внимания. Но тот, кто интересовался историей древнего Рима, знает, что эпоху правления Помпея и династию Флавиев разделяют почти полтора века. Неужели Пушкин их перепутал? Нет, Пушкин не мог перепутать эти две эпохи. Значит, его интересовало то, что их объединяло. Что же их объединяло? И Помпей, и Флавий в разное время делали одно и то же: жестоко подавляли восстания в Иудее, провинции Римской империи, обращали евреев в рабство и рассеивали их по территории будущей Европы.

После второй мировой войны евреев Европы собрали в Палестине, потеснив живших там арабов, и образовали государство Израиль, задав нам новую загадку: почему Израиль, а не Иудея? Ведь древний Израиль как государство просуществовал всего сто лет, а Иудея — тысячу. Неужели новому государству отпущено не больше, чем древнему Израилю?

Официально считается, что немцы платят не государству, а евреям, так как во время второй мировой войны фюрер немцев «решал еврейский вопрос», уничтожая евреев Европы и России. К тому же Израиль поддерживают Соединённые Штаты, под которые после второй мировой легли все — французы, немцы, англичане и даже японцы. Одна Россия пока не сдаётся, ведёт информационную войну: «Друг на друга словесники идут, друг друга режут и друг друга губят и хором о своих победах трубят» («Домик в Коломне»). После первых своих успехов Запад уже протрубил о победе в этой войне, хотя Россия толком воевать пока не начинала.

А в привычной войне Запад против России собирается использовать Украину — государство, созданное после развала Советского Союза русской элитой с южных окраин и поддержавшей её массой отступников, прикрывающих своё предательство мечтой о «незалежной» благодати, навеянной завистью перед Западом. Сейчас у них свой президент по фамилии Вальцман, очень похожий на Мазепу и родом из тех мест, куда Мазепа бежал вместе с Карлом после Полтавской битвы.

«Полтава» — великолепная иллюстрация к сегодняшней ситуации, где в роли Швеции выступают США. Хотя Штаты действуют хитрее и напрямую не лезут, так как наша победа в 1945 году была уроком не только для немцев, но и для американцев. Чтобы отыграться за неё и властвовать, они используют ту же библейскую идею разделять. Четверть века они внушали окраинным русским, что мы — их злейшие враги, а русский язык не может быть языком «незалежного» государства. И сумели организовать нам раковую опухоль.

Новый тематический скачок монологов Седого — на восток. И новая часть тезисов, отложенная Дивиным.

Тезисы Седого (часть четвёртая)

Последнее тысячелетие элита России тяготела к Западу, да и Запад постоянно напоминал миру, что Россия — его часть. Но при этом Запад регулярно нападал на эту часть: немецкие псы-рыцари, поляки, шведы, французы — сначала одни, разбираясь с англичанами, кто из них имеет больше прав на владение миром, а потом вместе с англичанами и прочей Европой. Что думали об этом народы России, никого не интересовало. Но именно народы России дружно давали отпор всякому нашествию с Запада. Восток, раздавленный Западом, был нам не помощник.

Революция в России помогла народам Китая и Индии обрести независимость. Но когда Запад уходил из Китая и Индии, он бросил им «яблоко раздора» — небольшую территорию в районе Тибета. И с тех пор Китай и Индия косо смотрят друг на друга, что даёт возможность Западу стравить их меж собой в любое время. И только недавно, в день 70-тилетия Победы в самой страшной войне ХХ века, военные контингенты Китая и Индии вместе с русскими войсками прошли по Красной площади Москвы на параде Победы. Это обозначило, что в случае агрессии Запада впервые в истории возможен союз России и Востока. И что Россия сама по себе — самодостаточная цивилизация, такая же как Восток и Запад. И у неё в истории есть своя миссия — объединение Востока и Запада в единую земную цивилизацию. Этот процесс объединения возможен на основе таких идей, которые будут привлекательны и для народов России, и для народов Востока, и для народов Запада.

У Запада таких идей нет. Он не заинтересован в объединении человечества в единую цивилизацию. Запад хочет править миром, а идея правления проста: разделяй и властвуй! Современным её выразителем считается английский поэт XIX века Киплинг: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд».

У русских такая идея есть. Она проста и будет понята всеми жителями планеты. Она вытекает из народной мудрости русских. Владимир Иванович Даль записал её в своём «Толковом словаре живого великорусского языка». Вот эта мысль: «Все люди, да не все человеки». То есть мудрость русского народа указала путь к единению: «Люди, становитесь человеками!»

Дальше Седой, приближаясь к восстановленным им смыслам тайного разговора императора Николая с Пушкиным, заговорил о проблеме становления людей, связанной с сознательным и неосознаваемым атеизмом. Это место укладывалось в задумку Вадима Анатольевича практически полностью. А то, что не укладывалось, он привычно разделал на тезисы и сохранил, на всякий случай.

Тезисы Седого (часть пятая)

Понятно, что разница между учением Христа и исторически сложившимся христианством — огромна, о чём говорит хотя бы тот факт, что в Никейском символе веры нет ни одного слова Христа. Мы такое христианство называем сегодня идеалистическим атеизмом.

Идеалистические атеисты говорят, что Бог есть, но подменяют веру Ему верой в Него и, таким образом, отгораживаются от Бога с помощью служителей церковного культа и ритуалов.

Материалистические атеисты утверждают, что Бога нет, а есть законы природы, которые они боготворят.

После «Гавриилиады» у Пушкина были проблемы с императором и Синодом. Александр I сослал его в Михайловское под надзор местного попа за атеизм. За какой атеизм — материалистический или идеалистический? Императору и царским чиновникам такое деление было неизвестно.

Дела с религией в России обстоят, как описано в «Домике в Коломне». Сначала роль кухарки выполняла Фёкла, потом её заменили Маврой. Фёкла была сподвижницей апостола Павла, который извратил учение Иисуса. Пушкин первый показал идеалистический атеизм павлианства, представив кухарку Фёклу в «Домике в Коломне», как «добрую старуху, давно лишённую чутья и слуха». После Пушкина открыто писал об этом граф Лев Николаевич Толстой, за что был отлучён от церкви.

Именем Мавр подписывал свои письма в молодости Карл Маркс. То есть Пушкин каким-то образом предвидел и в художественной форме выразил в «Домике в Коломне», что на смену идеалистическому атеизму-павлианству в Россию придёт марксизм — материалистический атеизм.

Наконец, кружа и выбираясь из отступлений, монолог Владимира Михайловича Зазнобина подошёл к основной теме, с которой Вадим Анатольевич Дивин решил не сходить в своей версии рассказа — к загадке «Пророка», временно лишившей речи пытавшегося декламировать стих 14-тилетнего мальчика, и к её разгадке умудрённым жизнью человеком, оставшимся в душе честолюбивым мальчишкой.

Тут Дивину было всё понятно. Для живости текста осталось только представить обстановку музея-квартиры Пушкина и того места, где он расположен. Хотя Дивин много раз был в Питере и часто недалеко от музея, но, к своему стыду, никогда не проходил мимо него и не был внутри. Пришлось ему спасаться в Интернете: вертеть со всех сторон картинку с нужным домом на набережной Мойки и просматривать фотографии музейной обстановки, двора и памятника.

Загрузив мозг нужными видами, Дивин вернулся к началу рассказа, поскольку слабое начало не устраивало его совсем. Давно усвоив, что хорошее вступление — это половина успеха, он решил тщательно проползти через первые неровные страницы, оставив свои пометки внутри чужого текста, как камушки на болотистой тропе, чтобы было ему от чего отталкиваться.

Беседа в кафе «у Бирона»

Боль уходила. Почти двое суток она терзала его словно яростный зверь и вдруг стала затихать. И вот её нет. Неужели всё кончено? Он (кто?) открыл глаза и увидел себя (а как лежал, что увидел себя?) на диване, на который его уложил после ранения Никита (слуга?).

— Да, это тот самый диван. (Почему тире? Лучше кавычки, отделяя мысль от речи. И какой тот самый диван? Откуда мы знаем, про какой диван речь?) Но почему он одет? Рубашка, сюртук, панталоны, штиблеты. Когда его одели? Или он сам оделся? Он оглядел книжные полки, привычную мебель (какую мебель?) — всё как всегда, всё на месте. Владимир Иванович (это кто? Даль, дежуривший у раненого?) говорил, что пуля застряла в позвоночнике, и потому любые попытки пошевелить ногами причиняли страшную боль. Пошевелил одной, другой ногой, странно, но боли не было. (То есть пули нет?) А что, если попробовать встать. Спустил ноги на пол, встал, прошёлся по кабинету. Тронул дверь в детскую — закрыто. Нажал на дверь в переднюю, приоткрыл и тут же закрыл её.

— Что такое? Что это за люди в странных одеждах ходят по его квартире — мужчины, женщины, дети? Вид из окна говорил о том, что на дворе лето, а ведь его привезли зимой, и Мойка была покрыта льдом, и метель завывала за окном. (Из какого окна вид? Из передней? Из кабинета? Тогда «он» должен был посмотреть в окно раньше открывания двери. И разве «вид» разговаривает? Лучше сказать «На дворе было лето». И зачем говорить «зима» вместе со льдом и метелью? Лучше «его привезли, когда Мойка была подо льдом, и за окном завывала метель» или «его привезли, когда на Мойке был лёд, а на улице — метель». ) Снова открыл дверь и… увидел себя. Конечно, это был не он, но кто-то был одет как он и загримирован так, что со стороны было не отличить от него. (Увидел себя? А кого «он» видел на диване? И почему «я», если раньше был «он»? ). Рядом с его двойником стояли какие-то люди. Они явно кому-то позировали. Огляделся и увидел молодого человека, державшего в руках небольшой предмет, попеременно испускающий лёгкие вспышки. (Могли Пушкина поразить одни вспышки, без просмотра фотографий? И разве вспышки делятся на лёгкие и тяжёлые?)

Попытался спуститься вниз — на улицу по парадной лестнице, но его взгляд упал на табличку, надпись на которой сообщала, что парадная закрыта. (Проще «Попытался спуститься вниз на улицу по парадной лестнице, но остановила табличка: «Парадная закрыта». ) Тогда он влился в небольшую группу посетителей, которая двигалась в сторону чёрного входа. Несмотря на то, что он был одет не как все, на него почти не обращали внимания, а те, кто шли навстречу, приветливо кивали ему и улыбались. («на него почти не обращали внимания», однако, «те, кто шли навстречу, приветливо кивали ему и улыбались»? ) Он миновал помещения цокольного этажа, в которых не было привычного запаха прачечной и кухни. (Были Пушкину привычны запахи прачечной и кухни? Часто он ходил цокольным этажом? Запахи кухни — понятно. А что в прачечной? Запахи грязного белья?) Вышел во двор — действительно лето. Во дворе чисто, в центре — стриженые кусты и памятник на высоком постаменте белого камня. У подножия памятника — цветы, много цветов. («действительно лето», «чисто», «стриженые кусты», «высокий постамент белого камня», «много цветов» — это ни о чём.) Подошёл ближе.

— Так это мне памятник! Вот и надпись — «Пушкин», а чуть ниже — 1950 год.

— Что же это такое? Мне 150 лет? Но это, скорее всего, — время установки памятника, а какой сегодня год на дворе? (Невнятные вопросы и интерес. Зачем нужна точная дата?)

По мощёному булыжником двору обошёл памятник справа и увидел каретные дворы. На воротах одного из них — надпись крупными буквами — «Кафе». Подошёл ближе, чуть ниже более мелкими буквами — «У Бирона». (Лучше «На воротах одного из них надпись «Кафе», чуть ниже и мельче — «У Бирона». ) В прошлом году, когда в сентябре снимали квартиру в доме Волконских, кто-то говорил, что впервые на месте этого дома ещё в прошлом веке поселился Бирон. Неожиданно почувствовал голод.

— Так я же двое суток ничего не ел, только воду пил. (Это понятно без объяснений. Как иначе, если ранен в брюхо?)

Открыл дверь, в кафе — пусто, и лишь за одним столиком слева — в самом углу напротив стойки — одинокий посетитель. Оглядел помещение: стены, потолок, столики, стулья — всё в белых тонах, на стенах справа и слева — литографии, освещение — светильники без свечей…

Быстрыми шагами прошёл к столику. Сидящий за столиком оказался пожилым мужчиной с щёткой седых волос и странно знакомыми серыми глазами. Он поднялся ему навстречу с приветливой улыбкой, как будто давно его ждал. (Почему сразу пошёл к столику? Кто звал? Что за «щётка седых волос»? Откуда «странно знакомые» глаза? Серые они на дневном свете или при искусственном освещении?) За стойкой появилась официантка. (Она тоже ждала?)

— Ну, вот и дождались наконец-то своего товарища, — произнесла она с улыбкой.

На столике — два блюда с яичницей, отдельно на тарелке — хлеб, приборы, два стакана то ли компота, то ли сока и две чашки кофе.

— Здравствуйте, молодой человек, — новый посетитель присаживается за столик. (Мог Пушкин обратиться таким образом?!)

— Но я, кажется, намного старше Вас, — отвечает хозяин.

— Ну что Вы! Мне, даже судя по году установки памятника, — минимум лет 150. Кстати, а какой сегодня год по календарю? (Зачем писать Вас и Вы с большой буквы?)

— Сегодня с утра был — 2015-й. (А до утра какой? Ладно, с датой, слава богу, определились).

— Ну, тогда мне более двухсот лет, не меньше. Это всё мне? (Знающий толк в еде Пушкин рад яичнице, хлебу и компоту?)

— Да, конечно, я давно жду вас, но… это так неожиданно.

— Вы ждали именно меня? (Диалог ни о чём).

— Да он уже который раз приходит и каждый раз заказывает одно и то же — на двоих. Съедает свою порцию и уходит, — встревает в разговор женщина за стойкой.

— Кому вторая-то порция, спрашиваю его? А он — товарищу. Покушает, посидит, помолчит и уходит.

Всё это она выпаливает скороговоркой, а в глазах её скачут веселые искорки, которые будто говорят о том, что она участвует в каком-то розыгрыше. (Женщина безлика и бесформенна, как, впрочем, и пожилой).

— Ну конечно, меня разыгрывают, — размышляет Седой, — не иначе как Жора (а это ещё кто?) решил устроить эту сцену с аниматором? Ведь я ему рассказывал о своей шутке с ужином на двоих. Да и официантка после второго моего прихода всё выспрашивала, кого я жду. А я тогда и ответил ей в шутку — Пушкина. (Но тогда официантка должна была сразу заговорить о Пушкине.) Но ведь это было ещё прошлой зимой. Нет, есть что-то необычное в этом посетителе, и говорит он с какими-то странными интонациями. Но и на аниматора, которые здесь крутятся, чтобы заработать на фото для туристов, не очень-то похож. А ну как здесь действительно появился бы сам Пушкин, узнали бы его посетители музея-квартиры, или приняли за очередного аниматора, как я сейчас? И откуда он появился? Если из своей квартиры, то там ведь полно туристов, служащие музея, охрана. Похоже, что в своём желании поговорить с поэтом я зашёл слишком далеко. Ну, конечно, это розыгрыш, а я принимаю аниматора за настоящего Пушкина.

Все эти мысли пролетели в голове в одно мгновение, но где-то в уголке сознания всё-таки таилась надежда на чудо.

— А вдруг настоящий… Но ведь оттуда ещё никто не возвращался? И если это он, то как у него получилось вернуться в наше время?

(«Откуда он появился» — разумно, «в своём желании поговорить с поэтом» — не слабо, «ведь оттуда ещё никто не возвращался» — ключ, отрицающий возможное явление, «вернуться в наше время» — чтобы вернуться в наше, надо из нашего уйти?)

Между тем посетитель ел яичницу и весело поглядывал на соседа.

— Так о многом хотел его расспросить и вот ничего стоящего даже вспомнить не могу. Нет, конечно — это не настоящий Пушкин. (Зачем тогда расспрашивать, если он не настоящий?) Хотя вот и бакенбарды, и причёска (какая?), и одежда — всё вроде настоящее. Ладно, сейчас он поест, начнём говорить, и всё сразу прояснится.

— А мне ваше лицо знакомо, — вдруг заговорил аниматор. Точно мы где-то встречались.

— Вряд ли, может просто лицо обычное. А Вы очень похожи на оригинал. Хотя я видел его только на портретах. (Оригинал видел? Или похож на портреты?)

— Понимаю, Вы не верите, что перед вами настоящий Пушкин. Да, честно говоря, я и сам не верю тому, что вижу. Был конец января 1837 года, была дуэль с Дантесом, пуля угодила мне прямо в брюхо и, как потом сказал Владимир Иванович, — застряла в позвоночнике. Точно помню, что я выстрелил и попал прямо в сердце этому бонвивану, но он почему-то упал на спину, а не ничком как я. Почти двое суток страшных мучений и ожидание конца, а потом вдруг боль ушла, и я очнулся летом 2015 года. Вышел из кабинета, смотрю, какие-то люди незнакомые ходят по моей квартире, а с ними один, одет как я, и загримированный под меня, — очень похож. Его окружают мужчины, женщины, дети, а напротив этой группы один со странным предметом, который озаряется короткими вспышками. Я вышел во двор через черный ход, никто не обратил на меня внимания. Вышел, вижу памятник — рукотворный, на постаменте — снова я, на этот раз — в бронзе. Увидел кафе и вот зашёл.

(Лучше так:

— Понимаю, Вы не верите, что перед вами Пушкин. Да, честно говоря, я и сам этому не верю. Но почему память, как споткнулась, на зиме?

— Помню, утренний снег с улиц уже убрали, оставшийся казался мне серых тонов, а нетронутый, на Чёрной речке, был белый, белее свежего белья.

— Дантес целил прямо в меня. Его рука не дрожала. То, что он пришёл убить, озарило вместе с выстрелом. Пуля угодила мне прямо в брюхо. Ноги подкосились. Я упал ничком, не чувствуя спины. Первые мгновения не понимал, что со мной происходит, и как будто наблюдал за собой со стороны, а деревенеющее тело само машинально делало отработанные движения. Я приподнял голову, поднял руку, прицелился в сердце этому бонвивану и выстрелил. Увидел, что он упал, почему-то на спину, возрадовался и в ту же минуту почувствовал страшную боль, бессильно склонив голову на колючий снег.

— Почти двое суток казавшихся нескончаемыми мучений и всепрощения ожидающим моего конца, пока не явился вдали робкий манящий свет, к которому потянулась душа.

— И вот я очнулся на своём диване. Боль ушла, и нет света, который меня манил. За окном — лето. По квартире ходят странно одетые люди. Один из незнакомцев одет как я и очень на меня похож. Люди плывут мимо него, иногда останавливаются, окружают и испускают короткие вспышки предметами, похожими на зеркало. Опасаясь, решил выйти на улицу. Парадная оказалась закрыта. Пришлось идти за толпой через черный ход. Во дворе я ещё больше растерялся. Двор как чужой. В центре — памятник, на постаменте мой бронзовый бюст. Не зная, куда идти, отошёл к каретным воротам, увидел знакомое имя на табличке и зашёл к вам.)

На этом месте Вадим Анатольевич Дивин остановился. Он понял, что уже начал перекладывать рассказ по-своему. Продолжать критиковать — значило попусту тратить время.

Но перед тем, как впрячься в работу, он ещё успел погрустить о некоторых фактах, которые никак не вставлялись в будущий текст. Про постоянные тренировки Пушкина на дуэльных пистолетах и отражённую в «Онегине» его меткость — умение попасть в туза с пяти саженей. Про считавшегося другом Пушкина князя Вяземского, открывшего врагам поэта предсказание цыганки о дуэлях, которому Пушкин верил. Про козни извращенца Геккерна и анонимный пасквиль рукой кривоногого Долгорукова. Про психологическую обработку усыновленного Геккерном смазливого Дантеса и изготовленную для него кольчужку, решивших судьбу поэта. Про гомосексуалистов, предпочитавших в пушкинское время красный цвет, и красный мундир Дантеса.

