Полёт фантазии, фантазии в полёте

Таня Д. Дэвис

Фотограф Ирина Лебедева

Фотограф Джозеф Холдейн

© Таня Д. Дэвис, 2018

© Ирина Лебедева, фотографии, 2018

© Джозеф Холдейн, фотографии, 2018

ISBN 978-5-4493-8610-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

На вопрос «почему человек начинает писать?» есть много вариантов ответа. Мой ответ прост — потому что внутри тебя вдруг возникает история, которая будет мучить тебя до тех пор, пока ты не выпустишь ее на волю, рассказав другим. Поэтому для меня писательство — это своего рода освобождение, очищение внутреннего пространства для новых жизненных сюжетов, которыми я делюсь с друзьями, коллегами и просто хорошими людьми.

Размещая тексты на разных интернет-ресурсах, коих сейчас предостаточно, я получаю много отзывов: от заслуженной порции критики со стороны любителей высокоинтеллектуальной литературы до лестных сравнений с Диной Рубиной и Викторией Токаревой. Но самое приятное — это искренняя благодарность людей, в душе которых мои истории вызвали отклик, причем признательность эта иногда выражается в весьма неожиданной форме. Не могу устоять перед соблазном и не привести один из таких отзывов в оригинале:

«Танюш у вас много любви а у меня ее не хватает я не поэт и писатель но я смогу вас полюбить зуб даю!!!!!!!!!!!!!!!!!! напишите ваш емэйл я отвечу вам живу в пдмскв 8 соток и нормальный мужик бывший военный и зато мужик обычный проста майор в отставке!!!!!!!!!!!»

Ну что тут скажешь? Нет слов. Спасибо, «проста майор».

Желаю вам приятного чтения, дорогие друзья. Поскольку большинство содержащихся в этом сборнике текстов написано в самолете, во время моих многочисленных и иногда весьма продолжительных перелетов, предлагаемая вам книжка называется «Полет фантазии, или фантазии в полете».

Enjoy!

Полет фантазии,

или фантазии в полете

Посвящается Гектору Манро (Саки) —

автору замечательного рассказа

«Открытое окно», написанному в 1910 году.

Homage to Hector Hugh Munro, or Saki

who in 1910 wrote a famous short story

«The French Window»

Свободна, наконец-то свободна! После трех лет неотрывного сидения с детьми она летит на конференцию в Англию. Сыновья появились один за другим: Андрею — два с половиной, Илюше — полтора. Конечно, непросто двоих малышей поднимать, но ничего, справляются. Бабушки, отличная няня, муж — банковский юрист финансовую независимость обеспечивает. Сегодня утром ее в Домодедово домчал прямо с дачи, куда все дружное семейство неделю назад на лето переехало.

Да и она эти три года без дела не сидела. Как говорится, филолог — он и в Африке филолог, в данном случае в декретном отпуске. А как профессиональный высококвалифицированный переводчик Таня была весьма востребована и постоянно что-нибудь переводила, в основном тексты по лингвистике и литературоведению. Ее недавним достижением стал перевод книги английского профессора Джона Кларка, презентация которой как раз и должна была состояться на этой самой конференции в Лондонском университете. Так что поездку эту она вполне заслужила и имеет полное право насладиться каждым моментом долгожданной свободы.

А вот и Домодедово. Тане нравились аэропорты, такой хорошо организованный человеческий муравейник, где все движение подчинено четко определенным направлениям. Вам куда: Париж? Выход 17, Вена — будьте добры, к выходу 23, Ереван — идите к выходу 7, Лондон — ждите у выхода 10, посадка в самолет в 10:45. Отлично, значит, у нее есть еще 30 минут, чтобы посидеть в зале и поглазеть на пестрое многолюдье. Присев напротив легко узнаваемой по ярко-зеленому логотипу стойки RT, Таня взглянула на бегущие на экране строчки и улыбнулась. «Lost the elections? Missed a plane? Blame it on us». Молодцы Russia Today, американцы их давят, а они вперед и с юмором.

Однако реальный мир аэропорта гораздо интереснее теленовостей. Наблюдать за людьми — ее любимое занятие, причем не просто наблюдать, а целенаправленно искать красивые запоминающиеся лица. В московской суете, в уличной толпе, в транспорте устаешь от серых поношенных лиц. А в последнее время ситуация в Москве — прямо как у Маяковского в стихотворении «Надоело»: «Помните, в 1916 году из Петрограда исчезли красивые люди». Вот и сейчас, сто лет спустя, исчезает красота человеческая из современных мегаполисов, уходит. Видимо, устали люди от крысиных гонок глобализованного мира, устали, или что-то такое неправильное с генетикой-демографией происходит. Поэтому большая редкость — найти среди привычной безликости действительно красивое лицо, красивое не в смысле физической привлекательности, а особенное, благородное, цепляющее глаз, как шедевр в картинной галерее.

В аэропортах же шанс увидеть такую красоту значительно увеличивается. Особенно если смотреть на проходящих стюардесс и пилотов. Вот уж где красота так красота. И российский «Аэрофлот» среди прочих компаний вполне достойно смотрится, сто очков вперед иностранным конкурентам даст. Стюардессы все стройные, красивые, как на подбор, волосы как у балерин уложены, у пилотов — лица мужественные, правильные, сами подтянутые, в летной форме вообще потрясающе смотрятся, глаз не оторвать. А фамилии у пилотов какие замечательные, такие летающие фамилии: Орлов, Соколов, Воробьев, Ласточкин. Прямо как нарочно подбирают. Журнал «Аэрофлот» вообще замечательный, стыдно признаться, но Таня иногда даже понравившиеся страницы вырывала, чтобы с собой забрать.

В 10:40 у стойки выхода на посадку стала выстраиваться очередь. Так, посмотрим, с кем ей сегодня по пути? Компания гламурных дам, гордо демонстрирующая все атрибуты крутости: от одежды известных брендов и сумок Луи Витон до малюсеньких йорк-терьеров на руках. Солидный армянин лет 60 в окружении многочисленных чад и домочадцев, несколько ухоженных мужчин в деловых костюмах с кейсами, шумная группа подростков, наверняка в языковые школы направляются, седой англичанин с молодой русской женой и двумя очаровательными детьми, группа китайских туристов. Конечно, куда без них, китайцы теперь повсюду.

Ух ты, а вот и несомненно заслуживающий внимания персонаж, который может занять достойное место в ее виртуальной галерее. Высокий мужчина лет сорока, загорелое лицо, пшеничные волосы небрежно откинуты назад, суровый взгляд серых выразительных глаз, мужественный подбородок, да еще вдобавок левая рука подхвачена черной повязкой. Настоящий пират. «Если бы еще одного глаза не было, тогда совсем пират или, может, даже адмирал Нельсон, — отметила про себя Таня, — ну да ничего, и с двумя глазами за пирата сойдет. Интересно, что у него с рукой? Бандитская пуля?»

Разумно воспользовавшись услугами онлайн регистрации, Таня заняла место в самом начале салона, в восьмом ряду у окна. Рядом уселся английский пират с перевязанной рукой. Вот это да! Повезло, интересное соседство. Как только самолет набрал высоту, пират открыл ноутбук и сосредоточенно уставился в экран. Таня устроилась поудобнее, достала новенький путеводитель по Лондону и стала выбирать, куда бы еще пойти в любимой английской столице, которую она знала от A to Z, и ужасно по ней соскучилась. Можно на знаменитую выставку цветов в Кью Гарденс, там в начале июня красота неописуемая, хорошо бы в Гринвич успеть съездить, ну и конечно, в театры, картинную галерею и магазины на Оксфорд-стрит. Эх, времени мало, всего-то пять дней, ну да ладно, и за это спасибо. От приятных мыслей ее отвлек вежливый вопрос соседа (конечно, разговор велся на английском, даем в переводе):

— Первый раз летите в Лондон?

«Увидел путеводитель у меня в руках и подумал, что я впервые в Англию лечу», — отметила про себя Таня и окинула пирата оценивающим взглядом: милый такой англичанин, улыбается приветливо, глаза серые смотрят уже совсем не сурово, а вполне доверчиво. Она почувствовала, как где-то внутри живота появилась легкая щекотка, верный признак начинающегося «полета фантазии». Соблазн, перед которым устоять невозможно. Ну что ж, можно попробовать.

— Нет, в третий, и теперь уже навсегда, на постоянное место жительства, так сказать, — со вздохом ответила она. Грустный тон ответа на дежурный в общем-то вопрос вызвал любопытство.

— А почему так мрачно? — поинтересовался пират. — Разве постоянное место жительства в Англии — это плохо?

— Вопрос где жить, конечно, важный, но еще важнее вопрос с кем жить, — ответила Таня, многозначительно подчеркнув «с кем».

Заинтригованный англичанин отложил ноутбук.

— Что вы имеете в виду?

— Да вам, наверное, неинтересно, вы, кажется, работать собрались.

— Нет-нет, что вы, — с искренней заинтересованностью возразил сосед.

— В общем, я выхожу замуж за англичанина, гражданина Великобритании то есть, — выдохнула Таня.

— Oh, congratulations! — воскликнул пират.

— Да не с чем, — мрачно ответила Таня.

— Это почему? Свадьба обычно такое радостное и приятное событие.

— Только не в моем случае.

Ну все, понеслась. Таня достала мобильный, нашла фото, где они с профессором Кларком обнимаются на недавней презентации перевода его книги в Москве. Как же удачно история складывается, вот и доказательство нужное под рукой оказалось, фотография — лучше не придумаешь. В свои семьдесят пять профессор Кларк представлял собой нечто среднее между радиоведущим Алексеем Венедиктовым и Паганелем. Всклоченная седая шевелюра, огромные очки с толстыми стеклами на длинном носу, в общем, страх и ужас, если, конечно, не знать, какой это замечательный человек и высококлассный профессионал.

— Вот, посмотрите, это мой английский жених.

Фотография произвела на пирата сильное впечатление, но, следуя незыблемой английской традиции understatement, он выразил свое удивление весьма сдержанно:

— Мне кажется, жених вас несколько старше.

— Ну да, ему семьдесят пять.

— My God, — уже не смог сдержаться англичанин, — да он вам в дедушки годится, вы же совсем молоды.

Ну как сказать, тридцать пять. Конечно, она выглядит гораздо моложе, ей вообще больше 28 никогда не дают. Такая компактная, похожая на Софи Марсо очаровательная брюнетка с большими светло-карими глазами. Олененок, как зовет ее муж Влад.

— И как? Что заставило такую молодую и красивую женщину согласиться выйти замуж за старика? — продолжал возмущаться англичанин.

«Ну все, поехали, точнее, полетели. Здравствуй, дорогой Саки, или Гектор Манро, слушай и наслаждайся», — с удовлетворением отметила про себя Таня. Увлечение, захватившее ее еще с детства, когда в 12 дет она прочитала знаменитый рассказ писателя «The French Window» (в русском переводе — «Открытое окно»). С тех пор в нее периодически словно вселялся дух главной героини, пятнадцатилетней фантазерки Веры, удивительная сила воображения которой произвела на Таню сильнейшее впечатление. Взглянув в серые явно заинтересованные глаза пирата, она поняла, что это как раз тот случай, когда можно дать своим фантазиям полную свободу.

— Ну, если вам так интересно, слушайте. Пять лет назад я стала жить с мужчиной, которого полюбила. Родила ему двоих замечательных сыновей. Мой гражданский муж (мы так и не расписались) — хороший человек, вернее, был хорошим человеком. Но, знаете, деньги, деньги так много значат в современном обществе. Вполне успешный юрист, адвокат, польстившись на большие деньги, стал защищать каких-то бандитов и разных сомнительных личностей, — Таня так вдохновенно врала, точнее, сочиняла, что не поверить ей было просто невозможно. Причем увлекаясь, она сама начинала верить в то, что спонтанно придуманные ей истории — чистая правда. — За последний год изменился до неузнаваемости, такие развлечения пошли: сауны с девочками, пьянки, а потом и вообще открыто любовницу завел. («Как здорово, даже придумывать особо ничего не нужно, просто позаимствовать одну из многочисленных телеисторий Андрея Малахова», — отметила она про себя). А когда я выступать стала, так просто сказал: «Заткнись, вы все вообще на мои деньги живете, так что сиди и молчи».

— А вы? Вы стерпели? Это же домашнее насилие, психологическое давление, за это можно и в суд подать, — возмутился англичанин.

— Если бы только психологическое, — вошла в раж Таня. — Когда я попробовала от него уйти и уехала с детьми к тетке в Тверь, он примчался, меня избил, сказал, если дальше выступать буду, детей отберет, а меня без копейки оставит. Так что единственный для меня выход был — это за границу с детьми уехать. А как мне это сделать? Что я могу предложить в этом мире товарно-денежных отношений? Только себя. Поэтому и нашла через интернет подходящего состоятельного жениха, вашего соотечественника. Ну и что, что ему семьдесят пять? Зато богатый, гражданин Великобритании и детям приличное образование обеспечит. Он обещал, у нас все в проекте брачного договора прописано, горький опыт проживания с юристом научил, что надо все бумажками подтверждать. Вот, посмотрите, какая у нас раньше замечательная семья была, — и Таня показала сделанное накануне фото в мобильнике, где они с Владом и детьми счастливые в обнимку улыбаются.

— Какие у вас дети красивые, а физиономия мужа действительно какая-то неприятная, можно сказать, бандитская. Видно, что такой способен на все.

«Знал бы, о ком говоришь, — возмутилась про себя Таня, — Влад, между прочим, начальник юридического отдела в одном из ведущих российских банков, а не морда бандитская».

— Поэтому я детей в Англию при первой же возможности переправила, — продолжила она, — они сейчас с няней в доме моего английского жениха в Торкей, благо у нас с Владом брак официально не был зарегистрирован и разрешение на выезд детей не требовалось. Все формальности уладила и теперь вот сама лечу.

— Да, — протянул англичанин, — история.

— И самое ужасное, знаете, что?

— Что?

— Физический контакт. Я просто едва сдерживаюсь, когда Джон, так зовут моего будущего английского супруга, ко мне прикасается. Сразу хочется вырваться и убежать.

— Этот старикан что, принуждает вас к сексу? — возмущенно спросил пират.

— Что вы, совсем наоборот, как раз секса-то никакого и нет. Да и какой может быть секс в его возрасте. Да дело даже не в возрасте, а в физическом состоянии — хронические болезни, сердце, суставы, печень. А знаете, как женщине моего возраста сложно обходиться без регулярного полноценного секса? — и Таня вызывающе посмотрела пирату прямо в глаза.

Слегка опешив от такого заявления, англичанин вжался в кресло и произнес:

— Знаю, то есть не знаю, конечно, но представляю, точнее, могу себе представить.

— Нет, вряд ли можете, вы же мужчина, — вздохнула Таня, понимая, что сейчас больше не выдержит и расхохочется. И чтобы скрыть свои истинные чувства, отвернулась к окну.

— Вот, — тронул ее за плечо англичанин, — возьмите мою визитку, если что.

— Если что, что? Секс? — продолжала смущать пирата Таня.

— Нет, ну что вы, — пират даже покраснел от такого предположения. — Я вовсе не это имел в виду, просто если вам надо будет помочь, что-то срочное. Urgent help.

«Все, больше не могу, надо в туалет». В туалете она наконец дала волю эмоциям и хохотала до слез так, что ожидавшие очереди пассажиры подумали, что женщине плохо.

С трудом вновь приняв печальное выражение лица, Таня вернулась на место.

— Вы плакали? — участливо спросил англичанин, который, видимо, во время ее отсутствия обдумал ситуацию и был готов предложить план спасения.

Таня обреченно кивнула.

— Да не расстраивайтесь вы так. Всегда можно все изменить. Вы еще не оформили брак официально?

— Нет еще, свадьба назначена на начало июля.

— Прекрасно. Тогда еще есть реальный шанс исправить ситуацию.

— И как?

— Брак по договоренности. Я сам, к сожалению, не могу, год как женат, но у меня есть друг в Саутгемптоне, очень надежный, он, я уверен, согласится.

— Согласится на что?

— Ну как на что, заключить с вами фиктивный брак, а как только вы получите британское гражданство, можно развестись.

— Но ведь это, наверное, непросто. Насколько я знаю, в Англии фиктивные браки преследуются по закону. Кроме того, это наверняка будет стоить денег и немалых.

— Насчет юридической стороны не беспокойтесь, мой друг сам юрист и все сможет грамотно организовать. А что касается денег, то для меня это не проблема. Кроме того, вопрос с оплатой можно будет решить как-нибудь по-другому, есть варианты. Подумайте и соглашайтесь.

«Интересно, и как это по-другому. Какими такими услугами я с ним и его другом расплачиваться буду, если не деньгами. Какую-то сомнительную сделку вы мне, господин пират, предлагаете. Так и в сексуальное рабство можно запросто угодить», — подумала Таня и, выдержав паузу, ответила:

— Мне все-таки жалко старичка Кларка. Не хочется расстраивать, у него сердце слабое, вдруг не выдержит. И потом, я не хочу чувствовать себя виноватой. Тем более он так много для меня и детей уже сделал.

— Послушайте, это ваша жизнь, вы что, ее ломать собираетесь в угоду какому-то старику? — не унимался пират.

«Ого, вот это настойчивость, как-то не по-английски», — с удивлением отметила про себя Таня и сказала:

— Я подумаю, в любом случае, спасибо вам огромное, я обязательно позвоню. Кстати, а что у вас с рукой? Бандитская пуля?

— Нет, что вы, — рассмеялся англичанин. — Три дня назад друзья уговорили встать на роликовые коньки, я упал неудачно, плечо вывихнул. Слава богу, перелома нет, просто вывих, теперь две недели придется поддерживающую повязку носить.

А вот и Хитроу. Сделав круг над игрушечными английскими домиками, самолет мягко приземлился. Конечно, в современных условиях посадка, скорее всего, контролируется автопилотом, но все равно пассажиры по старой традиции зааплодировали: спасибо, Лебедев, спасибо, «Аэрофлот», у вас пилоты что надо.

С профессором Кларком Таня встретилась прямо в зале для получения багажа, тот сам только что прилетел из Вены и тоже получал багаж на соседнем транспортере. Такое вот удачное совпадение. При виде того, как Таня радостно обнимается-целуется с седым старичком, светловолосый пират с сожалением покачал головой и подошел попрощаться:

— До свиданья, рад был с вами познакомиться, жду звонка, — сказал он и, окинув профессора Кларка осуждающим взглядом, направился к выходу.

— Что это с молодым человеком, странный какой-то, посмотрел на меня с явной неприязнью, и рука перевязана. Вы не знаете, в чем дело?

— Это ваш соотечественник, бизнесмен. Мы с ним рядом в самолете сидели, и он мне свою историю рассказал. Бедный, в такую ужасную ситуацию попал, ему бандиты руку прострелили, хорошо, что не убили.

— Да вы что? И это в Москве? — удивился профессор.

«Ну все, пошли на второй круг, — с удовлетворением отметила про себя Таня, — везет мне сегодня».

— Да, представляете, в самом центре. Он в российском представительстве «British Petroleum» три года работал, в русскую девушку влюбился, жениться собрался. А у нее брат родной бандитом оказался. Говорит, хочешь мою сестру в Англию увезти — плати деньги, а не то и в Лондоне достанем, мало не покажется. Англичанин жениться передумал, все-таки из приличной семьи, зачем ему с русской мафией связываться, с девушкой расстался, так его ее брат чуть не убил, вот, руку прострелил.

— Ужас какой, значит, верно говорят, что в России высокий уровень преступности. Хотя мне Москва показалась довольно спокойным и безопасным городом, по крайней мере, во время моего пребывания я с бандитами не сталкивался.

— Это потому, что вы с правильными людьми общались, с университетскими. А криминал везде найти можно: и в Москве, и в Лондоне, и в Париже. Только мы с вами в такие места ходить не будем, ведь правда?

— Несомненно, я сейчас отвезу вас в гостиницу, а потом мы пообедаем в одном замечательном ресторане, где подают самую лучшую рыбу с жареным картофелем. Вам ведь нравятся fish and chips, насколько я помню?

— Очень.

Как же замечательно она провела время. Ну где еще можно так здорово оторваться и дать волю своей неуемной фантазии, только в полете. Единственный человек, который мгновенно мог раскусить ее «полет фантазии» — это Влад, именно поэтому Таня и вышла за него замуж. А фантазии — это так, развлечение, причем вполне безобидное. Она же никому не навредила, наоборот, развлекла и даже помогла задуматься о важных проблемах. Спасибо, Гектор Манро, спасибо, дорогой Саки. Надеюсь, тебе там, откуда ты за нами всеми наблюдаешь, понравилось.

Крым наш

Все началось с кофе. Нет, это совсем не то, о чем вы подумали. Ни на какую «чашечку кофе» он ее к себе не приглашал. Все сложилось совсем по-другому. Просто когда два года назад Дэвида пригласили на работу в московский офис компании «Ernst&Young», ему срочно понадобились уроки русского языка, и преподавателем, которого ему любезно предоставила компания, оказалась Таня.

Симпатичная, похожая на Софи Марсо брюнетка лет 25—28 с большими светло-карими глазами ему сразу понравилась, особенно после того самого случая с кофе. Обычно занятия проходили в офисе, но поскольку перфекционисту Дэвиду хотелось как можно быстрее освоить русский, по выходным он приглашал Таню на квартиру в Крылатском, где проживал вместе со своей американской подругой (girl-friend) трехлетней выдержки — Джейн.

Упорная и, несомненно, талантливая Джейн сумела выстроить достойную карьеру в журналистике и, оказавшись с Дэвидом в Москве, активно строчила материалы сразу для нескольких англоязычных изданий. За три года совместной жизни воспитанная в лучших традициях американских феминисток Джейн приучила Дэвида к полной самостоятельности. Завтрак-обед приготовить? — Давай лучше в кафе-ресторан сходим или на дом закажем, я не нанималась тебе готовить. Рубашки постирать-выгладить? — Сам завези в прачечную, я тебе не прислуга. Вместе на выходные в подмосковный пансионат? — Милый, только не сейчас, у меня как раз важная командировка.

И вот как-то воскресным утром (Дэвид предпочитал заниматься с утра на свежую голову), когда Таня, сидя за столом в гостиной, разъясняла ему очередные глаголы-причастия, готовившая в этот момент себе кофе Джейн решила любезно предложить и ей чашечку. Не успевшая позавтракать Таня с радостью согласилась.

— Джейн, сделай и мне кофе, пожалуйста, — вежливо попросил Дэвид.

— Сам себе сделай, я на интервью опаздываю, — буднично ответила Джейн.

Танина рука с ароматно пахнущей чашкой застыла на полпути. Удивленного взгляда ее широко распахнутых глаз Дэвид не забудет никогда. Смущенно пожав плечами, словно извиняясь за поведение всех американских феминисток, он встал из-за стола и молча приготовил себе кофе сам.

На Таню этот случай с кофе произвел неизгладимое впечатление. Она вдруг поняла, что этого сорокалетнего вполне симпатичного светловолосого американца с удивительными серыми глазами любят совсем не так, как он того, несомненно, заслуживает. Как же так? Не налить любимому мужчине кофе? Просто беспредел какой-то.

И с этого момента совершенно инстинктивно, ни о какой такой любви и речи быть не могло, она вообще со своими учениками никогда романов не заводила, Таня начала проявлять к Дэвиду особое внимание, решив дать этому милому американцу немного того, чем, как ей показалось, он был несправедливо обделен — заботы, тепла и нежности.

Тем более случаи для этого постоянно подворачивались. То прямо в конце занятия у Дэвида пуговица от пиджака оторвалась, а через 10 минут важные переговоры. Всегда имевшая под рукой все необходимое Таня эту пуговицу быстро пришила, чем привела Дэвида в крайнее изумление. То пирожки вкуснейшие домашние на занятие принесет, а готовила она мастерски. А узнав про увлечение Дэвида классической музыкой, под предлогом «выездного занятия» сводила на два чудесных концерта: ансамбля скрипачей Спивакова в ММДМ и потрясающего трио роялей «Bel Suono» в большом зале консерватории.

Будучи убежденной в пользе заучивания стихов при освоении иностранного языка, Таня заставила американца выучить наизусть несколько стихотворений Пушкина, сделав акцент на романтическом «Я вас любил». Поэтому логично, что спустя два месяца после такой интенсивной опеки, оказавшись с ней наедине в квартире (Джейн умчалась на очередное интервью с каким-то российским политиком), Дэвид не устоял и воплотил пушкинскую романтику в реальность.