Жаль, но ничто из перечисленного не вкладывалось в ту версию рассказа, которую Дивин уже мысленно прокрутил в своей голове и на которой решил остановиться. Грустить по этому поводу дальше не имело смысла. Вадим Анатольевич вздохнул, как привык перед работой, постарался выпрямить спину и положил руки на клавиатуру. Пальцы его сначала осторожно, а потом всё бойчее и увереннее застучали по клавишам, фиксируя обдуманное.

6. Разгадка «Пророка»

(по мотивам рассказа ВП СССР «Беседа в кафе «У Бирона»)

Как труп в пустыне я лежал,

И бога глас ко мне воззвал

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

А. С. Пушкин

Мягкий баюкающий свет отступил и вернулся озорным потоком, беспокоящим закрытые веки. Слипшиеся ресницы дрогнули, глаза нехотя открылись, увидели размытое темнеющее небо и снежинки в жёлтом круге от уличного фонаря, а потом — постепенное превращение низкого свинцового неба в высокий серый потолок, а тусклого фонарного свечения — в поток домашнего света с плавающими под потолком робкими пылинками.

Тело долго не хотело вставать. Каменная спина боялась шевельнуться, конечности были вялы, как после долгой болезни или весёлой пирушки, ладони и ступни казались холодны, как у покойника.

Из двери в комнату тихо вползал посторонний шум — шаркающих шагов и гула голосов. Кроме беспокоящего шума в комнатной тишине были слышны удары разбуженного сердца, старательно разгоняющего кровь по обессиленным членам.

Первой зашевелилась затёкшая шея. Потом напряглась и расслабилась спина, разрешив телу повернуться на бок и подвигать руками и ногами — всё слушалось.

Пара шаров-светильников на подставке с тремя круглыми ножками подсвечивали пространство удалённой от окон части комнаты, поделенной пополам стеллажом с книгами. Вдоль стеллажа — кожаный диван с прямыми деревянными спинками. Вдоль стен, от пола до потолка, — открытые коричневые полки с книгами в красивых старинных переплётах. Напротив дивана — высокая узкая парта-комод, за которой можно писать стоя. На полу в центре комнаты потёртый персидский ковёр. На ковре длинный письменный стол на прямых ножках и антикварное кожаное кресло «а-ля Вольтер» с наклонённой спинкой.

Осмотр комнаты успокоил, как успокаивает всё знакомое, находящееся на своих местах.

Мужчина спустил ноги на пол, прошёлся по кабинету. Не мог сообразить, как оказался на диване. В голове висело две картинки. В одной он улёгся сам и точно упал в беспамятство. В другой его долго везли, привезли и положили, в ней было больно, была мольба о забытье, которое никак не наступало.

Он глянул в окно — лето. В той картинке, где привезли, на Мойке был лёд, а на улице начиналась метель. Получалось, улёгся сам. Но почему его так скосило, до потери памяти, и откуда убийственная слабость во всём теле?

Обернулся к письменному столу. Посмотрел на разложенные на нём рукописные листы со стремительными строчками и рисунками на полях. На чернильницу с чёрным арапчонком, объясняющим природу всматривающегося и отражённого стеклом бледного размытого образа с курчавыми волосами и спускающимися от висков до подбородка кудрявящимися бакенбардами, занявшими в нижней части лица половину щёк и упрямого подбородка.

На ближней к окну части боковой стены, свободной от книжных стеллажей, — большая картина в богатой раме; под картиной черкесская сабля и круглый стол с сундуком. На картине горный пейзаж с высокими вершинами и стремительной рекой, а в стекле вновь проступает отражение лица, так похожего на лик тёзки-поэта, в чьём кабинете и на чьём диване он спал. По сторонам от стола с сундуком к стене приставлены широкие стулья, ближе к полкам прилажены две гравюры с портретами.

Александр посмотрел на свои руки, поморщился на обрезанные ногти. Потом осмотрел себя с головы до ног и поморщился сильнее. Он завалился на диван, не раздевшись и не сняв лакированных туфель. Чёрные панталоны и рубаха в результате помялись. Впрочем, не новую и не очень белую сорочку прикрывала жилетка. Но чтобы совсем спрятать нескромные складки на одежде, придётся, несмотря на тепло, одеть висящий на спинке стула сюртук.

Мужчина тронул дверь в детскую — закрыта. Приоткрыл дверь в переднюю — легко одетые незнакомые люди толпой ходят по квартире. Чтобы не нажить неприятностей, следовало побыстрее убираться из этого знакомого, но не его жилища. Он было двинулся прочь и тут же замер, увидев на пути другого двойника хозяина квартиры, молодого мужчину, одетого в похожий сюртук и такие же, но не жёванные брюки, моложе него и повыше ростом, окружённого праздными людьми, явно позирующими другим праздным людям, испускающим из рук короткие вспышки.

Обойдя народ, Александр подошёл к парадной лестнице. Спуститься по ней не получилось, остановила табличка: «Парадная закрыта». Тогда он влился в небольшую группу мужчин, которая двигалась в сторону чёрного хода. Идущие рядом почти не обращали на него внимания, некоторые из шедших навстречу кивали и улыбались.

Он миновал помещения цокольного этажа, не учуяв запахов кухни и влажных испарений прачечной, и вышел во двор.

Действительно лето. Постриженные кусты аккуратными зелёными кубиками в пояс высотой огораживают вытянутую центральную площадку, посыпанную мелкодроблёным камнем, со светло-зелёным травяным газоном посередине. Кусты выстроены прямыми линиями вдоль вытянутых боков площадки и овалом за венчающим её памятником. На круглом белокаменном постаменте замер темный бронзовый идол — возмужавший кудрявый арап в длинном расстёгнутом сюртуке с развевающимся подолом, назначенный день и ночь смотреть в неведомую даль, пророчески подняв правую руку. За памятником, перед густыми кустами — гибкие стволы высокой раскидистой акации. У подножия памятника весёлые ромашки и шары хризантем, белые, жёлтые, лиловые — в вытянутой стеклянной банке с водой, строгие красные гвоздики и нежные разноцветные розы лежат на камне рядом с банкой. Под монументом надпись на бронзовом свитке — «Пушкин», чуть ниже — «1950».

Александр сбавил шаг, задумался над происходящим с его памятью. Глазами он видит покрашенные в весёлый жёлтый цвет стены и белые окна дома Волконских, выходящие во внутренний двор, видит легко одетых людей, прогуливающихся по двору и сидящих на резных белых скамеечках с удобными высокими спинками, видит газонное раздолье нежной травки, колышущиеся листья акаций, строгие недвижные ряды куцых кустов, вымощенный булыжником двор вокруг площадки и выложенные широкой серой плиткой дорожки вдоль стен. Но на эту жизнерадостную картинку накладывается крутящаяся в голове другая, скучная, в которой то же здание представляется не крашеным, а весь двор — каменным, без площадки, памятника и зеленых насаждений, вымощенным другим булыжником, не таким ровным и с большими зазорами. Ещё его напрягало прочитанное на памятнике имя. Он был почти уверен в том, что невозможно ему быть не только полным тёзкой, но и однофамильцем запечатлённого в бронзе поэта, но, пытаясь вспомнить другую, свою фамилию, странным образом не мог этого сделать.

Одетый не по сезону и временам курчавый задумчивый мужчина обошёл деревья и кусты, прикрывающие памятник с тыльной стороны, и оказался перед каретными дворами. На воротах одного из них он прочитал «Кафе», чуть ниже и мельче — «У Бирона». Это имя сходу присоседилось к «Пушкину», а к «Бирону» с готовностью прицепилось следующее — Волконских, словно кто-то у Волконских рассказывал, что впервые на этом месте поселился Бирон. Пока он гнал из головы Волконских вместе с Бироном и думал, голоден или нет, ноги сами вели и подвели к двум пустым белым столикам у двери в кафе, которую оставалось только открыть.

Внутри, в помещении, исполненном в белых тонах: стены с литографиями, потолок, столы и стулья, светильники — всё белое; за столиком в дальнем левом углу, напротив стойки, — одинокий посетитель.

Мужчина в сюртуке подошёл к стойке и нерешительно посмотрел на занятый столик с неказистым угощением: два блюда с не начатой яичницей, хлеб на тарелке, приборы, два стакана компота и две чашки кофе.

Сидевший за столиком бодрый пожилой мужчина приветливо улыбнулся и поднялся навстречу. Несмотря на возраст «хорошо за семьдесят», который выдавали скрывающий залысины «ёжик» коротких седых волос, глубокие продольные морщины в виде огибающей нос и рот незамкнутой «восьмёрки» и ослабшая кожа под подбородком и на шее, — это был крепко сложенный светлый старик, в голубой рубашке с коротким рукавом, с простым круглым лицом и странно знакомыми серыми глазами, веявшими располагающим духом основательности, устойчивости и прямоты.

Неопределенных лет и соответствующей комплекции женщина за стойкой, которую кудрявый в силу её маленького роста поначалу не заметил, удовлетворённо произнесла:

— Ну вот вы и дождались своего Пушкина!

— Пушкина? — удивился Александр.

— Ну да, вас. Он который раз приходит и заказывает одно и то же на двоих, — ответила женщина за стойкой. — Кому вторая-то порция, спрашиваю? А он — товарищу. Какому товарищу? — Пушкину. Съест свою порцию, посидит, помолчит и уходит.

Всё это официантка выпалила скороговоркой, под скачущие в глазах весёлые искорки догадки о розыгрыше, в котором она участвует.

— Хотя я не тот, за кого вы меня принимаете, но всё равно. Здравствуйте, милостивый государь. Здравствуйте, сударыня. Наверное, так человек в моём облачении должен желать здоровья?

— Наверное, — соглашается седой. — Одетые соответственно нынешнему 2015-ом году здороваются проще.

— Судя по возрасту памятника, примерно такой год я и насчитал. Получается, если бы я был поэт, которого Вы ждёте, мне должно быть больше двухсот лет. Хорош ли аппетит у людей в таком возрасте? Это мне? — показывает на яичницу и кофе.

— Да, конечно. Вам. Я ведь давненько жду вас, Александр Сергеевич, но… это так неожиданно.

— Мне бы тоже хотелось узнать ваше имя, сударь, раз вы назвали моё.

— Владимир Михайлович.

— Очень приятно. Позволите перекусить?

«Ну конечно, меня разыгрывают, — размышляет седой, — кто-то решил устроить эту шутку с аниматором. Ведь я рассказывал о своей затее с ужином на двоих. Да и официантка после второго моего прихода выспросила, кого я жду… Хотя есть что-то необычное в этом посетителе. Говорит он со странными интонациями. И не очень похож на аниматора, которые здесь крутятся, чтобы заработать на фото для туристов. А ну как, появись здесь Пушкин, узнали бы его посетители музея-квартиры, или приняли за очередного ряженого? И откуда он появился? Если из квартиры, то там полно туристов, служащих музея, охраны. Похоже, в своём желании поговорить с поэтом я зашёл слишком далеко».

Все эти мысли пролетели в голове старика за одно мгновение, но где-то в уголке сознания всё-таки таилась надежда на чудо.

«А вдруг настоящий… Но ведь оттуда ещё никто не возвращался?»

«Нет, это не Пушкин. Хотя вот и бакенбарды, и локоны, и сюртук — всё вроде настоящее».

Между тем посетитель доел яичницу и весело поглядел на соседа:

— Ваше лицо мне знакомо. Мы не встречались?

— Вряд ли. А вы очень похожи на портрет поэта.

— Ну и что. Вы же не верите, что перед вами живой Пушкин? Я вот в это не верю. Потому что, честно говоря, знаю, что не поэт. Правда, с другой стороны, я не помню, что делал накануне, и странным образом не могу вспомнить себя. В голове сумбур и пустота, как после славной попойки. Да ещё умудрился проспать полдня в его кабинете, отчего страдаю чудными видениями. Хотите, расскажу последнее, от которого я как споткнулся на зиме и на дуэли, где не мог быть?

— Помню убранный с улиц в сугробы утренний снег, казавшийся серых тонов. Помню нетронутый снег, на Чёрной речке, белый, белее свежего белья. Помню предсказание гадалки про смерть из-за жены — смерть придёт от белой лошади и от белокурого красавца. И вижу Дантеса, который целит прямо в меня.

— Его рука не дрожала. То, что он пришёл убить, озарило меня вместе с выстрелом. Пуля угодила прямо в брюхо. Ноги подкосились. Я упал ничком, не чувствуя спины. Первые мгновения не понимал, что со мной происходит, и как будто наблюдал за собой со стороны, а деревенеющие члены сами машинально делали отработанные движения. Я приподнял голову, поднял руку, прицелился в сердце этому бонвивану и выстрелил. Увидел, что он упал, почему-то на спину, возрадовался и в ту же минуту почувствовал страшную боль, склонив голову на колючий снег.

— Помню казавшиеся нескончаемыми мучения и всепрощение людям, ожидающим моего конца, за которым явился робкий манящий свет, к которому потянулась душа.

— И вдруг я очнулся на старом диване, одетый, помятый, без сил. Боль ушла, и нет света, который меня манил. За окном — лето. По квартире праздно ходят легко одетые люди. Один из незнакомцев одет, как я, и очень на меня похож. Люди останавливаются около него, окружают, позируют под короткие вспышки, испускаемые предметами, похожими на зеркало.

— Сумбур в голове погнал меня на улицу. Парадная оказалась закрыта. Пришлось идти за толпой через чёрный ход. Во дворе я ещё больше растерялся. Двор как чужой. В центре — памятник, на постаменте мой бронзовый монумент. Не зная, куда идти, отошёл к каретным дворам, увидел знакомое имя, зашёл, и вот рассказываю эту историю, рекомендуя не принимать её близко к сердцу. Я лучше вас знаю, что рассказанное не могло произойти со мной, а только привиделось…

Седой достал айфон, раздался лёгкий щелчок, и лица сидящих озарила короткая вспышка. Старик повернул экран к Пушкину и показал ему фото.

— Эти аниматоры гримируются под поэта и фотографируются с посетителями музея — так зарабатывают себе на жизнь. Извините, что сфотографировал вас без разрешения, хотя… всё равно мне никто не поверит.

— Вы странно говорили про фотографирование, — продолжил он, пытливо наблюдая за сорокалетним мужчиной. — Вам знакомо это искусство?

— И да, и нет. Я понимаю, Вы говорите о картинках, но мне больше интересно, кто такие аниматоры?

— Почему я спросил про картинки, — счёл нужным объяснить старик. — С фотографией в России познакомились после смерти Пушкина. Раз вы не удивлены, значит — не поэт.

— Я говорил, что не поэт.

— А с другой стороны, вы отвечаете странно. И делаете вид, что не знаете про аниматоров. Видите, как путаете… Что ж. Аниматоры — это ряженые. Их подбирают, гримируют, одевают согласно эпохе и рекомендуют хозяевам заведения для привлечения туристов. Ведь многим будет интересно показать фото не только с русскими достопримечательностями, но и с русскими знаменитостями. Особенно этим любят заниматься туристы с Запада. Выйдите на Дворцовую площадь, поезжайте в Павловск или Петергоф — там много ряженых, и мужчин, и женщин. И здесь, в бывшей квартире Пушкина, много туристов из стран Запада. Они до сих пор не могут понять, почему Пушкин так популярен в России. Вы же — наше всё: для одних это истина, для других — насмешка. Почти в каждом городе есть ваш памятник. Да и во многих странах мира вас помнят.

Седой говорил и при этом внимательно следил за глазами подозреваемого. Глаза — зеркало души: человек умеет лгать языком, но не умеет лгать глазами. Этот гость точно не лгал. Однако говорил так, что невозможно было однозначно определить, ряженый это или сам Пушкин.

«Если всё это игра, — размышлял Владимир Михайлович, — то ему надо сыграть так, чтобы сомнений не оставалось. А как? Конечно, есть диалектика — искусство постижения истины путём постановки наводящих вопросов, за которые поплатился жизнью Сократ. Пушкин знал диалектику? Должен был знать, он читал древних греков в подлиннике. Тот, кто напротив — не знает. Значит, не поэт? Впрочем, сформулировать адекватный ситуации вопрос — дело трудное. Даже знатоку для этого часто нужно время».

— Может, он и не Пушкин, — не выдержала подслушивающая разговор официантка, — а насмотрелся во сне всякого. Нечего было ему в музее спать. В таких знаменитых местах всегда не чисто. Вы, небось, умные, телепередачи про экстрасенсов не смотрите. А там много похожего показывают. В общем, с этим малым не всё чисто.

— Вы поговорить хотите? — повернулся к ней вполоборота Владимир Михайлович. — Подходите к нам. Не хорошо из-за спины комментировать.

— Спасибо, не надо. Моё место за стойкой, — привычно отреагировала на нахмурившегося старика женщина.

— Досказывайте, раз вызвались. Что с ним не чисто?

— Дух Пушкина побыл в этом мужике, вот он и чудит, — ответила она.

— Это по телевизору вам о духах рассказали? О бродящих в старых домах призраках их древних обитателей? Пугающих и наказывающих тревожащих их людей?

— Об этом и без телевизора известно. Можете смеяться, если хотите. Многие смеялись. Некоторые досмеялись уже, теперь верят.

Вооружившись тряпкой, хозяйка демонстративно отошла от мужчин, всем своим видом показывая, как много у неё работы, и начала протирать стойку с дальнего от них конца, постепенно приближаясь обратно.

— Владимир Михайлович, вы не помните, кто из великих сказал, что в обидах отражаются наши недостатки? — улыбнулся псевдо Пушкин. — Вот вы обиделись на женские глупости, а если рассуждать со спокойной головой, чем она глупее нас? Вы придумали дождаться чуда — живого Пушкина. А я вообще только после яичницы начал приходить в себя. Чувства, как после глубокого похмелья, хотя давно капли в рот не беру. Какие-то отрывки старинных воспоминаний. Неужели, моих? Что это, как не наваждение? А в таком случае женщина с тряпкой в чём-то права.

— Я Вас не обидел? — продолжал улыбаться кудрявый малый. — Будет жаль, если вы обидитесь и не захотите разговаривать. Потому что мне уже хочется узнать, зачем вы ждёте Пушкина? Не ответите? Раз уж мы встретились с вами таким необычным образом и в такой располагающей обстановке?

«Если он аниматор, то не совсем глупый, — подумал старик, не в силах отказаться от уплывающей надежды распознать в собеседнике поэта. — Почему бы нам и не поговорить?»

— Отчего же, Александр Сергеевич? Я отвечу. Но сначала расскажу одну старую историю, которая многое объясняет.

— В 14-ть лет я пытался на уроке литературы читать вслух «Пророка» и неожиданно потерял дар речи. Речь моя через минуту восстановилась, я смог отвечать на вопросы учителя, но пережитый шок родил загадку «Пророка», которая вот уже более полувека не даёт мне покоя.

— И что вас так беспокоит в «Пророке»?

— Давайте, я сначала доскажу про шок. Посудите сами: стихи знаю, преподаватель меня поднимает и просит читать, а я и слова вымолвить не могу. Про себя — пожалуйста, вслух — нет. Каково? Если бы ещё он поставил двойку и закончил на этом, но нет. Он пригласил меня в преподавательскую комнату и дал понять, что за десять лет преподавания впервые встречается с тем, кто не может читать вслух «Пророка». При этом я вспоминаю, что задавая учить эти стихи, он впервые их не читал сам. А чтец, скажу я вам, был он отменный, особенно здорово декламировал Пушкина. Так я понял, что не один по каким-то непонятным причинам не могу читать вслух «Пророка».