Не вполне готовая к такому повороту событий, Таня растерялась. Она вовсе не собиралась переводить рабочие отношения со своим американским учеником на уровень «интима», тем более у него официальная подруга имеется. Расписаны они или нет, ее не касается. Изначально она вообще перед собой такой цели не ставила, ей просто хотелось этому американцу показать, что русские женщины в отличие от американок своих мужчин совсем по-другому любят. Какой, к черту, феминизм. Если любишь — и кофе можно сварить и подать, и рубашки постирать, и жилеткой побыть, если вдруг человеку плохо и сочувствие требуется. Ведь «счастье — это когда тебя понимают».

А тут такой неожиданный поворот. И что самое интересное, и Тане, и Дэвиду этот поворот очень даже понравился, такого качественного захватывающего секса никогда не было у обоих. Ну что тут поделать? Совпали люди физически, так хотя и не часто, но бывает, если повезет. «Ну и пусть, — решила для себя Таня, — пусть будет только секс». Тем более в последние полгода после расставания с потенциальным русским женихом у нее с этим делом было совсем плохо, можно сказать, из рук вон как плохо, а если точнее, то совсем никак.

В последующие три месяца события развивались стремительно. Спустя неделю прямолинейный американец честно признался своей подруге в измене с русской преподавательницей, что положило конец и без того затухающим и фактически зашедшим в тупик отношениям. По приглашению Дэвида Таня переехала к нему на квартиру и с удовольствием погрузилась в домашние заботы, с неожиданной для себя радостью занявшись организацией быта и досуга все больше нравившегося ей американца.

Интенсивные занятия сексом дали свои результаты: к концу третьего месяца Таня с удивлением обнаружила, что беременна. И как такое могла произойти? Они же предохранялись. Ну разве что это ее так называемые «безопасные дни» подвели. Как ни странно, узнав о беременности, она совсем не расстроилась, даже, можно сказать, наоборот, обрадовалась. А что? Ей уже тридцать два, если сейчас не родить, то потом вообще поздно будет, да и не известно, сможет ли она с ее женскими проблемами еще забеременеть. Так что сомнений нет, только рожать.

А как же Дэвид? А что Дэвид? Спасибо, конечно, но она ему ничего навязывать не собирается, материально вполне обеспечена благодаря отцу-генералу, такое наследство оставил: и квартиру в престижном доме на Сивцевом Вражке, и дачу зимнюю на Истре, и финансы, — да и с работой у нее все в порядке. И вообще, если честно, то их с Дэвидом отношения строятся больше на физиологии, чем на эмоциях. Так что пусть не волнуется американец, не будет она ему ничего предъявлять, только спасибо за ребенка скажет. Тем более, если мальчик (а Таня почему-то была абсолютно уверена, что родится мальчик) будет похож на отца, то о лучшем и мечтать не нужно. Такой красавец с пшеничными волосами и удивительно чистого оттенка серыми глазами.

Таня не стала тянуть с известием о беременности, в первый триместр активный секс может навредить плоду, поэтому лучше признаться сразу. К ее удивлению, Дэвид не просто обрадовался, а пришел в совершеннейший восторг. Дело в том, что одной из причин охлаждения его отношений с Джейн был именно вопрос о ребенке. Сначала вечно занятая журналистка откладывала рождение детей на потом, потом почему-то не получалось.

Родившийся в многодетной семье и на самом деле очень любящий детей Дэвид сильно переживал по этому поводу: уже сорок два, самое время завести семью. И Таня, как ему казалось, для этого самый подходящий вариант. За прошедшие три месяца она окружила его такой непривычной заботой, создала такую уютную «зону комфорта», что из нее даже на минуту выходить не хотелось, не говоря уже о фантастическом сексе, да еще вскорости и ребенке.

Так что чего тут раздумывать, надо действовать. К его удивлению, на предложение зарегистрировать отношения до появления младенца Таня прореагировала весьма сдержанно.

— Давай уже после рождения ребенка, если тебе так хочется.

— А что, тебе не хочется?

— Ну мы же знакомы меньше полугода, ты меня совсем не знаешь.

— Неужели? Мне показалось, что кое-что я узнать успел.

— Вот именно, что «кое-что». А вдруг у меня характер взбалмошный, я вообще, знаешь, какая вредная и упертая бываю. Ужас.

— Что-то я не заметил.

— А у тебя просто времени достаточно не было. И потом, — сказала она, посмотрев на Дэвида с каким-то непонятным вызовом, — ты знаешь, у меня родители были коммунистами, в смысле членами КПСС, отец вообще генералом в Министерстве обороны, инженер ракетных войск и артиллерии. Между прочим, всю жизнь ракеты против вас, американцев, разрабатывал. Тебя это не смущает?

— Подумаешь, у меня самого отец — бывший военный, как раз противоракетной обороной занимался, чтобы ракеты твоего отца Америку не достали, — язвительно парировал Дэвид.

— Надо же, какое совпадение. Выходит, хорошо, что мой отец умер, он бы меня на брак с американцем ни за что не благословил. Особенно с таким, как ты, у которого отец в армии потенциального противника служил. Кстати, твои родители живы?

— Да, и отец, и мама теперь на пенсии, живут в Денвере, штат Колорадо.

— Повезло тебе, дай Бог им здоровья. А мои умерли, мама — вообще когда мне 14 было, а папа три года назад, — грустно сказала Таня.

«Потерять родителей — больно, а если ты еще и совсем молод, то это наверняка еще больнее», — подумал Дэвид.

— Извини, сожалею, — и почувствовав, что слов в такой ситуации явно недостаточно, прижал как-то сразу поникшую при печальных воспоминаниях Таню к себе. Немного помолчав, Дэвид сказал:

— А что касается армейского прошлого наших отцов, то для нас с тобой это не имеет никакого значения.

— А что имеет? — серьезно посмотрев Дэвиду прямо в глаза, спросила Таня.

Улыбнувшись, он довольно приятным голосом напел строки известной песни «Backstreetboys»: «I don’t care who you are, where you’re from, what you did as long as you love me». И спросил:

— You love me, don’t you?

— Конечно, — без заминки ответила Таня, хотя прекрасно понимала, что это не совсем правда. Если честно, то с Дэвидом ей было просто хорошо: в быту — уютно, на уровне эмоций — спокойно-комфортно, на уровне физиологии — просто потрясающе. Теперь вот еще и ребенок будет. Но разве это настоящая любовь? Особой-то страсти нет, а может, и вовсе никогда не будет. «Ну и пусть», — подумала Таня и перевела разговор на другую тему.

— У тебя голос приятный, ты что, поешь?

— Чуть-чуть, a little bit.

— Надо же, и молчал столько времени. А я-то думаю, что это у Дэвида в прихожей гитара валяется. Давай, спой что-нибудь для меня.

Дэвид не стал отнекиваться, как это обычно бывает в подобных случаях. Быстренько настроив гитару, он сел напротив Тани и устроил настоящий концерт, начав с той самой «Аs long as you love me». Он пел одну песню за другой, демонстрируя весьма широкий репертуар: от классической «When I need you I close my eyes and I am with you» и «I am sailing» Рода Стюарта до хитов Стинга и лучших образцов американской country music.

Забыв обо всем, изумленная Таня никак не могла наслушаться и просила «еще, еще», вдруг почувствовав, что прямо здесь и сейчас, во время этого импровизированного концерта с ней произошло то, чего она так долго ждала и чего ей в отношениях с Дэвидом до сих пор не хватало. Глядя на этого светловолосого самозабвенно поющего американца, она ясно ощутила, что влюбилась в него без памяти. В один миг, в одну секунду, каждой клеточкой, до дрожи, до щекотки внутри живота. Все, head over heels in love. Навсегда. Forever.

Замечательный русско-американский парень Чарли-Александр появился на свет в российской столице 21 марта 2017, летом счастливые родители расписались. Жизнь шла своим чередом, Дэвид напряженно работал, Таня с удовольствием занималась домом и сыном, который получился именно таким, как она хотела — красивый мальчик с пшеничными волосами и удивительно чистого оттенка серыми глазами. К радости мужа, никакой обещанной «вредности» в ее поведении не наблюдалось.

Неприятности начались с прибытием в Москву нового посла США Хантсмана, который в одном из своих интервью заявил, что Россия должна немедленно вернуть Крым Украине. Как-то вечером после ужина Таня сказала:

— Знаешь, что этот ваш новый посол заявил?

— И что? — насторожился Дэвид, обычно они с Таней политику не обсуждали, мир в семье гораздо важнее опасных зигзагов международных отношений.

— Что Крым должен принадлежать Украине, что Россия его аннексировала и теперь должна вернуть.

— И что? Ничего нового он не сказал, просто изложил официальную позицию Вашингтона, — спокойно ответил Дэвид и, не сдержавшись, добавил, — Все правильно, давно уже надо было Крым вернуть Украине, тогда никаких санкций бы не было.

О последнем высказывании пришлось сразу же пожалеть.

— Что?! Ты вообще соображаешь, что говоришь? — возмущенно воскликнула Таня. — Крым исконно русский, всегда русским был, и в марте 2014 Россия его вовсе не аннексировала, как вы заявляете, просто была восстановлена историческая справедливость.

— Это почему? Насколько мне известно, Крым до распада Советского Союза входил в состав Украины, так что вполне логично, что Крым украинский.

— Да что ты говоришь? Ты историю вообще знаешь, двоечник американский, понимаешь, что говоришь?

— И вовсе я не двоечник, — обиженно попытался возразить Дэвид. — Я, между прочим, Стэнфорд с отличием окончил.

— Ну да, по специальности экономика и финансы. А истории вас, конечно же, не учили, в США высшее образование ну о-о-чень специализированное. Готовят исключительно узких специалистов, никакой общегуманитарной базы.

— Да ладно тебе, — попытался унять жену Дэвид, — лучше расскажи, что это у Крыма за история такая особенная?

— А вот послушай. Для русских Крым — это не просто полуостров, это такая священная земля, «место силы». Древние говорили: кто Крымом владеет, тот непобедим. Кто только за две тысячи лет за Крымскую землю не дрался, кого только здесь не было: и скифы, и греки, и римляне, и татары, и турки. Но главное — русские. Еще с 960 года, после победы над хазарами, Крым стал принадлежать Древней Руси, а в 988 году князь Владимир Красное Солнышко именно здесь в Херсонесе принял крещение и потом всю Русь окрестил. Так что православие русское именно отсюда пошло, из Крыма.

Потом с XIII века в Крыму татары с турками долго правили, только в 1774 году после победы в русско-турецкой войне земли крымские в состав Российской империи вернулись. В ХХ веке гражданская война, потом Великая Отечественная, битва за Севастополь, столько крови здесь русской пролито, ни одной мерой не измерить. И вот после всего этого в 1954 году тогдашний глава СССР Никита Хрущев, известный тем, что по трибуне ООН ботинком стучал, тихонечко так, незаметно отписал Крым Украине, образованной всего-навсего в 1922 году в качестве одной из республик Советского Союза. Просто так отдал, ни за что, просто потому что он сам с Украины, такая милая личная благодарность, которая потом всем боком вышла.

А 70 лет спустя, в 1991 году, когда Советский Союз распался, эти хреновые новые русские демократы спокойно отдали Крым Украине, даже не потрудившись уточнить особый статус исконно русского города морской славы — Севастополя. И целых 23 года руководство постсоветской Украины наслаждалось этим случайным, можно сказать, дуриком полученным от России подарком. Что они там творили! Нам в Массандре музейный гид со слезами на глазах рассказывала, как один украинский лидер для строительства вертолетной площадки старинный персиковый сад на 1000 деревьев вырубил. Построенный итальянским архитектором фонтан XIX века разрушил, чтоб для свадьбы сына танцпол сделать. В общем, здорово повеселились.

И потом, Крым — это же не просто земля, территория. Это же люди. Я как раз в марте 2015 в Крыму была, во время празднования годовщины возвращения в Россию. Так я такой искренней радости, такой массовой благодарности никогда и нигде больше не видела. В Севастополе на набережной народ просто ликовал, а узнав, что мы из Москвы, нас за руки хватали, «спасибо, Россия» говорили. А ты — «вернуть», историю выучить надо, прежде чем ваши американские санкции на Россию накладывать, — с негодованием закончила свою длинную тираду Таня.

— Понятно, — протянул несколько ошарашенный таким эмоциональным «экскурсом в историю» Дэвид. Однако позиции своей не изменил, сказав, — Только мне кажется, что для России Крым все равно лучше вернуть. А то, если твоей логике следовать, то некоторым странам много чего возвращать придется, чтоб историческую справедливость, как ты говоришь, восстановить. А Британский музей с его знаменитой египетской коллекцией вообще без экспонатов останется.

Аргумент Дэвида Таню совсем не убедил, скорее наоборот.

— Вот теперь я поняла, правильно про американцев говорят «dumb americans», — возмущенно сказала она, — ни черта вы историю не знаете и знать не хотите. А еще весь остальной мир учить жить пытаетесь. Сначала со своей страной разберитесь.

— What? Что ты имеешь в виду? — в свою очередь возмутился Дэвид.

— Как что, Трампа вашего замечательного, конечно. Вот ты утверждаешь, впрочем, как и ваш посол, что Крым украинский. Конечно, а что еще можно ожидать от гражданина страны, избравшей своим президентом Дональда Трампа.

А вот это уже удар ниже пояса. Будучи членом демократической партии и ярым противником Трампа, Дэвид ужасно обиделся.

— Это временно, — мрачно сказал он, — досадное недоразумение, глупая политическая ошибка, которую мы, американцы, обязательно исправим.

— Ха-ха, «досадное недоразумение», — насмешливо повторила Таня. — А разве ты не знаешь, что народ получает именно таких лидеров, которых заслуживает?

— Это что ж, по-твоему, выходит, что американцы Трампа заслужили? — обиженно спросил Дэвид.

— Именно так.

— А россияне, значит, заслужили Путина, который у вас уже 17 лет как у власти и которого вы, кажется, еще на один срок избирать собираетесь. Просто царь какой-то, да у вас настоящая монархия, а не демократия.

— Это ты от зависти, большинство россиян Путина вполне объективно поддерживают. У него рейтинги знаешь какие? Ого-го, ни у одного мирового лидера таких нет. Да и мужик он нормальный, непьющий, вещи правильные говорит и в скандалах не замешан, не то, что ваш Трамп. Я, кстати, как гражданка Российской Федерации 18 марта за Путина голосовать собираюсь, так что имей в виду, если что.

— Да голосуй ты за кого хочешь, и вообще, иди ты к черту со своей политикой.

И хлопнув дверью, Дэвид прошел в спальню.

«Надо же, сильно обиделся, — отметила Таня, — но я же не нарочно, я вовсе не хотела его обидеть. Просто нужно элементарные вещи понимать, какие-то основные исторические факты знать. Глупо как-то получилось, надо извиниться». Улегшись рядом с Дэвидом после душа, Таня попыталась его обнять, но муж резко отвернулся.

— Дэвид, ты извини меня, пожалуйста, я вовсе не хотела тебя обидеть. Лучше обними меня.

— И не собираюсь, я с политическим противниками не сплю.

— Тоже мне, нашел политического противника. Историю надо было лучше учить, все ваши проблемы американские от исторической безграмотности, думаешь почему вас «dumb americans» называют?

— Ну, знаешь, с меня на сегодня достаточно, я, пожалуй, в другую комнату спать пойду.

«Извинилась, называется, — вздохнула Таня. — Ну ничего, пусть задумается, Крым все равно наш, российский». И с этой приятной мыслью она мгновенно заснула. В отличие от жены, расстроенный Дэвид долго ворочался: «Вот какая муха Таню укусила с этим Крымом, действительно, оказывается, ужасно вредная и упертая бывает, правильно меня предупреждала. Да ладно, ничего, справимся как-нибудь, главное — не путать в семейную жизнь политику».

К счастью, следующая предновогодняя неделя прошла без политических дискуссий. Дэвид и Таня были заняты приятными рождественскими хлопотами, покупкой подарков, поздравлениями многочисленных друзей, готовились к предстоящей после нового года поездке в Штаты, куда они собрались, чтобы навестить родителей Дэвида и заодно познакомить их с внуком, поэтому опасная тема Крыма больше не возникала.

25 декабря, оставив Чарли-Александра на попечение надежной няни, Дэвид с Таней отправились на прием, который устраивался в американском Спасо-Хаусе по случаю Рождества. В роскошном темно-синем облегающем стройную фигурку платье, с ниткой жемчуга, на высоких каблуках, Таня смотрелась великолепно. Дэвид гордо демонстрировал свою русскую супругу, действительно valuable acquisition. Не удивительно, что присутствующие мужчины то и дело цепляли Таню взглядом. Есть чему позавидовать: и сама, что надо, и сына ему отличного родила. Как говорится, сomme il faut, даже Коко Шанель не нашла бы, к чему придраться.

Дорогое шампанское, изысканные закуски, нарядная дипломатическая публика вперемешку со знаменитостями, чудный вечер, после которого оба вернулись домой в прекрасном настроении. Взглянув на спящего сына и проводив няню, Таня вертелась у зеркала в спальне, безуспешно пытаясь снять жемчужное колье, но замок никак не поддавался.

— Дэвид, помоги мне, пожалуйста, замок расстегнуть, что-то не получается, — попросила она.

«Как же у Тани волосы приятно пахнут, такой легкий аромат цитрусовой свежести, все-таки запах очень много значит», — отметил про себя Дэвид и, расстегнув замок, уже собрался поцеловать жену в соблазнительное место за ушком, как Таня резко обернулась и, с вызовом посмотрев ему в глаза, решительно произнесла:

— И все-таки Крым наш, российский, и если ты этого до сих пор не понял, мне тебя жаль.

От такого неожиданного заявления Дэвид отшатнулся, словно получив удар под дых. «Ну все, это уже все границы переходит. Сейчас я тебе покажу, чей Крым», — промелькнуло в голове, он толкнул Таню на кровать, и… все перемешалось: гнев, страсть, возмущение, нежность, — вылившись в результате в совершенно потрясающий и довольно продолжительный секс.

Когда тяжело дыша Дэвид наконец откинулся на подушки, он вопросительно взглянул на жену: вдруг обиделась на такой агрессивный «захват», но Таня вовсе не выглядела рассерженной. Да Дэвид и сам чувствовал, что, несмотря на его «силовые действия», сопротивление, с которым ему пришлось столкнуться в самом начале, быстро переросло в явное, ничем не сдерживаемое желание и взаимное удовольствие.

— Дэвид, ты что, совсем сдурел, как с цепи сорвался, — сказала Таня, сдувая со лба растрепавшиеся волосы. — Боже, даже платье мне вечернее порвал! — воскликнула она, разглядывая помятый наряд. — ужас какой, ты хоть понимаешь, что это дорогущая вещь, «Louis Vuitton», хорошо еще, что по шву, зашить можно.

Взглянув на разошедшееся по шву платье и раскрасневшуюся жену, Дэвид рассмеялся.

— Он еще и смеется, совсем уже, — поправляя волосы, возмущенно сказала Таня. — Ты что смеешься, что смешного-то?

— Крым наш, — торжественно произнес Дэвид.

— Что значит «ваш»? Американский? — Таня удивленно посмотрела в серые светящиеся счастьем глаза мужа.

— Нет, ну как ты не понимаешь. Крым не российский, не украинский и уж точно не американский. Крым наш, — уверенно повторил он.

— В смысле?

— В смысле наш с тобой. Такой чудесный, замечательный, неповторимый Крым. Только наш. Тебе ведь понравилось?

When I am 64.

История в стиле джаз

Ужас, просто катастрофа. Эти противные морщинки вокруг рта все увеличиваются и увеличиваются. Таня критически изучала себя в зеркале. Шестьдесят лет. Нет, конечно, она выглядит гораздо моложе, небольшого роста, «компактная» женщина с хорошей фигурой, «маленькая собачка всегда щенок». И на мордочку симпатичная, говорят, даже чуть на Софи Марсо похожа, и глаза совсем молодые. Но неумолимые часы возраста тикают все быстрее, в марте будет 61, потом 62, 63, 64. «Will you still need me, will you still feed me when I am sixty four?» — прозвучали в голове строчки известной песни. Вот в этом-то вся проблема. Нет того, кто бы любил и заботился. Умер пять лет назад, ушел скоропостижно и глупо, оставив ее одну в этом полном проблем и препятствий турбулентном мире. Без тепла, без любви, без нежности.

Нет, она, конечно, знала, что потерять не просто любимого, а очень близкого человека, с которым бок о бок прожили тридцать с лишним лет, сроднились так, что чувствовали друг друга на расстоянии, угадывали слова и мысли, — это ужасно больно. Ей все говорили: «Ничего, пройдет, время лечит», — но самое неприятное, что время не лечило, как раз наоборот, с годами тоска не унималась, а только нарастала. Причем больше всего она скучала по совершенно элементарным вещам: нежности, прикосновениям, телесному контакту. Она словно вдруг оказалась в холодном вакууме, лишенном человеческого тепла. В отсутствие любви она вспоминала самые лучшие моменты их отношений, мгновенья счастья, которое, когда есть, то не замечаешь, а когда вот так вдруг уходит любимый мужчина, фактически часть тебя, понимаешь, какое это было счастье — просто обняться, прижаться, почувствовать тепло, просыпаться ночью и слышать рядом родное дыхание.

Конечно, есть любящие взрослые дети, замечательные внуки, интересная работа, хорошие друзья, и все вроде нормально, жизнь идет своим чередом: работа, дом, интересные поездки, друзья, театры, летом дача. Но были моменты, когда разъедающая сердце тоска становилась просто невыносимой и выливалась в довольно мрачные стихи, как например, такие, которые она теплым июльским вечером прочитала своей семидесятилетней соседке по даче Ритке. Причем, декламируя, Таня намеренно имитировала заунывную манеру Бродского, которая, как ей казалось, наиболее соответствовала как содержанию, так и захватившей ее негативной эмоции.

Когда мне будет 85, я буду тихо умирать

И никого не вспоминать, и никого не обвинять,

Что не сумели вовремя понять, как счастья козыри не растерять,

Как жизнь ценить, себя не предавать,

Как «дар бесценный» реализовать, любить, надеяться, прощать…

Я никого не буду обвинять, когда мне будет 85.

Я буду тихо умирать в кругу семьи, среди друзей,

Хороших внуков и детей,

Но все равно одна, одна, такая, видимо, судьба.

Один прошел, второй пришел, другой безвременно ушел,

Но тот единственный, любимый, мой, мне не дарован был судьбой.

Невстреча, нелюбовь, безнежность, привычная пустая безнадежность.

Поэтому одна, одна, такая, видимо, судьба.

Когда мне будет 85, я буду тихо умирать

И никого не вспоминать, и никого не обвинять,

А что еще возможно ждать от женщины, убитой в 55…

Ошарашенная Ритка посмотрела на нее с недоумением:

— Таня, какие мужики? Кто пришел, кто ушел? Кто тебя как женщину в пятьдесят пять лет убил?

— Это такая метафора, иносказание.

— Что? Какая метафора?

— У меня в пятьдесят пять закончились менструации, я не могу больше выполнять главную женскую функцию, значит, как женщина я умерла. Понятно?

— Да, — с возмущением протянула Ритка, — я всегда говорила, что от вашего филологического образования никакой пользы, кроме вреда. Все, хватит уже фигней страдать. Я вообще всю жизнь без мужика и детей прожила, и ничего, как видишь, прекрасно себя чувствую. Так что давай, бросай ты это дело, пойдем лучше наливочки моей вишневой хряпнем. Прекрасное средство от всех недугов, в том числе от хандры, я тебе еще два клубня красных георгинов дам, посади, осенью такая красота будет, не нарадуешься.

Таня хряпнула вишневочки, посадила георгины, в августе съездила на море в Абхазию. Вроде стало полегче, но после летнего отдыха на Пицунде, где она вдоволь назагоралась, наплавалась в теплом ласковом море, к ощущению явной нехватки тактильно проявляемой нежности вдруг добавились мысли о сексе. Просто-таки донимать стали.

Ни в каком другом возрасте, даже в молодости, ее так не занимала эта тема. Ведь что такое секс? Плотские утехи? Вовсе нет, это гораздо более тонкая в смысле жизненной необходимости вещь. Это такой энергетический обмен. Обмен жизненной энергией между мужчиной и женщиной, взаимная энергетическая подпитка. Конечно, говорят, можно прожить и без секса, многие так и живут, особенно женщины в ее возрасте, но качество жизни совсем другое, они — словно разряженные телефоны, забытые в ящике стола. Вот и она чувствовала себя таким разряженным телефоном, вернее, учитывая ее вполне приличное финансовое положение, достойное семейное окружение и высокий профессиональный статус профессора главного вуза страны, таким дорогим смартфоном, который просто разрядился, и его срочно нужно поставить на зарядку. А пока, пока drifting alone without warmth and tenderness. Мысли крутились в замкнутом круге, время от времени складываясь в унылые строчки:

Без прикосновений, без проникновений,

Без соприкасаний, без любви.

Как вокруг все пусто, холодно и грустно,

Видимо, придется скоро мне уйти.

Но не может же так быть, чтобы выхода не было, выход есть всегда, просто надо уметь его найти. В интернете набрела на проект Владимира Яковлева «Возраст счастья», the age of happiness. Позитивно, оптимистично, обнадеживает. Похожий на веселого чертика Яковлев своей черногорской лекцией про тренды, которую она нашла на «Ютьюбе», вселил в нее надежду. Оказывается, навязчивые мысли о сексе вовсе не так уж редки в ее возрасте и вполне вписываются в так называемые «тренды» возраста счастья: овладение новыми навыками, секс и удовольствие от каждого прожитого дня. Так просто и так привлекательно. Молодец, Яковлев, а как убедительно уговаривает, даже такая мелкая деталь, как мензурка, из которой он попивал водичку во время лекции. Не из стакана, не из кружки, а именно из мензурки. Ну артист. К сожалению, в этом году на фестиваль в Будве ей попасть никак не удастся из-за поездки в Вильнюс на конференцию, куда ее пригласили с пленарным докладом, но зато в следующем году она непременно туда доберется.

Во второй половине октября Таня, как и планировалось, поехала на две недели в Армению в Ереванский филиал университета. Армения — это такая страна-спа. Лечит быстро и от всего. Приехал с простудой — через два дня никакого насморка, заела хандра — через три дня уже улыбаешься. В чем секрет? Просто в Армении вся жизнь, весь мир вокруг словно «умножены на десять»: солнце жарче, краски ярче, воздух чище, звуки музыкальнее, еда вкуснее, люди человечнее. Кажется, что здесь живут по абсолютно правильным, но в мире победившего глобализма несколько подзабытым законам: жизнь — дар божий, любовь — радость, дети — счастье, родители и старики — объект безусловного почитания.

А краски, какими необыкновенными красками раскрашена в Армении осень! Яркие, живые, гармоничные. Желто-золотистые абрикосовые и персиковые деревья, светящиеся солнцем даже в пасмурную погоду, оранжево-красные кустарники вдоль дорог, все еще зеленые ивы, платаны и прочая растительность, обратившая мир вокруг в сказочно-красочное великолепие. Как будто попадаешь в волшебный мир на полотнах Мартироса Сарьяна. Таня словно очнулась и начала «дышать полной грудью»: она дважды съездила на Севан, поклонилась величественному Арарату около Хор Вирапа, посетила древний Гегард, послушала дудук в Гарни, спустилась в базальтовое ущелье посмотреть на симфонию камней. И фотографировала, фотографировала, фотографировала, словно стараясь запечатлеть каждый оттенок этого невероятно красивого праздника осени.

Не остались без внимания и вечерние развлечения, которых в Ереване было предостаточно, особенно на ее музыкальный вкус. Она сходила на балет «Гаянэ», в очередной раз убедившись, что секрет музыки Арама Хачатуряна замешан на народных армянских мелодиях, послушала венгерского скрипача-виртуоза, удивительно похожего на известного американского пианиста Вана Клиберна, насладилась симфонией Чайковского в исполнении оркестра ереванской филармонии под управлением Константина Орбеляна.

К концу своего пребывания Таня настолько привыкла, что все ее ереванские вечера заполнены музыкой, что, поддавшись уговорам театральной кассирши, совершенно неожиданно для себя купила билет на концерт джазового фестиваля. Дело в том, что она джазом вообще никогда не интересовалась, не увлекалась и, честно говоря, вообще не понимала этот музыкальный жанр. Ну что такого можно найти в этих непонятных замаскированных под музыку воплях-визгах негритянского происхождения? Но билет на первый ряд амфитеатра, самая середина в зале Арама Хачатуряна, расположенном в знаменитом театре оперы и балета, всего за каких-то 800 рублей — это соблазн, против которого она не смогла устоять. Гулять так гулять, когда еще она услышит этот хваленый армянский джаз? А про Гери Кесаяна армянские коллеги ей вообще все уши прожужжали. Потрясающий джазовый пианист-аранжировщик, который живет и работает в Нью-Йорке, но в родную Армению каждый год с концертами приезжает со своим замечательным коллективом из двух негров (ударник и контрабас), мексиканца (саксофон) и трех местных вокалисток.

Как и полагается в Армении, живущей по принципу «кто понял жизнь, тот не спешит», концерт начался на полчаса позже, не в восемь, а в восемь тридцать. Заняв свое место в первом ряду амфитеатра, которое оказалось действительно очень удобным, Таня с интересом наблюдала, как зал постепенно заполняла чинная армянская публика. Приходили целыми семьями, даже, точнее сказать, кланами: молодые с родителями, взрослые с детьми, дедушки с бабушками и многочисленными внуками. Все нарядные, радостные и красивые, зрители шумно приветствовали друг друга, обнимались, целовались. Слева от нее расположилась симпатичная армянская пара, справа… а справа сидел Челентано. Нет, конечно, не настоящий Челентано, а мужчина приятной армянской наружности лет 55—60, ужасно похожий на знаменитого итальянца.

Как человек, остро чувствующий запахи, Таня очень щепетильно относилась к случайному театральному соседству: устойчивый запах табака, потной подмышки или резкого парфюма мог испортить самый лучший концерт или спектакль. Слава богу, сосед справа оказался приятным исключением, от ухоженного армянского Челентано пахло выдержанной чистотой и дорогим мужским одеколоном, причем на удивление знакомым. Как породистая охотничья собака, Таня принюхалась, и, боже, это же «Old Spice» — любимый одеколон ее покойного мужа. Вот уж повезло так повезло.

Она устроилась поудобнее, зазвучали аплодисменты и джазовое действо началось. Сначала на сцену вышел коричневый негр, он сел за ударную установку и начал виртуозно стучать. Затем к нему присоединился высоченный черный негр — контрабасист, потом появился квадратный, похожий на шкаф мулат с саксофоном, и наконец, под шквал оваций за рояль сел сам Гери Кесаян — худощавый осанистый мужчина с красивой седой шевелюрой. И все, зал замер, потому что зазвучал сначала рояль, ему вторил саксофон, контрабас, ударник отбивал ритм, и все они вместе начали творить что-то невообразимое — легкая, как дуновение весеннего ветерка, нежная, как тронутая бризом поверхность воды, музыка заполнила зал, и Таня забыла про все на свете. Вот, оказывается, как должен звучать настоящий джаз. Чудо, просто чудо!

Смотреть на сидящего за роялем Гери Кесаяна было сплошное удовольствие — он словно слился с инструментом, ласкал, гладил его, руки то взлетали вверх, то неслись вдоль клавиатуры, извлекая удивительно красивые звуки, которые просто завораживали. Особенно Тане понравилась одна удивительно красивая композиция, основанная на нежной мелодичной теме, повторенной роялем, саксофоном и контрабасом несколько раз на все лады. Она не сообразила купить программку, но ей так хотелось узнать, что это за чудесная музыка, чтобы потом найти так понравившуюся ей пьесу в интернете, что она обратилась к сидящему справа соседу:

— Вы не знаете, что это за пьеса?

— Silence, — тихо по-английски ответил Челентано.

Таня смутилась, она не поняла, то ли он просит, чтобы она замолчала и не мешала ему слушать концерт, то ли так композиция называется, но уточнять не стала, потому что Челентано был полностью погружен в джаз. Он отбивал ритм ногой, хлопал ладонью по коленке, аплодировал и после каждой композиции говорил: «Браво, Гери, браво». Причем не кричал, а именно говорил, как будто Гери был его старым другом и мог услышать его голос из амфитеатра. Первое отделение было очень насыщенным, закончилось где-то часа через полтора, а поскольку Таня не удосужилась узнать заранее в скольких отделениях будет концерт, она спросила сидевшего рядом мужчину:

— А второе отделение будет?

— Supposed to be, — ответил он по-английски.

— Вы говорите по-английски? — решилась уточнить Таня.

— Я вообще на четырех языках говорю, — гордо сказал армянин, — на русском, английском, армянском и французском.

«Ну да, и на всех с армянским акцентом», — с усмешкой отметила про себя Таня. Она уже почти собралась уйти, время позднее, а завтра рано вставать, в 9 утра самолет в Москву, значит, в семь уже надо быть в аэропорту, но оставшаяся еще со студенческих лет привычка все доводить до конца заставила остаться. «Как же так, я не дослушаю концерт? А вдруг я пропущу что-то самое интересное?» — подумала она и после антракта вернулась на место.

И не прогадала, потому что во втором отделении Гери Кесаян действительно «зажег», круто смешав классику, популярные хиты и собственные аранжировки. Зал вибрировал, ловя ритм зажигательной музыки, подтанцовывали все: зрители, три великолепные вокалистки, негр-ударник, негр-контрабасист, мексиканец-саксофонист, сложилось впечатление, что и сам Гери подтанцовывает у рояля. Вот это драйв, вот это энергия! Благодарная публика никак не хотела отпускать музыкантов, и они на бис исполнили просто потрясающую композицию. «Jazz is my life», — начала первая вокалистка, «jazz is my dream», — продолжила вторая, «jazz is my way», — ответила третья, «jazz in my brain», — пропели все вместе, и зал встал, заглушая музыку восторженным свистом и аплодисментами.

На выходе восторг любителей джаза резко охладила стена проливного дождя, лило так, что никакой зонт не спасет. Да у Тани и не было с собой зонта, понадеявшись на хорошую погоду, она оставила его дома. И что теперь делать? Даже до такси не дойти не промокнув. Тем более, сразу машину не поймаешь, спасаясь от дождя, все кинулись ловить такси.

— Что, нет зонта? Вас подвезти? — услышала она за спиной знакомый голос. Надо же, Челентано.

— Спасибо, я на такси.

— Вряд ли скоро поймаете, все хотят на такси. Давайте довезу, вон моя машина стоит, совсем рядом.

Что ж, придется согласиться. Не хочется промокнуть до нитки и простудиться перед самым отъездом. Под любезно раскрытым Челентано большим зонтом они добежали до огромного черного джипа-мерседес последней модели. В салоне было тепло и уютно, кресло комфортно повторяло изгибы тела, Челентано включил музыку, конечно же, джаз, и лихо рванул с места.

— Ну что, понравилось? — спросил он.

— Очень, хотя я совсем не разбираюсь в джазовой музыке, первый раз была на таком концерте.

— А в джазе и не надо разбираться. Джаз надо просто чувствовать. И любить. Любить и чувствовать.

— Чувствовать? А это как?

— Ну вот что вы представляете, когда слушаете, например, «Silence»? Такая музыка, она как будто внутри тебя. Джаз — это как дуновение ветра, как легкий бриз на поверхности воды, как игра солнечного света на листве. Джаз — это легкость и еще раз легкость, невыносимая легкость бытия, — сказал Челентано и, внезапно перейдя на «ты», добавил:

— Так что жить надо легко, поняла? Все мы в этом мире мотыльки, бабочки.

— Поняла, — ответила Таня, но предпочла сохранять дистанцию. — А вы, наверное, давно джазом увлекаетесь?

— Увлекаюсь? Не то слово. Jazz is my life. Я сорок лет назад, когда Ереванскую консерваторию окончил, из-за любви к джазу в Америку рванул, только там джаз настоящий можно найти было. Очень хорошим джазовым пианистом стал, довольно известным, не хуже Гери Кесаяна. Мы вместе с ним, кстати, в Филадельфии в джазовых клубах так на двух роялях зажигали — народ стонал от восторга.

— И что же потом? Сейчас играете?

— А потом мне руку прострелили. Не смог больше на рояле играть, профнепригоден.

— What a disaster, — автоматически перейдя на английский, сказала Таня.

— Да никакой не disaster, все даже к лучшему оказалось. Занялся серьезным делом, неплохо поднялся на гостиничном бизнесе. У меня в Нью-Йорке три гостиницы, правда небольших, но вполне приличных, да и здесь кое-что есть. А джаз, джаз я люблю и слушаю. Вот на концерты Гери всегда в Ереван приезжаю, где еще настоящий армянский джаз послушаешь, как не в Ереване, ведь так?

Джип остановился на светофоре около высокого здания на улице Хоренаци.

— А вот и моя гостиница, — сказал Челентано так, как будто он был хозяином, а не просто постояльцем этого современного отеля. «Все может быть, он же сказал, что в гостиничном бизнесе», — подумала Таня и сказала:

— А мой отель совсем рядом, на улице Мкртчяна.

— Кофе хочешь? — вдруг спросил Челентано, произнеся это таким тоном, что значение слова «кофе» не вызвало никаких двойственных толкований.

«Понятно, что за кофе. So direct», — подумала Таня. Ну и что? У нее уже пять лет как не было нормального «кофе». Кроме того, был еще один момент, такая вроде бы малозначимая деталь, которая тем не менее действовала на Таню, как волшебная дудочка Нильса на крыс. Это запах, столь знакомый запах известного мужского одеколона «Old Spice», которым неизменно пользовался ее любимый муж. «Поэтому, — подумала она, — если закрыть глаза и абстрагироваться от данной конкретной ситуации, то можно представить, что это вовсе даже и не Челентано»….

— Хочу, — решительно сказала она.

Челентано припарковал мерседес практически у входа, и они поднялись на двенадцатый этаж, в шикарный двухкомнатный номер с огромными во всю стену окнами, за которыми сверкал огнями ночной Ереван.

— Вау, вот это да, такой вид, просто breath-taking, — не удержалась от восторженного комментария Таня, — обожаю смотреть на город с высоты, I like bird’s view of the city.

— Нравится? Днем в ясную погоду отсюда Арарат виден. А в Нью-Йорке у меня квартира вообще на 34 этаже, вот это вид, — снисходительно сказал Челентано и деликатно спросил. — Тебе большой свет нужен или достаточно ночника?

— Ночника достаточно.

— Пить что будешь: коньяк, мартини?

— Мартини, совсем чуть-чуть.

Обошлись без прелюдий, по-американски «get down to business», Таня с облегчением отметила, что то, что она думала, у нее давно за неиспользованием заросло, и ей придется лишаться девственности во второй раз, вовсе даже и не заросло, а прекрасно функционирует. Однако полностью абстрагироваться не удалось, не позволяла щедро покрытая растительностью грудь Челентано, разительно отличавшаяся от ее «гладкошерстного» мужа, но ничего, даже оказалось щекотно-приятно. То ли подействовала включенная Челентано и так понравившаяся ей композиция «Silence», то ли глоток мартини, то ли сама атмосфера «это не я и все это происходит не со мной, и поэтому не имеет никакого значения», но Таня наконец дала своей давно загнанной в угол чувственности полную свободу. Как в тот памятный уикенд в Париже, когда после бурной и, видимо, шумной ночи в гостинице на завтраке на них с мужем смотрели все: кто с восхищением, кто с возмущением, кто с одобрением, а кто с явной завистью.

— Можно все? — спросила она у явно не ожидавшего такого поворота событий Челентано, который удивился, но как настоящий армяно-американский мужчина прореагировал спокойно, произнеся столь любимое американцами слово:

— Absolutely.

«Вот пусть и будет „absolutely“», — подумала Таня и отпустила свое тело и желания на волю.

Поставленная на повтор «Silence» звучала до тех пор, пока откинувшийся на подушки и тяжело дышащий Челентано не сказал:

— Ну ты шикарная женщина. Просто шикарная.

— А ты классный мужчина, — ответила Таня, и оба засмеялись, наверное, от того, что обоим одновременно удалось почувствовать столь трудно достижимую «легкость бытия». Как дуновение ветра, как зыбь на воде, как крылья бабочки.

— А как по-армянски «бабочка»? — спросила Таня.

— Титэр.

— Титэр?

— Нет, ты неправильно произносишь, «т» с придыханием, ти-тэр.

— Титэр, — повторила Таня, — ничего так, но по-английски, мне кажется, все-таки красивее звучит — butterfly.

— Вроде умная женщина, а глупости говоришь. Что может быть красивее армянского языка, какой английский?

— Да, — поспешила согласиться Таня, но про себя засмеялась, потому что вспомнила анекдот про то, какой язык благозвучнее. От филологических размышлений ее отвлек мелодичный звонок. — Что это?

— Это мой телефон, сообщение пришло.

Слова «телефон», «сообщение» мгновенно вернули Таню в ночную ереванскую реальность. Господи, с этим челентановским джазом она совсем забыла про все, в том числе про время. У нее же завтра, точнее уже сегодня утром самолет в Москву, а вечером лекция в университете на втором образовании.

— А сколько сейчас времени? — испуганно спросила она.

— Час ночи.

— Боже! У меня же самолет сегодня в 9 утра, мне еще собраться надо, я пойду.

— No problem, — со спокойствием восточного мужчины прореагировал Челентано. — Сейчас позвоню Армену, он тебя отвезет.

— Не надо никакого такси, здесь пешком до моей гостиницы пять минут.

— Я что, похож на человека, который разрешит женщине одной ночью ходить по улицам? — с возмущением кавказского мужчины произнес Челентано. — И потом, Армен — это не такси, это мой помощник. Он через десять минут будет ждать внизу.

И правда, когда Таня в сопровождении Челентано, вызвавшегося, несмотря на протесты, ее проводить, спустилась в холл, там их встретил удивительно похожий на Фрунзика Мкртчяна помощник Армен. На улице прямо у входа в гостиницу стоял знакомый джип-мерседес. Прежде чем сесть в машину, Таня повернулась к Челентано и внимательно посмотрела ему в глаза, словно стараясь навсегда запечатлеть в памяти, и сказала:

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что научил меня чувствовать джаз.

— Jazz is my life, — с улыбкой пропел Челентано.

— Jazz is my dream, — вторила ему Таня.

— Let your dreams come true, — сказал Челентано и прижал Таню к себе. Такое farewell embrace but not of two lovers, just two human beings in the turmoil of globalized world.

— And yours too. Good bye.

— Good bye.

Уже через пять минут шустрый Армен высадил Таню на пороге ее гостиницы. Таня поднялась в номер и только тогда осознала, что она не взяла никаких контактов Челентано, да что там контакты или телефон, она имени-то его даже не спросила. Как, впрочем, и он ее. Ну и что? Зачем? Все было так легко и весело, как ветерок, как зыбь на поверхности воды, как крылья бабочки, титэр. Как джаз. «Jazz is my life, jazz is my dream», — пропела она и засмеялась.

Убийство поросенка Фунтика

После окончания третьего курса наша развеселая компания двинула на Пицунду в спортлагерь МГУ «Солнечный». Мой парень Кирилл — студент биофака, его друзья — физик Глеб и химик Артур, моя лучшая подруга Машка с юридического и я.

С Кириллом мы вместе были уже около года, последний месяц в связи с отъездом его родителей-МИДовцев в Штаты я проживала в квартире Кирилла на Кутузовском, все у нас было замечательно, и осенью мы собирались пожениться.

Июльская смена 1981 года удалась на все сто: жаркое солнце, теплое море, шашлык с вином «Изабелла» в местной кафешке, танцы до упаду под «Oh, darling, please believe me, I never do you no harm» и прочие хиты того времени, ночные купания голяком с прятками от пограничных прожекторов. В общем, нормальное студенческое лето. И все было чудесно до тех пор, пока как-то, скучая на пляже, физик Глеб не сказал:

— Ребята, а вы когда-нибудь пробовали жареную печень молодого поросенка? Ах, нет? Ну, тогда вам крупно не повезло, вы не познали настоящий вкус жизни.

Естественно, всем сразу ужасно захотелось этот самый «настоящий вкус жизни» попробовать. Недолго думая, мальчики закупили у местного абхаза поросенка. Причем не тушку, а живого. Потому что Глеб сказал, что для того чтобы печенка получилась по-настоящему вкусная, надо этого самого поросенка пять дней кормить грецкими орехами и прочими калорийными вкусностями.

Ребята соорудили поросенку небольшой загончик позади столовой, а мы с Машкой стали за ним ухаживать и кормить. Я сразу назвала это шустрое пятикилограммовое чудо Фунтиком, потому что его симпатичная ушастая мордочка с розовым пяточком и дружелюбными глазками очень напоминала известного персонажа мультфильма. Он с удовольствием лопал смесь грецких орехов со сметаной и благодарно улыбался. Еще немного и, казалось, поросенок запоет «Хорошо бродить по свету с карамелькой за щекой».

Реалистка Маша против имени Фунтик возражала:

— Да какой это Фунтик, типичный Ниф-Ниф, неудачник из соломенного домика. Вот старший Наф-Наф спокойно сидит в своем каменном доме и горя не знает, а этот дурачок веселится, не знает, что его завтра зажарят.

И вот настал день икс. Фунтика засунули в мешок и отнесли на лесную поляну, место предстоящей казни, точнее пикника, где ребята тотчас развели костер. Резать поросенка вызвался Кирилл, он взял заимствованный в столовой разделочный нож и сказал:

— Главное — ударить точно в сердце, чтоб быстро и наверняка.

Быстро и наверняка не получилось. Как только Фунтика вытащили из мешка, бедный поросенок с оглушительным визгом вырвался из рук и стал носиться по поляне как бешеный. Наверное, понял, что его хотят убить. Но убежать не удалось, Артур с Глебом схватили поросенка и, с трудом удерживая визжащее тельце, крикнули Кириллу:

— Давай, бей скорей, а то не удержим.

— Да как я в сердце попаду, он дергается весь, — сказал Кирилл.

— Его сначала обездвижить надо, потом уже ножом, камень возьми — и в пятачок. У них пятачки самые уязвимые, — подсказал Глеб.

Кирилл поднял валявшийся поблизости булыжник и со всей дури ударил вырывающегося Фунтика в розовый нос. Такого душераздирающего вопля я больше не слышала никогда, даже в роддоме, когда три и соответственно семь лет спустя рожала своих детей.

— Да что ты с ним церемонишься, дай ему промеж глаз как следует, и все дела, — посоветовал Артур.

Кирилл последовал совету друга, младенческое тельце Фунтика обмякло, ножки судорожно дернулись и поросенок затих. Ребята положили обездвиженное тело на землю, Кирилл примерился и вонзил острый разделочный нож прямо в сердце. Я стояла словно парализованная, как будто это меня сначала обездвижили, а потом полоснули ножом по сердцу.

Фунтика разделали, Кирилл как знаток биологии вырезал у поросенка печень, тело надели на длинный железный шампур, повесили над костром и стали вертеть для ровной прожарки. Глеб промыл печень, завернул в фольгу и со словами: «Ну, ребята, сейчас вы узнаете вкус настоящей жизни», — положил на решетку жаровни. Мы с Машей разложили закуски — овощи, ребята разлили по стаканам Изабеллу, и начали всякие разговоры-шуточки.

Нанизанный на шампур труп Фунтика издавал аппетитные запахи и постепенно покрывался коричнево-золотистой корочкой. Время от времени Кирилл прокалывал бока поросенка ножом, пробуя на готовность. Когда Фунтик прожарился, мясо разделали на куски и положили в пластиковые тарелки. Глеб достал из фольги зажарившуюся печенку. Мои друзья с удовольствием пожирали сочное мясо.

— Тань, а ты что не ешь? В вегетарианки заделалась, что ли? — спросил Кирилл.

Я не ответила, просто молча пила местную Изабеллу и заедала вино лавашом. Красный цвет знаменитого абхазского вина напоминал невинно пролитую кровь Фунтика, милого поросенка с симпатичной мордочкой и лукавыми глазками, который еще чуть-чуть и запел бы «Хорошо бродить по свету с карамелькой за щекой».

Несмотря на вкуснейшие запахи и настойчивые уговоры попробовать печень молодого поросенка, я не взяла в рот ни одного кусочка: ни печени, ни мяса.

— Ну и дура, — сказал Глеб, — подумаешь, поросенка ей жалко. Не познаешь ты, Танька, настоящий вкус жизни. Потом вечно жалеть будешь.

«Ну и пусть, — подумала я, — зато я не предатель и не ем жареные трупы своих друзей».

Я посмотрела на жадно уплетающего сочное мясо Кирилла и поняла, что никогда не выйду за него замуж. Просто не смогу жить с мужчиной, который совершил убийство. И пускай он убил не человека, а всего лишь беззащитного поросенка Фунтика, но убил подло, хладнокровно и с особой жестокостью. Сначала булыжником по пяточку, затем булыжником промеж глаз, а потом прикончил ножом в самое сердце. Ни-ког-да.