— А сейчас можете?

— Могу, потому что нашёл слова, которые сковали тогда мой язык.

— Что это за слова? Можете произнести их сейчас?

— Могу. Бог обращается к пророку: «Исполнись волею моей!»

— И что в них такого?

— В 14-ть лет я не мог знать того, что знаю сегодня. Бог дал человеку свободу выбора и возможность обрести свободу воли. Вы же понимаете, что свобода выбора без свободы воли — ничто. Дав однажды такую возможность человеку, Он уже отобрать этого никак не мог. И я полагаю, что Александр Сергеевич Пушкин знал это в тот сентябрьский вечер 1826 года, когда, уступив просьбе императора, написал «Пророка». И специально закончил стихотворение этими словами затем, чтобы в будущем, когда многие станут грамотными и будут читать «Пророка», кто-то обязательно споткнётся на этих словах — не сможет их произнести, и задумается, в чём дело? Получается, что Пушкин и просьбу императора выполнил, и от своих взглядов на религию не отступил.

— Откуда вы знаете о царской просьбе и о взглядах поэта?

— Мы делаем это весьма вероятное предположение на основании нашей реконструкции четырёхчасовой беседы ссыльного поэта с императором 8 сентября 1826 года в Николаевском дворце.

— Но откуда вы можете знать, о чём они говорили? Кто вы, Владимир Михайлович? Учёный? Провидец? Любитель загадок? И почему вы говорите «мы»? Как вообще можно узнать то, что говорилось тет-а-тет почти двести лет назад двумя не самыми открытыми людьми империи? Я про себя только что думал — чудю, а теперь вы? Только не обижайтесь на меня, пожалуйста. Очень вы интересный рассказчик, хочется дослушать.

— Чудаками нас, Александр Сергеевич, называют часто, это не удивительно — многим людям легче обозвать и продолжать своё спокойное растительное существование, чем напрягать мозги без видимой в обозримом будущем личной пользы. Так что мы к такому отношению привыкли и, как говорят, не берём в голову. Мы — это группа единомышленников, сообща разобравшихся, как можно построить на грешной земле царство любви. А что до ваших вопросов, то всё довольно просто.

— Как учёный и преподаватель я могу утверждать, что любая задача имеет решение. Просто решение многих задач часто занимает много времени. На решение загадки «Пророка», например, мне понадобилась целая жизнь. Да, точное содержание беседы 27-тилетнего Пушкина и 30-тилетнего самодержца неизвестно, но если представить её в виде так называемого чёрного ящика, учесть то, что было на его входе, что получилось на выходе, и воспользоваться искусством постижения истины путём постановки наводящих вопросов, то и основные темы разговора можно восстановить, и загадку «Пророка» разгадать.

Речь и лицо старика завораживали. По тщательности, с какой он подбирал слова, чувствовалось, как важен этот рассказ ему самому. И удивительно Александру было наблюдать, как внутренняя собранность двигала морщины на лбу рассказчика. Верхняя полоса и надбровные дуги Владимира Михайловича надувались, образуя ровный круглый провал над переносицей, в котором чётко проступали четыре точки-углубления в виде вершин креста. Знак на лбу то проявлялся вместе с сосредоточением над очередным тезисом, то пропадал, когда мысль завершалась.

Хозяйка протёрла стойку и подобралась к мужчинам, предложив убрать с их стола пустые тарелки и стаканы.

Недопитый кофе был плох, но его Александр Сергеевич попросил оставить. Разговаривать за пустым столом показалось ему неприличным.

Убрав лишнюю посуду, женщина в белом переднике и с белой ленточкой-повязкой, удерживающей крашеные шоколадным оттенком редеющие волосы, устроилась послушать умный разговор за соседним столиком, решив не прятаться за спиной мужчин, раз им это не нравится.

Владимир Михайлович поднятием бровей отметил все её перемещения, но ничего на них не сказал, продолжая монолог:

— Достоверно известен ответ Николая I на вопрос статс-секретаря графа Блудова: «Я беседовал сегодня с умнейшим мужем России». Что такого необычного мог рассказать поэт императору, после чего тот в присутствии всего двора дал столь высокую оценку ссыльному поэту? — Это на выходе чёрного ящика.

— А на входе?

— На входе несколько вопросов. Первый: за что Александр I сослал Пушкина в Михайловское, под присмотр местного попа? За оду «Вольность»? Или за атеизм, за приписываемую поэту молвой «Гавриилиаду»? Но разве Пушкин был атеистом? Мы изучали воспоминания дожившей до 1927 года Акулины из Вороничей, дочери попа Лариона по прозвищу «Шкода», гораздого выпить и поспорить после стаканчика на еретические темы, — о его беседах с Пушкиным на пару с истово исполнявшим поручение надзора Ионой, настоятелем Святогорского монастыря. Из содержания этих споров-бесед однозначно следует, что Александр Сергеевич верил Богу, а оба попа — в бога, утверждённого церковной иерархией.

— Второй вопрос на входе: что читал Пушкин в деревне перед встречей с императором в Москве? — Историю становления и гибели династии Птолемеев в древнем Египте. В этой многовековой истории есть два важных момента. Первый — параллели с правлением Романовых. Египтяне признали пришлых греков в качестве династии фараонов благодаря сохранению в царствующей семье традиции инцеста — браков меж близкими родственниками. Однако, правители-иноземцы не знали и не понимали языка своих поданных. Что очень похоже на времена Александра и его брата Николая в России, когда в дворянской среде в основном говорили по-французски, и даже Пушкин по-настоящему заговорил по-русски только в деревне у бабушки, куда его отправляли на лето родители. Другой момент — значимая история взаимоотношений Птолемея II и поэта александрийской эпохи — Каллимаха, которому, пробуя перо, подражал Пушкин. Каллимах — учитель из предместья Александрии, приглашённый получившим власть 30-тилетним младшим Птолемеем на место прогнанного из Александрии своего воспитателя Деметрия Фалерского. Чем провинился Деметрий? Не тем ли, что, начав собирать рукописи для знаменитой Александрийской библиотеки, положил начало перевода иудейской Торы — Пятикнижия Моисеева на греческий язык?

Размеренно, спокойным голосом, Владимир Михайлович продолжал нанизывать тезис за тезисом своего расследования:

— В Швейцарии, у Анатолия Ливри, биографа Данзаса — секунданта Пушкина на роковой дуэли, мы нашли то, что связывает «Гавриилиаду» и «Пророка» с поэзией Каллимаха. «Какие хитрость, злоба, слово, глубина! Как мощен даже крах твоих затей! И вечно-новое купанье Девы! — Каллимах!» — это из никогда не публиковавшегося отклика Пушкина на гимн Каллимаха «На омовение Паллады». В этом гимне Афина утешает свою подругу — мать Тиресия, которого богиня ослепила по приговору Зевса за то, что юноша видел Афину обнажённой: «Я пророком его сотворю, досточтимым в потомках, и без сравненья других он превысит собой». То есть Тиресий потерял глаза, получив взамен дар предвидения. Но поэт без дара видения лишён возможности наблюдать и вглядываться в жизненно важные детали, проверяя правдивость своих интуитивных прозрений. Вот откуда в Гавриилиаде: «Не нужен мне пророка важный чин». Отсюда и загадка притворного «Пророка», способная лишать чтеца дара речи.

— Третий вопрос на входе — переданное Пушкиным Жуковскому майское 1826 года письмо императору, в котором поэт изложил свои взгляды на декабрьский мятеж и собственную судьбу в случае его успеха. Взгляды эти очевидны из стихов «Андрей Шенье» про казнённого за правду певца свободы, восставшего на французских революционеров за реки проливаемой ими крови.

Глядя в глаза собеседнику, Владимир Михайлович без запинки и экспрессии продекламировал тем же спокойным голосом:

Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,

Я слышал братский их обет,

Великодушную присягу

И самовластию бестрепетный ответ <…>

Оковы падали. Закон,

На вольность опершись, провозгласил равенство,

И мы воскликнули: Блаженство!

О горе! о безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор.

Мы свергнули царей. Убийцу с палачами

Избрали мы в цари. О ужас! о позор! <…>

Куда, куда завлёк меня враждебный гений?

Рождённый для любви, для мирных искушений <…>

Зачем от жизни сей, ленивой и простой,

Я кинулся туда, где ужас роковой,

Где страсти дикие, где буйные невежды,

И злоба, и корысть! Куда, мои надежды,

Вы завлекли меня! Что делать было мне,

Мне, верному любви, стихам и тишине,

На низком поприще с презренными бойцами!

Мне ль было управлять строптивыми конями

И круто напрягать бессильные бразды? <…>

Гордись и радуйся, поэт:

Ты не поник главой послушной

Перед позором наших лет

Ты презрел мощного злодея;

Твой светоч, грозно пламенея,

Жестоким блеском озарил

Совет правителей бесславных <…>

И час придёт… и он уж недалёк:

Падёшь, тиран! Негодованье

Воспрянет наконец. Отечества рыданье

Разбудит утомленный рок <…>

Не слышат. Шествие безмолвно. Ждет палач <…>

Вот плаха. Он взошел. Он славу именует…

Плачь, муза, плачь!..

— Есть ещё пара моментов на выходе разгадываемой нами беседы Пушкина и Николая. Осенью 1828 года Синод призвал Александра Сергеевича в Кронштадт на допрос. Мы нашли послание Николая Павловича Синоду в ответ на его домогательства к поэту: «Я знаю автора Гавриилиады. Оставьте Пушкина в покое». А в прощальном письме царя к Пушкину была фраза «Об одном тебя прошу: умри христианином». Кем мог уйти в мир иной русский дворянин в православной державе? Мусульманином? Иудеем? Буддистом? Так методом исключения окончательно оформилось наше представление о контрах Пушкина с церковью. После этого удалось восстановить и содержание его беседы с императором 8 сентября 1826 года.

— И сколько вопросов было в этой беседе? — удалось вставить словечко современному Александру Сергеевичу.

— Мы считаем, два. Второй — о «Гавриилиаде». Пушкин не мог не признаться в своём авторстве. Но при этом он раскрыл свою позицию. Надо было объяснить младшему брату Александра, сославшего Пушкина за атеизм, что атеизмом страдает наша церковная иерархия. Для этого пришлось прибегнуть к понятию антропоморфизма — приданию свойств человека нечеловеческим сущностям. Как рассуждает церковная братия? Так же, как древние греки, в мифах которых боги живут человеческой жизнью и подвержены земным страстям. Попы глядят на императора, его министров, помощников и наивно полагают, что в царстве Божием всё устроено точно также. И Пушкин пытался объяснить Николаю, что в «Гавриилиаде» высмеял антропоморфизм церковной иерархии, а кроме того, указал на превратность Библии словами «с рассказом Моисея Не соглашу рассказа моего: Он вымыслом хотел пленить еврея, Он важно лгал, — и слушали его». И что именно за это Синод обвинил его в атеизме.

— Николай Павлович это понял?

— Мы думаем, первое понял, а второе счёл безответственным хулиганством, которое свойственно почти всем юношам, когда люди ищут себя, нарушая нормы взрослого мира. Но Николай Павлович был шокирован рассказом поэта о библейских закладках. Поэтому он попросил Пушкина в случае вызова в Синод молчать, обещая свою защиту. Кроме того, он попросил написать для членов Синода и публики, которая ещё не доросла до обсуждения религиозных вопросов, стихи, убеждающие в примирении поэта с церковной традицией. Вот почему Пушкину пришлось тем вечером полистать Библию на французском, которая лежала на тумбе у его дивана. Остановился он на 6-ой главе книги пророка Исайи. Так родился «Пророк».

— Кстати, — рассказчик привычно уже нахмурил надбровные дуги, — по поводу даты написания «Пророка» было много споров у наших словесников. Одни полагали, что Пушкин заранее, ещё будучи в ссылке, готовясь к встрече с императором, написал эти стихи, чтобы бросить их в лицо молодому «сатрапу», вступившему на престол. Однако, мы согласны с другими, кто считает, что стихи написаны после встречи с императором.

— То есть вы считаете, что в кармане Пушкина не было заготовленных стихов, других, которые после беседы с царём стали «Пророком»?

— Да, мы так считаем.

— Ваше право. Но почему у вас возник вопрос с датой «Пророка»? Тот, на кого я похож, обычно ставил в конце и дату, и даже время.

— Факсимиле «Пророка» не было найдено в бумагах Пушкина после его смерти. Разбирал бумаги масон Василий Андреевич Жуковский, выполнявший при Николае Павловиче роль Деметрия Фалерского — воспитателя сыновей Александра и Михаила. Мы полагаем, что есть ещё много записей поэта, которые пока неизвестны миру.

— Почему?

— Ну, уже в то время шли баталии между либералами и патриотами. Пыл страстей не угас до сих пор, а градус их даже повысился. И каждое направление пыталось и пытается использовать творческое наследие нашего «всё» в своих политических целях.

— А первый? Каков, по-вашему, был первый вопрос царя?

— «Пушкин, твои стихи нашли почти у всех заговорщиков. С кем бы ты был, окажись 14 декабря 1825 года в Петербурге?»

— И каков был ответ?

— «С ними… Чтобы их остановить». Здесь Пушкин повторил содержание порученного Василию Андреевичу майского письма к Николаю. Он сказал, что не давал названия «На 14 декабря» ходящим в списках стихам, которые только в силу этого названия получают крамольную двусмысленность. Стихи эти являются отрывком из «Андрея Шенье» и к русским событиям 14 декабря 1825 года отношения не имеют. Ясный взгляд, горячность и живость, с которыми поэт дал свои объяснения, исчерпали инцидент.

К рассуждениям про публику, которая не доросла, и про пушкинскую мечту о будущем грамотном времени довольно символично присовокуплялся взгляд расследователя на женщину за соседним столиком. Не молодая, не очень здоровая, судя по полному лицу, покрытому красными пятнами, и заплывшим маленьким глазам, — эта женщина, она грамотная? Ей интересно, она слушает, но что услышала из разговора?

А женщина, на которую посматривали оба мужчины, действительно заслушалась — ей понравился Владимир Михайлович.

Она никогда не признавалась себе и тем более кому другому, но так получалось в её жизни, что желанным становился мужчина, который её поначалу обругивал. Правда, чувства, которые она испытывала теперь, были другие, не те, которыми она награждала мужчин раньше. Владимир Михайлович был стар, да и её женские инстинкты притупились, так что она успела увериться, что мужчины ей больше совершенно не интересны. А получается, что ошиблась. Оказалось, мужчины бывают интересны не только по своему прямому предназначению.

К тому же она ошиблась вдвойне, потому что этого замечательного старика видела раньше. Это он был в компьютере сына, лицом во весь экран, пугая требовательными глазами, как пугают сектанты. Из-за него она сына отругала — дура! Никакой этот мужчина не сектант. Просто умный, приятный и трезвый пожилой человек, каким и должен быть настоящий мужчина, что молодой, что старый.

— А знаете, Владимир Михайлович, отталкиваясь от вашего расследования, можно чуть изменить реконструкцию разговора царя с поэтом, — сказал двойник Пушкина, заполняя паузу.

— Мне, например, представляется, что ту их беседу начал царёв спрос за атеизм: осознал ли, раскаялся или нет? Был ли при этом Николай Павлович поражён взглядами поэта на церковную традицию, чем-то схожими с хранящимися в царской семье преданиями? — возможно, но вряд ли до шока. К тому же нужно учесть тот факт, что после посещения Жуковским Михайловского Пушкин готовился к возможной встрече с императором и целенаправленно изучал историю Птолемеев, пытаясь понять, что в ней находит воспитанник Василия Андреевича. Идея соправительства монарха и поэта, по примеру младшего Птолемея и Каллимаха, на русскую почву никак не ложилась. Поэту было ясно, что он нужен самодержцу в другом качестве — оба они понимали, в каком. А что до связи с мятежниками, то Николаю Павловичу после объяснений про историю появления стихов «На 14 декабря» было достаточно слов Пушкина: «Пошёл бы, но не с ними, а к ним; не вставать в ряды, а уговорить разойтись». И вот тут они согласно поговорили о судьбе Романовых в случае успеха мятежа, начав с признания Николая о выборе главарям той казни, которую они уготовили царской семье от мала до велика. Здесь Пушкин заметил, что век царской фамилии пока на наступил. Триста лет отвела судьба Птолемеям. Столько же провидение отмерило Романовым. Смогут ли они избежать роковой трагедии, зависело от обучаемости потомков Николая Павловича. В этом и был урок аналогии, магически тянувшей молодого императора перечитывать древнюю историю.

— Вот когда Николай Павлович мог испытать шок, признав в Пушкине провидца! — закончил свою версию кучерявый, заставив Владимира Михайловича напрячься до знаковых точек в середине лба.

С трудом оторвавшаяся от собственных мыслей официантка, зевнув и слегка потянувшись, поднялась из-за соседнего столика:

— Мальчики, я через 10 минут закрываюсь.

Она собрала чашки с недопитым кофе и скрылась за стойкой в буфете.

Седой посмотрел на круглые электрические часы на стене за стойкой, отметил время — около шести часов вечера. «Так мы что, беседуем почти три часа?»

— Александр Сергеевич, может, нам прогуляться? Пройдёмся по набережной Мойки, выйдем на Дворцовую и продолжим разговор? Любопытно сравнить наш Петербург с вашим. По-моему, изменилось не многое. Главное, вместо лошадей и карет нынче — сплошь автомобили и выхлопные газы, настоящий бич современного города.

— Лучше бы нам с вами прогуляться до Царского Села! Если бойко пойти, можно дойти засветло! — рассмеялся вдруг оживившийся псевдо Пушкин. — Что, Владимир Михайлович, составите мне компанию? Или вместе благоразумно испугаемся машин?!

Поблагодарив официантку, они вышли во двор, мощёный булыжником, и направились влево — прямо к парадным воротам. Был самый разгар поры белых ночей. Ярко светило солнце. Последние редкие посетители, а за ними и служащие музея, покидали уютный дворик особняка Волконских. Сквозь мягкие подошвы летних ботинок остро чувствовались булыжники. Седой посмотрел на толстую подошву чёрных штиблет своего спутника и подумал о том, что во времена такой обуви все мостовые были мощёны камнем, чувствительным для современных подошв.

— Сашок, ты решил пойти в город, не переодеваясь?

Спутник Владимира Михайловича обернулся на голос служителя музея, на миг задумался, достал из правого кармана сюртука большой бронзовый ключ, покрытый зеленоватой патиной, и заговорщически произнёс:

— Извините, я сейчас, одну минуту…

Он вставил ключ в замочную скважину, дважды его повернул, открыл тяжёлую дубовую дверь и скрылся за ней. Седой некоторое время стоял в полной растерянности. Потом потянул парадную дверь на себя, но она оказалась закрыта.

— Напрасно ломитесь, эта дверь всегда закрыта, — обратился к нему подошедший музейный работник.

— А как же Александр? Он ведь только что её открыл.

— Не может быть. Сашка держит свою бутафорию в гардеробе цокольного этажа. Но всегда ходит туда, как все, через чёрный ход. Парадная всегда закрыта. А Вы кто ему будете?

— Знакомый. Мы договаривались вместе поужинать.

— Так вы остаётесь или идёте? Мне надо закрывать ворота.

— Да, да, конечно иду.

Владимир Михайлович вышел на гранитную набережную Мойки близ Конюшенного моста и на верных пятнадцать минут остановился у ворот музея, смотря на плотно припаркованные автомобили и спешащих куда-то редких прохожих.