Дурная русалка

На следующий день после смерти поросенка Фунтика Тане трижды напомнили о том, что она дура. Сначала неисправимой дурой ее назвал Кирилл, которому Таня с утра пораньше объявила, что никогда не выйдет за него замуж, потому что не собирается жить с человеком, способным хладнокровно убить беззащитного поросенка.

Появившись после завтрака на пляже, она сразу попала под перекрестный огонь язвительных замечаний Артура и Глеба, верных друзей жениха, который уже успел сообщить им новость об их с Таней разрыве.

— Ну ты, Танька, и дура, обидела такого парня.

— Причем не просто обидела, можно сказать, оскорбила до глубины души. Кирюха тебя так любил, стихи читал, подарки дарил, на концерты, в театры водил. А ты? Предала, из-за какого-то глупого поросенка бросила. Кстати, вкусный был твой Фунтик. Зря не попробовала.

— Что смотришь? Стыдно? Жалеешь? Поздно. Лариска как узнала о вашей ссоре, так к Кириллу сразу прибежала. Они вместе на биофаке учатся, она в него с первого курса влюблена, а ты помешала. Теперь все, два часа как вместе на мыс уехали.

— В общем, дура ты, Таня, каких свет не видывал.

— Да, образцовая дура, нам с тобой теперь даже общаться как-то неудобно.

Но больше всего Тане досталось от лучшей подруги Машки. Устроившись рядом на пляжном полотенце, Машка два часа в мельчайших подробностях объясняла Тане, почему та полная дура, и чем это для нее в последующей жизни грозит. Ничего не забыла. И про высокопоставленного МИДовского папу Кирилла сказала, и про шикарную квартиру на Кутузовском, и про зимнюю дачу в Кратово, и про Кирюшины неограниченные возможности всякие дефицитные вещи-шмотки доставать, и что вообще он жених очень перспективный. А Танька все эти радужные перспективы сама, своими собственными руками в один миг разрушила, причем ладно, если бы какой серьезный повод был, так нет, из-за какого-то дурацкого поросенка.

— В общем, мой тебе совет, — авторитетно заключила Машка, — срочно беги к Кириллу мириться, пока еще не совсем поздно и влюбленная биологша его окончательно не охомутала. Целуй, умоляй, в ноги бросайся, что хочешь делай, а парня верни, иначе не будет тебе в жизни счастья.

— Да идите вы все к черту, — обиженно сказала Таня и пошла искать утешения в море. И если вы подумали, что топиться, то ошибаетесь. Просто Таня по гороскопу Рыба, и море для нее — родная стихия, ласковая, добрая и понимающая.

«Какие волны сегодня сильные, — подумала Таня, входя в воду. — Наверное, море мое паршивое настроение чувствует. Не буду далеко заплывать, до камня доберусь, а там спокойно полежу, подумаю».

Те, кто бывал в спортлагере МГУ «Солнечный», конечно, сразу поняли, о каком камне идет речь. Если встать лицом к морю, то слева от пляжа, метрах в 20 от берега, из воды выступает большой камень. Точнее сказать — относительно большой, потому что уместиться на его плоской макушке может только один человек. Днем на камне можно спокойно позагорать, лежишь себе на солнышке, рядом море плещется, приятными прохладными брызгами обдает, никто с глупыми вопросами-разговорами не пристает. Вечером — полюбоваться волшебными красками заходящего солнца, что Таня и делала. И именно поэтому один парень, студент юридического факультета, называл ее Русалкой.

Высокий симпатичный юрист приехал в лагерь вместе с командой МГУ по легкой атлетике на сборы. Ребята-спортсмены все время были заняты тренировками, с утра до вечера бегали, наматывая по территории нужные километры. Но даже на бегу светловолосый юрист пытался привлечь Танино внимание.

— Эй ты, Русалка, вечером опять на камень пойдешь? Не боишься, что морской черт утащит? — кричал он насмешливо, пробегая мимо. — А то давай, вместе пойдем, со мной никакой морской черт не страшен.

Но Таня не обращала на юриста внимания. А зачем? У нее же Кирилл есть. Но юрист все равно почему-то постоянно оказывался рядом, а еще делал ей разные приятные подарки. То банку отборной ежевики из лесу принесет, то кулек грецких орехов, то форельку копченую. А однажды ночью закатил в их с девчонками комнату три огромных арбуза, такой сладкий сюрприз получился. Машка сразу на ухаживания юриста среагировала.

— Я этого парня знаю, это Влад Кондрашов, он к нам на юрфак в прошлом году из Саратовского университета перевелся. У него отец какой-то партийный босс. Хороший такой парень, правильный, спортсмен. Вот везет тебе, Танька, у тебя два ухажера, а у меня — ни одного.

— Это почему это у меня два? У меня один — Кирилл, а юрист мне даром не нужен.

Пока Таня лежала-загорала на камне, размышляя о том, что Кирилла у нее теперь больше нет и уже никогда не будет, море раскачало так, что волна окатила Таню с ног до головы. Не ожидав такой сильной оплеухи от любимой стихии, Таня едва удержалась на камне. А оглядевшись, испугалась, потому что вокруг творился сплошной страх и ужас, высокие волны захлестывали берег, с грохотом перекатывая крупную донную гальку. Над опустевшим пляжем реял красный флаг «купаться запрещено».

«Господи, что теперь будет, мне до берега не доплыть и на камне не удержаться, волна сшибает. Ну что же ты, море? Как же так, ведь я «Рыба», «Pisces, помоги мне, пожалуйста. Не нужно меня к себе забирать, я не Русалка, — уговаривала себя Таня, вцепившись в скользкие края камня. — А ребята где? На обед пошли, первое-второе лопают, компотом запивают, и никому до меня дела нет. Вот утону сейчас, кану в морскую пучину, никто и не заметит. Погибну, как поросенок Фунтик, еще чуть-чуть и точно булыжником в пятачок получу».

Когда Таня уже совсем приготовилась погибать, на берегу появилась Машка в сопровождении команды ребят-легкоатлетов почти в полном составе. Она прыгала, махала руками, кричала, но толку-то. Волны огроменные длинными языками берег вылизывают, тягуном валуны обратно в море затаскивают. «Ну все, прощайте, папа с мамой, — подумала Таня. — Папа, конечно, очень расстроится, а мама — ничего, переживет, она все равно старшего брата Мишку больше меня любит».

И тут на берегу появляется тот самый юрист Влад Кондрашов. На ходу скидывает джинсы-майку и бросается в волны. Таня уже не видела, как Влад до нее добрался, только почувствовала, как сильные руки ее с камня стащили и крепко обняли. «Господи, теперь оба утонем, дурак какой, ведь не выплыть же», — успела подумать она. Под мощным напором воды Таня с Владом вцепились друг в друга, сплелись ногами-руками так, что превратились в один человеческий клубок, который волна играючи прокатила по донным камням и уже почти собралась вернуть назад в море, но команда спортсменов, взявшись за руки, выстроилась спасительной цепочкой и вытащила ребят на берег.

Таню и Влада сильно побило о донные камни. У Тани было рассечено левое колено (шрам заметный на всю жизнь остался), у Влада пострадало правое плечо, висок, разбита бровь. Пока ребята побежали в медпункт за врачом, Таня с Владом сидели на гальке совершенно оглушенные и молча смотрели друг на друга.

«Надо же, какие глаза у Влада необыкновенные, такого серо-зеленого цвета, прямо как море», — отметила про себя Таня. Отдышавшись, Влад улыбнулся и сказал:

— Ну что же ты за русалка такая дурная! Как ты только додумалась в такие волны на камень полезть. Тебя сегодня точно морской черт забрать хотел.

— Ну ты же ему меня не отдал. Спас.

— Да уж, спас, — усмехнулся Влад. — Это не я тебя спас, это море смилостивилось, на берег нас выбросило. Так что скажи спасибо своей родной стихии, русалка.

— Это что ж, получается, ты меня спасать бросился, а сам вовсе не уверен был, что спасешь?

— Тань, да ты на волны-то посмотри, какая уверенность, о чем ты.

— Тогда зачем ты вообще в воду полез?

— А по дурости. Дурак потому что.

— И почему это ты дурак?

— Потому что влюбился в тебя как дурак. Вижу, что ты с биологом своим ходишь, а все равно ничего с собой поделать не могу. Люблю тебя и все. Я упрямый. И вообще, выходи за меня замуж. Если согласишься, будем с тобой жить долго и счастливо, вот увидишь.

Так оно в результате и получилось, прав юрист оказался. А море правильно с Таней поступило, во-первых, навсегда научило, что нельзя к стихии на «ты» обращаться. Во-вторых, мужа хорошего любящего подарило.

Картофельный стриптиз

В начале второго курса Таня поехала «на картошку». Была такая практика в советские времена студентов на сельхоз работы отправлять. Английское отделение филфака в полном составе — 28 девчонок и 5 ребят — разместили на одной из площадок совхоза Можайский в деревне Клементьево.

Дружный отряд будущих учителей-переводчиков возглавила британская королева. Нет, конечно, не сама Елизавета Вторая, а Лидия Николаевна Натансон, преподавательница фонетики, которую за королевскую осанку, безупречное произношение и приверженность принципам fair play студенты прозвали «британской королевой». Ничто: ни серый колхозный ватник, ни покрытые грязью картофельных полей сапоги, ни толстый деревенский платок не мешали Лидии Николаевне оставаться истинной аристократкой даже в советском колхозе.

Жизнерадостное студье восприняло спартанские условия «картофельных каникул» со свойственным молодости оптимизмом. Спать на раскладушках в неотапливаемой церкви, превращенной Советами в сельский клуб, девочки — в зале, мальчики — на сцене? Подумаешь! Зато все вместе, можно хохмить и друг за другом подглядывать. С раннего утра до темноты в пыли-грязи в колхозном поле копаться? Ничего, зато столько новых историй, шуток рассказать-услышать можно, стихов почитать, песен перепеть, в общем, сокурсников лучше узнать и собственные таланты продемонстрировать. Вот кто бы мог подумать, что тихоня Сашка так здорово песни «Битлз» поет, особенно «Imagine»? А Оля из третьей группы — просто настоящая Мирей Матье, так «Non Rien de Rien» выдает — трактора останавливаются.

К середине пребывания полевой смотр студенческих талантов с помощью Лидии Николаевны оформился в концерт, который ребята устроили в той самой превращенной в клуб церкви. Таня с подругой Леной Брысовой подготовили сюрприз — номер под названием «Картофельный стриптиз». С легкой руки «британской королевы» двух неразлучных подруг сокурсники звали «little busy bees», маленькие трудолюбивые пчелки — обе были небольшого роста (метр пятьдесят пять), постоянно сидели в лингафоне и зубрили английские тексты.

Сюрприз удался на славу. Когда две зубрилки-отличницы вышли на сцену в полном полевом оснащении — ватник, свитера, платки, сапоги и прочее — и под музыку «Oh, darling, please believe me, I never do you no harm» в зажигательном стрип-танце разделись до купальников (брюнетка Таня в желтом, блондинка Ленка — в синем), зал просто зашелся от восторга. Подружкам даже пришлось исполнить номер на бис.

«Картофельный стриптиз» понравился не только студентам, но и заглянувшим на огонек колхозным парням, один из которых, помощник тракториста Севка, прозванный Куравлевым за удивительное сходство с известным артистом, подошел к Тане с Ленкой после концерта:

— Девчонки, вы так здорово танцевали. У меня завтра у друга день рождения, можете выступить?

— Вот еще, очень нужно. Если твой друг хочет посмотреть, пусть сам в следующую субботу приходит, у нас здесь опять концерт будет.

— Да уедет он уже в следующую субботу. Завтра вечером нужно, вам что, сложно что ли? — И подумав, добавил, — Я знаю, у вас тут с едой не очень, в нашей столовой не наешься. Хотите, мы вам за выступление натурой заплатим, в смысле яблок, капусты дадим, даже сало можем.

— Натурой? Капуста, сало? — сразу заинтересовалась вечно голодная Ленка. — А что, тогда мы согласны, правда, Тань?

«Да, унылая столовская еда надоела всем до чертиков, а тут можно и сала, и капустки квашеной на весь отряд с этих колхозников срубить», — подумала Таня.

— Хорошо, только уговор, за выступление берем: мешок яблок «антоновка» и «боровинка», ведро квашеной капусты и сало, ну так, чтоб на весь отряд хватило, — решительно сказала она.

— И еще огурцов соленых две банки, нет, лучше три, — добавила Ленка, облизываясь.

— Да не вопрос, — обрадованно согласился Севка-Куравлев.

Следующим вечером после ужина подружки, захватив магнитофон, в сопровождении Севки-Куравлева отправились на так называемый «день рождения», который, как оказалось, друзья устроили вовсе не дома, а в старом механизаторском сарае на краю деревни. За сбитым из досок столом сидели два парня: один рыжий-конопатый, похожий на Антошку из мультфильма, другой — небольшого роста, страшненький, настоящий Квазимодо.

— Девчонки пришли! — радостно воскликнул рыжий. — Мы вам сейчас водочки нальем. Давайте по стаканчику, за встречу, за именинника. Потом нам стриптиз покажете.

«Да, вот это влипли, дуры несчастные, будет нам сейчас и капустка квашеная, и огурцы соленые, и сало в придачу», — подумала Таня и попыталась выкрутиться:

— Ой, ребята, мы кассету с музыкой дома забыли, я сейчас сбегаю, принесу.

Хитрость не удалась, парни взяли подруг под «белы рученьки», усадили за стол и налили водки. По половине граненого стакана. Взглянув на ухмыляющуюся морду Квазимодо, Таня поняла, что если она эти полстакана сама не выпьет, то водку в нее просто силой вольют, поэтому, давясь, проглотила. Внутри сразу стало горячо, мгновенно наступило «состояние измененного сознания», о котором Таня прежде слышала, но которое сама никогда не испытывала. Танино «измененное сознание» быстренько отделилось от тела и, облачком взлетев к потолку, стало равнодушно наблюдать за происходящим, как экспериментатор наблюдает за подопытными мышами.

«Как интересно, it’s getting curiouser and curiouser», — отметило Танино отделившееся от тела «я».

Квазимодо с рыжим начали активно раздевать захмелевших студенток. Размякшая в руках рыжего колхозника Ленка канючила:

— Ребята, миленькие, не надо, отпустите нас, пожалуйста, мы еще маленькие.

— Сейчас станете большими, — заржал рыжий.

— Давайте мы вам лучше станцуем, — не унималась Ленка.

— Станцуете, станцуете, еще как станцуете, — пересмеивались парни, — только после.

В отличие от подруги Таня сидела как истукан. И пока Квазимодо сосредоточенно стаскивал с нее одежду, обречено уговаривала себя: «Ну и пусть, может, так даже к лучшему, сейчас ребята решат мою „небольшую проблемку“, как говорит Андрей, и я наконец-то смогу с ним спокойно общаться».

— Да не бойся ты, мы все нормально сделаем, — обдавая горячим водочным дыханием, шептал Квазимодо.

И вот когда девчонки остались в одних купальниках: Таня в желтом, Ленка — в синем, и казалось, что уже никто и ничто их не спасет, раз! Deus ex machinа! Распахивается дверь и на пороге появляется британская королева. В смысле Лидия Николаевна Натансон в сопровождении двух парней из дежурного отряда с красными повязками на рукавах.

— Это что здесь происходит? Брысова, Кулешова, вы что здесь в таком виде делаете?

— Мы ребятам картофельный стриптиз показываем, — заплетающимся языком сказала Таня. — Они нам за это мешок яблок, квашеную капусту и соленые огурцы обещали. На весь отряд.

— Что?! Какой стриптиз? Какая квашеная капуста? Ты, Кулешова, в своем уме? А ну пошли вон отсюда! — крикнула она колхозным, и те пулей вылетели из сарая. — А вы одевайтесь быстрее, нечего здесь голышом сидеть.

— Лидия Николаевна, да они пьяные в стельку, — с праведным возмущением советского комсомольца сказал дежурный Витька Соловьев. — Посмотрите на них, на ногах не стоят, шатаются, сами даже одеться не могут. Брысова, Кулешова, вам не стыдно? А еще комсомолки, отличницы.

— А вы, ребята, тоже идите. Нечего вам тут делать, сами разберемся, — грамотно выпроводила ребят Лидия Николаевна.

Когда с помощью «британской королевы» Тане наконец удалось одеться и унесенное водкой сознание вернулось обратно, она расплакалась. Спасенные подруги повисли на шее у любимой преподавательницы, захлебываясь слезами и словами благодарности.

— Господи, Брысова, Кулешова, my little busy bees, какие же вы дуры, — сказала Лидия Николаевна. — Вы хоть понимаете, чем это все для вас могло закончиться? Дуры непуганые. И так без последствий не обойдется. Я, конечно, в Москве постараюсь это дело замять. Здесь не получится, Соловьев сейчас по всему отряду разнесет, наверняка уже к начальству побежал, а в Москве попробуем.

На следующий день Таню с Ленкой с треском вышибли из отряда с формулировкой «за распитие спиртных напитков с местным населением и аморальное поведение». Но Таня была даже рада. Надоело в картофельной грязи копаться и в церковной зале по ночам от холода дрожать.

В Москве Лидия Николаевна свое обещание выполнила, у нее декан факультета в друзьях был, и, учитывая отличные оценки и до того случая незапятнанную репутацию, девчонок помиловали.

Благородная все-таки Лидия Николаевна женщина, недаром ее студенты британской королевой прозвали. А Таня после этого случая водку вообще не пьет, ни капли. Только шампанское Asti и вермут Martini Bianco.

Ален Делон с третьего курса

В десятом классе Таня по-настоящему влюбилась, и не в какого-нибудь сопливого школьника, а в студента второго курса экономического факультета МГУ Андрея Колосова, с которым познакомилась на дне рождения своей подруги Маши. Похожий на Алена Делона Андрей запал в ее романтическую душу с первого взгляда своих насмешливых голубых глаз. В разговоре случайно выяснилось, что их отцы работают в одном и том же управлении МИДа.

С того самого вечера Таня искала всевозможные способы, чтобы снова увидеть «Алена Делона», достала его телефон, позвонила, пригласила на дефицитный спектакль в театр на Таганке («дефицитный», потому что события относятся к началу 80-х). Андрей удивился, но в театр пошел. Видя, как Таня его добивается, грамотно перевел общение взрослого студента с несовершеннолетней школьницей в удобный формат — снисходительно-иронический. Он ласково называл Таню «малыш» и на все попытки влюбленной девчонки сблизиться со смехом отвечал:

— Маленькая еще со взрослыми мужчинами общаться. Школу закончи, подрасти, тогда посмотрим, малыш.

На «малыша» Таня ужасно обижалась, она всегда переживала из-за своего маленького роста, всего-то 155 см, «метр с кепкой». Но ничего, подумаешь, рост, зато она упорная. Если чего захочет, обязательно добьется, а добиться она решила ни много ни мало того, что именно Андрей станет ее первым мужчиной. И вперед, к поставленной цели.

Первым делом Таня решила поступать не в расположенный через дорогу от дома иняз, как давно планировала, а в МГУ. Андрей учится на экономическом, значит, она поступит на филологический. Получив заветный статус студентки, Таня первым делом отыскала Андрея, благо в те годы оба факультета — экономический и филологический — удобно располагались в одном здании, и радостно сообщила, что отныне она взрослая студентка и их разделяют всего два этажа.

Андрей рассмеялся:

— Ух ты, взрослая нашлась, уже обряд инициации прошла что ли?

— Пока нет, тебя дожидаюсь, — упрямо ответила Таня.

— Тань, я не по этой части, со взрослыми женщинами общаюсь, так что отстань.

Ни за что. Если по-честному не выходит, придется действовать хитростью. А если для реализации «хитрости» нужно подождать, ничего страшного, потерпит, но все равно ее первым мужчиной будет только Андрей. Всех прочих претендентов Таня решительно отвергала, и чтобы не тратить время зря, с головой погрузилась в учебу, сразу заслужив репутацию зубрилки-отличницы.

С Андреем они периодически виделись, обменивались новостями-улыбками, иногда пересекались в компаниях, где у Андрея, по прозвищу «Ален Делон», репутация была вполне определенная — красавчик-бабник, а еще «неуловимый жених».

На майские Таня устроила так, что оказалась с Андреем в одной студенческой тусовке. Увидев «малыша» среди всеобщего разгула,

Андрей, как ей показалось, даже обрадовался:

— Ух ты, кого я вижу, Танюха! Что, взрослой стала, girl you are a woman now? — насмешливо спросил Андрей.

— Да, a woman, — не моргнув глазом соврала Таня.

— Ну пошли, поверим.

Оставшись с Андреем наедине, Таня изо всех сил старалась изображать опытную взрослую женщину. Увы, хитрость не удалась. Окинув Таню удивленным взглядом, Андрей сказал:

— Да ты, Таня, оказывается не просто упрямая дура, но еще и врушка. Нехорошо, малыш, взрослых обманывать.

От обиды и унижения Таня расплакалась.

— Ну как ты не понимаешь, я тебя очень сильно люблю, уже целый год, и мне никто другой не нужен. Я у тебя ничего особенного не прошу, просто хочу, чтоб у меня первый раз все по любви случилось, и все. Ну что, тебе сложно что ли, всего один раз, я на большее не претендую, живи с кем хочешь, женись на ком хочешь, мне просто важно, чтоб моим первым мужчиной ты был.

Андрей растерялся.

— Тань, ты замечательная, искренняя девочка. Но ты меня тоже пойми, у меня какая репутация? Ален Делон, бабник. И я ее вполне оправдываю, я не нагулялся еще, жениться не собираюсь, поэтому мой контингент — обыкновенные давалки, в основном провинциальные. Погулял, дальше пошел, все довольны. А если я с тобой роман закручу? Ты чистая московская девочка, наши отцы вместе работают, друг друга знают-уважают, мне как честному человеку на тебе жениться сразу придется. А я не готов, понимаешь? А если человек внутренне не готов, то ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

— Ну и пусть, все равно ты моим первым мужчиной будешь, вот увидишь, — сказала Таня, утирая слезы.

— Тогда тебе очень долго ждать придется, может быть, до ста лет, — рассмеялся Андрей.

— Ничего, подожду. Я упрямая.

На том и расстались.

В начале второго курса Таня съездила на картошку (см. текст «Картофельный стриптиз»). По возвращении узнала, что Андрей на экономическом больше не учится, на вопрос «почему» никто вразумительного ответа дать не мог, твердя о какой-то «нехорошей истории». У отца выяснила, что Колосовы уехали в Венгрию, куда главу семьи направили работать в посольство. В Москву приедут только на новогодние праздники.

«Наверное, Андрей с родителями уехал. Ничего, до Нового года подожду», — подумала Таня и погрузилась в учебу.

Но, как это часто бывает, «человек предполагает, а Бог располагает». Ждать новогодних каникул не пришлось. В последние выходные октября, когда Танины родители были на даче, вечером раздался звонок. Открыв дверь, Таня обомлела: на пороге стоял Андрей. Худющий, наголо остриженный и в солдатской форме. От красавца Алена Делона остались одни пронзительные голубые глаза.

— Андрей, что случилось? Ты разве не в Венгрии с родителями?

— Какая Венгрия, я в армии. Вот два дня увольнительных получил, к тебе приехал.

— Как в армии, почему в армии?

— Да в сентябре, когда ты на картошке была, такая история глупая вышла. Мы с ребятами в общаге с девчонками были, все нормально вроде, по взаимному согласию. А потом две девчонки на нас с Кириллом телегу в деканат накатали, что, дескать, мы их изнасиловали. Ну и пошло-поехало, разбирательство по всем статьям, хотели с позором и из университета выгнать, из комсомола исключить. Спасибо отцу, он к декану пошел, скандал замял, договорился меня на два года в армию отправить, на перевоспитание, так сказать. Потом обещали помочь восстановиться. Так что теперь никакой я не Ален Делон, а рядовой Советской армии Андрей Колосов. Вот так.

— Если бы ты меня изнасиловал, я бы ни за что в деканат жаловаться не пошла, — сказала Таня.

— Таня, о чем ты говоришь? — возмутился Андрей. — Никого мы не насиловали. Просто девчонки, видимо, рассчитывали на что-то серьезное, а мы с ними погуляли и в отставку отправили. Они разозлились, ну и отомстили таким вот изощренным способом.

— И что ж, мне теперь тебя еще два года придется ждать?

— Ты что, еще не…

— Нет. Я же сказала, что ты мой первый мужчина будешь, значит все.