Никого не дождавшись, он раздосадовано покачал стриженой седой головой и, постепенно ускорив шаг до привычного, двинулся по набережной прочь, вдоль плавно изгибающегося строя старинных особняков, верно хранящих тайны знаменитых и безвестных своих хозяев и постояльцев.

Эпилог

Установленные в современной России длинные новогодние выходные, когда световой день так короток, а зима часто переменчива, удобны для далёких путешествий туда, где тепло и светло, для домашнего ничегонеделанья в кругу семьи, если есть семья, тёплая постель, вкусная еда и возможность растрясти жирок на улице в не самую морозную и не чересчур слякотную погоду, и для усердного творческого труда в одиночестве.

По характеру Вадиму Анатольевичу Дивину из перечисленного подходило последнее, поскольку путешествие надо было готовить и о нём хлопотать, чего Дивин не любил, а более трёх дней семейной идиллии глаза в глаза и сутки напролёт часто становились ему испытанием, даже когда Аня ещё его терпела, молча почти копя свои обиды.

Работа над переложением разгадки «Пророка» помогла ему не заметить, как пролетели длинные выходные 2016-го года. Их ему даже не хватило. К тому же в последний выходной день пришлось помочь застрявшей в деревне Ане — привезти её оттуда и отправить в столицу. Так что завершать и вычитывать рассказ Дивину пришлось на работе, прячась иногда от настырных сотрудниц, у которых вечно что-то переставало работать.

Субботнее дежурство после баламутной рабочей недели выдалось у него спокойным — серверы не падали, а сотрудников, желающих поработать во славу банка, в выходной не оказалось. К концу дежурства Вадиму Анатольевичу удалось и дописать, и дважды выверить написанное, и домой он уходил в том состоянии нервного опустошения и учащённого сердцебиения, которое всегда приходило к нему с успешным окончанием задуманного.

Под ногами Дивина хрустел снег. На улице было темно и морозно, а на душе — светло и радостно.

Ему казалось, он отличается от редких одиноких прохожих, уткнувших взгляд вниз. Про него нельзя, а вот у них очень даже можно было спросить:

«Где [Ваше] жаркое волненье,

Где благородное стремленье

И чувств и мыслей молодых,

Высоких, нежных, удалых?

Где бурные любви желанья,

И жажда знаний и труда,

И страх порока и стыда,

И вы, заветные мечтанья,

Вы, призрак жизни неземной,

Вы, сны поэзии святой!»

Голова Дивина полна была светлых дум, среди которых набирала силу мысль о новой повести, давно задуманной, но никак не поддающейся образному представлению. Ему хотелось пощупать ближе не новую идею взаимодействия тёмной и светлой сторон человеческого естества и поискать их современного равновесия на пути к справедливому общественному развитию. Казалось, Вадиму Анатольевичу было, что сказать по этому поводу, но нужные образы не давались, расплывались в мыслеформах, как, впрочем, было всегда в самом начале нового дела.

Предварительное обдумывание и формирование образов составляло большую и длительную часть его творческой работы. Свежий воздух и созерцание природы очень содействовали этому процессу. Поэтому ранним воскресным утром отдохнувший и выспавшийся Дивин уже прогуливался там, где любил, — вдоль реки, открывавшей большое пространство и небо почти до горизонта, которого не увидишь в тесных городских кварталах.

Между прочим Вадим Анатольевич поймал себя на мысли о том, что его перестало беспокоить левое ухо. Он только теперь сообразил это, пытаясь вспомнить, когда в голове исчезла вредная пульсация, заставлявшая думать больше о ней, чем о деле. Получалось, что ухо перестало его тревожить после простуды и разговора с нагрянувшими к нему Рыловыми, когда он взялся за серьёзную работу. Это обстоятельство не то, чтобы поразило Дивина, но придержало и усмирило никогда не исчезавший червячок сомнения в нужности того, что он делал.

Сомнения в собственной нужности часто отравляли жизнь Вадима Александровича. В скучные вечера, когда работы не было, его особенно томило одиночество и разные вопросы о том, правильно или нет поступал в жизни он, правильно или нет поступали с ним, суждено ему было встречать наступающую старость одному или нет.

Свою нужность как сочинителя он давно определил, считая себя в действующем запасе и литературном резерве. Славы Дивин не искал, на жизнь ему хватало, и роль запасного игрока его не коробила — кому-то надо исполнять и такие роли, поддерживая устойчивость сложного общественного устройства. Зная себе цену, он полагал, что не хуже и не лучше тех писателей, которые на виду. Судьба и случай благоволили к ним, но и его жизнь ещё не заканчивалась, он тоже мог оказаться среди первых, будь на то божья воля.

Понимание своего места в жизни пришло к Дивину поздно, вместе с одиночеством и хандрой. Казалось, знай он его раньше, смог бы и потерпеть лишний раз, не обижая людей, и люди бы его меньше обижали, и для Ани с дочкой, может быть, остался близким и дорогим человеком. А теперь вот думай, перевешивает ли такая малость, как сочинительство, его грехи или нет. Судя по тому, как от этих мыслей щемит сердце и жмёт душу — скорее нет, чем да.

Как тут малодушно не позавидовать благополучным людям, воспетым Александром Сергеевичем:

«Блажен, кто смолоду был молод,

Блажен, кто вовремя созрел,

Кто постепенно жизни холод

С летами вытерпеть умел;

Кто странным снам не предавался,

Кто черни светской не чуждался,

Кто в двадцать лет был франт иль хват,

А в тридцать выгодно женат;

Кто в пятьдесят освободился

От частных и других долгов,

Кто славы, денег и чинов

Спокойно в очередь добился,

О ком твердили целый век:

N. N. прекрасный человек.»

Однако, для Дивина такая картинка была бы возможна и хороша, если убить воображение и ограничить мир материальным и явно видимым кругом, не пытаясь за него выбраться. Как ограничивает себя атеист, отказавшись от непознаваемой бесконечности. Или многие окружавшие Вадима Анатольевича люди, демонстрирующие свой жизненный успех. В том, что их движет, никогда он не мог найти ничего нематериального и, зачастую, просто полезного обществу. Их сомнительная радость собирания благ почти всегда основывалась на собственной громогласной уверенности: «Я нужен!» — ничем фактически неподкреплённой.

Дивин не смог бы так жить. В молодости ему был знак — прикосновение к вечному и прекрасному, от чего захватило его дух, явивший знание душевного полёта. За давностью лет он позабыл детали того, что видел или что ему привиделось, но сладкое неотмирное состояние приобщения к бесконечности помнил. Оно дарило ему редкие минуты благодати после удачно выполненной работы, какую он ощутил накануне, закончив рассказ про «Пророка», и радость от готовности узнать и отозваться на созвучный его душе зов — вроде того, что был с ним вместе с музыкой Вавилова, словами Волохонского и грёзами Хвостенко, Гребенщикова, Гейзеля и других одиноких звёзд, пытавшихся осветить людям путь к Иерусалиму.

Прошлым вечером, отходя от «Пророка», Вадим Анатольевич перечитывал дома «Онегина» и теперь, запинаясь, вспоминал нарисованные Пушкиным границы области существования поэта, пытаясь найти для себя место, удалённое от крайностей.

«…Поэта,

Быть может, на ступенях света

Ждала высокая ступень.»,

«Быть может, он для блага мира

Иль хоть для славы был рождён…»

«А может быть и то: поэта

Обыкновенный ждал удел.

Прошли бы юношества лета:

В нем пыл души бы охладел.

Во многом он бы изменился,

Расстался б с музами, женился,

В деревне, счастлив и рогат,

Носил бы стёганый халат;

Узнал бы жизнь на самом деле,

Подагру б в сорок лет имел,

Пил, ел, скучал, толстел, хирел,

И наконец в своей постеле

Скончался б посреди детей,

Плаксивых баб и лекарей.»

Поискав своё место и не найдя его, Дивин удовлетворился тем, что его хандра сродни пушкинской, и что его ответ на неё похож на пушкинский:

«Но грустно думать, что напрасно

Была нам молодость дана…»

«Несносно видеть пред собою

Одних обедов длинный ряд,

Глядеть на жизнь, как на обряд,

И вслед за чинною толпою

Идти, не разделяя с ней

Ни общих мнений, ни страстей.»

Среди высоких дум Дивин успевал смотреть по сторонам. Впервые в этом году зима предстала в своём настоящем обличье: до Нового года её не было, потом он долго затворничал дома, потом работал, — и вот только теперь увидел и вставшую речку, занесенную снегами, и белые её берега, и узкую протоптанную в снегу тропинку, по которой шёл в сторону столь же узкой светлой предрассветной полосы. Полоса неба была белых, розовых и серых тонов. Белое на горизонте прорастало розовыми оттенками, выше розового светлое рассекал наклоненный к земле тёмный облачный клин, параллельный другому, близкому, сложенному из высоких серых дымов. Ещё выше белый цвет быстро уходил в тёмные до фиолетовой черноты небеса.

Над головой было совсем черно, но звёзд уже не было видно, и только две планеты справа, Венера и Юпитер, ещё несли солнечный свет. Венера была на юго-востоке, повыше светлой полоски. Яркий Юпитер — выше Венеры и много правее, чуть отклонён от юга к западу.

Спиной Дивин давно чувствовал третье небесное тело. Он развернулся и увидел во всей красе низкую полную луну, точно перебравшуюся по далёкому мосту, соединяющему берега, на тот, по которому он шёл. Луну перекрывали вытянутые ряды робких облаков с пустыми промежутками. Свет от неё рассеивался на этих облаках, образуя жёлтый круг, близкий, огромный, загадочный, почти стоящий на земле.

Дивин обернулся на восток. Там было белое с розовым небо, тёмно-синие облака и серые дымы. Розовое пока оставалось робким, но белого стало больше, и в тёмной синеве добавилось голубых тонов.

Он снова обратился к западу. Жёлтая луна, одетая в переливающуюся жёлтыми и коричневыми тонами кисею, на фоне чёрно-фиолетового неба была прекрасна. Она притягивала, манила. Сколько осталось ей радовать глаз? — недолго.

Не отрывая взгляд, Дивин пошёл в сторону луны, чтобы не пропустить ничего из её последних превращений. Внутри него наигрывала мелодия «Города», и он не хотел думать о своей или других пользе и предназначении. Где ему искать Иерусалим, и как соотнести тёмную и светлую стороны — вот что его теперь занимало. Почему его влечёт огромная жёлтая луна, украсившая тёмную сторону неба? Почему ему неинтересен рассвет? Или ещё не наступила пора, и надо дать время показать ночи всё, на что она способна? А может, не стоит ничего искать ни в себе, ни на небе, а упокоиться красотой небесной тиши, наслаждаясь и рассветной стороной, и блекнущими Венерой с Юпитером, и красавицей Луной?

Ряды облаков перед луной сомкнулись, поплотнели, лунный свет перестал их пронизывать насквозь, луна за ними сжалась и подурнела. А невидимые облака продолжали набегать, и скоро от лунного света не осталось даже слабого бледно-жёлтого пятна, стало всё черно и неинтересно.

Дивин развернулся и двинулся в первоначальном направлении, с каждым новым шагом выбирая получавшуюся петлю.

Когда он вернулся к месту, откуда начал попятное движение, уже половина горизонта на востоке очистилась от ночи. Чёрные небесные тона отступали перед белым и голубым, среди которых готовилась спрятаться ставшая прозрачной Венера. Высокий Юпитер пока оставался яркой белой точкой, но под ним тоже голубело, скоро и ему пропадать.

Всё вокруг приготовилось и ждало появления солнца.

Ждал и Дивин.

Он ещё не видел, но уже угадывал появление на горизонте яркой жёлтой линии и, глотая морозный воздух, остановился, стараясь не пропустить мгновения, когда угаданное откроется.

С первым солнечным лучом, явившимся неожиданно, как он его ни ждал, Вадим Анатольевич Дивин пошёл домой, укладывая в памяти увиденные картинки предрассветного неба, как видимые подсказки образа чёрных и светлых человеческих глубин, которые он вознамерился исследовать. Ему ещё многое предстояло обдумать и осмыслить на этом пути, но первый шаг был сделан.

Небо совсем прояснило. Поднявшийся ветерок пробовал силу, покалывая лицо и заставляя слезиться глаза. День обещал быть морозным.

5 февраля 2016 года

ЛИК СМИРЕННЫЙ. «Тихая осень»

Повесть

Возраст сильно переменил Марию Канцеву. Она смирилась, уверовала и перестала бояться — церкви, в том числе. И всё же лучшую и естественную связь с неведомым, которое есть, женщина ощущает за городом, под куполом огромного неба, когда губы сами шепчут слова признаний и просьб или разговаривают с ушедшими.

От Канцевой неумолимо отдаляется сожитель. Женщина видит здесь ловушку, устроенную бывшим супругом, которого она проклинала при жизни, а теперь прощает. В безответном разговоре с усопшим она говорит, что разгадала его хитрость, и спрашивает, зачем он придумал выявлять черноту у других, когда в них самих её предостаточно?

В вынужденной поездке на родину душевную боль Канцева делит с дочерью. Любовь, всегда готовая отозваться на трепетные душевные порывы, укрывает их своим крылом, надеясь когда-нибудь уберечь от разлук медленно разумеющие человечьи души.

«Итак, не ищите, что вам есть, или что пить, и не беспокойтесь, потому что всего этого ищут люди мира сего; ваш же Отец знает, что вы имеете нужду в том; наипаче ищите Царствия Божия, и это всё приложится вам».

От Луки 12: 29—31

1. Мария Ильинична

Мария Ильинична не то, чтобы постарела после похорон бывшего мужа, — она вошла в возраст, как сама определила пришедшее к ней состояние внутреннего примирения с миром и не показного осознания тщетности движущих людьми желаний.

Телом она старела давно, но, отмахиваясь от грустных мыслей про вянущую кожу, складки и морщины, молодилась — следила за головой, красилась, по утрам закручивала волосы, подкрашивала сжатые губы, поднимая их уголки, которые опускались с каждым годом всё ниже, и старалась выделить большие глубокие глаза, которые, впрочем, выделялись и без её стараний. Она разлюбила смотреться в большие зеркала, которые слишком её приближали, но иногда ловила себя на мысли, что поглядывает в них, следя за прихорашивающейся старшей дочерью. Марина стала очень на неё походить — на ту, какой Марья Ильинична была двадцать лет назад и какой себя продолжала до сих пор помнить.

В редкие минуты грудного женского мурлыканья Маша могла понимающе обронить при Пете фразу про свои потерявшие упругость грудь и попу, которыми ей теперь никого не соблазнить. Но это были невесть откуда пришедшие случайные слова, которым не стоило придавать большого значения, — просто игра, проверка сожителя и, возможно, неосознанная попытка отогнать неизбежное.

С Фединой смертью игра, проверки и заклинания довольно быстро стали ей не нужны. Петя тоже отличился, ускорив этот процесс. Три года уже, как они с ним разъехались, но до последнего времени он её не забывал, раза два в месяц приезжал ночевать и почти каждый день звонил. А тут полгода уже, как не был и не звонил. Лучше бы теперь и не приезжал больше.

Мария Ильинична подозревала, что умный Фёдор нарочно вбил клин между ней и Петей, позавидовав её залётному женскому счастью. Хотя придумка Фёдора напрячь бывшую супругу на деньги ради блага дочери укладывалась в его авантюрный характер, трудно было не усмотреть в ней второе дно, тайное мужское коварство. Никогда она не поверит тому, чтобы её младшая, Алёна, да не придумала, как улучшить своё жильё без материных денег. Эта девочка умела хитрить и выворачивалась по-взрослому с малых лет. Фёдор потому и не чаял в ней души, что смотрелся в Алёну как в зеркало. А вот проверить на жадность их с Петей отношения было со стороны бывшего очень мудро.

Фёдор проверил, и Петя не выдержал.

Он старался ничего не выказать, её Петя, сумел сдержать себя от попрёков, но Марии Ильиничне было всё понятно без слов, — она сердцем чувствовала червячка, который завёлся в мужчинке и ест его поедом. Поэтому не удивилась, когда давший денег Петя годом позже сказал, что он гол как сокол, что ему нужен свой угол, и что со всех сторон им выгоднее разменять её квартиру на две. Она не стала возражать. Какой смысл возражать мужчине? Ему можно только противиться. Будь Марья Ильинична помоложе, непременно бы закатила скандал. А тут не то, чтобы не было у неё сил или желания поскандалить, а просто подумалось про ловушку, которую им устроил Фёдор, и в которую они с Петей попались, как дети. У неё как будто глаза открылись. И странным образом не получилось разозлиться. Она бы, наоборот, разозлилась, если бы ничего такого Фёдор на самом деле не придумал.

Нет, никаких сомнений не было в том, что это Федины проделки. Конечно, он так и задумал, как получилось, уверила себя Марья Ильинична, и с большим душевным облегчением простила бывшего за коварство.

А простив мужа, она не могла не простить и сожителя. За что на него обижаться? Петя прикрикнуть на неё опасался, не то, чтобы руку поднять. А что с гнильцой оказался, так кто сегодня без этого?..

Всего-то ничего прошло времени с тех пор, как Фёдор потребовал от неё денег за свою долю квартиры. Ох, как отчаянно она с ним ругалась! Пыталась объяснить, что нет у неё денег, а брать кредит в банке она не будет — никогда не брала, чтобы не потакать этим узаконенным грабителям и от них не зависеть. А вредина Фёдор только вжимал упрямо голову в свои борцовские плечи и бубнил своё: деньги не пропадут, обратятся в недвижимость, всё останется в семье, — не беря себе в голову, как на это посмотрит Петя, у которого есть ещё свои дети и другая семья. Без Пети было не выкрутиться — всё, что она накопила, составляло четвёртую часть от нужной Феде суммы. Она плакала, проклинала мужа последними словами. Петя тоже ругался. А потом вдруг принёс эти проклятые деньги, и она отдала их Фёдору с жуткими облегчением и обречённостью, как в пропасть прыгнула. И сразу её словно подхватил поток событий и понёс в предопределённом и сразу угаданном направлении, с которого было не свернуть. Так почти и получилось, как она угадала. И никакие её страдания и слёзы ничего не поменяли. Нечего было даже страдать и плакать. Кто она в бурном потоке? — щепка.

Но это теперь Мария Ильинична такая умная. Раньше была дура дурой. И в себе путалась, и людей понять не могла с их желаниями. Поэтому прощать не умела. Эх, если бы житейская мудрость вместе с терпением пришли к ней не так поздно. Не только её, но и другие жизни могли сложиться иначе, лучше…

Батюшка сказал, что на пути спасения у нас нет ни рано, ни поздно. Не важно, когда приходит умение прощать. Главное, успеть до того, как призовут на суд.

Ему легко говорить со своей колокольни. Он к вечной жизни готовит, а она в своей земной ещё не разобралась. Точнее, разобралась, что могла лучше жить, а не жила.

Понимание, что жила не хорошо, пришло к Марье Ильиничне в последние пару лет, когда течение событий вынесло её на угаданный пустынный бережок, где она, как хотела, никому больше не была в тягость.

Особенно в первую половину этого года много чего произошло.

Первым делом она ушла с работы. В администрации, куда её пристроил Петя, почти прямо намекали, что работа 60-тилетних не приветствуется. Петя, правда, говорил, что уходить глупо, что намёки чепуха, игра на нервах. Сам он был приравнен к категории государственных служащих, с удовольствием считал, какую пенсию будет получать, и собирался работать, пока ноги носят. Но это было его дело, а она решила иначе. Устроила в день рождения прощальный стол в кафе на десять персон, а на следующий день принесла слегка перебравшему накануне начальнику заявление. Он дежурно удивился тому, что она собралась жить на пенсию, — интересно, как живут другие, у которых пенсия поменьше? Впрочем, уговаривать не стал, подписал бумагу с видимым облегчением, причиной которого могла быть головная боль, от которой ему никто был не люб тем утром, а не исключительно одна лишь Марья Ильинична.

Хотя у Марьи Ильиничны была не сложная и не тяготящая её техническая работа, но ежеутренние сборы и рутина бумажных дел всё равно заедали. Уволившись, Канцева почувствовала себя намного свободнее. Даже воздух казался ей первый месяц шальным, вольным, кружащим голову, помогающим употребить появившиеся время и энергию на разные занятия, откладывавшиеся от ежедневной усталости до лучших времён. Она и вязание вспомнила, и шитьё, и к дачному сезону приготовилась, и в церковь сходила.

Церкви Марья Ильинична до этого побаивалась. Она не знала ни службы, ни молитв и бывала в храме только по необходимости, вместе со всеми, — на похоронах, и когда Алёна вдруг решила венчаться. В церкви она старалась повторять действия соседей: вставала, куда вставали они, крестилась, когда крестились они, и ставила свою свечку в тот подсвечник, в какой ставили они. Теперь же её подталкивало чувство необъяснимой необходимости прийти в церковь одной, причаститься, попросить благословения, как давным-давно делала бабушка, крепко держащая её за руку в туманных картинках детства.

Она сумела преодолеть страх, встала в очередь за бабками и подошла к батюшке, сказав ему, чего хочет, и сознавшись, что ничего о церкви не знает и не умеет.

Оказалось, что прежде причастия она должна была ему исповедаться.

Отступать было поздно; она подчинилась.

На исповеди Марья Ильинична призналась, что желала смерти Фёдору, что неправильным образом живёт с Петей, и что гордость до последнего времени копила в ней обиды на людей, не давая воли никого прощать, а теперь ей от этого худо, и она готова простить всех, даже за всё самое плохое, но сомневается, не поздно ли.

Она чувствовала, как от признаний лицо то горит огнём, то мертвенно бледнеет, как сползает струйка пота по спине, и как стучащая в голове кровь мешает расслышать все батюшкины наставления.

Когда он положил ей на голову мягкую холодную руку, успокоив стучащую кровь, а потом, перекрестив, отпустил, к женщине пришли лёгкость тела и ясность ума, за которыми она приходила.

Она ещё немного постояла в опустевшей церкви под куполом, привыкая к обретённой лёгкости, любуясь иконостасом и наблюдая за священником, расставляющим по местам тяжёлые подсвечники с погасшими свечами и приобретшим вид обычного человека, если не смотреть на чёрное одеяние. У него оказалась лысина на темечке, точь-в-точь Петина, а голову он наклонял, как ребёнок, без опаски.

Настоятель был из офицеров и на десяток лет моложе неё, как заранее узнала Марья Ильинична. Прежняя служба мало отложилась на его облике, если не считать видимого отсутствия живота, отпускаемого многими попами. Всего пятнадцать минут назад Марья Ильинична совершенно искренно называла священника не попом, а батюшкой. Но он и выглядел на обряде иначе: держал голову прямо, казался выше ростом и полон внутренней энергией, точно подпитывался светом из-под купола. Теперь же перед ней был неказистый лысеющий пожилой мужчина, каких много, и в котором не было ничего необычного. В женской голове родилась крамольная мысль, зачем ей батюшка? Наверное, с ним проще, но не правильнее ли поднять голову самой и довериться Отцу напрямую?

В этот миг священник посмотрел на неё, и Марья Ильинична поспешила уйти, словно испугалась, что он раскроет крамолу.

Женская душа теперь совсем была свободна, точно вырвалась из клетки, куда сама Марья Ильинична её и упрятала. Церкви она больше не боялась. Служителей и богомолок — тоже. В лоно воцерковленных не стремилась, креститься и кланяться каждому куполу с крестом себе не приказывала, но в храм иногда заворачивала. Больше её тянуло постоять в одиночестве, после службы, перед иконостасом, под падающим сверху белым светом, но, как нарочно, всегда находилась какая-нибудь любопытная старушка, принимавшаяся ей помогать, — то есть мешать, выспрашивать и рассказывать правила. Хоть и была от бабуль-одуванчиков определённая польза — подсказали, где и какого святого икона, и кого из них о чём надо просить, научили праздникам и постам, объяснили, что ей надо читать и как поминать родных, — вреда от их ласкового бормотания было больше. Они точно огораживали Марью Ильиничну от сопричастности с неведомым светом.

Пришлось оставить будни и ходить в дом божий по праздникам, растворяясь в толпе прихожан.

На литургиях для неё нашлась другая, гипнотическая благость, заставлявшая женщину следить за движениями и перемещениями священника и дьякона, за их уходом в алтарь и появлениями из Царских ворот, за переоблачениями, за тем, как священник с помощником читают и машут кадилом, как поют и как им подпевают молящиеся.

Армейское прошлое не наделило попа певческим даром, но молодой дьякон был голосист и здорово ему помогал, доводя ноты до трепетного звучания, которому подвывали многие старухи, лишённые голоса и слуха. Почти вся служба вызывала в Марье Ильиничне ассоциации с театральным действием, которое она почитала молодой, но с другим, более высоким уровнем смыслов, — подобно тому, как смыслы утомлённой знанием старости отличаются от юношеских мечтаний.

Особенно ей нравились тайны, вроде той, когда в открывшихся Царских вратах была видна спина укрывшегося в алтаре священника, читающего перед престолом особую неслышную молитву. Когда дьякон, помахав кадилом на алтарь, иконостас и паству, вставал рядом с воздевшим вверх руки пастырем, помогая ему вполголоса подчитывать Херувимскую песнь, которую, благодаря задорному тенору, уже можно было разобрать, если дать себе труд вслушаться.

Марья Ильинична вслушивалась в таинственное песнопение и после третьего раза уже разбирала слова, выстраивающиеся мостиком к неведомой седой старине: «И́же Херуви́мы та́йно образу́юще и Животворя́щей Тро́ице Трисвяту́ю песнь припева́юще, вся́кое ны́не жите́йское отложи́м попече́ние»[1].

И всё же лучшую и естественную связь с тем невидимым, неслышным и неосязаемым, которое есть и которое у неё не отнять, Марья Ильинична ощущала за городом, когда большие её глаза восторженно щурились, поднимаясь к огромному небу, или загадочно заволакивались, любуясь скромными молчаливыми перелесками, а губы шептали слова признаний и просьб или, когда никого не было рядом, разговаривали разговоры с ушедшими родственниками. От этого она ещё больше полюбила проводить время на даче, возвращаясь в свою новую стандартную двухкомнатную квартиру по нужде: помыться-постираться, посидеть с внучкой, когда просила Марина, или когда с внуками к ней из Питера приезжала Алёна, придумавшая отмечать вместе с мамой и её, и своё, и ребятишкины дни рождения.

Дачей Марья Ильинична называла десять соток не самой плодородной земли, на задах которой стоял крепкий туалет, построенный Фёдором, и выкрашенная нарядным синим цветом строительная бытовка, привезённая Петром. Эту землю для неё Петя выторговал у Фёдора. Заставил того получить новое правильное свидетельство о собственности на участок и сделать договор дарения — потрафил своему уязвлённому самолюбию.

Землица была в болотистом месте, дрянная, торф с суглинком, и давно запущена. Фёдор получил её в 94-ом году, когда брошенный продажной властью народ тревожно ожидал наступление голода, и напитанный страхами воздух накачивал настроения горожан спасать себя и детей, кто как может. Многие бедные тогда временно сажали картошку на пустующих полях, многие получили участки под садоводство. А жадные бедные ухитрялись оформлять на себя по несколько участков, надеясь потом землю продать.

У Фёдора тоже горели глаза, и голова была полна планами, — и картошку ему надо было сажать на бывшем колхозном поле, и деревья корчевать на своём участке, и обрабатывать его, и чего-нибудь построить дёшево, а ещё заработать, взяв при случае второй участок. Марья Ильинична в этих планах была ему не помощницей. Бедности она не боялась — никогда богато не жила, в голод же не верила, а в земле ковыряться не собиралась — с малых лет копалась с матерью на огороде, хватит.

Фёдор злился и, пытаясь доказать свою правоту, два года работал на своей земле один; очистил от подлеска и перекопал ровно половину участка, построил сарайчик для инструментов и туалет, как она запросила. Когда появился туалет, пришлось ей составить ему компанию, дать спине и рукам вспомнить лопату и мотыгу. Слава богу, второе её крестьянское приобщение продлилось ровно один сезон. Голод не наступал, благодаря чему мужнин интерес ковыряться в земле стремительно остывал, и с её помощью остыл совершенно. Года три ещё он ездил в те края, заделавшись грибником. Обегал за пару часов «грядки» — рядки бывших торфоразработок вдоль дороги, от автобусной остановки и до дачных участков, возвращался домой в обед, довольный, с корзинкой крепких черноголовых подберёзовиков, жёлтых моховиков или красных подосиновиков, и рассказывал, что его туалет и сарай стоят на своих местах, а вот земелька понемногу зарастает.

Потом разведанные мужем грибные места повытоптали, а автобусы стали ходить редко и медленно, были забиты под завязку дачниками, и грибной интерес Фёдора угас, благо у него появилось новое увлечение — моделирование самолётов.

Лет пятнадцать участок был позаброшен и дышал свободой, зарастая чем ни попадя. Они с Петей застали довольно печальное зрелище. Бурьян, кусты и поднимавшийся подлесок были всюду. Зато крепкого Фединого сарая не было — добрые люди разобрали его на доски. Один туалет остался, гордо выглядывая из окруживших его зарослей. Половина участка, не тронутая Фёдором, так и стояла в первозданном убранстве кривых берёз и тугой ольхи.

Петя принялся воодушевлённо рубить кусты, расчищая проход к туалету и рассказывая растерянно стоящей рядом владелице, что всё это ерунда, сделается и образуется, и что в любом случае землю всегда можно выгодно продать. Он говорил, как Фёдор когда-то, и так был в этот момент похож на него, что они оба у Марьи Ильиничны перепутались, голова её закружилась на свежем воздухе, и она чуть не упала в обморок, чего с ней никогда в жизни не случалось, если не считать токсикоза в далёкую первую беременность.

Участок Федин был в новой, прирезанной к старому кооперативу части, через дорогу от плотно составленных, летних по большей части, скромных домиков, которые уходили широким уступом в лес, народившийся вдоль насыпи от старой, без рельсов, узкоколейки. В новой части кооператива участки были вдвое больше, на многих устроились солидные дома — не такие серьёзные, конечно, как пригородные коттеджи, но очень даже представительные сравнительно с домиками советских времён через дорогу. Впрочем, хватало в новой части и брошенных участков, хозяева которых вроде Фёдора не появлялись много лет, создавая кооперативу головную боль. Женщина-председатель, дежурно пожаловалась Марье Ильиничне, что смогла взять с Фёдора членские взносы только за три последних года, а надо бы за пятнадцать лет. А потом расположилась к ней по-женски, призналась, как здесь тихо и хорошо сравнительно с городом, и искренно пожелала обустроиться и обрести возможность просто бывать на земле, спасаясь от житейских невзгод. Марья Ильинична заставила себя выслушать мечтательную пожилую даму со всей серьёзностью, даже не подозревая, как скоро начнёт думать похожим с ней образом. Глупость какая. Куда тут ей приезжать — в заросли, окружившие туалет? Когда ещё всё устроится? Да и устроится ли?

А устроилось на удивление быстро, за пару месяцев.

В чём Петя был не похож на Фёдора — в правильной оценке ничтожности собственных мускульных усилий. Жилы из себя он не рвал, использовал завязки со строительными компаниями.

Сначала два узбека с бензопилой попилили на участке всё под корень. Потом туда приехал бульдозер, за день выкорчевал пни, очистил и выровнял землю. Потом привезли бытовку со стройки, устроили под ней песочную подушку, а плотник соорудил красивое крылечко. Потом заехал трактор с фермы, перепахал землю. И, наконец, специальная машина вкрутила столбики под ограду, к которым прикрепили металлическую сетку.

Два года они с Петей дружно ездили на дачу на его машине. Тепличку поставили. Она сажала овощи и зелень, рассаживала клубнику. Он помогал копать и грабить. Кустов насадил на задах. По бокам — яблонь, слив и вишен, половину которых погрызли зайцы зимой.

А потом не любивший ковырять землю Петя придумал, что пора строить дом, и тут спросил себя, зачем ему всё это надо, если земля принадлежит Марье Ильиничне. Добавилось ещё то, что спать вместе они почти перестали. Марья Ильинична устала от Петиных ласк, охладела, уступала ему, закрыв глаза. На этом фоне глодавший Петю червячок жадности хорошо подкормился, а сам Петя, забыв про дачу, заговорил о размене квартиры, зачастил к своим ребятам и к жене, которая наверняка стала его до себя допускать.

Страдать о том, что Петя её почти бросил, или переживать по поводу разменянной своей квартиры Марье Ильиничне не хотелось. И Петю, каким бы он перед ней не проявился, жалела. Много он на неё времени потратил и сил. Сойдутся с женой обратно — их воля, а как не сойдутся? Тоже ведь неправильно мужику под шестьдесят крыши своей над головой не иметь.

Всякие эти успокаивающие размышления приходили ей в голову на даче, представляя житейские невзгоды обыкновенным делом, на котором жизнь не заканчивается. Прямо по мечтательной председательше выходило и как по писанному.

Единственная жалость была остаться без водителя. Самой надо было почти полчаса идти от дачи до шоссе, до конечной остановки редко ходившего автобуса, широкой просёлочной дорогой с глубокими сухими канавами по обе стороны.

Петя ещё прошлый год её возил иногда и забирал, а в этот уже не возит. Зять, правда, частенько выручает, если не работает. Зять на дачный просёлок ругается, зовёт дорогу стиральной доской, но это для машин она не ровная, идти по ней удобно, только далеко кажется, особенно с грузом.

Слева от дороги — тянущийся до самых дач берёзовый подлесок вдоль сухих насыпей и канав, по которым когда-то бегали грибники. Справа — болото с озёрами. Дачники и залётные горожане ходят на озёра рыбачить, а на болото — за ягодой. Оно спряталось за десятком присаженных временем рядков — торфяных полосок земли, узких, заросших колючим кустарником и отдельными сосенками, одинокими или по две с каждого края рядка, и кривыми берёзками. Рядки сосенок перемежаются канавами, затянутыми болотистым травяным ковром с открытой местами тёмной водой.

Покойник Фёдор ходил на это болото за клюквой. Однажды взял её с собой.

Он лез к болоту напрямки, через заросли и канавы, обходя самые глубокие места соединительными островками и переходами — то налево петлял метров на сто, то направо. Островки, переходы, полоски твёрдой земли, канавы — все они были похожи, Федя их не запоминал, просто пересекал в выбранном направлении, так что петлял каждый раз по-новому, как получится.

Марья Ильинична два раза провалилась в болото, пытаясь повторить козлиные манёвры мужа. Один раз она наступила на прикрытый гладкой корой трухлявый поваленный берёзовый ствол, не заметив, что Фёдор его перешагнул. Во второй, боязливо перебираясь по качающемуся мху к очередному бережку, поспешила выбраться и слишком широко шагнула. Задняя нога дотянулась до земли одним носком, соскользнула с уступа и провалилась, не достав дна. Пришлось выдергивать мокрую ногу из сапога и доставать его, полный холодной воды, отдельно.

На узких полосках твёрдой земли, которыми петляли они с мужем, попадалось много брусничных кустиков с тёмными глянцевыми листочками. Местами они были усыпаны мелкой суховатой ягодой, недобиравшей соков на слабой земле. Такую не насобираешь, но, пока ноги были сухими, Марья Ильинична ухватывала мимоходом горсть, наслаждаясь горьковатой сладостью. Иногда им попадались высокие кустики голубики с крупными дымчато-синими ягодами, в которых было много влаги. Их Марья Ильинична тоже отправляла в рот, пока не промочила ноги. И кислой клюквой-белобочкой напробовалась. Ягоды на качающемся мху канав казалось ей много, хоть садись и собирай, не слушая мужа, лезшего напролом к неведомым клюквенным полянам.

Болото, куда упрямо вёл муж, им вскоре открылось. Клюквы там действительно было больше. Они набрали, сколько хотели, но это получилось уже через не хочу. С мокрыми ногами женщина вся казалась себе мокрой, и ягод ей больше не надо было. Почти согревшиеся на болоте ноги желаний не поменяли. Так и запомнила — не хочу и не пойду больше за ягодой с Фёдором.

Вот и не ходила, а теперь и не доведётся. Умер её Фёдор. Один умирал. Жалко. И почему опять она стала считать его своим после похорон? Странно, но так получалось.

А не успела Марья Ильинична отойти от похорон Фёдора, как пришлось ей ехать хоронить тётку.

Тётка была последней родной душой после смерти матери, остававшейся на родине. Она жила в материной квартире, на которую разевали рот родственники давно ушедшего отца. Тётка была инвалидом, жила одиноко. Чтобы не соблазнять людей устроить её в дом престарелых, Марья Ильинична оформила половину квартиры на себя, а к тётушке наведывалась, показывая людям, что та не одна.

Скоро тётке будет полгода. Надо ехать, оформлять на себя её долю квартиры.

Когда Марья Ильинична хлопотала с материным наследством, хитроглазый мужик-нотариус неопределённого пенсионного возраста, всё обо всех в округе знающий и полагающий, сказал ей, намекая на тётку, что не прощается.

Говорят, он почти не изменился за десять лет. Не хочется ей встречаться с этим якобы проницательным хитрецом. Ну да ладно. Придётся потерпеть. Осень закончится, и Марья Ильинична поедет.

Осень в этом году хорошая. Тихая. Удивительная. Не холодная. Поэтому уезжать в город Марья Ильинична не спешит. Немного ковыряется в земле по инерции. Но больше любуется природой, замершей в осеннем многоцветье. По грибочки ходит. В болото за клюквой.

Всяких лесных ягод в этом году много. Клюквы тоже. Канцева собралась обеспечить ею и себя, и дочкины семьи, раз погода помогает. Ведь ей это не сложно. А вот когда задуют северные ветра, подмёрзнет болото, землю запорошит снегом, тогда и на родину можно будет поехать. Скоро уже.

2. На болоте

Фёдор приснился под утро. Он говорил, не размыкая уст. Лежал мертвенно бледный, с вытянутыми руками и прикрытыми глазами, как на похоронах, только без гроба. Просто лежал, непонятно на чём, как парил.

Марья Ильинична должна была ему ответить и совсем уже собралась отвечать, если бы не разбудившее её сильно стучащее сердце.

Сердце отчаянно колотилось, пока она пыталась вспомнить, о чём просил Фёдор, и разом остановилось, как зашлось, когда вспомнить не получилось.

Канцева открыла глаза. Прислушалась. Сердце билось ровно. Не пришло пока время идти к Феде. Да он и не звал. А чего хотел? О чём спрашивал?

С каждым днём утро всё заметнее уступало сумеркам, а вода в прилаженном к крыльцу рукомойнике бодрила не хуже, чем в морозные утренники.

Зайдя за вагончик, Марья Ильинична зачерпнула воды из бочки, поломав ведром набежавший к утру тонкий ледок, и заставила себя облиться. Холодная вода как обожгла. Накинув халат и похвалив себя за силу воли, совсем проснувшаяся женщина махнула рукой на причудливо очерченный кустами и деревьями видимый мир, расплывающийся в десяти метрах, как в тумане, и поспешила вернуться в тёплое жильё, дожидаться, когда на улице полностью рассветёт.