— Ну ты даешь, и что, неужели меня два года ждать собираешься?

— А хоть десять. Я упертая, если что решила, значит все.

Андрей замолчал и внимательно посмотрел на Таню, так верный пес смотрит на свою хозяйку в ожидании команды.

«Какие у Андрея глаза необыкновенные, такие голубые-голубые, прямо как у хаски», — отметила про себя Таня.

— Не нужно тебе два года ждать. Если хочешь, давай сейчас, — наконец произнес он.

Все было сделано умело, качественно, а главное — именно так, как Таня хотела — по любви.

— Знаешь, а я на тебе обязательно женюсь. Два года отслужу, вернусь и сразу поженимся. Обещаю, ты только дождись меня.

— Конечно, дождусь, даже не сомневайся. Я тебе письма писать буду.

После месяца активной переписки Андрей замолчал.

Причина молчания выяснилась очень скоро, когда Таня случайно стала свидетелем следующего разговора родителей.

— Ты в курсе, что наша дочь с сыном Колосовых переписывается? — спросил отец.

— Да, она в него давно влюблена, хотя я совершенно ее выбор не одобряю. Репутация у парня известная. А что?

— Что-что, Колосов старший, чтоб в университете скандал замять, сына в армию пристроил, под опеку знакомого военрука в часть недалеко от Москвы. Да афганского фактора не учел. Уж не знаю, какой идиот новобранцев необстрелянных в афганскую бойню отправить решил, но результат — известный. На следующий же день из этих ребят 15 трупов и 7 пропавших без вести, включая Андрея Колосова.

В этот момент Таня поняла смысл выражения «у нее оборвалось сердце», потому что именно это с ней и произошло.

Но, как известно, «время лечит», а в молодости особенно. Спустя два года Таня вышла замуж за того самого Влада из рассказа «Дурная русалка», и все у нее в жизни сложилось.

Но даже сейчас, спустя столько лет, когда она ездит с мужем на отдых в Арабские Эмираты, Турцию и прочие мусульманские страны, среди множества мужских лиц Таня непроизвольно ищет одно — то далекое единственное с пронзительными голубыми глазами. Потому что ей очень хочется верить, что пропавший без вести в далеком восемьдесят третьем Андрей Колосов жив. Пусть он принял ислам и затерялся где-то на задворках огромного мусульманского мира, но пусть он будет жив.

С тех самых пор Таня люто ненавидит тех идиотов, которые заварили Афган. За то, что они отняли у нее Андрея, первого, единственного и неповторимого мужчину, с удивительно чистого оттенка голубыми глазами. Алена Делона с третьего курса. За тысячи других мальчиков с карими, серыми, голубыми, зелеными глазами, которые никогда не вернутся к своим любимым.

Мечта за 350 долларов

Наконец-то сегодня ее мечта сбудется. Уже через пять минут она войдет в магазин «Фурла» в ГУМе и купит ту самую вожделенную сумочку за 350 долларов. Из настоящей кожи изумительного бежевого оттенка с золотистым замочком и фирменным знаком, указывающим на высокий статус счастливой обладательницы. Конечно, 350 долларов за сумку для простого университетского преподавателя дороговато, но месяц частных уроков русского как иностранного, которые Тане по дружбе регулярно подкидывает подруга, позволил ей без ущерба для текущего бюджета скопить требуемую сумму.

Не обнаружив заветной сумочки на витрине, Таня обратилась к продавщице, которая с дежурной улыбкой сообщила ей печальную новость: ее сумочку, ее мечту только что купили. Буквально 15 минут назад.

Все, не успела, какой ужас, просто катастрофа. Таня выбежала из магазина и, рухнув на ближайшую скамейку, разрыдалась. Наверное, в жизни каждой женщины, даже очень воспитанной и умеющей себя контролировать, бывают такие моменты, когда, наплевав на всех и все, хочется дать волю слезам. Именно такой момент и случился с Таней, она рыдала в голос, громко всхлипывая и захлебываясь слезами, словно все накопившиеся за последний тяжелый месяц переживания вдруг прорвались наружу.

И болезненное расставание с Кириллом, на которого она потратила пять лучших лет своей молодой жизни (с 24 по 29), а он вместо того, чтобы жениться, обозвал ее зацикленной на брендах «шмоточницей» и просто бросил ради какой-то 20-летней блондинки с модельной внешностью. Да, Таня не метр семьдесят пять, не блондинка и ноги не от ушей, но она очень даже привлекательная и обаятельная, такая милая, похожая на Софи Марсо брюнетка с большими светло-карими глазами. Да, она тратит много денег на вещи или, как Кирилл выражается, «шмотки», но ей по жизни нравится все качественное и настоящее. И она свято верит в то, что «скупой платит дважды» и «я не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи». К тому же она ни у кого, в том числе у Кирилла, не одалживается, все сама зарабатывает.

— Вам плохо? Do you need help? — вывел ее из ступора вопрос сидящего рядом мужчины, которого она, видимо, здорово напугала своими рыданиями. На заданный по-английски вопрос Таня автоматически ответила на английском.

— Yes, my dream, my long-cherished dream, someone has just shattered my dream. (Далее приводим диалог в переводе на русский). Кто-то только что разрушил мою мечту.

— Как? Какую мечту? — удивленно спросил англоязычный незнакомец.

— Мою мечту. Я давно мечтала о сумочке «Фурла», такая удачная модель потрясающего бежевого оттенка, уроки дополнительные месяц давала, чтобы на нее заработать, сегодня специально пришла ее купить, а какая-то гадина купила ее буквально за 15 минут до меня. Представляете? Купили мою мечту, прямо из-под самого носа увели. Вот что мне теперь делать?

— Какая-то странная у вас мечта. Сумка. Это же просто вещь, ничего больше. Разве можно всерьез мечтать о сумке?

— Ничего вы, мужчины, ни в сумках, ни в женских мечтах не понимаете, — со вздохом ответила Таня, осуждающе взглянув на собеседника. — Это не просто сумка, это же «Фурла», настоящая качественная «Фурла», высший класс среди женских сумок. Для настоящей женщины сумочка «Фурла» — все равно что мерседес последней модели для мужчины. Понятно?

— Все равно как-то странно мечтать о вещах, ну сумка «Фурла», ну автомобиль престижной марки. Но разве это определяет качество жизни? Разве от этого зависит уровень счастья? Вот вы знаете, например, в какой стране самый высокий индекс счастья? В Индии. Где у большинства людей не то что сумок «Фурла» и мерседесов нет, но и поесть не всегда хватает.

Перестав плакать, Таня окинула мужчину оценивающим взглядом. Ничего так, симпатичный, лет тридцать пять — сорок, ухоженный, лицо загорелое, глаза серые, волосы пшеничные чуть длинноватые, похож на благородного пирата.

«Надо же, про малозначимость вещей для счастья рассуждает, а у самого то часы дороженные», — отметила про себя Таня.

— Конечно, вам-то зачем о вещах мечтать, у вас, как видно, и так все есть. Вон, часы у вас не просто так, а «Вашерон Константин», — ехидно сказала она.

— Да, часы хорошие, но я совсем не про это. Я о том, что хорошие качественные вещи — это, конечно, замечательно, но они не могут быть объектом мечтаний. Вещи — это просто вещи и ничего больше, они не могут сделать нас счастливыми.

— Хорошо, тогда о чем, по-вашему, нужно мечтать? Вот какая ваша мечта, если не секрет?

— Ну, например, я хочу научиться серфингу. Недавно ездил в Португалию, там такое специальное место есть для серфингистов, непросто, очень непросто. Хотя, конечно, кое-что начало получаться, но до свободного владения доской еще далеко.

— Ну это не мечта, это просто естественное желание чему-то научиться, свойственное каждому человеку. Кто-то хочет научиться танцевать, кто-то — лихо водить машину, кто-то — кататься на горных лыжах. Вы — серфингу.

— Интересно. И чем же, по-вашему, желание чему-то научиться отличается от мечты?

— Ну это просто. Настоящая мечта — это когда при одной мысли об этой вещи вам становится тепло на душе, а на лице непроизвольно возникает мечтательная улыбка. Вот как у меня, например, когда я представляю, как я прихожу на работу с этой сумочкой «Фурла». Вот закройте глаза и подумайте о том, чего вы действительно очень хотите.

Светловолосый пират закрыл глаза и улыбнулся.

— Вот, — воскликнула Таня, — именно так! Сейчас у вас прямо на лице написано, что вы думаете о чем-то заветном.

— Знаете, — открыв глаза, сказал незнакомец, — у меня, наверное, мечта самая обыкновенная, ничего особенного. Я очень много и напряженно работаю в сфере банковского аудита. Большие деньги, большая ответственность. В Москве уже три месяца, а моя американская подруга в Россию переезжать не торопится, у нее в Штатах вполне успешная карьера. А я хочу, чтобы, когда я приходил домой вечером с работы, меня бы встречала любящая женщина и любимая дочка. Ну если повезет, еще и сын.

— Да, незатейливо. Ну это скорее семейный проект, а не мечта.

— Кстати, — улыбнулся незнакомец. — По странному стечению обстоятельств именно я та самая гадина, которая, как вы выразились, разрушила вашу мечту. Вот, посмотрите, — и он достал стоящий сбоку скамейки пакет.

Увидев в нем свою бежевую сумочку, Таня даже вскрикнула от удивления.

— Боже, это же моя «Фурла», та самая сумка, которую я хотела купить. Так это вы? Вам-то она зачем?

— Мне — незачем. Это для моей американской подруги. Мы вместе заходили сюда на прошлой неделе, ей тоже понравилась эта сумка, но она все сомневалась купить-не купить. А вчера позвонила из Штатов и попросила купить. На следующей неделе приедет в Москву, я ей подарю.

— Можно посмотреть?

— Конечно, возьмите.

Таня бережно, словно любимого котенка, взяла сумку. Американец с удивленной улыбкой наблюдал, как она нежно поглаживает бежевую кожу, открывает-закрывает золотистые замочки, рассматривает отделения.

— Слушайте, вы так эту сумку гладите, как будто это живое существо — любимый песик, например.

— Знаете что, а продайте мне эту сумку. Вы своей американской подруге еще десять других таких купите, а мне нужна именно эта. Ну пожалуйста, я вас очень-очень прошу.

— Вы с ума сошли.

— Ничуть. Ну что вам стоит исполнить мою мечту? Вы ее разрушили, теперь есть шанс все исправить. Вы даже в выигрыше останетесь, я могу заплатить больше: 370 долларов, а не 350. Идет?

— Не могу, я обещал.

— А знаете, говорят, если исполнить чью-то мечту, то вам наверху зачтется, то есть тогда ваша мечта тоже может вскоре исполниться. Так что давайте, не сомневайтесь. А вашей подруге скажете, что кто-то сумку уже купил до вас. И это будет почти правдой, вы всего-то меня на 15 минут опередили. Решайтесь.

Дэвид (а именно так звали светловолосого незнакомца) посмотрел в умоляющие карие глаза незнакомки и согласился.

— Хорошо, только не нужно 370, 350, как в магазине, я на вас прибыль делать не собираюсь.

— Ура! Спасибо-спасибо-спасибо! — от избытка чувств Таня поцеловала пирата в щеку. — Только у меня деньги на карте, можно перевести или наличку снять на третьем этаже в банкомате. Как скажете.

— Давайте наличными в рублях.

В зеленый сбербанковский банкомат на третьем этаже, как назло, выстроилась очередь. Небольшая, человека четыре, но одна бабулька решила оплатить целую пачку квитанций.

— Вы не возражаете, если я, пока вы ждете кофе, попью? Только пакет с сумкой возьмите, а то мне не хочется его с собой носить. Как деньги снимите, подходите, я здесь рядом в итальянском кафе буду сидеть, вот за этим столиком, хорошо?

«Господи, как же долго эта бабулька возится, тоже мне нашла где коммуналку оплачивать — на третьем этаже ГУМа», — с раздражением отметила Таня, периодически бросая взгляд на спокойно попивающего кофе американца. Наконец сняв нужную сумму, она поспешила в кафе, но, к своему удивлению, сероглазого незнакомца за столиком уже не было. Таня обегала весь третий этаж, потом второй, первый, добросовестно прочесав все три линии ГУМа, но так и не нашла своего случайного собеседника. Исчез, испарился. Вот это да! Как же она теперь отдаст ему деньги?

Вдоволь нарадовавшись новой сумке, Тане принялась за исполнение следующей своей мечты — пуховик «Макс Мара». Нежного фисташкового цвета с натуральный лисьим воротником, очень красивый и очень дорогой — 1.500 евро. Ну ничего, она заработает, верная подруга как всегда организовала уроки русского в одной из компаний «Большой четверки». На очень хороших условиях: три месяца индивидуальных занятий с каким-то американским боссом — и нужная сумма в кармане.

Заявившись в понедельник утром в указанный кабинет в одной из высоток «Сити», Таня остолбенела — за столом сидел тот самый светловолосый пират, у которого месяц назад она так успешно «перекупила» сумку в ГУМе. Судя по реакции, американец удивился не меньше. Когда после минутного молчания к нему наконец вернулся дар речи, он произнес:

— Я надеюсь, вы пришли не для того, чтобы вернуть мне деньги за сумку.

— Нет, я ваш новый преподаватель по русскому. Но деньги за сумку я обязательно верну.

— Не нужно. За исполнение мечты я денег не беру. Вы же сами мне сказали, что эта сумка — ваша мечта.

— Я все равно верну, не нужна мне моя мечта за ваши деньги.

— Знаете, — с насмешливой улыбкой сказал Дэвид, — если бы вы действительно хотели мне вернуть деньги, вы бы уже давно это сделали.

— Но как? Вы же просто сбежали, не оставили мне никаких контактов, я весь ГУМ обегала, пытаясь вас найти.

— Удивительно.

— Что удивительно?

— Так любите эту сумочку, с такой любовью ее гладили, что я даже этому кожаному произведению искусства позавидовал, а в кармашек внутреннего отделения так и не заглянули?

— В какой кармашек?

— Ну-ка дайте мне сюда вашу сумку, сейчас проверим.

Дэвид открыл сумочку, расстегнул молнию внутреннего отделения и жестом фокусника извлек из него белый картонный прямоугольник.

— Вот, посмотрите, это моя визитка — господин Дэвид Баркли, начальник отдела банковского аудита, со всеми контактами: номера телефонов, адрес электронной почты, — могли бы давно со мной связаться.

— Боже, ужас какой! Как я могла не заметить? Извините, пожалуйста, я в следующий раз обязательно деньги принесу.

— Да не нужно мне ваших денег.

— Почему не нужно? Тогда почему вы так поступили?

— Почему? А все просто. Помните, что вы мне тогда сказали? Если исполнить чью-то мечту, то вам наверху зачтется, то есть тогда ваша мечта тоже может вскоре исполниться. Вот я и подумал, ваша мечта стоит совсем не дорого — всего-то 350 долларов, я ее исполню, и тогда моя мечта тоже сбудется.

Так оно и вышло. Спустя три года дома после работы господина Дэвида Баркли встречала любящая жена, обаятельная, похожая на Софи Марсо брюнетка, и очаровательная двухлетняя дочка, которая обожала складывать свои любимые игрушки в мамину сумку «Фурла». Но мама не ругалась, все правильно, нужно с самого раннего возраста прививать девочке вкус к дорогим качественным вещам.

Гей

Ну почему она такая невезучая? В чем виновата? За что Кирилл с ней так поступил? Бросил после почти пяти лет совместной жизни, просто, хлопнув дверью, ушел, сказав на прощанье:

— Знаешь, Таня, с тобой невозможно нормально жить. Твоя зацикленность на идеальной чистоте и порядке мне как человеку творческому не дает свободно дышать. И вообще у тебя любовь ко мне какая-то слишком уж сильная, как говорят французы, удушающая. А в отношениях надо уметь держать дистанцию, в женщине всегда должна загадка присутствовать, а ты для меня как прочитанная книга, больше не интересна.

Да, она любит чистоту и порядок, да, у нее в квартире все всегда на своих местах, как и приучил умерший пять лет назад отец-военный. И что в этом плохого? Да, она его очень сильно любит, можно сказать, Кирилл — любовь всей ее жизни. Еще на первом курсе филфака в кудрявого третьекурсника влюбилась, все девчонки за ним бегали, а он выбрал ее, первый мужчина, такое не забывается.

Правда, спустя год ушел к какой-то журналистке, ну и что? Судьба все равно любящих людей сводит — через три года случайно пересеклись на концерте «Усадьбы джаз» в Архангельском, и опять все по новой закрутилось. Почти пять лет такой любви беззаветной с ее стороны, именно беззаветной, а не «удушающей» (вот дураки французы, разве любовью можно задушить?), она своего Кирилла во всем поддерживала, в трудные моменты, когда у него с работой не ладилось, помогала и морально, и финансово.

И вот теперь, когда его наконец на телевидение в одну литературную программу ассистентом взяли, нате вам, приехали — мешает ему дышать. Тоже мне, причину нашел. Знает она настоящую причину, осведомлена, добрые люди сразу сообщили, что Кирилла на работу взяли, потому что у него роман с телевизионной редакторшей образовался. Молодая, умная, нахальная, стервозная, стильная, а какие еще на телевидении водятся?

И что ей теперь делать? Была бы мужиком, лекарство известное — напиться, а так даже напиться нельзя, остается одно — работа. Работа с утра до вечера, чтоб минуточки свободной не было для горьких мыслей и напрасных переживаний. Повезло, что расставание произошло сразу после майских праздников, а май, как известно, для университетского преподавателя, коим Таня и являлась, пора напряженная — проверки курсовых, дипломов, зачеты, экзамены, консультации, отчеты, заседания, можно вообще дома не появляться. А еще у нее три раза в неделю уроки русского как иностранного для одного важного английского начальника на фирме.

Остаются выходные — и это самое ужасное, такая тоска! Пусто, больно, одиноко. У нее после смерти отца и родственников-то близких не осталось, мама разбилась на машине, когда Тане вообще 14 лет было. Подругам особо плакаться не хочется, они, конечно, для вида пожалеют, но сердцем-то чувствуешь — злорадствуют, уж такая натура женская.

Поэтому, когда ее английский ученик — дотошный господин Баркли — попросил Таню проводить с ним дополнительные занятия-экскурсии по Москве по уикендам, она с радостью согласилась. Во-первых, никакие «сексуальные домогательства» с его стороны ей не угрожают, репутация у Джона Баркли по прозвищу «мистер Айс»[1] известная — занудный офисный начальник, на призывные улыбки сотрудниц женского пола никак не реагирует, а по слухам — так вообще гей. Что не удивительно, потому что внешне этот не интересующийся женщинами англичанин вполне привлекательный мужчина — высокий, волосы пшеничные чуть длинноватые и глаза серые на загорелой вечно серьезной физиономии. Такой переодетый в офисный костюм благородный пират.

Во-вторых, Таня обожает и хорошо знает Москву. Для нее сходить в Пушкинский, Третьяковку, Музей русского импрессионизма, Кремль, прогуляться по Арбату — одно удовольствие. А еще «Парк культуры», новый парк «Зарядье», ВДНХ, Сокольники, Архангельское, Царицыно, да сейчас в Москве столько мест и событий интересных — не перечесть. А тут случай такой удачный представился, еще и деньги за ее уроки-экскурсии заплатят.

На «выходных» занятиях-прогулках англичанин проявил себя как о-очень усердный и заинтересованный в предмете ученик. Как оказалось, господин Баркли вполне сносно разбирается в живописи, ему нравятся импрессионисты, о коллекции которых в Пушкинском он прочитал заранее, он также любит музыку, предпочитает классику, поэтому концерты в БЗК и ММДМ — обязательный пункт в программе, а еще ему интересна «ресторанная карта» Москвы: где можно найти лучшую пиццу, где отведать качественные стейки, где — национальную русскую кухню.

Третий совместный уикенд выпал на начало июня — как раз, когда в Архангельском проходят концерты «Усадьбы джаз», и Таня решила совместить приятное с полезным: послушать столь любимый джаз, а заодно показать иностранцу знаменитую подмосковную усадьбу. Мысль о том, что второй раз они с Кириллом встретились именно на «Усадьбе джаз», промелькнула незамеченной, как говорится at the back of her mind. И хотя мы часто делаем выбор, особо не задумываясь, как бы случайно, на самом деле большинство таких «случайностей» — это незаметная подсказка «сверхусмотрящего», своего рода ключ в жизненном квесте, повернув который, мы оказываемся «в нужном месте в нужное время».

Так случилось и в ту солнечную июньскую субботу с Таней, когда на одной из тропинок судьбы в Архангельском она встретила своего бывшего возлюбленного Кирилла в сопровождении новой пассии, той самой стильной телевизионной редакторши. Как обиженные женщины ведут себя в таких ситуациях? Можно, конечно, по-разному, но главный вектор — это сохранить собственное достоинство и показать, что несмотря на то, что тебя бросили, у тебя все в полном порядке, что ты и без этой сволочи можешь прекрасно жить дальше и быть счастливой. Как поется в известной песне Глории Гейнор: «I will survive».

И пусть при виде того, как твой «бывший» целуется-обнимается со своей «нынешней», тебе хочется выть от боли, и ноги у тебя подкашиваются, и сердце разрывается, и на самом деле твое единственное желание — банально залепить ему пощечину, ты берешь себя в руки и демонстрируешь, что все у тебя тоже отлично, просто «зашибись».

Для доказательства своего «счастья» Таня спонтанно ухватилась за находившегося рядом англичанина. Прильнув к явно не ожидавшему от нее такого поведения господину Баркли, Таня заговорщицки прошептала:

— Поцелуйте меня, пожалуйста, только в губы, по-настоящему. Очень нужно, я потом объясню.

К ее удивлению, мистер Айс среагировал быстро, действуя в полном соответствии с ее необычной просьбой. В какой-то момент ей даже показалось, что сознание приятно «плывет» и она уже начинает растворяться, как затянувшийся поцелуй прекратил возглас подошедшего Кирилла:

— Татьян, привет, какие люди! Вижу, у тебя все в полном ажуре, быстро мне замену нашла. Поздравляю, искренне за тебя рад.

Обменявшись дежурными приветствиями, Кирилл с редакторшей удалились, и Таня, с трудом сдерживая слезы и продираясь сквозь увлеченную джазом публику, бросилась к автостоянке. Англичанин последовал за ней и, сев в машину, задал совершенно неуместный вопрос:

— Мы разве не останемся на концерт?

— Какой к черту концерт? (в пылу эмоций Таня решила высказать англичанину все, что о нем думает, на русском) Чурбан ты бесчувственный! Ты вообще в курсе, как тебя в народе кличут? «Мистер Лед», холодный, равнодушный англичанин без нормальных человеческих эмоций. Разве не видишь, что мне плохо, реально плохо! Не понимаешь? Ненавижу.

Как она домчала господина Баркли до его дома в Крылатском, Таня не помнит, потому что ей просто хотелось влететь на полной скорости в какой-нибудь бордюр или дерево и умереть. И все, не будет больше никакой боли, никаких страданий, ничего. И ей все равно, что рядом подданный Великобритании, подумаешь, одним англичанином больше, одним меньше, какая разница.

Стоически перенесший бешеную гонку мистер Айс, когда Таня резко тормознула у его подъезда, сказал:

— По-моему, вам сейчас не стоит никуда ехать. Вы слишком расстроены, чтобы быть за рулем. Давайте поднимемся ко мне, у меня есть хороший виски, выпьете немного, успокоитесь.

«А ведь он прав, — подумала Таня, — сейчас это, пожалуй, для меня самое то. Не в смысле выпить виски, а потому что страшно в таком состоянии оставаться одной, нужно с кем-то поговорить, поплакать, выговориться. А мистер Айс отлично для этого подходит — такое „признание анониму“ (anonymous confession)». Как если бы вы рассказали о своем горе случайному попутчику в поезде, чужому человеку, которого вряд ли еще увидите. Попробуйте, помогает.

Поднявшись в квартиру, Таня наконец-то дала волю слезам. За стаканом виски (кстати, действительно очень хороший ирландский «Jameson») она выложила господину Баркли все: и про то, что Кирилл ее первый мужчина и единственная любовь на всю жизнь, и как она отдала ему пять лучших лет своей молодости, и как он заставил ее сделать аборт, потому что считает, что еще не готов стать отцом, и что совсем скоро ей исполнится тридцать, и осталась она в этом мире одна-одинешенька и нечего ей больше делать, кроме как умереть. Невозмутимо выслушав ее горькие рыдания-признания, господин Баркли спокойно заключил:

— По-моему, с такими настроениями вам сегодня не следует оставаться одной, переночуйте у меня, а завтра с утра спокойно домой поедете. Как там ваша русская пословица говорит? Утро умнее, чем вечер?

— Утро вечера мудренее, — автоматически поправила Таня и согласилась.

— Вот и отлично, вы ложитесь в спальне, а я в кабинете, я вас не побеспокою.

«Господи, счастье какое, что гей, действительно „не побеспокоит“», — отметила про себя Таня и с этой спасительной мыслью провалилась в сон.

Проснувшись утром, Таня впервые за прошедшие после ухода Кирилла два месяца не почувствовала привычной боли. Она не могла точно объяснить, откуда возникло это детское, почти забытое ощущение, что «теперь все будет хорошо», («Танюха, не дрейфь, прорвемся, все будет хорошо», — как говорил отец), но ясно чувствовала присутствие признаков этого «хорошего» во всем: и в нежном июньском солнце, играющем на зеркальной поверхности шкафа, и в удивительно аккуратной и чистой комнате, где все вещи лежали на своих местах, и в так нравившейся ей песни Эда Ширана «You are perfect», доносившейся из соседней комнаты.

На кухне ее встретил хозяин дома в забавном переднике с надписью «Kiss me» и, предложив традиционную английскую овсянку, усадил за стол.

— Вкусно как, — попробовав кашу, сказала Таня. — Вы что, сами готовите?

— Конечно, я же один живу, вот и научился.

— Надо же, мужчины не часто кулинарией увлекаются.

— Не скажите, приготовление пищи — очень даже интересное и увлекательное занятие, я в разных странах работал: в Китае, в Индии, в Эмиратах — везде национальные блюда старался попробовать. Теперь вот в России хочу борщ научиться варить. Поможете?

«Да, верно говорят, что женщинам дружить с геями очень даже полезно, интересы общие, а главное — безопасно и на обычных мужиков пожаловаться можно, поймут-выслушают. Кажется, и у меня такой „гейский“ друг намечается. Кстати, надо извиниться за вчерашнее», — подумала Таня.

— Извини меня, пожалуйста, за вчерашнее (разговор шел на английском, в котором местоимение «you» удобно совмещает «ты» и «вы», но в создавшейся ситуации Таня явно перешла на «ты»). Я вовсе не ожидала там Кирилла встретить, так что извини, и спасибо, что подыграл.

— А я особо и не подыгрывал.

— В смысле?

— Ты мне давно нравишься, я тебя с самого нашего первого занятия поцеловать хотел. Так что я твоему бывшему бойфренду даже благодарен, такой шанс предоставил.

— Как поцеловать? Ты же гей? — Таня чуть не поперхнулась от удивления.

— Я гей? Откуда такие сведения? — в свою очередь изумился Джон.

— Все в офисе говорят.

— Ах, в офисе, — рассмеялся англичанин, — сотрудники, как всегда, преувеличивают мои возможности. Нет, они ошибаются, никакой я не гей. Кстати, можешь сама в этом прямо сейчас убедиться, — добавил он с насмешливой улыбкой.

— Нет уж, спасибо, — ответила Таня, про себя отметив: «Ну и дела, оказывается, этот суровый англичанин не только не гей, но еще и шутить-смеяться умеет».

— А почему же тогда меня не поцеловал, если хотел? — поинтересовалась она.

— Ну мы же с тобой в рабочих отношениях, ты мой преподаватель по русскому, вдруг тебе мои «домогательства» не понравятся, и ты на меня в суд подашь? Я в России всего два месяца, сразу после Штатов сюда приехал, а там с sexual harassment очень строго, мне неприятности не нужны.

— Да, совсем мужиков запугали в Штатах. В России не так.

— А как в России?

— У нас если мужик хочет женщину поцеловать, он ее просто целует. Без предварительного разрешения.

— А если женщине не понравится?

— Тогда два варианта: либо в процессе поцелуя он ей начинает нравиться, либо мужик получает в морду.

— Да, как-то не хочется в морду получить.

Увлекательную беседу о разнице культур неожиданно прервал телефонный звонок. Извинившись, Джон удалился в кабинет, откуда до Тани доносились обрывки разговора. Англичанин ласковым голосом обещал какой-то Лизе, что он обязательно ее встретит в аэропорту в следующую субботу. Вздохнув, Таня взяла сумку и вышла в прихожую: нечего ей тут больше делать, устала после всех событий, пора домой.

В дверях ее остановил Джон:

— Это моя сестра из Лондона звонила, на следующей неделе ко мне в гости прилетает. Ты мне поможешь ей Москву показать? И вообще, ты куда собралась?

— Домой, устала очень, надо в себя прийти после всего.

— Постой, — улыбнувшись, Джон обнял Таню и со словами «даже если я получу в морду, я все равно это сделаю» поцеловал. Сознание приятно «поплыло», и Таня поняла, что сейчас полностью растворится в теплом потоке так неожиданно окутавшей ее нежности. В голове промелькнуло: «И все-таки как хорошо, что этот высокий симпатичный господин Баркли не гей».

Вот правильно англичане говорят, things are often not what they seem to be, люди часто оказываются совсем не такими, какими нам кажутся. И под ледяной поверхностью вполне может скрываться теплый поток. Никогда не следует об этом забывать.

Измена

Он закрыл рот. Боли от только что удаленного зуба и поставленного вместо него импланта не ощущалось.

— Может немного поболеть, не волнуйтесь, это заморозка отходит. Если будет сильно беспокоить, примите таблеточку кетанова.

— Спасибо, хорошо, — ответил Андрей, про себя отметив: «Вот если б можно было также всего одной таблеткой унять душевную боль», — мучительно разъедавшую его вот уже целых пять дней, с тех пор как ушла его любимая жена Катя. Его верная Катерина, Катенька, Катюня, Котеночек. Мать его двух очаровательных детей: шестилетней Лизоньки и трехлетнего Леши. После семи лет счастливой совместной жизни просто влепила ему пощечину и, хлопнув дверью, ушла.

Нет, конечно, он сам во всей этой нелепой ситуации виноват, нечего было на Милкины ухаживания поддаваться. Расслабился тут, понимаешь: жена на две недели в командировке в Лондонском университете, дети с бабушкой-дедушкой в Черногории отдыхают, а он наконец-то один и практически свободен. А тут Милка, почти что официальный друг семьи и по совместительству Катина подруга, звонит: «Андрюшенька, меня соседи сверху залили, тысяч на 100 ущерб, не знаю, что делать, приезжай, помоги бумаги для суда составить, ты же юрист».

Приехал, помог, находящаяся в вечном поиске и на тот момент без мужика Милка коньячку предложила, «брошенного» подругой Андрея приласкала и на ночь у себя оставила, предусмотрительно запечатлев измену и сделав селфи со спящим с ней в обнимку чужим неверным мужем. И хотя с утра клятвенно Андрея заверяла, что ничего про них никто не узнает, и просила остаться у нее до самого приезда жены, сама же это фото потом Кате и отправила с надписью: «Все мужики козлы, и твой не исключение, а ты сомневалась».

И что теперь делать? Он Катю свою одну только любит, детей обожает, семья для него все — тыл верный и жизненная опора. А Катерина здорово обиделась, на смс не отвечает, звонки сбрасывает. Он даже напиться не может, потому что как опытный кризисный менеджер понимает, что надо срочно как-то проблему решать, уже дети через три дня приезжают, поэтому голова нужна ясная.

Помощь пришла от отца Андрея — Николая Петровича, которого Катя очень уважала, и, видимо, в порыве эмоций и поисках поддержки все про измену мужа рассказала. Отставной генерал, отчитав сына жестким матом, которым овладел в совершенстве за время своей непростой военной карьеры, сказал:

— Я с Катериной договорился, она тебя будет сегодня в шесть вечера ждать в вашем кафе на Патриарших, и если ты, — — — — — , не сможешь вымолить у нее прощение и вернуть семью, то я с тобой, — — — —, сам знаешь, — — — - что сделаю.

На встречу Катя пришла в его любимом платье, купленном всего два месяца назад во время их совместного отдыха в Италии. Белый, почти прозрачный отделанный кружевами наряд идеально облегал стройную фигурку жены, которая своими распахнутыми карими глазами и непослушным локоном на шее всегда напоминала ему актрису Одри Хепберн или, может, Софи Марсо, в общем, что-то такое очень нежное, женственное и желанное.

— Катенька, родная моя, Котенок мой ненаглядный, прости ты меня, дурака, пожалуйста, бес попутал. Да ты сама свою дурную подругу Милку знаешь, это она нарочно, от зависти меня соблазнила.

— Она, значит, тебя соблазнила, а ты вроде как ни при чем, — выслушав извинения мужа, язвительно сказала Катя.

Понимая, что просто извинений в такой ситуации явно не достаточно, и прекрасно помня о словах отца, Андрей сказал:

— Все что хочешь проси, все, что ты захочешь, сделаю, только прости, и давай останемся вместе.

— Все что хочешь, говоришь? — обведя мужа не обещающим ничего хорошего взглядом, повторила Катя. — Хорошо, тогда давай так. Я тебя прощу, только при одном условии. Я тебе тоже изменю.

— Как, прости? Не понял, что значит «тоже изменю»? Зачем? — Андрей даже поперхнулся от удивления.

— А все просто. Я хочу, чтобы ты сам почувствовал такую же боль, какую ты причинил мне, чтобы понял, каково это, когда после семи лет совместной жизни тебя подло предает любимый человек. Око за око, зуб за зуб, теперь понятно? — в глазах жены читалась такая враждебная решимость, что Андрей невольно поежился.

— Катенька, ну это же неправильно, измена за измену — это разрушительная стратегия, месть, — попытался обратиться к разуму супруги Андрей. — Да, я понимаю, я очень тебя обидел, но ты же знаешь, что моя мужская измена по сравнению с твоей, женской — это так, пустяк. Мужчине простить женскую измену очень сложно, практически невозможно, и даже если я прощу тебя на словах, то в душе все равно засядет разъедающая отношения обида, которая в конце концов уничтожит нашу любовь. Все, что угодно, только не это.

— Я все сказала, если тебе такой вариант не подходит, все, других не будет. И потом, ты когда-нибудь думал о том, что ты не просто мой муж и мой любимый мужчина. Ты мой первый и единственный мужчина в жизни. Помнишь, как удивился, когда обнаружил, что я в 20 лет еще девственница? Прямо обомлел, сказал тогда, что тебе невероятно повезло, что ты, как английский принц, на девственнице женишься. Так что у меня кроме тебя никого не было. А вот сейчас как раз и выдался шанс узнать — а как это с другим мужчиной бывает? Может, я сравнить хочу, нельзя же всю жизнь в неведении пребывать.

— Катя, ты что, серьезно? — опешил от такой неожиданной постановки вопроса Андрей.

— Абсолютно, так что решай: или да, или разбегаемся.

«Если предотвратить кризис не удается, то нужно постараться его контролировать», — промелькнуло в голове Андрея.

— Хорошо, допустим, я соглашусь, и с кем ты мне собираешься изменять? Что, уже и кандидаты имеются? — ехидно спросил он. — Наверное, Олег с твоей кафедры, этот вечно названивающий тебе так называемый «коллега».

— Ну почему же сразу Олег. Я не такая дурная, как ты, чтобы в семейные разборки друзей и коллег вмешивать. Это ты с моей подругой Милкой связался, еще скажи ей спасибо, что она ваше совместное постельное фото только мне отправила, а не на всеобщее обозрение в соцсетях выставила.

— Тогда с кем? С первым встречным, что ли? Blind date?

— Вот недооцениваешь ты меня, Андрюха. Зачем с первым встречным? У меня надежный вариант есть, об измене с которым никто никогда не узнает.

— И кто же это, если не секрет?

— Не секрет. Англичанин, мой коллега из Лондонского университета Крис Джонсон. Он как раз завтра в Москву на семинар по ELT приезжает, я его в аэропорту встречаю, в пятницу мы на семинаре, потом театр, потом везу в гостиницу, ночь проводим вместе, с утра его на «Сапсан». Он дальше в Питер едет, а я к тебе — в надежде на прощение. Кстати, взаимное, тогда получается мы квиты и все справедливо.

— И что, ты с ним еще в Лондоне закрутила? Разогрела мужика, так сказать?

— Ничего я не закрутила, просто права Мила оказалась, все мужики козлы, и Крис — не исключение, тем более, насколько я знаю, он в отличие от тебя не женат, и мне искренне симпатизирует.

«Если не можешь контролировать кризисную ситуацию, постарайся воздействовать на ее исход с помощью личного участия», — вновь вспомнил профессиональные тренинги судорожно пытающийся найти выход Андрей.

— Хорошо, только при одном условии. До вашей ночи в гостинице я должен его увидеть и познакомиться.

— Да не вопрос, мы можем завтра вместе поехать в аэропорт его встречать. На твоей машине мне даже удобнее. Скажу, что ты университетский шофер, что за ним машину специально из ректората прислали, — сказала Катя и с подозрением добавила. — А зачем тебе с ним знакомиться?

— Хочу своими глазами посмотреть, с кем ты мне изменять собираешься.

— Да не волнуйся ты, ничего особенного. Старый, толстый, лысый, — насмешливо ответила жена.

Увидев англичанина в аэропорту, Андрей понял значение насмешки в глазах жены. Катин лондонский коллега оказался вовсе не старым, толстым и лысым, а высоким светловолосым господином лет сорока очень даже приятной наружности. Погрузив чемодан Джонсона в багажник, Андрей обреченно смирился с ролью шофера и на собственном же мерседесе домчал потенциального любовника жены в известную гостиницу «Марриотт» на Петровке.

— Ну что, до послезавтра? — как ни в чем не бывало сказала Катя. — Сегодня уже поздно, Крис устал, отдыхает, я возвращаюсь в родительскую квартиру на Комсомольском, а завтра все по плану: семинар, ресторан, театр, ночь в гостинице, а с утра к тебе за прощением. Не передумал?

— А что, есть варианты? — мрачно поинтересовался Андрей.

— Нет, вариантов нет.

— Тогда зачем спрашиваешь? Нарочно издеваешься, чтобы больнее сделать?

— Ну вот, — рассмеялась в ответ жена, — мой «ответ Чемберлену» уже начал действовать. Пока, милый, до послезавтра.

Приехав домой, Андрей весь вечер метался по квартире в поисках выхода. Бесполезно. Если нельзя кризисную ситуацию предотвратить, невозможно ее контролировать или участвовать, то единственное, что остается — это ситуацию отпустить и наблюдать. Так, наблюдать, а кто поможет осуществить наблюдение? Конечно, Стас — его бывший сокурсник, друг и по совместительству владелец небольшого детективного агентства.

Примчавшийся по первому зову Стас, выслушав задание, с изумлением покачал головой:

— Ну ты, Котов, даешь! Да твоя Катерина — прекрасная женщина, все вашему семейному счастью завидуют. Зачем за ней следить, что, есть основания?

— Оснований пока нет, зато есть опасения, которые, к сожалению, могут подтвердиться. Твоя задача — выяснить, подтвердятся или нет, так что завтра после того, как Катя выйдет из университета, и до самого утра глаз с нее не спускай. Потом ко мне с отчетом, желательно измену зафиксируй, понимаю, трудно, но ты человек опытный, что-нибудь придумаешь.

Хотя в данном случае самого факта того, что она проведет ночь в номере англичанина, будет достаточно.

Весь следующий день Андрей провел дома, тщетно пытаясь найти ответ на один только вопрос: «Ну как она могла, как его дорогая и единственная Катя, которую он действительно любит больше жизни и которая подарила ему двух чудесных детей, и все у них в целом замечательно, могла решиться на такую страшную месть? А главное — почему она не понимает, что после всего их отношения уже никогда не будут прежними? И даже если он простит ее на словах, то в душе все равно поселится противный черный червь, который будет его вечно грызть, грызть и грызть, напоминая о подлом предательстве самого родного человека».

И когда в час ночи позвонил Стас и серьезным голосом сообщил, что «ему все ясно, и он сейчас подъедет сообщить детали», Андрей понял, что измена свершилась, все кончено и ничего хорошего в его жизни больше не будет. К его удивлению, вошедший Стас с улыбкой доброго вестника произнес:

— Ну ты, Котов, и козел. Всегда подозревал, что ты дурак, но чтобы до такой степени. Не ожидал, дружище, не ожидал.

— Что? Что такое, говори скорей.

— Да не изменяла тебе твоя Катерина, даже намека не была, она к этому англичанину даже в номер не поднялась. До дверей гостиницы проводила, за ручку попрощалась и к себе домой на Комсомольский укатила. Я еще потом два часа в машине проторчал, специально на окна ее родительской квартиры на пятом этаже смотрел. Я же у них бывал, знаю. Так она спустя полчаса свет погасила и больше не зажигала, видно, спать легла. А если ты такой в отношении своей жены подозрительный, то можешь сам сейчас к ней поехать и в ее невиновности убедиться.

Всю оставшуюся ночь Андрей не мог уснуть, его заточенный на мужскую логику мозг безуспешно пытался найти ответ на единственный вопрос: «Ну почему, почему тщательно спланировав измену и заранее объявив ему об этом, Катерина все-таки не изменила? Почему? Ведь у нее были и мотив, причем весьма серьезный — измена мужа, и средства (одноразовый англичанин), и обстоятельства (гостиничный номер) для совершения преступления, в смысле измены, но нет! Вместо этого она преспокойно направляется в родительскую квартиру и ложится спать. И что, интересно, она завтра ему скажет? Что передумала? Не изменяла? И что, думает, он поверит? Господи, вот как же все-таки хорошо, что он про тактику наблюдения вспомнил и Стаса привлек, а то бы уже точно все пропало».

В десять утра, открыв дверь своим ключом, заявилась Катя. В том самом так нравившемся Андрею белокружевном итальянском платье.

— И ты в этом платье ходила к своему англичанину? Это же мое любимое платье, ты в нем просто суперсексуально смотришься.

— Верно подметил, сексуально. Надо же мне как-то было своего английского коллегу соблазнять.

— Ну и как, удалось? Как все прошло?

— Нормально. Ничего нового я не узнала. Все как обычно, — невозмутимо ответила Катя, надевая домашние тапочки.

— И как он в сравнении со мной? Лучше? Англичанин все-таки, вот чем английские мужики от русских отличаются? — не унимался Андрей.

— В общем ничем. Хотя одно отличие все-таки есть, по крайне мере, я его у Криса заметила, — невозмутимо парировала Катя.

— И какое же?

— У него на том самом месте надпись имеется: «Made in Britain». A еще у него не яйца, а мячики, по-английски «the balls», ты что, не знал? И вообще, кончай дурацкие вопросы задавать, лучше скажи, ты мою измену прощаешь?

Андрей едва сдержался, чтоб не выпалить, что он все про нее знает и что никакой измены не было, но каким-то шестым чувством понял, что этого ни в коем случае делать нельзя, иначе таким чудом восстанавливающийся хрупкий мир может вновь рассыпаться в новой ссоре. Поэтому он сделал скорбное лицо и мрачно произнес:

— Ты хотела мне сделать больно? Поздравляю. У тебя это здорово получилось, мне так больно никогда не было, я думал, у меня сегодня ночью сердце разорвется, так что твоя месть удалась. И я никогда не смогу этого забыть.

Но взглянув в наполненные тревожным ожиданием глаза жены, тотчас добавил:

— Но я тебя все равно прощаю, потому что очень люблю и жить без тебя и детей просто не смогу, умру в ту же секунду.

— Раз простил, значит, действительно любишь, — с облегчением выдохнула Катя, — тогда я твою измену тоже прощаю.

— Тогда все, мир? И мы можем снова возобновить наши отношения? — с надеждой спросил Андрей.

— Конечно, — радостно ответила «неверная» супруга.

«Отношения» были возобновлены тотчас же прямо на ковре в гостиной, потому что до спальни измученные друг другом супруги добежать не успели. Любовная схватка была яростной и весьма продолжительной, оба словно хотели полностью уничтожить следы врага, случайно забредшего на только им двоим принадлежащую территорию. К счастью, обошлось без жертв, оба вышли победителями, правда слегка потрепанными: Андрей с расцарапанной спиной, а Катя — с заметным следом от засоса на шее. Отдышавшись, Андрей посмотрел на жену:

— Ну что, мир?

— Мир, только отныне никаких измен.

— А по большему счету никакой измены и не было, — сказал Андрей.

— В смысле? — с подозрением взглянула на мужа Катя, словно спрашивая «ты что, знаешь, как все на самом деле было?»

Но нет, Андрей никогда не признается, он что, совсем дурак, что ли.

— В том смысле, что разве то, что у меня с Милкой, а у тебя с англичанином было, разве это настоящая измена? Это же просто секс-механика, ничего личного. Вот ты, когда с этим Крисом была, у тебя что, эмоции включались? Тонкие слои психики, которые отвечают за любовь, были задействованы? Он тебя в то самое место за ушком целовал? Нет? Вот видишь, какая же это измена? Так, в чистом виде физиология. Согласна?

— В целом, да. Но если я еще раз с твоей стороны эту секс-механику с чистой физиологией замечу, то ты мой «ответ Чемберлену» знаешь, понятно?

— Да, конечно, понятно. Все понятно, зато теперь мы будем жить долго и счастливо.

Так оно и вышло, только в их счастливой семейной жизни Андрея время от времени мучил тревожный вопрос, особенно когда жена уезжала в командировки в Англию: «А вдруг его любимой Катерине действительно захочется воплотить свой нереализованный прежде замысел и изменить мужу, просто чтобы сравнить его с другим мужчиной?» А вдруг?

«Будь харошим или умри»

Оля с Колей были самой красивой парой на курсе, их звали Оленька-Коленька, а иногда Коля-Ольчик, потому что звонкий голос Оленьки всегда был слышен издалека, как Валдайский колокольчик. А где Оленька, там и Коленька. Поженились сразу после окончания университета. Оленьку как молодого подающего надежды преподавателя оставили на факультете, Коленька пустился в свободное плавание по бурным девяностым. Вместе с другом-юристом и другом-экономистом организовали свой таможенный бизнес, так сказать «сообразили на троих».

Таможенное дело оказалось весьма прибыльным, но о-о-очень неспокойным, временами даже опасным. Нервы, нервы, нервы. А как русские мужики нервы успокаивают? Правильно. Водкой. Вот и Коленька стал выпивать. Сначала на работе с ребятами после удачной сделки или потому, что в очередной раз удалось пули-подставы конкурентов избежать, потом просто для расслабления. Еще друг-экономист такой заводной оказался — ночные клубы, сауны, девочки, казино. Все по полной.

Оленька в то время только сына родила и целиком в заботы о ребенке погрузилась, муж любит, деньги зарабатывает, и немалые, дом полная чаша — что еще надо. Опомнилась только, когда сыну три исполнилось, замечать стала, что мужу дома совсем не интересно, на ее просьбы огрызается, дело прежде вообще немыслимое, с сыном в субботу-воскресенье побыть-поиграть — в тягость. Все к друзьям-товарищам, а там и застолье с выпивкой.

Пробовала поговорить, бесполезно. «Не лезь в мои дела», — и все, да еще свекровь крестьянская подпевает: «Ты что на мужа зря наезжаешь, все мужики выпивают, Коленьке расслабиться нужно, работа, сама знаешь, какая нервная».

Серьезно пришлось задуматься, когда они вместе с мужем и пятилетним сыном летом в Испанию на отдых собрались. Выбрали хороший отель, пришли оплачивать, а женщина в турагентстве говорит: «К сожалению, выбранный вами отель на стоп-листе (то есть мест нет, значит), поэтому предлагаю вам другой, чуть дороже, но гораздо лучше, и номера просторнее, и бассейн больше».

Оленька, конечно, с улыбкой согласилась, а Коленька вдруг на пустом месте такой скандал устроил, так кричал на все турагентство, что они воры наглые и пусть ему другой отель не подсовывают. В общем, такой неадекват, что ей за мужа даже совестно стало. Дома Оленька и так и сяк мужа уговаривала в Испанию ехать, и умоляла, и плакала, и объяснила, что сыну после зимних насморков-кашлей морской отдых нужен. Ни в какую: «Езжай с ребенком сама, если тебе так надобно, а я в Москве останусь, на даче спокойно побуду, хоть отдохну нормально».

Что такое «отдохну нормально», Оленька поняла, как только возвратилась в Москву. В аэропорту Коленька их не встретил, а примчавшись на дачу, она обнаружила мужа в стельку пьяным. «Сама виновата, — сказала свекровь. — Мужика одного бросила, на заграничные курорты укатила, вот и получай. Еще спасибо скажи, что другую бабу не привел, а просто напился».