По разные стороны вагончика были устроены кухня и спальная с любимым старым диваном, а в прихожей, напротив входа, стоял небольшой экономичный котёл, который она топила дровами. Аккуратная труба уносила дым на улицу, почти не оставляя копоти внутри. Чистенькие покрашенные стены домика были тщательно прошпаклёваны, и, если не было морозов, тепла от пяти берёзовых чурок и часа вечерней топки хватало до следующего вечера.

Михаил Петрович Егоров, заходя за своей Шурочкой, дачной приятельницей Канцевой, каждый раз ходил кругами вокруг чёрного котла, цокая языком и сокрушённо повторяя, что их с Шурой дом так просто не натопить. У них был красивый деревянный дом, похожий на финский — через три улицы от участка Марьи Ильиничны, в старой части кооператива. Печки в нём не было — тридцать лет назад делать не разрешали, теперь не встроишь, а котлом, как у Канцевой, объёмное помещение устанешь топишь. Егоровы поэтому редко ночевали на своей даче, осенью не ночевали совсем — холодно и сыро.

Дачное хозяйство Егоровых тянула Александра Ивановна. Михаил Петрович работал из-под палки и норовил при случае сбежать, приезжая за супругой вечером. С Егоровыми можно было доехать до города, они всегда предлагали. Шура вообще Канцеву жалела, называла подругой и невзначай опекала, хотя самой Шуре тоже не больно кто помогал. Так что было с кем Марье Ильиничне поговорить, отвести душу, да и по грибы с ягодами сходить.

Грибной сезон теперь уже отошёл, лес был пуст, брусничник у болота обобрали, осталась одна клюква. Канцева три раза ходила за ней на болото; первый — с обоими Егоровыми, другие — с одной Шурой.

Они не лезли в болото напролом, прямо от дач, как Фёдор, а шли в обход, по натоптанной тропе, которую показали Егоровы. Оказывается, было несколько удобных заходов в болото. Тот, который выбрали, из далёких, но живописный — меж озёр. Далёкость, впрочем, была относительной. По расстоянию дальше, а по времени выходило одинаково, зато спокойно, красиво и без приключений.

Марья Ильинична договорилась с Шурой ещё раз сходить на болото на этой неделе, и три дня прождала попусту — Шура не приехала. Может, заболела, может, на мужа обиделась, может, у сестры проблемы — мало ли что. Если и сегодня её не будет, придётся идти одной. Надо прогуляться. Развеяться. А то уже Фёдор сниться начал.

Ждала подругу Канцева часов до десяти утра, два раза ходила к Егоровым — никого. Наконец, бросила в полинявший рюкзак кусок старого хлеба, несколько конфет-«ледяшек», бутылку воды и двинулась знакомой дорогой, ведущей мимо старого кооператива к насыпи бывшей узкоколейке. Справа от дороги против дачных домиков тянулась узкая полоса светлого леса, крепкие берёзы и сосны, хороший брусничник, обираемый в первую очередь. Меж деревьев вились лесные тропинки, сходившиеся за лесочком к ближнему заходу в болото, которое выглядывало из-за деревьев. Этот заход представлял собой утоптанную тропу, пересекавшую болотистые полянки. Глубокие канавы к этому месту заканчивались, тонуть было негде, но от того, что ноги мягко погружались в сотканный на поверхности болота травяной ковёр, затруднялась ходьба, и страхи провалиться не исчезали — а вдруг? Егоровы с Канцевой по этой причине ближний заход не пользовали. Однажды, правда, пришлось по нему выходить. Решили срезать знакомый путь, закружились в одинаковых полянках и выскочили на эту тропу. С грузом за плечами идти по прогибающемуся ковру тогда им совсем не понравилось.

Брусничник и лесок справа заканчивались перед развилкой дороги.

Марья Ильинична повернула направо, в сторону болота, под не опускающийся шлагбаум. Шлагбаум тут остался от предпринимателей, пытавшихся организовать правильную рыбную ловлю на озёрах. Дело это оказалось неприбыльным. Сколько-то ребята с ним помучились и бросили.

На дороге пошли ямы, сухие в этом годы, и скоро она подвела к съезду направо и вниз, откуда начинался заход в болото, и повороту направо, к ближнему большому озеру, с очищенной от леса площадкой, уставленной по выходным машинами. Прямо можно было идти дальше и дойти далеко, до действующей узкоколейки; с этого места дорога переходила в трудно преодолеваемую колею, по которой иногда только пробирались машины с высокой посадкой и полным приводом.

Женщина повернула направо, сошла вниз и оказалась на широкой тропе, ведущей в болото по плотной торфяной земле. Съезд сюда с дороги был обманным для машин — если только развернуться, хотя на одном колесе, на велосипеде или мотоцикле, вполне можно было ехать дальше.

Слева и справа от тропы начинались широкие серо-жёлтые болотистые поля, на которых уже можно было собирать клюкву. Иногда по ним ползали, выщипывая ягоду, отдельные сборщики, боящиеся отойти от дороги. Вот и сегодня две нагнувшиеся женщины покачивались справа, в самом центре одного из полей, ближе к видневшемуся за камышами озерцу.

Марья Ильинична уверенно шагала дальше, мимо скромных кострищ, переходя разбитые многими ногами в тягучую грязь низкие места по убитым дождями и морозами фанерным щитам и скользким брёвнышкам, поглядывая по сторонам на знакомые хилые деревца, краснеющие кустарники, щебечущих птичек-невеличек и на подступившие к тропе озёра, красующиеся тяжёлым и почти чёрным зеркалом спокойных вод, затянутых у берега робким ледком. День снова получался на загляденье тихим.

Хорошей твёрдой тропой было идти десять минут до поворота и десять минут после него. Ходьба была лёгкой, в радость, тянувшей поговорить. У Шуры обычно рот не закрывался на этом пути.

Сборщицы у дороги остались сзади, впереди и по сторонам никого не было ни видно, ни слышно. Марья Ильинична, мысли которой витали у земли, как птички, вдруг заговорила вслух.

— Вот, Фёдор, иду на твоё болото правильным путём. Буду рассказывать тебе о дороге, которую ты не знал. Ты вообще многого не знал. Молодец, конечно, что рвался узнать, но зачем всё напрямик лез, напролом? Шура говорит, что вы, мужики, потому и живёте меньше нас, что не хотите остановиться, когда что-то не получается, подумать, как-то обойти преграду. Шура мне сочувствует по-женски, я ведь теперь получаюсь одна. Хотя, как она со своим лентяем живёт, или как мы с тобой жили — упаси бог, мне не надо. Лучше одной.

— Я теперь, Фёдор, знаю, что была дурой, когда тебя проклинала. И ты был дурак, когда вёлся на женскую истерику. Сам понимаешь. Я знаю, что ты меня простил. Прости ты меня тоже, Федя, за всё. Не держи зла. Почему я знаю, что простил — поняла по твоему виду. Вот сегодня ты мне опять приснился, говорил, спрашивал. Не поняла я, чего ты хотел и о чём спрашивал. Намекнул бы, дал знак. А так не знаю, о чём говорить. Что придёт в голову, то и расскажу.

— Посмотри, подошли к повороту, — продолжала Марья Ильинична. — Три высокие берёзы. Здесь развилка. Налево надо пробираться через лесочек с цепляющимися побегами берёзок, там грибочки бывают, а дальше лесочка я не ходила. Прямо можно быстрее выйти на болото, но тропа скоро станет хуже, и тоже нужно с неё где-то повернуть на другую, чтобы не упереться в озеро. Мы с Егоровыми по ней однажды пытались выйти и не там повернули, запутались, закрутились с тропы на тропу и еле вышли, аж к брусничнику около дач, чуть не всё болото пересекли. Поэтому я здесь сразу поворачиваю направо, в обход, и иду между озёр.

— Деньки у нас стоят чудные. Осень удивительная. Не знаешь, к добру это или нет?

Канцева прислушалась, словно дожидалась ответа. Прямо перед её лицом, как играя, проскочила маленькая синичка. Где-то далеко галдели потревоженные галки. Слева, под берёзками, тянулись скромные брусничные кустики с сиротливыми ягодками. Подхватив несколько из них рукой, женщина чуть не наступила на крепкий жёлтый моховичок, словно просящийся, чтобы его подобрали. Справа, на чистом, без камышей, мысочке перед озером, скучали без удочек втиснутые в землю ветки-рогульки.

— Здесь очень красивые озёра, — мечтательно сказала Канцева, не дождавшись ответа. — Я их все перефотографировала во всякую погоду: солнечную, пасмурную, ветреную, тихую. Это как такая далёкая озёрная страна, представляешь? У нас был учитель рисования в восьмилетке, Павел Ефимович. Весь класс любил ходить на его уроки. Павел Ефимович был большой выдумщик и сказочник. Рассказывал, пока мы рисовали, о далёких чудесных странах, как будто путешествовал вместе с нами. И так ярко рассказывал, что можно было себе представить, как наяву, и горы, и море, и пустыню, и волшебных животных, и гадов, и хищников, и чудесных птиц, и морских чудовищ, и обитателей озёр и рек. Эти озёра вокруг, они как из озёрного края, который он выдумал. Представляешь, иду я тропой между хранящими много тайн замершими спящими озёрами — словно моя детская мечта взяла и исполнилась… В школьных мечтах я шла по чудесным странам вместе с учителем, не видя его, но зная, что иду за ним. И сейчас я тоже иду не одна, знаю, что с тобой, хотя не могу тебя увидеть.

— Этот Павел Ефимович, он нам казался старым, опытным, знающим и умеющим если не всё, то очень многое, а ведь был молод. Его жена тогда только родила второго ребёнка, мальчика, позволяла нам с ним нянькаться, катать коляску на улице. А старшая их девочка ходила во второй класс. То есть учителю нашему исполнилось лет тридцать пять, сорока ему не было точно.

Деревья вдоль тропы становились всё ниже, тропа начала сужаться, подведя женщину к очередной развилке, на которой надо было поворачивать левее, сходя с твёрдой земли на качающуюся болотину. Если заходить с противоположной стороны, от дач, здесь заканчивались тянущиеся вдоль захода в большое болото узкие ряды твёрдой земли с сосёнками, перемежающиеся затянувшими старые канавы болотинами с открытыми окнами воды в самых глубоких местах. Когда-то через эти рядки и болотины они лезли с Фёдором.

Марья Ильинична поначалу проскочила отворот, прошла по инерции прямо, через два рядка сосёнок, к знатной полянке вдоль тропы, на которой они собирали с Егоровыми ягоду в первом походе. Полянка начиналась высокой кочкой, месяц назад усыпанной, если всмотреться, матово отсвечивающей на солнце крупной бордовой с белым бочком ягодой, крепко держащейся во мху за длинные нитевидные стебли. В центре кочки была дыра от сгнившего здесь дерева, куда Шура боялась лезть руками. За высокой кочкой была вторая, поменьше, а вдоль следующего рядка земли с плотно стоящими друг к другу низкими сосёнками с молодыми нежно-зелёными иголками, перпендикулярно тропе в болото полупогрузился упавший ствол умершего дерева. Лежащее дерево вместе с кочками образовывало полянку с ягодой, плохо видной на солнце. Всю траву на этой полянке размером десять метров сборщики тогда тщательно переворошили пальцами, как граблями, быстренько накидав по ведру ягод, и, расслабившись, устроили тут же неспешное чаепитие с бутербродами, разговорами и блаженным вглядыванием в белые облака, медленно плывших по чистому голубому небу…

Сегодня солнца не было, ягоды были видны хорошо.

Канцева повесила рюкзак на торчащий выбеленный ветрами и солнцем высохший ствол, на сучок, который выдержал, не отломился. Пройдя старыми следами по вытоптанной полянке от кочки до кочки и до лежащего дерева и закидывая в двухлитровое пластиковое ведёрко отдельные поднявшиеся из воды ягоды, женщина убедилась, что здесь всё чисто подобрано. Сняла рюкзак с мёртвого дерева, дав тому выпрямиться, и, вернувшись к левому отвороту, продолжила путь, огибая озеро.

— Видишь, Фёдор, какая тут натоптанная тропа, — вспомнила она про невидимого спутника. — Вдоль неё тоже ягода лежит, но мелковатая, такую долго собирать, сам меня учил. Я уже ходила тут в этом году, но собирала ягоду прямо у тропы, на высоких кочках и на полянке за ними, сейчас покажу. Здесь недалеко, переберусь вот через канавку по двум поваленным берёзкам, потом пройду по болотине между двумя крайними рядками, возьму левее и выйду на открытое болото, на основную тропу вдоль крайнего ряда — не тропу, а целый шлях. Сколько отсюда этой ягоды люди потаскали? Каждый день ходят, и все с ягодой возвращаются. Сегодня что-то мало сборщиков. Это хорошо. А то бы смотрели на меня, как на чумную, думали бы, что заговариваюсь.

Через пять минут Канцева вышла на открытое пространство и доложила мужу:

— Вышли. Посмотри на болото. Видишь, там, впереди, островками, кочками и отдельными берёзками уходят от рядков в болото линии, по которым сподручно заходить, потому что ноги проседают не глубоко? Мы с тобой ходили, наверное, по третьей линии. Видишь, на ней два маленьких острова и один большой, с высокой сосной, где мы останавливались, пили чай, а я отжимала носки и колготки. Ближняя к нам линия самая короткая. Там кочки, деревца, один островок с соснами, за ним камыш и озерко. Подальше, в центре болота, уже не озерки даже, а озерочки. Чем дальше, тем они меньше. Поэтому линии становятся длиннее. По второй мы с Егоровыми прошлый раз ходили. Третья, наша, совсем длинная. По ней, может, от островка к островку получится перейти всё болото поперёк от края до края. Если не получится, то по следующей, четвёртой линии точно удастся.

Медленно перебирая ногами по качающемуся под тяжестью тела болотному ковру, Марья Ильинична подошла к высоким кочкам, устланным мелкой розовой клюквой, и показала своему незримому спутнику потоптанную ею в прошлый приход полянку, где ягоды были того же сорта, но крупные в траве, быстро наполнившие посуду.

Редкие среди мелочи крупные ягоды попадались ещё и на мху, спускающемся от твёрдой земли крайнего рядочка. Нагнувшаяся Канцева попробовала покидать их в свою посуду и быстро раздумала — не наберёшь, мало.

Рядок сосен выдавался к второй поперечной линии мысом с берёзкой и тремя сосёнками, где были глубокие места, по колено. Канцева пересекла мысок, осторожно ступая близко к обобранным кочкам и деревьям, прошла хорошо потоптанные поляны с мелкими кочками и, дойдя до третьей линии, свернула со шляха в болото, перебираясь от одного сиротливо торчащего из болота дерева к другому и от острова к острову, мимо полянок, помеченных повязанной на дереве тряпкой или одетой на сук вверх дном пустой пластиковой бутылкой.

Она оставила пока разговор с усопшим, уступив охотничьему азарту. Клюквы вокруг на первый взгляд лежало много, но опытную уже добытчицу она не устраивала. То ягода была мелка, то недозрелая, то сорт не нравился, то бледная, то мягкая, то всё сразу. Женщина обошла уже три острова на линии, нигде не смогла задержаться и подумывала, как бы не остаться сегодня пустой. Попадались, правда, отдельные пропущенные кочки с доброй ягодой, которая ей подходила. Благодаря им, она всё-таки накидала за час, пока рыскала, первое своё ведёрко, два литра, но уроком для неё было пять таких, разве ж наберёшь?

Марья Ильинична выбралась на остров, на клочок твёрдой земли с десятком низких деревьев, сосёнок и берёз. Берёзки потеряли ещё не все листочки, совсем не по сезону. Середину острова занимали низкие кустики брусники с гроздьями мелких ягод и паутиной между ними. К бруснике присоседились три болотных моховика. Один с большой шляпой, наверняка червивый.

Вспотевшая Канцева выпила воды, сняла кофту, высыпала ягоды из ведёрка в пакет, повесила рюкзак и кофту на берёзу, на уровне глаз, слезла с острова и направилась к линии берёз, растущих прямо в болоте, вдоль заросшего камышом озерка. Интуиция её не подвела. У берёзок нашлась неприметная полянка, метров пять на десять, с прятавшейся в траве ягодой, которую можно было просто выбирать растопыренными пальцами на ощупь.

Она быстренько накидала второе ведёрко, ещё одно, потом принесла на полянку пакет, чтобы не бегать лишний раз на остров, и, как загадывала, набросала ещё два ведёрка крупной, как вишня, бордовой и не мягкой ягодой, на которую глаз радовался. По горячечной инерции раскрасневшаяся от азарта женщина принялась набирать и шестое ведёрко, но тут полянка обобралась, ровная одна к одной ягодка закончилась, Канцева сразу почувствовала натруженную поясницу, распрямилась и успокоилась.

Вернувшись на остров, она осмотрелась по сторонам. Болото уже не было совершенно безлюдным. По исхоженным полянкам у рядочков сосен ползали, громко разговаривая, две пожилые женщины в белых платочках. Они перекликались с третьей, убежавшей к следующим ягодным полянкам, за четвёртой линией. От острова до женщин было далеко, но по одежде и голосам Марья Ильинична их признала. Дачницы, торгующие клюквой. Они почти каждый день бегают на болото большой компанией, человек пять или шесть. Остальные, наверное, поотстали от этой тройки, сидят где-нибудь рядом с дорогой.

По другую сторону острова, почти в центре болота, ковырялись женщина в голубом спортивном костюме и мужчина в чёрном, поблескивающий лысиной. Эту пару Канцева не знала.

От них прямо к ней шёл мужик в стариковской кепке и высоких до пояса зелёных болотных сапогах. Мужик лез прямиком, не выбирая пути, иногда проваливаясь глубже колена, словно проверял своё облачение.

Марья Ильинична сначала хотела подождать, пока он пройдёт, потом передумала. Поела, попила, всё сложила, и рюкзак за спиной — чего ждать? Пусть обгоняет.

Он поравнялся с ней примерно на полпути к сосновым рядочкам. Щупленьким оказался, усатым, с загоревшим морщинистым лицом, явно старше неё и лёгок на ногу, несмотря на свои тяжёлые сапоги и увесистый рюкзак.

— Много в этом году ягоды, — сказала Марья Ильинична для приличия, пропуская дедка вперёд.

— Много, — согласно прищурился он. — Но мелковата. Крупной мало, искать надо.

— Я с другой стороны иду, — небрежно махнул старик в сторону далёкой узкоколейки, — там то же самое. Завтра далеко не пойду, по рядкам буду собирать.

На тропу он не встал — как шёл, так и полез через сосенки прямо к дачам. Осталось Марье Ильиничне отбрести подальше от женщин и можно будет договорить с Фёдором — подслушивать некому.

Тишина над блеклым, словно стесняющимся собственной простоты болотом кружила ей голову непостижимым волшебством.