— Я мальчика на море возила, сами знаете, Темочке врач после болезни на море отдохнуть посоветовал.

— Ну что, отдохнула? — злорадно сказала свекровь. — Теперь думай, как мужа к нормальной жизни возвращать.

«Возвращать мужа к нормальной жизни» оказалось совсем не просто, потому что Коленька никак от водки отказываться не хотел, стал пить дома каждый день, постоянно водочные дозы увеличивая.

Стал кричать на нее, обзываться: дрянь, тварь, сука. А еще такими словами обидными матерными, которые здесь и написать никак невозможно. Ну как же так? Как жить-то так дальше, ведь сын подрастает, скоро в школу, а он такие крики-скандалы отца в доме видит. Она, конечно, старается терпеть как может, только и твердит: «Все, Коленька, тихо-тихо, успокойся». Но от ребенка же ничего не скроешь, дети все видят.

И вот когда в шесть лет Темочка папе на 23 февраля такую картинку подарил с надписью «папа, будь харошим или умри», Оленька поняла: «все, мальчика спасать надо, нельзя, чтобы он такие „картины маслом“ дома видел, придется сына к свекрови на временное проживание отправлять, благо живет рядом, в соседнем доме. Да без сына, может, и с мужем удастся пожестче поговорить, а то совсем распустился».

Рано Оленька обрадовалась, с переездом сына Коленька совсем с катушек съехал, как будто последняя преграда перед его превращением в зверя исчезла, как околдовала водка проклятая. Что делать?

За последующие шесть лет Оленька узнала об алкоголизме и способах его лечения все, и в теории, и на практике, пройдя все круги ада: от трав-капелек до гипноза, кодирования, дорогой клиники и частного врача-нарколога.

После первого этапа бесполезных травок-капелек удалось уговорить мужа кодироваться. Три месяца спокойствия. Именно спокойствия, а не счастья, потому что муж превратился в занудную, потерявшую интерес к жизни овцу. Глаза потухшие, куда поманишь, туда и идет. Чужой.

Но хотя бы есть время для сына. Повезла десятилетнего сына в Лондон в языковую школу — университетская подруга Таня, которая вышла замуж за англичанина, пригласила и все устроила. Посмотрев на Танину семейную жизнь, на то, как ее английский муж обожает, как у них все здорово организовано: работа, спорт, отдых, рестораны, милые шуточки-подколки, как им вместе любо-дорого-весело, Оленька подумала: «Вот если бы у меня хотя бы месяц такой жизни с Коленькой был, то я потом умереть могла бы спокойно».

После двух недель английского счастья в Москве встретила разъяренная свекровь: «Это ты виновата, что мой сыночек таким стал. Каким он всегда хорошим мальчиком был, спортсмен, отличник, это ты ему жизнь испортила. Мужа одного бросила, а сама по заграницам шастаешь».

— Я сына в языковую школу возила, у мальчика к языкам способности, вы же сами разрешили, обещали за Коленькой присмотреть.

— Разрешила-не разрешила, давай думай теперь, как мужа из запоя выводить.

Господи, в квартире — полный бедлам, мебель побита, посуда тоже, стены облеваны, хуже пожара. Все отмыла-оттерла, в том числе своего Коленьку.

Пошла в церковь. Батюшка сказал: «Бросай работу, у тебя муж погибает, самый главный в твоей жизни человек, а ты — работа». Как же так? А она разве не человек? Только на работе себя человеком и чувствует: коллеги уважают, студенты любят, на ее лекциях по творчеству Пушкина — аншлаг.

Никто лучше нее не читает «Если жизнь тебя обманет, не печалься, не сердись, в миг уныния смирись, день веселья, верь, настанет». Ну что же ты, Александр Сергеевич, что? Почему не помогаешь? Почему у нее миг уныния растянулся на столько лет, а день веселья никак не настанет и надежды уже никакой? Уже не веселья хочется, а просто покоя, покоя и воли.

Пошла к врачу-психиатру, доктору наук, в престижном медицинском центре. Уважаемый доктор, выслушав ее историю, дал неожиданный совет:

— Судя по тому, что вы рассказали, случай безнадежный. Есть такие люди, у которых запущенную алкоголем программу саморазрушения остановить очень трудно, практически невозможно. Так что мой вам совет: себя спасайте, сына в охапку и бегите от мужа подальше. Вы же тоже человек.

Вот, оказывается, как. Церковь и медицина советы прямо противоположные дают. Кого спасать? Себя, сына, мужа? Пока еще есть силы — Коленьку, конечно, Коленьку.

В медцентре дали брошюру пансионата в Подмосковье, обещающую эффективное лечение от алкогольной и наркотической зависимости за 10 тысяч рублей в день. Начальный курс — 300 тысяч. Уговорила, заплатила, отправила. Муж возвратился через 10 дней — злой, обиженный, агрессивный. Как удалось из охраняемого пансионата уйти? Непонятно. Деньги за оставшиеся дни не вернули. Коленька превратился в монстра.

Теперь у него была одна тема — его любимая Оленька его предала: нагло, бессовестно, безжалостно закрыла в дорогой психушке, чтобы он там сгнил от всех этих уколов, таблеток и прочих капельниц. Идите вы все куда подальше, а он как пил, так и пить будет. Запойный уже? Подумаешь, запойный, на Руси запойный мужик — дело обычное. Ну запил, так потом сам же из запоя вышел и на работу пошел.

А самому-то выйти уже не получается, да и здоровье хоть у мужа и богатырское, но не железное. Сердце, печень, суставы, а главное — язва. Услышав диагноз «язва», Оленька обрадовалась: «Ну наконец-то Коленька остановится, ведь не хочет же он умереть от внутреннего кровотечения». Напрасно обрадовалась, водка сильнее страха смерти оказалась.

Нашла надежного врача-нарколога, который стал регулярно приезжать на дом и выводить мужа их запоев — те же уколы, капельницы, таблетки, только дома. Глюкоза, феназепам, азалептин. Промежутки между запоями становились все меньше, Коленька окончательно превратился в зверя, которого уже невозможно было ничем успокоить. Как-то, когда она попыталась его остановить и спрятала бутылку, просто врезал ей по уху. Со всей дури. Отлетев в угол, Оленька поняла, что однажды муж может ее убить. Запросто, в ней всего-то 47 кило, в нем — 90, почти в два раза больше, она не справится.

Как ни странно, от этой мысли ей стало спокойнее. И хорошо, если убьет. Его посадят в тюрьму, а в тюрьме доступа к водке нет. Вот там он и излечится, она даже читала как-то про то, что в тюрьме многие преступники от алкоголизма вылечиваются.

Врач-нарколог, пожилой опытный дядька, еще советской закалки, добросовестно продолжал выводить мужа из запоев, попутно объясняя, что у того произошло «разрушение тонких слоев психики», иначе говоря, что Коленьку больше не интересуют ни жена, ни сын, ни работа, ни футбол с хоккеем, ничего кроме водки. Вообще ничего. Есть водка — есть жизнь, нет водки — жизни нет. Он рассказал, что водка уже начала участвовать в обменных процессах и зависимость у мужа уже не только психологическая, но и физиологическая. А Оленьку он очень жалел и называл «созависимая», но ей от этой жалости было только хуже, потому что она понимала, что с ней тоже что-то ужасное необратимое происходит.

Весной стало совсем плохо. Днем она работала, вечером шла к свекрови побыть с сыном, школьные уроки-задания проверить, а ночью было хуже всего: Коленька не давал ей спать. Из гостиной (они уже давно спали в разных комнатах) постоянно слышались пьяные вопли: «Оля, дай водки, дрянь, тварь, сука, водки налей, иначе убью». И так без конца. После трех бессонных ночей подряд у нее наступило «состояние измененного сознания». Оленька не хотела уже ничего: ни выздоровления мужа, ни счастья, ни радости — только спать. Одно единственное непреодолимое желание — спать, спать, спать.

Нет сил больше бороться, объяснять-уговаривать, что нельзя водку с феназепамом мешать, и такую смесь еще обезболивающими закусывать, что от всего этого желудочное кровотечение открыться может. И если он будет так продолжать, то наверняка откроется. Но нет больше сил, никаких сил нет, кончились ее силы, только спать. Поэтому, если хочешь смертельный коктейль: водка-феназепам-диклофенак-найз, — получай. Не хватило? Еще порцию? Давай еще.

В час ночи Коленька успокоился, Оленька, не раздеваясь, рухнула на постель и провалилась в спасительный сон. Утром проснулась от солнечных зайчиков и радостного звона колоколов, доносившихся из церкви напротив. Со светлым вас Днем Пасхи.

В квартире стояла непривычная тишина. Она прошла в гостиную взглянуть на спящего мужа. На спокойном разгладившемся лице Коленьки сияла благостная умиротворенная улыбка. Как будто муж наконец-то скинул ужасное обличье монстра и превратился обратно в ее любимого Коленьку. Она тронула его за плечо, тело было непривычно прохладным. Боже, что же она наделала, это она виновата. Дала ему смертельный коктейль — водка-феназепан-обезболивающее. Она виновата, она убийца.

На похоронах собрались друзья, родственники, коллеги по таможне, бывшие сокурсники. Все прошло достойно, все говорили о Коленьке теплые слова, «каким он парнем был»: красавец, спортсмен, умница, бизнесмен. И никто не подозревал, как она эти последние шесть лет жила, что ей на самом деле пережить пришлось. Ей все удалось, удалось «не выносить сор из избы», чтобы в памяти всех ее Коленька остался таким, каким он и был на самом деле без водки — умным, красивым, любящим. Двенадцатилетний сын заплакал:

— Мама, мамочка, прости, это я виноват, я виноват в том, что папа умер.

— Господи, Темочка, да что ты говоришь, ты ни в чем не виноват, папа от болезни умер.

— Нет, это я виноват, я знаю. Помнишь, я в шесть лет ту картинку нарисовал «будь харошим или умри» и папе на 23 февраля подарил? Папа не смог стать хорошим, вот и умер. Это я виноват.

— Ни в чем ты не виноват, сыночек, просто так получилось, это ты меня прости.

Придется Темочке еще месяц у свекрови пожить, пока в квартире ремонт делается, после водочного беспредела все в порядок привести нужно. Похоронив мужа, Оленька две ночи спала как убитая, а на третью проснулась от того, что из гостиной ясно услышала его голос:

— «Оля, дай водки, дрянь, тварь, сука, водки налей, иначе убью».

«Ну, здравствуй, Коленька, — с облегчением подумала она. — Я знала, что ты меня не оставишь, останешься навсегда в моем сердце. Острым шипом, кровавой раной, саднящим напоминанием — „это ты виновата, ты виновата, ты“».

Hello, I am from the Soviet Union

У Тани было счастливое советское детство. Прекрасная мама — преподаватель английского, надежный старший брат, а главное — замечательный папа — офицер советской армии. То, что ее папа инженер-подполковник ракетных войск и артиллерии, Таня выучила еще в три года, потому что папу своего она всем сердцем любила и очень им гордилась. Несмотря на то, что мама иногда на него сильно ругалась.

Мама говорила, что папа непонятно зачем сорвал семью из Москвы и таскает по гарнизонам, что дети видят мандарины только на Новый год, что вещи и продукты приходится доставать неизвестно где, и что она практически забыла свою профессию, потому что кому на фиг нужен язык Шекспира в очередной затерянной в сибирских снегах тьмутаракане.

И хотя Таня не понимала, что такое эта загадочная «тьмутаракань», она нисколько не волновалась, потому что знала, что на самом деле папа с мамой очень любят друг друга, своими глазами видела, как после таких ссор они всегда целуются-обнимаются.

А еще Таня верила, что живет она в самой лучшей в мире стране — Союзе Советских Социалистических Республик. И люди здесь самые умные, добрые и красивые. А как иначе? Разве могла какая-нибудь там Америка первого человека в космос запустить? Нет, конечно. И вообще, все в СССР замечательно. Не верите? Телевизор включите, сами увидите.

Поэтому в свои семь лет Таня шагала по жизни легко и радостно, в полной уверенности, что в этой распрекрасной стране с ней никогда ничего плохого не случится.

Многих за такое дурное бесстрашие жизнь наказывает, причем жестко, но только не Таню. Попадая в опасные для жизни ситуации, она словно не замечала угрозу, и как ни странно, ей все сходило с рук. И хотя ситуаций таких было не мало, расскажем о трех наиболее показательных.

Когда Таня пошла в первый класс, семья офицера Кулешова проживала в маленьком уральском городке, окруженном лесами. Зимой — красотища необыкновенная: сосны-ели в снегу, а если по расчищенной дороге минут 20 пройти, то окажешься на замершем пруду, такой природный каток с удивительно ровным и прозрачным льдом. Дети туда часто ходили, хотя младшим родители не разрешали, но многие все равно бегали.

Вот и Таня однажды побежала на пруд с ребятами, ребята остались, а она одна по дороге домой пошла. Тишина, на деревьях снег под солнцем искрится, благодать. И вдруг Таня видит: прямо перед ней на ветке дерева сидит огромная кошка — рыжая шкурка в пятнышках, на ушах кисточки.

«Какая красивая, прямо настоящий Чеширский Кот», — подумала Таня, они с мамой как раз накануне «Алису в стране чудес» читали.

— Привет, ты кто, Чеширский Кот? — почтительно обратилась она к кошке, пока та молча изучала девочку своими изумрудно-желтыми глазами.

«Нет, наверное, не Чеширский Кот, Чеширские Коты в Англии водятся, а здесь не Англия. Тогда кто? Где-то я эту кошку с кисточками на ушах уже видела. Ах да, в букваре на картинке под буквой „Р“. „Р“ — рысь».

— Привет, рысь. Я надеюсь, ты меня есть не будешь? — и увидев, как рысь облизнулась, добавила. — А то у меня папа — знаешь кто? Инженер-подполковник ракетных войск и артиллерии.

Стряхнув с симпатичной морды упавший снег, рысь спрыгнула с ветки и взметая снежную пыль убежала в лес.

Дома о встрече с рысью Таня так и не рассказала, чтоб родители не узнали, что она без спросу на пруд ходила.

Спустя пять лет подполковника Кулешова перевели в Москву в Министерство обороны с повышением. Еще через пять отец получил генерала, мама преподавала английский на курсах МИД, Таня, окончив с отличием московскую школу, поступила на филологический факультет Московского университета.

Первого сентября с новеньким студенческим в кармане Таня вместе с сокурсниками отправилась отмечать поступление на Воробьевы горы (тогда еще Ленинские). Вдоволь нагулявшись-навеселившись, ребята стали потихоньку расходиться. Дома Таня заранее договорилась, что заночует у подруги, обещала маме отзвониться, что на месте, в 10 вечера. Глядь, уже 11 часов, мобильников еще не было, надо срочно бежать. Благо подруга близко живет, в домах наверху около метромоста. Чтобы сократить путь, Таня с набережной пошла наверх не по главной дороге, а по неосвещенной тропинке, которая зато вела прямо к нужному месту.

Вдруг на пути возник накачанный парень лет 25.

— Красавица, не боишься одна в такой темноте ходить?

Таня окинула незнакомца взглядом: «Здоровый какой, в солдатской форме, глаза веселые, но явно хмельные, руки в татуировках»:

— А чего мне бояться. Я в Москве, столице нашей Родины, а не в глухой тайге.

— Во как, смелая, — подошел второй парень, помельче, но такой же хмельной солдатик. — Одна по ночам шастает. И медведей не боится, но ни че, Витек, ништяк. Мы с тобой лучше всяких там медведей, правда?

— Ща покажем, — заржал Витек.

— Ребята, вы что, не советские люди, что ли? А еще форму военную носите. У меня, между прочим, отец — генерал, инженер ракетных войск и артиллерии. Тут недалеко в Министерстве обороны на Фрунзенской набережной работает. Ясно?

— Ракетных войск и артиллерии, говоришь? — поинтересовался здоровяк. — А как фамилия твоего отца-генерала?

— Кулешов. Сергей Николаевич Кулешов.

— О как! — с удивлением воскликнули оба солдатика. — Вот так встреча, Витек, так это что, тот самый генерал, который летом к нам в часть приезжал порядок наводить, что ли?

— Щас проверим.

— Как твой отец выглядит? Опиши.

— Высокий такой, худощавый, волосы седые коротко стриженные. И красивый, у него улыбка, как у Гагарина, все говорят, что он в молодости на Гагарина был похож.

— Ну точно он. Кулешов Сергей Николаевич. Так ты его дочь, что ли?

— Да, Кулешова Татьяна Сергеевна, студентка МГУ — гордо сказала Таня.

— Дурная ты девка, Татьяна Сергеевна, а еще студентка. Считай, что повезло тебе сегодня. Иди давай отсюда и по ночам больше одна не шастай. Мало ли что.

Отучившись в университете, Таня благополучно вышла замуж за любимого парня, выпускника юридического факультета МГУ, и начала преподавать английский на своем же родном факультете, продолжая шагать по жизни так же легко и радостно, как прежде. Ничего, что все вокруг стремительно меняется, подумаешь, политика. Как говорит ее любимый университетский профессор, в России политики приходят и уходят, а Московский университет стоял, стоит и стоять будет. И потом, страна-то хоть и меняется, но вроде даже к лучшему, Горбачевская перестройка-гласность, выезжать за границу проще стало, теперь и мечту свою профессиональную реально осуществить — страну Шекспира собственными глазами увидеть, настоящим английским вдоволь понаслаждаться.

И вот в октябре 1991 Таня отправилась читать лекции в университет Тэмз Вэлли, расположенный в живописном Илинге на юго-западе Лондона. Она поселилась в доме профессора Льюиса, по приглашению которого и приехала. Ей отвели уютную комнату на втором этаже просторного дома, в котором профессор Льюис проживал с очаровательной женой-француженкой и тремя детьми-подростками.

Из дома профессора до университета вели две дороги — короткая и длинная. Если идти по петляющим улочкам, то минут 30, а если прямо через парк — то всего 15. Тане нравилось ходить через парк, ей вообще очень нравились лондонские парки, которые выглядели очень естественно и напоминали просто ухоженный уголок природы. Днем в Илинг-парке было довольно оживленно, играли дети, подростки гоняли мяч, собачники выгуливали своих питомцев. А вот вечером, когда темнело, парк пустел.

— Таня, ты когда из университета вечером возвращаешься, не ходи, пожалуйста, через парк. Там в последнее время небезопасно, женщину изнасиловали, двух мужчин ограбили, студента-индуса ножом пырнули, — предупредил ее внимательный профессор Льюис еще в начале пребывания.

И вот как-то в пятницу Таня закончила занятия довольно поздно. На улице уже стемнело, осенью в Лондоне вообще темнеет быстро, на улице холодно, а она курточку легкую надела. Надо быстрее в тепло, домой. «Эх, была не была, пойду через парк. Ну кто мне что может сделать? Я же гражданка СССР, из Москвы, ничего со мной не случится, тем более там дорожки все освещенные», — подумала Таня и резво вступила на опасную тропу.

На полпути ее остановили три внезапно появившиеся из темноты здоровенных негра: два в натянутых на головы капюшонах, один, похожий на Майка Тайсона, в бейсболке.

«Да, что-то не очень похожи на доброго дядю Тома, — подумала Таня, — Но все равно же — негры, бедные угнетенные американцами чернокожие, потомки бывших рабов». В голове замелькали картинки: вот в фильме «Цирк» зрители убаюкивают маленького негритенка, сына героини Любови Орловой, вот Мартин Лютер Кинг произносит свою знаменитую речь «I have a dream», вот протестующая у Белого дома и обласканная советскими властями Анджела Дэвис. «Ребята, да мы с вами друзья, в СССР специально для вас даже институт построили, Университет дружбы народов называется. Мне просто надо представиться, и вы сразу поймете, кто вам друг, а кто враг», — подумала Таня и доброжелательно произнесла:

— Hello, my name is Tanya, and I am from the Soviet Union.

Негры застыли в недоумении. «Наверное, не поняли, надо еще раз повторить»:

— Hello, I came from Moscow, the capital of the USSR, the Soviet Union. We are friends of black people.

В подтверждение своих слов Таня открыла сумочку, достала бордовую книжицу — заграничный паспорт советского образца с буквами USSR на обложке, и протянула его Майку Тайсону.

Все трое стали разглядывать Танин паспорт и что-то между собой обсуждать, но Таня ничего не могла понять. «Надо же, какой плохой у них английский, вообще не понять», — отметила она. Наконец Тайсон вернул Тане паспорт, негры заржали, Тайсон легонько толкнул ее в плечо, словно желая придать ускорение, и сказал:

— You go, go from here, good bye.

«Молодцы, дошло наконец. Все-таки советский паспорт — это сила, правильно Маяковский писал про красную книжицу».

Вернувшись в Москву, Таня с гордостью рассказала мужу про то, как советский паспорт спас ее в темном лондонском парке. Выслушав историю, муж сказал:

— Таня, я, конечно, всегда подозревал, что ты дура, но чтобы до такой степени! Нет, ты, конечно, меня извини, ты прекрасный филолог и английский у тебя супер, но по жизни — просто полная дура. Ты хоть соображаешь, что с тобой эти негры могли сделать? Ну ладно бы только ограбили, могли ж убить, а еще хуже — изнасиловать.

— Это почему это изнасиловать — «хуже»? По-твоему, получается, убить было бы лучше? — обиженно сказала Таня.

— Хорошо, если тебе так хочется, пусть будет «лучше» изнасиловать, чем убить. Тебе видней.

— В смысле видней?

— Ну это ж ты с этими негритосами браталась, паспортом размахивала, «Hello, I am from the Soviet Union» говорила, не я. Тебе и решать, что было б лучше, чтоб они тебя сразу убили или сначала изнасиловали.

— А тебе значит все равно? Что твою жену убили, что изнасиловали — тебе все едино?

— А я пока не определился, — в глазах Таниного мужа появились веселые чертики. — Кстати, это можно быстренько исправить. Узнать, так сказать, опытным путем, что для меня лучше: убить тебя или изнасиловать. Давай прямо сейчас.

Арахнофобия

У меня с детства арахнофобия, иначе говоря, паническая боязнь пауков. При виде паука, даже вполне безобидного вроде всем известной косиножки, я цепенею и покрываюсь холодным потом. А если, не дай Бог, случается контакт, то все — для меня это «маленькая смерть», я полностью теряю контроль: ору, трясусь и успокоить меня совсем не просто. Хорошо, что встречи с пауками происходят нечасто, однако, некоторые из них навсегда впечатываются в память и могут заметно повлиять на всю дальнейшую жизнь.

Подобная встреча с моим «главным пауком» произошла, когда я в полном расцвете своих тридцатипятилетних сил — научных, личных и женских — попала в Англию в Кардиффский университет на один очень престижный лингвистический семинар, в котором принимали участие всего 28 человек, но каких! Это были ведущие специалисты из Европы, США и Австралии, ученые, чьи труды я прекрасно знала и цитировала, во главе с великим Т., имя которого хорошо известно всем занимающимся проблемами дискурса и две книги которого в переводе на русский были опубликованы в России.

На это элитарное мероприятие меня, единственную участницу не только из России, но и вообще из Восточной Европы, пригласили видимо потому, что в середине девяностых специалисты по этой тематике из указанных регионов еще были редкостью, и организаторам просто захотелось посмотреть на нахальную русскую, приславшую им написанную на хорошем английском заявку. Изюминка заключалась еще и в том, что семинар проходил не в самом здании Кардиффского университета, а в шикарном поместье XIX века, расположенном в великолепном парке, такой «британский вариант» подмосковной усадьбы «Архангельское».

Разместившись в роскошном белом особняке в светлой просторной комнате с огромной «королевской» кроватью, я почувствовала себя сказочной принцессой. И хотя я знала имена моих зарубежных коллег, лично еще ни с кем не была знакома, поэтому утром перед началом первого заседания прогуливалась по цветущему парку в одиночестве. Уже собиралась идти в зал заседаний, как вдруг ко мне подходит высокий светловолосый джентльмен приятной наружности и говорит:

— Hi, you are the only person here whom I don’t know, must be a participant from Russia (Привет, вы здесь единственная, кого я не знаю, должно быть, та самая участница из России), — и с улыбкой добавляет. — You have a perfect Jewish nose (У вас идеальный еврейский нос).

Милый иностранец явно хотел сделать мне комплимент, но получилось «с точностью до наоборот». Во-первых, потому что я не принадлежу к замечательному еврейскому народу, во-вторых, потому что нос у меня не с горбинкой, какой принято ассоциировать с представителями этой нации, а совершенно прямой. Поэтому вместо ответной улыбки я, возмущенно дернув плечиком, сказала: «Вы ошибаетесь», — и удалилась.