Большое открытое пространство не мешало небу показывать свою неоспоримую власть над землёй. Серое, ровное, небо казалось не низко и не высоко, затянувшие его облака как остановились. Корявые белые мёртвые стволы с обломанными ветками уставились вверх, как слепые. Длинные сосновые иголки расправились во все стороны и точно опирались на густой воздух, завораживающий запахом болотных трав. Мелкие птички, мельче и стремительнее воробья, стремительно вылетали из теряющих листву кустов и, тренькая, пропадали среди зелёных иголок. Чёрные галки и сизые вороны сопровождали любое движение на земле, покрикивали свысока, по-хозяйски перелетая с дерева на дерево. Высоко прокурлыкали журавли, заставив поднять голову. Птичий клин был мал, как разорван. Семь журавлей, два на одной стороне, пять на другой, подзывали восьмого, который отставал…

— У меня тут подруга появилась, Шурочка Ивановна, — заговорила Канцева, решив, что отошла по тропе достаточно. — У неё есть сестра, которая не работала, удачно вышла замуж за офицера в Ленинграде, и жила за мужем богато и счастливо, чему Шура завидовала. Сама Шура парикмахер, мужской мастер, давно на пенсии, но продолжает стричь знакомых за денежку. Она всю жизнь работала, много рассказывала мне, как было раньше: как парикмахеров держали в тонусе, как их учили, переучивали, в конкурсах заставляли участвовать, как они пытались шабашить мимо кассы и ревизоров — много чего. Что она ни делала, никак не удавалось ей разбогатеть. При буржуях тоже ничего не получилось. Наслушались девчонки про приватизацию и ваучеры, организовались по Шуриной инициативе, захотели стать хозяйками в своей парикмахерской — кто же им даст? Аренду им не продлили, и они сдулись. А потом на этом бойком месте новый человек, хозяин, организовал другую парикмахерскую, и многие несостоявшиеся хозяйки пошли к нему работать за копейку.

— Сестра Шурина с мужем в это время тоже решили попробовать разбогатеть. В Питере у них была большая трёхкомнатная квартира. Они её продали, приехали сюда, купили квартиру здесь, а оставшиеся деньги попытались приумножить торговлей. Тогда ведь все торговали, у кого были деньги. Кто-то богател, а кто-то прогорал. Они прогорели. И муж сестры не то, чтобы принялся выпивать, но стал заглядывать в пивную. Он высокий был, стройный, за справедливость стоял, нравился Шуре и на неё, как ей привиделось, стал поглядывать.

— Сладиться они не успели, — продолжала рассказывать Марья Ильинична, — его зарезали. Вступился за кого-то в пивной и не дошёл до дома. Шура решила, что это ей урок — не завидуй и не зарься. И теперь у неё к своему мужу на шее сестра ещё добавилась. А сама Шура тоскует, пытается понять, какой был смысл в её жизни. Верующей она стала, в церковь ходит свечки ставить. Батюшку спрашивала про смысл, он ей толком не разъяснил. И я не могу ответить. Я в своей жизни тоже смысла не вижу. Шура хотя бы всегда сама себя кормила. А я со своим дипломом проектировщика и умением считать и чертить стала никому не нужна, должна была слушать от тебя, что денег в дом не ношу, и помалкивать. Потом Петя появился, высокий, представительный, не то, что ты. На работу меня устроил. Любил меня. И я ему всё, что тебе не получилось отдать, отдавала.

Рассказывая, Марья Ильинична прошла всю качающуюся болотину, добралась до развилки троп, почувствовала под ногами твёрдую землю «озёрного края» и шла уже меж тёмных и сонных озёр.

— Я вот всё к чему подвожу, — продолжала Канцева, подтянув к плечам свой мешок, — ты хитро, конечно, придумал с деньгами и квартирами, чтобы разбить меня с Петром. Так вот правильно это или нет? Вроде бы я тебе стала не нужна. Ты и забыл про меня со своими самолётами, пока про Петю не узнал. Позавидовал? Зачем? Без толкового мужика мне совсем тяжело было, караул. А Петя к этой жизни смог хорошо приспособиться. И ко мне он хорошо относился. Если бы не эти дурацкие деньги, жили бы с ним душа в душу, богато и счастливо, как любая баба мечтает.

— Так что же ты мне на это, Федя, ответишь? — спросила Марья Ильинична. — Молчишь? Всё молчишь… Ну да, как ты ответишь… А самой ответить мозгов у меня не хватает. Так и живём.

Марья Ильинична замолчала и задумалась. Слова не складывались так, как она хотела. Уводила её кривая от того, о чём она много думала после смерти бывшего мужа и чем пыталась с ним поделиться. Был бы он жив, мог бы попробовать понять её без слов, по глазам. А теперь надо ей подыскивать слова, которые не подыскиваются.

О чём же Канцева хотела ему рассказать? Наверное, о том, что стала верующей. Но не бездумно верующей, как Шура, во спасение и избавление от грехов. Смерти Марья Ильинична не страшилась, а спасаться хотела только в том случае, если поймёт, — будет кому, кроме неё, от этого польза или не будет?

Она уже давно призналась себе, что все её беды полностью или большой своей частью проистекали от пустых желаний казаться лучше других и от внушённого себе убеждения, что она хорошая, а другие плохие, источник обид, бед и несчастий. Поумнев, она заметила, что когда пересиливает желание искать в первую очередь свою пользу, то многие люди вокруг неё будто преображаются, предстают в другом свете, лучше, чем она о них думала. Радостно от этого на душе, жить хочется.

Марья Ильинична наивно решила, что в церкви, в кругу людей, призванных заботиться друг о друге, душе будет ещё радостнее и спокойнее, но не нашла того, чего ожидала, и хотела спросить мнения Фёдора, почему. Главное, она не понимала, почему память людей так коротка, что выйдя из церкви, многие забывают, о чём молились? Какой тогда смысл в заявляемой себе и другим праведности, и чем такая праведность отличается от желаний казаться, а не быть, принёсших ей лично одни несчастья?

Она бы хотела сказать Фёдору, что не понимает, зачем в мире устроено жить неправедно, под вечным страхом судного дня, когда можно вместо царства антихриста строить царство любви? Если построим праведное царство, то и наказывать нас будет не за что — так почему не строим?

И ещё она хотела сказать Фёдору, что её церковь всегда с ней. Что у этой церкви необозримый купол — небо, а место для молитв — вся земля. И что не совершают в ней тайных ритуалов, недоступных для общего понимания. И не хотят бояться Его пришествия.

Вот, что она хотела сказать Фёдору и не сумела выговорить. А жаль. Фёдор ведь ближе к Нему, помог бы, походатайствовал.

3. Родина

Рано утром в кухне оживал радиоприёмник, включённый на полную громкость. Перед началом трансляции он недовольно шипел, а ровно в шесть часов выдавал первую торжественную ноту гимна Советского Союза, пугавшую чутко дремавшую Машу. Встрепенувшееся спросонья девочкино сердечко вместе с рассыпающимся звоном тарелок и тревожным боем барабанов успокаивала блаженная подсказка, что вставать ей пока не время, спать можно ещё целый час. С закрытыми глазами она терпеливо слушала гимн, под который заснуть было невозможно; засыпала после него — под громкие мамкины стуки кастрюльками, хлопанья дверок кухонного стола, и под шаркающие по комнате шаги и надсадный кашель отца, выходившего курить на балкон.

С кровати Машу поднимал другой гимн, поселковый, исполняемый местным народным хором:

«Край родной берёзовый,

Вечной жизнью сложенный

Нас зовёт на важные дела…»

Слова этого гимна написал учитель рисования Павел Ефимович, а музыку — дядя Миша, невысокий лысеющий еврей с вытянутым лицом, мясистыми ушами, весёлыми глазами и безостановочными суетливыми движениями, гармонист, руководитель хора и директор дома культуры в одном лице…

Радио на кухне, которое всегда было включено и которое, замотавшись, забыли ночью выключить, разбудило Марью Ильиничну гимном, как в детстве. Пока женщина соображала, что к чему, пока вставала и шла к приёмнику, чтобы убавить звук, гимн почти доиграл. «Спи», — приказала она губами Марине, всполошено поднявшей с подушки тяжёлую взлохмаченную голову. Дочь согласно опустилась и закрыла глаза. Зять даже не пошевелился, спал, как убитый.

Марья Ильинична присела на скрипящую тёткину кровать, соображая чумной, полной всякой всячины головой, куда сегодня бежать и что делать. Вспомнила, что после восьми часов им надо идти к Паше. Решив, что детям можно ещё часок поспать, пока она будет собирать завтрак, женщина пошла на кухню, прикрыв за собой дверь…

Их поездка случилась вдруг, как на пожаре, за неделю до Нового года — зять по-другому не умеет. В среду позвонила Марина, а в четверг после работы к ней явились оба. Сказали, что зима всё-таки придёт и снега навалит, как раз на новогодние праздники. И если ехать, то нужно сейчас ехать, пока дороги сухие.

Жаль, что на родину Марьи Ильиничны теперь не добраться на поезде — оставшиеся редкие украинские составы и единственный брянский поезд, который сделали скорым и фирменным, на станции больше не останавливаются. А мучиться на электричках с пересадками или пытаться попасть на чадящий автобус из Москвы, который ходит два раза в неделю, — полжизни отдашь, пока доедешь. Вот почему Канцева просила зятя отвезти её на машине и вот почему не могла отказать, раз он согласился, да ещё взял ради неё отгулы.

Они выехали субботним утром, до рассвета. Столицу объехали через Волоколамск, Можайск и Верею — городки, славные когда-то, по словам любознательного зятя, Кремлями. Дорога пересекала тёмные подмосковные леса, шла вдоль живописных водохранилищ. Зять ехал не быстро и ровно, дорога ему нравилась, по какой причине его жена с тёщей мысленно радовались вместе с ним и даже больше него. На киевской бетонке машин добавилось, и ровная их езда поломалась, но всё равно пути получилось не больше семи часов, так что до места успели добраться с наступающими сумерками.

На последних километрах от станции до посёлка Марья Ильинична припомнила, как ездила к матери с маленькой Маринкой и Федей.

Вечером они выезжали на электричке до Москвы. Ночью садились на одесский поезд, устраивая Маринкину коляску в тамбуре под бурчанье проводницы. Коляска была зелёного цвета, вельветовая, местами потёртая, не новая — новую покупать было слишком дорого, зато импортная, немецкая, с не разбитыми ещё белыми колёсами, обеспечивающими плавный ход.

На свою станцию Канцевы приезжали рано утром. С поезда, кроме них, сходило ещё несколько человек. Почти всех забирали родственники или знакомые на старых «Жигулях» и мотоциклах «Урал» с коляской.

Первый автобус до посёлка надо было ждать больше часа. Канцевы не ждали, бодро шагали по пустой дороге, толкая коляску с дремлющей дочкой в гору. Воздух дышал сыростью, был свеж и прян. Ухвативший низины молочный туман прибивался к обочинам и уплывал, прячась в хмурый лес, разбуженный птичьими трелями, — не выспавшийся и словно замерший в ожидании скорых солнечных лучей, чтобы согреться.

Феде нравилось возить с собой коляску. Одну дорожную сумку можно было поставить вниз в решётчатую корзину, вторую водрузить сверху на ручку, — и шагай себе свободно, наслаждаясь близостью природы.

Пешком от станции до посёлка было около часа, обратно, вниз, минут на десять быстрее. А на машине — пять минут, за которые Марья Ильинична не успела толком рассказать дочери, как родители её возили к бабушке.

Тем более не успела она рассказать про обидные слова, которые услышала однажды в поезде на обратном пути.

Обратно Канцевы ехали днём, так было удобней. Плацкартные вагоны были заполнены расположившимися по-домашнему издалека едущими людьми. Пассажиры колготились и много ели — жирное и всё подряд, щедро родившее и вскормленное нянькой Украиной. В памяти Марьи Ильиничны от этих поездок остались запахи домашних котлет и колбасы, варёных куриц и яиц, сала и лука, а ещё вид мужских и женских, толстых и тонких жирных пальцев, отправляющих пищу в рот. И слова одной из насытившихся попутчиц, школьной учительницы, занявшей своими припасами весь столик. Узнав название станции, где сели Канцевы, учительница сказала: «Россия уже. То-то чувствую, дермецом потянуло».

Марья Ильинична до сих пор помнила, как ей стало жарко после этих слов и как сильно стучало в голове, чуть не раскололо её, как орех. Когда-то она уже пыталась рассказывать своим девчонкам о тех ощущениях, но безуспешно, — ей всегда не хватало точных слов.

Та резанувшая по женской душе обида, которую она хотела объяснить своим детям, если бы нашлись слова, была обидой матери и, в то же время, за мать, которую стыдятся родные дети. За постаревшую, потерявшую привлекательность, ослабевшую мать, не способную вкусно накормить, — мать, за которую стыдно, и которую хорошо бы поменять на молодую, здоровую, красивую и обещающую сладкие коврижки мачеху.

Марья Ильинична тогда всей душой почувствовала почву для готовящегося народного предательства. Почву, соблазнившую не одну неведомую ей далёкую окраинную власть, а простых и вроде бы образованных людей, устыдившихся своего родства с такими, как она…

В посёлке выгрузившихся из машины путешественников встретила опустевшая тётушкина квартира, дышащая старостью всей своей обстановкой, от потемневших окон, бумажных обоев, белёного потолка и обшарпанных деревянных полов до скромной рассохшейся мебели, видавшего виды постельного белья и старушечьих вещей, сгруженных валом в закрывающийся на гвоздь шкаф. Всю тёткину обстановку и все её вещи по-хорошему пора было отправлять на помойку и начинать ремонт квартиры, как сказал зять. Разумом Марья Ильинична понимала, что он прав, но ей казалось, что в доме ещё витает тётушкин дух. Квартира пока была чужой, она не чувствовала себя в ней хозяйкой и медлила с решительными действиями.

Усталости после дороги не было, сидеть в четырёх стенах весь вечер не было резона, и Канцева повела детей к Паше, Маринкиной крёстной, дальней своей родственнице и однокласснице. В детстве они почти не разлучались и в школе, и на улице, и между девчонками установилась невидимая доверительная связь, которая напомнила о себе прошедшим летом, когда Паша помогала Марье Ильиничне с похоронами тётки.

К Паше гости шли за здравием, а застали у неё горе и суету. Вот-вот должны были привезти в посёлок Петю, двоюродного Пашиного брата, ровесника и уличного товарища девчонок по детским догонялкам, самого доброго мальчишку в компании. С тех пор, как Петька поступил в военное училище, Марья Ильинична ни разу его не видела, но каждый раз ей кто-то в посёлке о нём рассказывал. Последней, летом, впечатлилась Паша, принимавшая редко приезжавшего в гости Петра у себя. Всё в его семье было хорошо, дети устроены, все живы-здоровы. Всю жизнь он прожил с единственной женой, что для Паши казалось чудом. Ведь оставшиеся жить в посёлке одноклассники переженились по несколько раз и друг на друге, словно менялись спутниками по кругу. Марья Ильинична запуталась в Пашиных объяснениях, кто с кем развёлся и на ком женился, кто у кого бывший, а кто настоящий, и какие от кого дети. Сама Паша тоже всю жизнь активно искала своё счастье: три раза официально замужем, дети от разных мужей, — и не нашла, позавидовала Петиной жене. Вот почему теперь глаза у Паши коровьи, виноватые, и плечи поникли, как будто сама без мужа осталась. Почему Марья Ильинична так подумала про подругу, потому что её сердце ёкнуло летом подобным образом. Тоже тогда размечталась под лёгкое домашнее винцо и Пашин рассказ, как могла бы сложиться её жизнь с Фёдором.

Петя говорил, что собирался вернуться в посёлок. Вся Петина родня тут жила. Там, где он осел, в далёком городе, бывшем последнем местом его службы, ни у него, ни у жены родных не было, да и дети от них поразъехались. Оставалось ему оформить вторую, гражданскую, пенсию в конце года и можно было собираться домой, продавать нажитую недвижимость. Не успел. В гробу возвращается…

Петю должны были привезти к старенькой, плохо видящей и слышащей матери. Её берегли до последнего, сказали только накануне. И не ожидали оказавшейся в старушке крепости. Она почти не плакала. Как будто сама уже догадалась. Когда сказали, переоделась в чистое. Прибралась дома с Пашиной помощью. Комнату сыну приготовила. Составила табуретки под гроб. Попросила привезти к ней монашек и купить свечек. Ночью будут читать.

Похороны назначили назавтра. Паша была в подходившей ей роли распорядительницы. Посылала многочисленных родственников кого куда. Марья Ильинична с Мариной тоже включились в эту круговерть. Пробежались по магазинам в поисках полотенец. Потом еду помогали готовить. И даже зятя приобщили к общим заботам, помогать с могилой мужикам, которые, померив размеры гроба, поздним уже вечером пришли к Паше. Размеры оказались больше тех, под которые копали могилу. Мужики решили срочно подкапывать, не дожидаясь утра, как их не отговаривали. Нашли свет, взяли лопаты и помчались в ночь на кладбище.

В общем, ушли приезжие от Паши поздно, уставшие, получив команду собираться завтра к восьми часам у Петиной мамы…

Семичасовые поселковые новости Марья Ильинична слушала вместе с проснувшимися и подтянувшимися на кашу Мариной и зятем. Песню про берёзовый край, которую она ждала перед новостями, потому что хотела вспомнить слова, по радио не передали. Скучно и наскоро изложили поселковые события, среди которых интересных не было, и переключились на рекламу лекарств.

Затемно, без пяти минут восемь, они вошли в белую хату Петиной мамы. Строгая Паша, в чёрном платье, подвязанная чёрным платком, уже хлопотала на кухне, варила лапшу с курицей. Марью Ильиничну она попросила разложить по пакетам полотенца, предназначенные близким родственникам покойника, и его большие фотографии в рамках.

Из комнаты, где покойного отчитывали монашки, придерживаясь рукой за стенки и аккуратно перешагивая пороги, подошла хозяйка — посмотреть, кто пришёл. Старушка была не маленькая, ростом с Марью Ильиничну, голову держала прямо, вглядываясь мало что видящими бесхитростными глазами. Выражение лица её было умиротворённо, спокойно и уверенно, как у знающего свою цену человека, совершенно готового и приготовившего всё необходимое для предстоящего тяжёлого дела. Канцева взяла руками её крупные, с вздутыми жилами руки, хотела обнять, но не посмела. Паша ей говорила, что Петина мама раньше была очень властной. Она и в старости никого не слушала: не хотела переходить ни к кому из двух живших в посёлке сыновей, оставалась в своей хате и управлялась одна. И никто, кого спрашивала Марья Ильинична, не мог назвать её отчества, знали только имя.

— Монашек надо покормить, — сказала баба Ульяна Паше.

— Сейчас, тётя. Лапша доваривается. Сейчас позову. Пусть пока салат кушают. Салат готов.

Монашки отчитывали в зале, кажущимся большим от отсутствующей мебели — одна кровать с железной спинкой, комод, да стол, покрытый зелёной скатертью с кистями. Три бабушки в тёплых разноцветных кофтах и чёрных платках сидели за столом и дружно, в два и три голоса читали двухцветный «Псалтырь». Горящие свечи курили дымок, пропитавший за ночь комнату и выползавший в соседние. К запаху расплавленного воска добавлялся слащавый запах благовоний, шедший от закопчённого блюдечка.

В следующей за залом маленькой комнате стоял гроб, головой к окну. Тут же прислонили к стене крышку с большим жёлтым крестом и прибитой к ней офицерской фуражкой.

На подоконнике, перед фотографией покойного чадила свеча. К стенам жались пустые табуретки. На двух первых сидела, держа Петю за руку и причитая, старшая его двоюродная сестра, рядом с ней — Петина супруга Катя.

— И что же ты, Петя, наделал, — почти напевала навзрыд сестра. — На кого ты оставил Катю? Что ей без тебя делать одной?

В гробу лежал крупный мужчина в синем кителе. Недвижное белое лицо с носом «картошкой» и широкими усами равнодушно смотрело закрытыми глазами вверх. С него недавно сняли восковую маску, устроенную в далёком морге, чтобы защитить до времени приятность мягкой кожи. Теперь освобождённая обескровленная кожа начинала дубеть, меняя линию губ, поднимая вверх их уголки и всё отчётливее складывая то ли виноватую, то ли ироничную улыбку.

После девяти часов начал прибывать народ. Женщины присаживались у гроба. Мужчины, постояв в сладковатой атмосфере, выходили на улицу. Катя, как заведённая, пересказывала вновь прибывшим, как Петю хватил удар, как исчезала надежда, что он поднимется, как её ломало и крутило дома, до обморочного состояния, когда он умирал в больнице, и как она боялась туда позвонить, зная, что ей ответят. Рассказ Катин сопровождало тягучее отчитывание в три голоса, дружное и сильное после еды и в виду скопления людей.

Несколько раз с шумом заходили братья Петра. Снимали шапки, подходили на минуту к гробу, трогали неживые руки и лоб, утирали пятернёй глаза и шли прочь, вспомнив или придумав себе новое задание. С ними увязывался зять Канцевой. Они уже два раза были на кладбище, отвозили лопаты и забрали доски с брезентом, которым укрывали могилу от возможного дождя. Уточнили у батюшки время отпевания. Наломали и привезли из леса ельника. Дел разных было много, хотелось ничего не забыть, ничем не обидеть брата.

Приближался час выноса. Баба Ульяна прошла по стеночке через зал и комнату с гробом в маленькую светёлку за занавеской, где были кровать её и шкафчик с вещами, вышла на люди в длинном платье и нарядной кофте.

Марья Ильинична одела юбку, которую ей выделила Паша. Она приехала, как было удобнее, в брюках. И юбки с собой не взяла, потому что не собиралась заходить в местную церковь. А не собиралась заходить в церковь по причине сложившегося летом мнения о стяжательстве местного священника. Требы тут были дороги. Многие люди вроде Паши предпочитали ездить в деревни, где подешевле, за двадцать и тридцать километров от посёлка. Вид новенького кирпичного забора, огораживающего большой участок поповской земли с современным двухэтажным коттеджем и многими пристройками, и, вдобавок, стоящая у ворот большая чёрная машина только укрепили мнение женщины.

В заполнившейся людьми хате стало душно. Неживой дух курящихся благовоний и горящих свеч тяжелил голову. Хотелось уже на свежий воздух, к жизни.

Марья Ильинична вышла на улицу, оглядела себя.

Юбка, которую она одела, была синего цвета, ниже колен, вылезла из-под куртки на две ладони и не гармонировала ни с курткой, ни с чёрными брюками. Выглядеть чудно на людях было неловко. В силу чего, из духа противоречия, она решила пока не подвязывать на голову платок, сунула его в карман. Зато вышедшей следом Марине она платок подвязала, спрятав узел и аккуратно убрав волнистые волосы дочери назад.

В распахнутую калитку зашла, опираясь на палку, маленькая, согнувшаяся в поясе старушка, почти горбунья. Здороваясь, она поворачивала голову в нужную сторону, поднимая лицо вверх. Около Марьи Ильиничны горбунья остановилась, как запнулась перед выпущенной на брюки юбкой. Она подняла на Канцеву живые блестящие глаза, поклонилась женщине чуть не до земли и перекрестила с чувством:

— Я тебя вижу в нашей церкви, милая. Спасибо, что заходишь. Храни тебя господь!

Марья Ильинична вздрогнула и от поклона, и от неожиданных слов. Старуха явно ошиблась, попутала. Она один раз только и была в их церкви, когда тётку отпевали.

Горбунья между тем продолжила свой путь, достучала палкой до крыльца и раскланивалась там с потянувшимися из дома женщинами.

Улицу перед хатой заставили машины. Уже и приспособленный под катафалк «Транспортёр», на котором Петра привезли в посёлок и повезут на кладбище, давно дожидался. И заказанный автобус приехал.

Наконец, стали выносить. Погрузили многочисленные венки, корзины и вазы с искусственными цветами, гроб с табуретками, крышку гроба, расселись по машинам, в автобус и катафалк, поехали.

Ехали мучительно медленно, старушечьим шагом; тянули время, как услышала Марья Ильинична, до переназначенного священником — чтобы не пересечься с крестинами. С темпом малость перестарались. Батюшка уже ждал процессию, стоя на крыльце церкви, и призывно махал рукой, командуя заносить.

Поселковую церковь восстановили и отреставрировали несколько лет назад; сработали качественно, жёлтая краска стен церкви с колокольней не потускнела, радовала глаз как новая. Иконы и внутренняя роспись стен были исполнены в стиле лёгкого воздушного новодела — всё это вместе с потоками белого света, которого днём было много, ощутимо поднимало дух, кардинально отличаясь от приземлённой атмосферы древности, окутывавшей Марью Ильиничну в старой городской церкви со старинными иконами под стеклом и царящим полусумраком, скрывающим загрязнённость стен. Летом у женщины не получилось рассмотреть искусную простоту современного церковного убранства, не до того было. Теперь она собиралась наверстать упущенное.

Поп был молод и женоподобен — пухл, белолиц, розовощёк, с русой бородкой и большим животом, который не скрыть праздничной ризой, широкой лентой епитрахили и наперстным крестом. Несмотря на оплывшую фигуру, двигался он быстро и распоряжался уверенно и точно. Гроб указал установить в центре, головой к выходу, ногами к иконостасу. Толпу провожающих выстроил за гробом полукругом, так что все, включая лежащего, оказались обращены лицом на восток. Пока люди разбирали свечи и бумажки, принёс и установил по обе стороны от ног покойного два высоких золочёных подсвечника, разжёг кадило, подложил в него кусочек ладана, грозно, насколько позволял его немужественный вид, оглядел присутствующих и, не тратя даром времени, запел неожиданно чистым высоким голосом, ходатайствуя о прощении грехов и упокоении в Царстве Небесном новопреставленного раба Божьего Петра.

Всю светлую церковь наполнил мощный сочный голос батюшки, мерно обходящего гроб и окуривающего благовонным духом замерших на месте родных и знакомых усопшего. Марье Ильиничне показалось, что одухотворённый словом воздух по ходу движений словно закручивает пространство в невидимые спирали, по которым поднимается вверх, к белому свету, стремясь достичь неведомых пределов.

Священник отрабатывал положенное добросовестно, не пытаясь укоротить обряд. Читая стихиры и канон, он иногда задыхался на протяжной высоте, позволяя дотянуть песню выстроившимся в ряд бабушкам-монашкам и примкнувшей к ним горбунье. Монашье пенье было старательно, но безыскусно. Горбунья к тому же спешила, не попадала в такт и бросала на соседок гневные взоры, полагая, что это они тянут неправильно. Несколько раз она специально пыталась лидировать, ускоряя темп, но к ней не прислушивались, отчего бабка гневалась всеми возможными кривляньями лица и жестами рук, палкой своей только не стучала по полу. Слабость старушечьего пения особенно выявлялась на фоне вступавшего после передышки густого голоса батюшки, уверенно выпускающего ноты в самые высокие пространства.

Марья Ильинична много раз оглядела выкрашенные голубым и белым стены с гармонично размещёнными на них нарядными, точно лубочными, иконами святых. Образы были тщательно выписаны на голубом фоне — со всеми одеждами, правильными чертами и предметами; святые поименованы жёлтыми буквами церковнославянского алфавита с пропущенными гласными.

Теми же пастельными светлыми красками был создан иконостас, завершая цельный образ словно смотрящей в будущее светлой преображённой церкви. И молодой голосистый батюшка казался тут в своей стихии, заставляя женщину не то, чтобы забыть или примириться, но не осуждать поповского корыстолюбия, извинительного молодостью тела и окружением греховного мира.

Священник перешёл к чтению Апостола и Евангелия. Бабушки дружно подчитывали, пытаясь поднять голос, когда батюшка отдыхал. Горбунья всё спешила, одаривая монашек ругательными взглядами и не оставляя попыток ускорить их пение.

Марья Ильинична заворожённо смотрела, как стекают с горящей свечи капли воска, застывая по пути и редко добираясь до бумажки, охраняющей от них руку, кланялась и крестилась вместе со всеми на призывы священника: «Молимся, ещё молимся», — и чувствовала, как внутри неё горе уступает радости приобщения к прекрасному, а обряд отпевания заслоняется представившейся литургией с допетой Херувимской песнью: «Я́ко да Царя́ всех поды́мем, а́нгельскими неви́димо дориноси́ма чи́нми. Аллилуи́а, аллилуи́а, аллилуи́а».[2]

Ей представилось, как, поминая Господа Бога, оба батюшки, далёкий слабоголосый, которому она исповедовалась, и голосистый молодой, отпевающий Петра, вместе возвращаются Царскими вратами в алтарь, ставят на престол потир для вина и дискос с просфирами, снимают с них покровцы, кадят кадилом, глухо распевают тропари и тихо читают стихи псалма. Потом она увидела, как закрываются врата и задёргивается завеса. Потом в глазах мелькнула таинственная темнота, и она вернулась — как издалека, будто очнулась, к самому финалу дочитываемой священником разрешительной молитвы.

Дочитав, батюшка перешёл к напутствию родных и близких усопшего своими словами, стараясь найти самые простые и понятные.

Вид офицерского мундира на покойнике подвиг его заговорить о службе, на которую все мы призваны Господом, чтобы исполнять её должным образом на всяком поприще, которое выбрали, и всяком месте, какое занимаем. Речь его была импровизацией и только заученные идеи, к которым он обращался, когда не получалось завершить свою мысль, помогали ему не сбиться с выверенного назидательного направления.

Заученными были идеи о том, что не в мире сём родина человека. Что наша родина на Небесах, у Господа. Что человек покидает этот мир, закрывая глаза, поскольку время постижения жизни очами закончено, а у жизни в ином мире свои законы, постижение которых определено зрением души.

Возвращаясь обратно к незавершённой теме служения и поприщ и очередной раз запнувшись в своих логических построениях, батюшка сходил к спасительному призыву готовить себя к вечной жизни, поскольку Господь может призвать нас в любую минуту. Горько терять родного и близкого человека, но не стоит предаваться унынию, поскольку разлука с усопшим временна. Мы ожидаем Воскресения мёртвых, а значит прощаемся друг с другом ненадолго, разлучаемся лишь телесно. Нам следует молиться за новопреставленного, чтобы облегчить ему отлучение от этой жизни и переход к новой, а также в знак нашей общности, единения и любви, ибо умирают только наши тела, а мы не разделены друг с другом. И все мы последуем тем же путём, чтобы достигнуть места, где уже никогда не будем разлучаться.

Удовлетворённо выдохнув с окончанием трудно давшейся речи, батюшка распорядился прощаться с покойным, не забывая целования иконки на груди и венчика на лбу.

Перед обрядом предания земле случилось возмущение супруги, побоявшейся, как бы не вышло ошибки. Она сказала, что с Петей это уже проделал городской священник, наказавший ей не повторяться.

Вмешательство попу крайне не понравилось.

— Вы руки ему по этой причине завязали? — спросил он. — Ноги бы ещё завязали, чтобы наверняка пути не нашёл.

— Мы издалека везли. Дороги плохие, — начала было оправдываться Катя, но поспешила согласиться. — Батюшка, делайте, как знаете. В каждом месте свои обряды.

— Обряд один, батюшки разные, — как отрезал поп, не собираясь больше дискутировать.

Он потянул белый саван, укрыв покойника с головой, насыпал на него землю в виде креста и велел закрывать гроб.

Петины братья с двух сторон прикрутили крышку, сдерживая душившие их слёзы.

Батюшка выбрал из толпы Пашиного сына, небритого двадцатилетнего парня, убивавшего мать своим колючим нравом и нежеланием ни работать, ни учиться, — наказал ему подниматься скорей на колокольню, чтобы отметить вынос тела колокольным звоном.

Гроб подняли и понесли, сделав сначала, как велел поп, круг по церкви. Когда перешагнули порог и выбрались на крыльцо, ударил колокол, разнося по миру печальную весть, и бил ровно двенадцать раз, дав за это время возможность построить за гробом процессию правильным образом, с фотографией, медалями на атласных подушечках и венками.

До ворот кладбища, начинавшегося за церковной оградой, было метров триста. Гроб мужики решили нести на руках, меняясь на ходу.

Спустившийся с колокольни Пашин сынуля был на виду, поспешил подставить крепкое плечо под гроб в первую же смену и отказывался меняться.

Узкой дорогой поднялись на невысокий кладбищенский холм, до последнего скрывавший и, как всегда неожиданно, вдруг, так что в груди Марьи Ильиничны оборвалось, открывший красивый вид на широкую долину петляющей далеко внизу узкой реки, за которой начинались густые, сказочные леса.

Могила была выкопана на старом участке, в заранее огороженном вместе с покоящимся отцом Петра месте, — в самом начале спуска с вершины, где почти всегда дул ветер, и откуда холм так круто уходил вниз, что невозможно было противиться искушению возможного полёта над далёкой ленточкой реки и ещё более далёкими лесами и полями, простёртыми до самого горизонта, открытого взору с трёх сторон.

Провожающие смотрели, как опускают гроб, со свободных пятачков земли среди старых оград, крестов и памятников. За одной из оград устроилась Канцева. Бросив в могилу горсть земли, к ней пробрались Марина с зятем. Мать и дочь прижались, согревая друг друга от пронизывающего ветра. Широко раскрытыми глазами Марина то смотрела на копателей, то оглядывала ширь пространства.

Глаза Марьи Ильиничны повлажнели. Слезу из них вытягивали злюка-ветер, жалость по безвременно ушедшему другу детства и чувство к дочери, которая, как казалось матери, готова взлететь отсюда вместе с ней вольной птицей, способной подняться высоко-высоко над землёй, в самые недосягаемые высокие небеса.

Эпилог

Весь оставшийся день чувство родства тел, а не только воспетого батюшкой единения душ, взаимно притягивало мать и дочь, даря им радость видеть и слышать друг друга. Взяв с разных сторон под руку зятя и мужа, они оделяли его изрядной порцией испытываемой ими радости, отчего мужчина с удовольствием прогуливался с ними по посёлку, слушая оживлённые воспоминания слева и справа, и давно перестав жалеть о потерянном из-за тёщи времени.

Уходя с кладбища, они успели посмотреть на чёрный мраморный памятник, общий для отца и матери Марьи Ильиничны, который она заказала летом, и который поставили без неё, как обещали, — и поклониться могилке тётки, у которой был пока только крест. Потом недолго посидели на поминках и, потихоньку попрощавшись с Пашей, пошли бродить по посёлку памятными для Марьи Ильиничны местами.

Мама показала дочери школу, в которой училась, улицу, по которой бегала с Пашей и Петей, двор, в котором жила. Что-то вокруг изменилось, многое осталось прежним, только казалось меньше, ближе и короче, чем помнилось её детскими масштабами.

Дочь вспомнила, как гуляла с бабушкой или родителями по посёлку — или с одним, или с другим, редко, когда с обоими. Особенно они с мамой растрогались близ выезда из посёлка, у забора, огораживающего территорию с двухэтажным кирпичным зданием с высокими окнами. Теперь тут был детский дом, а прежде — ясли и детский садик, куда водили Марью Ильиничну. За забором были аккуратные дорожки, круглая клумба с цветами, старые выкрашенные беседочки и новые песочницы с грибками, а у входа на территорию — большая, в рост, раскрашенная яркими когда-то жёлтой, красной и синей красками скульптура хитрой сказочной лисы, несущей под мышкой петушка с раскрытыми крыльями.

В своё время маленькие Маша и Марина одинаково любили лазить по лисе и петушку. В Маринино время он ещё был как новый. Теперь у лисы недоставало половины носа, а у петушка — части крыла. А краски поблекли и потерялись в серости — что слабые жёлтые разводы на лисе, что красная бородка и задорный гребешок петушка.

Вдоволь погладить и пожалеть лису у Марины не получилось; мама потянула на выход, испугавшись недобрых взглядов нарядных людей, собравшихся у входа в здание, украшенное разноцветными лентами и воздушными шариками. Группа молодых мужчин и женщин стояла рядом с открытыми входными дверями и блестящим белым микроавтобусом, на котором, судя по всему, они приехали. Похоже, детский дом встречал благотворителей, которые не хотели, чтобы благородному делу мешали забравшиеся на территорию чужаки.

Через дорогу от детского дома стояло приземистое здание котельной. За котельной улица делала поворот и выходила на объездную дорогу, за которой начинались поля с длинным уклоном вниз.

С этой дороги открывался вид на ближний к посёлку смешанный лес с бьющим там из-под корней толстенной берёзы родником и на раскинувшиеся по далёким холмам заречные леса, расстояние до которых меняло их зелёную цветовую гамму на тёмно-синюю. Лиса с петушком тоже смотрели в лесную сторону, хотя лет тридцать уже не видели сказочных далёких лесов из-за пристроенных к детскому забору деревянных домов и сараев.

Эта околица, с которой открытая взору ширь русской земли волновала душу не менее трепетно, чем с кладбищенского холма, была конечной целью сегодняшнего путешествия Марьи Ильиничны в своё и дочкино детство.

— Помнишь, как я сажала тебя верхом на лису, а ты просила меня рассказывать про петушка? — спросила у своей девочки Марья Ильинична, когда они вдоволь с ней насмотрелись на бескрайние просторы.

«Петушок, петушок,

Золотой гребешок,

Масляна головушка,

Шёлкова бородушка,

Выгляни в окошко, дам тебе горошку», — изобразила она лису.

— А потом мы доходили до этой околицы, ты показывала на далёкие леса и говорила, что это туда хитрая лиса несла глупого доверчивого петушка, — с готовностью подхватила Марина:

«Несёт меня лиса,

За тёмные леса,

— За быстрые реки,

За высокие горы,

Кот и дрозд, спасите меня!»

— Знаешь, папа мне пересказывал ту же сказку чуть иначе, — продолжала Марина. — Представляешь, я помню! Он говорил вот так:

«Котик-братик!

Несёт меня лиса

За тёмные леса,

За высокие горы,

В глубокие норы,

По борам, по кустам —

Ох, как страшно там!»

— И ещё папа меня пугал в тот момент, когда в сказке лиса хватала петушка. Надувался, крутил глазами и говорил: «Цап-ца-рап»! А ты «цап-ца-рап» не говорила, — улыбнулась Марина.

— Почему он нас невзлюбил? — спросила вдруг она. — Неужели мы были для него настолько плохи? Почему нас нельзя было принять такими, какие мы есть?

Марья Ильинична обняла дочь. Сзади их обнял зять и муж. Любовь, всегда готовая отозваться на трепетные душевные порывы, укрыла эту троицу своим крылом, надеясь когда-нибудь уберечь от разлук медленно разумеющие человечьи души.

6 марта 2016 года

Конец

Примечания

1

Мы, таинственно изображающие Херувимов и воспевающие Животворящей Троице Трисвятую песнь, да оставим ныне всякую житейскую заботу.

2

Чтобы нам принять Царя всех, невидимо сопровождаемого, словно телохранителями, воинствами Ангелов. Аллилуйа, аллилуйа, аллилуйа.

Content

Херувим четырёхликий
Классика самиздата
Иван А. Алексеев

ЛИК ВОПРОШАЮЩИЙ. «Дата Майнинг»

1. Поиск знаний

2. Поиск истины

ЛИК БУНТУЮЩИЙ. «КОБа»

1. Фёдор Викторович

2. Прав или нет?

3. Проповедники

4. Бунт

5. Загадка «Пророка»

6. Предчувствия

7. День рождения

8. Последний сбор

ЛИК ЗОВУЩИЙ. «Иерусалим»

1. Беспокойное ухо

2. Случайные гости

3. Зачем писатели пишут?

4. Город золотой

5. Критика «Бирона»

6. Разгадка «Пророка»

Эпилог

ЛИК СМИРЕННЫЙ. «Тихая осень»

1. Мария Ильинична

2. На болоте

3. Родина

Эпилог

Примечания