На семинаре я поняла, что так неудачно сделавший мне комплимент господин — не кто иной, как тот самый великий Т., который, к моему удивлению, оказался вовсе не старым и лысым, как полагается получившим мировое признание ученым, а вполне привлекательным мужчиной лет сорока пяти. Вечером за ужином, изысканно сервированном в специальном зале приемов, наши места оказались рядом. Т., казалось, вовсе не обиделся на мой резкий утренний ответ, и пока я уплетала грудку дикой утки под брусничным соусом и яблочный пирог с ванильным мороженым, мило развлекал меня разными научными и околонаучными беседами.

После ужина, прогулявшись по благоухающему сладкими июльскими ароматами парку, участники семинара разошлись по своим комнатам, которые удобно располагались на первом этаже и двери которых выходили в одну просторную круглую залу. Пожелав мне доброй ночи, господин Т. также удалился в свои апартаменты, расположенные рядом с моей комнатой. Я перечитала доклад, с которым мне предстояло выступить следующим утром, улеглась в королевскую кровать и уже протянула руку, чтобы погасить свет, как вдруг увидела ЕГО.

Прямо над моей головой, всего в полуметре на стене сидел огромный черный паук, такой здоровый, каких я в жизни никогда не видывала. О, ужас! Сердце замерло, я оцепенела и, из последних сил стараясь не закричать, тихонечко подвинулась к краю кровати, чтобы сбежать от этого чудовища. Но паук мои намерения тотчас раскусил и летящим паучьим прыжком изящно опустился мне прямо на грудь. Все, это конец! Я завопила так, словно случился не просто пожар, а как будто меня на этом пожаре насилуют, и стала отчаянно от этого наглого паука отбиваться, сбросив его в результате борьбы на подушку.

Естественно, мои дикие вопли разбудили всю мирно спящую научную братию. Первым в комнату ворвался ближайший сосед — господин Т. в одних клетчатых трусах и тапочках. На его вопрос «что случилось» я пролепетала: «Паук, паук, на меня напал паук», — и показала на лежащего на моей подушке членистоногого. Паук не двигался, то ли он потерял сознание от моих безумных воплей, то ли я в пылу схватки его немного придавила. Господин Т., аккуратно прихватив несчастного паука полотенцем, поднес его к окну и со словами «пусть немного подышит свежим воздухом» стряхнул в темноту.

Увидев, что я никак не могу успокоиться и унять дрожь, Т. поступил вполне ожидаемо: подошел, обнял, стал гладить меня по голове, как испуганного ребенка, и говорить обычные в таких случаях слова: «Calm down, my dear, it’s over, everything gonna be all right (Успокойтесь, все нормально, все хорошо)». Я этот момент не забуду никогда, потому что, инстинктивно прижавшись к его груди, услышала, как бьется его сердце. Прямо рядом с моей щекой, он — высокий, где-то метр восемьдесят, а я — маленькая, всего-то метр пятьдесят пять, тук-тук, тук-тук — спокойно, ровно, уверенно. И этот ровный спокойный стук оказал на меня магическое воздействие: страх вместе с приступом арахнофобии мгновенно растворился.

И тут мы оба наконец замечаем, что не одни: у открытых дверей комнаты столпились наши многочисленные коллеги в ночных халатах, которые тоже прибежали на мои вопли и теперь с большим интересом наблюдают за пикантной сценой: известный британский лингвист в одних трусах держит в объятиях малоизвестную русскую в ночной рубашке и еще что-то ей нежно на ушко нашептывает. И это после ее диких криков, ну что тут можно подумать? Про паука-то они не знали.

При виде коллег господин Т. продемонстрировал истинно английскую невозмутимость: он подошел к двери и со словами «the show is over, good night to everyone, see you tomorrow (представление окончено, всем спокойной ночи, до завтра)» закрыл ее перед носом изумленной публики. Возвратившись ко мне, он с улыбкой произносит приговор, вынесенный нам общественностью на основе увиденного:

— По-моему, наши коллеги неверно истолковали произошедшее, и кажется, наши с вами репутации безнадежно испорчены. Надо с этим срочно что-то делать.

О том, что мы «с этим делали» той ночью, я не расскажу никогда и никому. Как говорится, жизнь надо прожить так, «чтобы было что вспомнить, но стыдно об этом рассказать». Тем более мои уважаемые читатели — люди творческие и смогут без труда домыслить ночные события, каждый в меру своей испорченности.

Скажу лишь, что на следующий день участники семинара выслушали мой доклад с особым вниманием: мужская часть уважаемого научного сообщества разглядывала меня с неподдельным интересом, а женская — с трудно скрываемой завистью и явной неприязнью. А с господином Т. с тех пор мы не только коллеги, но и хорошие друзья, спасибо тому самому пауку.

Утонуть в Байкале — большая честь

Прошлым летом вместе с группой преподавателей российских вузов я участвовала в одном научном мероприятии в Иркутском университете, по завершении которого нам любезно организовали поездку на Байкал, точнее — на университетскую базу отдыха на знаменитом острове Ольхон.

Первая встреча с великим озером состоялась в солнечный полдень в районе Слюдянки, на подъезде к которой открывается изумительный вид: с возвышения перед тобой вдруг расстилается необозримая водная гладь, окаймленная высокими холмами. В зависимости от погоды и освещения Байкал демонстрирует богатую палитру цветов, передо мной он предстал в завораживающем глаз сочетании всех оттенков синего и голубого.

Пребывание на Байкале подарило много интересных встреч и происшествий, каждое из которых стоит отдельного описания, остановлюсь пока на одном. День на третий группу вдохновленной красотами озера профессуры посадили на три симпатичных скоростных катерка, в каждом по 10 человек: 8 по бортам, двое спиной к капитанской рубке, и повезли на маленький заповедный остров, название которого я даже сейчас не вспомню, единственное прибежище буддизма вблизи Ольхона. Дело в том, что, несмотря на близость буддистского влияния (Бурятия и т.д.), официально (если, конечно, можно так выразиться) на Ольхоне главенствует шаманизм, очень, кстати, полезная система взглядов.

Цель нашего путешествия — малюсенький островок — представляла собой высокий каменистый холм, увенчанный белоснежной буддистской ступой, где постоянно живут всего два человека — пожилые муж с женой, да дружелюбный пес хаски, встречающий прибывающие катера приветственным лаем. Долго на островке туристы не задерживаются, всего-то нужно взобраться на вершину холма, три раза обойти вокруг ступы, бросив при этом денежку и загадав желание. Ну можно еще традиционные цветные ленточки на дерево желаний привязать: красная — любовь, желтая — богатство, зеленая — здоровье, а за 100 рублей можно и все сразу.

Совершив все необходимые действия, я взглянула на озеро: с одной стороны, откуда мы только что приплыли, водная поверхность чуть волновалась, зато с другой — вся сплошь была покрыта белыми барашками волн. Прямо действительно как настоящее море. Вернувшись обратно в катер, я с надеждой спросила нашего капитана — на вид бывалого закаленного ветрами морячка лет сорока:

— Надеюсь, мы туда, где волны, не поплывем?

— Зря надеетесь, именно туда мы и поплывем.

— Но там же волны большие, опасно.

Окинув меня презрительным взглядом, морячок сказал:

— Мне сказали вас туда доставить, вот я и доставлю. А волны, не волны, это дело десятое.

Он завел катер и решительно рванул в сторону белых барашков, и через минуту вся возрастная профессура, облаченная в спасательные (но отнюдь не спасительные!) оранжевые жилеты, промокла буквально до нитки. В смысле до трусов, в моем случае — до купальных трусов, потому что в надежде искупаться в Байкале я надела купальник и додумалась положить в рюкзачок полотенце и смену белья. Волны нещадно били о днище, все сидели, вцепившись в борта, никто уже и не думал пытаться спрятаться от накрывающих с головой брызг, и судя по выражению лиц моих коллег, все стали думать о главном — хрупкости жизни и неумолимости, а что самое неприятное, явной возможности безвременной смерти.

Пожилая женщина-профессор из Питера попробовала воззвать к разуму капитана:

— Послушайте, ну давайте вернемся, мы же все утонем.

Глаза моряка сверкнули ярким адреналиновым огнем, вот прямо видно было, что мужик упивается всей этой ситуацией, видимо, ему привычной и доставляющей ни с чем не сравнимый кайф — Байкал, шторм, волны хлещут, а он у руля, герой, который разговаривает с этой стихией на равных. И мы услышали ответ, который я запомнила на всю жизнь и который заставил всех университетских интеллектуалов обреченно замолчать.

— Да не кипишуйте вы, дамочка, если прорвемся — вам будет что вспомнить, а если пропадем, так знайте: утонуть в Байкале — большая честь. Ее еще заслужить надо, так что посмотрим, какие вы тут все заслуженные. И вообще, разве это волны, всего-то баллов шесть, вот в прошлом году я в такой шторм попал — никакими баллами не измерить, так что сидите и не рыпайтесь.

Ну все, ребята, приехали, настало время подумать о вечном, дабы приготовиться к возможной встрече с тем, кто всем этим ведает, или, может, с самим духом Байкала — Бурханом, у которого здесь рейтинг даже выше, чем у сверхусмотрящего. На лицах коллег читалось безропотное подчинение судьбе, видимо, каждый стремительно перелистывал страницы прошедшей жизни.

Мне не было страшно, я была уверена: на этот раз ничего со мной не случится, пронесет. Потому что «моя миссия еще не выполнена», или, как говорит моя добрая дочка, «мама, если ты в своих бесконечных разъездах вдруг неожиданно умрешь, я тебе, конечно, памятник поставлю, не сомневайся, но на нем напишу „mission incomplete“, потому что ты еще должна забор на даче поставить, крышу сменить на металлочерепицу и ремонт на кухне сделать». Вот так, добрые наши детки, спасибо за поддержку в нужный момент.

Наконец после почти часовой безумной скачки по волнам славного моря мы пристали к берегу, который, несмотря на сильный запах гари и задымление (летние пожары на Байкале, помните сводки?), был очень для нас желанным. Промокшую профессуру ожидало угощение в живописном прибрежном ресторанчике, на деревянных столах — неизменный копченый омуль, местные пельмени — бозы, и водочка.

Народ бросился переодеваться, работники ресторана раздали сухую одежду, свитера, тельняшки, довольный своей победой в борьбе с водной стихией капитан произнес тост за благополучное прибытие, призывая всех быстренько опрокинуть по стопочке, чтоб не заболеть, но меня словно заклинило. Я стояла в мокром купальнике на берегу и смотрела в воды священного озера, совершенно четко осознавая, что если я сейчас не окунусь и таким образом не причащусь к духу Байкала, то никакая водка мне не поможет.

— Дамочка, вы куда? Топиться, что ли, на радостях? Так мы спаслись, поздно уже топиться, — пошутил капитан.

Не топиться, а сказать спасибо великому озеру и его духу за спасение, за то, что не поглотил нас, дурных интеллектуалов, как иркутского писателя Александра Вампилова, высказать Байкалу свою благодарность и уважение. И вот здесь мои слова кончаются, потому что никакими словами не передать благостное воздействие байкальской воды — леденяще холодной, завораживающе прозрачной, нежно ласкающей. А главное — ЖИВОЙ. Плавая в байкальской воде, получаешь полное ощущение единения с каким-то мощным природным естеством, которое при разумном общении тебя понимает и поддерживает, наполняя новой энергией и даруя силы. Поэтому спасибо тебе, Байкал, и до новых встреч. Я обязательно к тебе вернусь.

P.S. И хотя водку я потом так и не выпила, все равно не заболела.

Скромное обаяние шаманизма

Мои представления о крутящихся в трансе и лупящих в бубен шаманах перевернул Байкал. Точнее — уникальный байкальский остров Ольхон, на который я попала летом 2015 вместе с группой ППС (не подумайте, что патрульно-постовой службы) — профессорско-преподавательского состава Иркутского университета. Как раз сразу после проведения ежегодного всемирного съезда шаманов.

Ольхон — уникальный остров, место силы, «пуп Земли», в самом названии тайный смысл слышится: Оль-хон, Оль-хон. Если встать на самый краешек главного символа острова мыса Бурхан, протянуть руки к Байкалу и произнести «Ольхон», в ответ можно услышать эхо Байкала.

На самой высокой точке мыса напротив скалы с говорящим названием Шаманка — четыре высоченных деревянных столба, сплошь покрытые разноцветными ленточками: красными, синими, зелеными, белыми, желтыми, фиолетовыми. Это просьбы людей к высшим силам. Захотел денег — привязал красную, здоровья — зеленую, любви — золотую. Или все три сразу. Все просто и понятно.

Привлекающее своей доступностью объяснение мироздания: нижний мир, средний мир, верхний мир. Нижний для умерших, средний для живущих, верхний для высших духов. Никаких тебе небесных регуляторов-конкурентов, положивших в борьбе за свое превосходство миллионы жизней. Никаких соборов, церквей, мечетей, синагог. Только Солнце, Земля и чудесный Ольхон посреди живого Байкала.

Все три мира населяют духи, к которым нужно относиться почтительно, поддерживать хорошие отношения, а главное — с ними всегда можно договориться. Шаманы — переговорщики. Камлание — вхождение в контакт с духами. Танец шамана завораживает, звук шаманского бубна проникает в каждую клеточку, делает тело невесомым, и ты улетаешь. Ты больше не отдельное, ты маленькая частичка чего-то огромного, мощного, пульсирующего в унисон с сердцем Вселенной.

Странно, но похожее ощущение возникает на open-air концертах электронной музыки «Don Diablo». В городах шум. Шум транспортный, световой, информационный. В вечном шуме люди утратили способность ощущать мир и слышать себя в этом мире. Именно поэтому многие так стремятся увидеть Байкал и попасть на Ольхон. Причаститься.

В первый день пребывания мы с коллегой N из Питерского университета фотографировались на мысе Бурхан. У N стаж курильщика — 40 лет, пачка в день. Кашляет, но все равно курит. Подошел местный — похожий на бурята мужичок без возраста. На вид пожилой, но сам стройный, спина прямая, лицо гладкое коричневое, как у индийского йога. Увидев сигарету в руках N, спросил:

— Куришь? Давно куришь?

— Сорок лет уже, — ответил мой коллега.

Мужичок с минуту смотрел N прямо в глаза, словно считывая информацию, потом сказал:

— Больше курить не будешь.

И ушел. N докурил сигарету и рассмеялся.

— Наверное, шаман местный меня загипнотизировать пытался. Бесполезно, чего я только не пробовал, чтоб курить бросить, ничего не помогло. В том числе гипноз. Вот такой я неподдающийся.

Вечером все обратили внимание на то, что N не курит. На вопрос коллег «что случилось» пожал плечами, сказав, что сам не может объяснить, что с ним такое местный «шаман» сотворил, но курить он больше не хочет. С того самого дня прошло больше двух лет, а N до сих пор не курит и возвращаться к этой дурной привычке не собирается.

Полезные все-таки люди шаманы, правильные.

Моя любовь хранит тебя

Мы с внуком обожаем читать «Денискины рассказы», есть у нас такая старая замусоленная еще моими детьми толстая книжка какого-то Пермского издательства, в которой собраны практически все. Внуку как пламенному борцу за справедливость, верящему в то, что все в этом мире можно изменить к лучшему, просто надо очень сильно захотеть, особенно нравится «Не пиф, не паф» — совершенно замечательный рассказ, незаслуженно не включаемый в современные сборники. Кто не помнит, это про мальчика, который такими волшебными словами спасает несчастного зайчика из детской считалочки от охотника.

Мне этот рассказ тоже нравится, но почему-то на меня он оказывает совершенно необъяснимое почти гипнотическое воздействие. Как только появляется образ бедного истекающего кровью зайчика, умирающего под березкой, у меня в голове непроизвольно начитают звучать строки известного стихотворения «Баллада о прокуренном вагоне»: «как больно, милая, как странно, … трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал» и т. д.

И я отчетливо вижу симпатичного, похожего на британского актера Рэйфа Файнса мужчину лет сорока, одиноко сидящего в полупустом вагоне электропоезда. Этот мужчина — англичанин или американец, во всяком случае точно из какой-то англоязычной страны, в вагоне зябко, и он ежится от холода, сидя с поднятым воротником и грустно наблюдая за проносящемся за окном снежным пейзажем. Он очень устал и возвращается из командировки домой к любящей жене или подруге, которая с нетерпением ожидает его приезда где-то в Англии, Европе или США (место действия не так важно).

И вот тут — бах, бац! — «когда состав на скользком склоне вдруг изогнулся страшным креном, когда состав на скользком склоне от рельс колеса оторвал, нечеловеческая сила в одной давильне всех калеча, нечеловеческая сила земное сбросила с земли. И никого не защитила вдали обещанная встреча, и никого не защитила рука, зовущая вдали». Все, гибнет бедный зайчик, точнее, этот милый ни в чем не повинный мужчина, возможно, любящий муж и хороший отец.

И как у героя рассказа Драгунского при виде несправедливо застреленного зайчика, в моей душе поднимается волна возмущения и протеста. Как же так? А что ж его подруга слов подходящих найти не смогла, чтоб спасти дорогого ей человека? Спокойно отсиживается где-нибудь в Англии, Штатах или Европе, не понимая, что «с любимыми не расставайтесь, всей кровью прорастайте в них»? Что, силенок не хватило у иностранной, испорченной феминизмом и политкорректностью женщины любимого мужика защитить?

Ну ничего, я женщина русская, а про силу русских женщин всем известно, правда, изба и конь иногда трансформируются в джип и коттедж, ничего, главное суть — мы по-прежнему сильные и «нам нет преград ни в море, ни на суше», особенно если речь идет о спасении любимого. Так что спасать надо срочно этого иностранца, моего «бедного зайчика». Но как? «Не пиф, не паф, не ой-ой-ой» здесь не прокатит, здесь другие, более действенные слова нужны.

И вот как-то в стотысячный раз читая замечательную концовку этого рассказа, когда мальчик находит волшебную фразу «не пиф, не паф, не ой-ой-ой», на меня снисходят нужные слова, именно те, которые наверняка помогут сохранить этому далекому мужчине жизнь. Такое волшебное заклинание. И я быстро, в три секунды, записываю магический текст, который и привожу ниже.

Как больно, милый мой, как странно.

Мне не дано тебя увидеть,

Мне не дано тебя услышать,

Обнять, прижать, поцеловать.

Ты был, ты есть, ты снова будешь,

Но мне никак не дотянуться,

Но мне никак не прикоснуться

И не почувствовать тепла.

Обнять, прижать, соединиться.

Так просто и невыносимо сложно.

Невероятно, невозможно,

Недостижимая мечта.

Пусть так, зато я знаю:

Тебе ничто не угрожает,

Я здесь, я рядом, я с тобою.

Моя любовь хранит тебя.

На душе сразу становится спокойно и радостно. Ура, I did it, не погибнет теперь тот незнакомый мужчина, «мой зайчик», спасется. Пусть даже поезд попадет в крушение, не страшно, он все равно выживет, потому что отныне всегда будет под надежной защитой моих верных слов, слов готовой на все ради любви русской женщины.

— Ну что, баб Тань, спасли мы бедного зайчика? — выводит меня из затянувшихся размышлений внук.

— Спасли, Санек, спасли, и все теперь у него будет замечательно.

Ну и пусть

Таня — неисправимая оптимистка, наверное, потому что до двух лет пила материнское молоко, а первой серьезной прочитанной книгой была советская фантастика, в которой рассказывалось, как на самом деле должен быть устроен мир — без войн, без голода, без вранья. Разумные красивые любящие люди, превратившие землю в Сад.

Несмотря на то, что суровая реальность постоянно пыталась убедить Таню в обратном, она упрямо твердила свое «ну и пусть» и с улыбкой шагала по жизни. Спотыкаясь, падая, набивая шишки, но все равно вперед. Вперед и выше. На самую прекрасную белоснежную вершину — такую, на которую она однажды взобралась в Альпах.

Когда ей было четырнадцать, мама разбилась на машине. Ну и пусть, зато мама останется для нее навсегда молодой и красивой. Как Гагарин. Без морщин и потухших глаз, но с удивительной улыбкой. А она все равно будет помнить, какие у мамы были мягкие и теплые руки и как мама гладила ее по голове.

Когда Таня училась на пятом курсе, от инфаркта умер отец, инженер-конструктор военных ракет. «Тополь-М», «Булава», «Молодец» — такие названия симпатичные, а несут смерть. Устало папино сердце, не выдержало бесконечную нервотрепку: неудачные пуски, разносы начальства, гибель товарищей на пусковой площадке при взрыве ракетного топлива. Зато теперь отдохнет, все равно она его голос всегда слышать будет: «Не унывай, Танька-Встанька, вперед и выше». Keep calm and carry on.

В двадцать три собралась замуж, прямо накануне свадьбы изменил жених. Естественно, с лучшей подругой. Ни жениха, ни подруги. Ну и пусть. Даже к лучшему, вовремя рассталась с ненадежными людьми. Другие найдутся.

После многих лет счастливого брака в один день умер муж, по-глупому, из-за врачебной ошибки. Накануне они вместе ездили в садовый центр, купили куст сирени «Красавица Москвы» с бело-розовым цветом. На следующий после похорон день Таня посадила сирень у любимой скамейки мужа на даче. Там, где Влад и хотел. В голове звучал голос Дениса Майданова: «И через день возродившись сиренью, я обниму тебя, кроной шумя, ты будешь знать, что я твой добрый гений, я буду знать, что ты любишь меня».

Никак не могла найти садовый удлинитель, муж всегда сам убирал на зиму. Под утро приснился сон: Влад сидит на своей любимой скамейке, улыбается и говорит: «Да не волнуйся ты, Тань, со мной здесь все в порядке. А удлинитель — на чердаке справа в зеленом пакете». Проснувшись, Таня поднялась на чердак и обнаружила зеленый пакет с удлинителем.

В Ереване купила чудную картину: букет сирени на фоне открытого окна с развевающейся занавеской. Окно на картине — совсем как окно у них на дачной веранде. Таня повесила картину и успокоилась: действительно, как это она раньше не додумалась? Ну и пусть, что Влада сейчас здесь нет. Зато теперь у нее есть это окно на картине, за которым их дачный сад, и она знает: муж просто вышел в сад — посидеть на любимой скамейке. И она к нему тоже когда-нибудь выйдет вот так посидеть.

Ну и пусть, зато останется внук, удивительно повторивший ее черты. И когда внук вырастет, откроет файл «Fiction» в ее ноутбуке. А еще надежнее — найдет на дачном чердаке зеленый пакет с ее дневниками и книжками, прочитает и свою Баб-Таню вспомнит. Думаете, не найдет? Обязательно найдет, она ему сверху из космоса подскажет.

На макроуровне Танино «ну и пусть» трансформировалось в «значит, так надо». Она считала, что существует научно-обоснованное объяснение войнам, катастрофам и прочим ужасам, уносящим тысячи жизней. По подсчетам экологов, планета Земля просто устала — семь миллиардов вместо оптимальных двух, поэтому и старается стряхнуть с себя лишнюю человеческую пыль всеми способами: войны, природные катаклизмы, эпидемии новых вирусов, техногенные катастрофы и прочее. Земля просто защищается. А вы что хотели? Естественная реакция живого организма.

Единственное, что Таню продолжало волновать, это бесконечность Вселенной, космос и время, которые она никак не могла понять. И книжки всякие прочитала: Стивена Хокинса, Митио Каку, Дэвида Дойча, матрицу. Все не то, не объясняет. Должен же кто-то всем этим безграничным пространством-временем руководить, такой единый Сверхусмотрящий, которому все равно: христианство, ислам, иудаизм, язычество, буддизм, да хоть абхазский пантеизм (очень, кстати, полезная вещь) — просто наблюдаем, экспериментируем, но держим под контролем.

Что? Не удается эффективно жизнь на земле организовать? Чтоб каждому по потребностям и от каждого по способностям. Чтоб без войн, голода и вранья, без ежедневного «телерева» и fake news. Чтоб жили люди в любви и согласии и обо всем можно было договориться, как в той далекой прочитанной в детстве фантастической книжке. Слабо?

Ну и пусть, все равно жизнь прекрасна, la vie est belle, надо просто уметь это чувствовать.

Национальный вопрос

Прошлым летом, когда Саше исполнилось четыре с половиной года, у него возник «национальный вопрос». Все началось с теплого солнечного дня в начале июня, когда мы с внуком гуляли на Воробьевых горах. На новеньком двухколесном велосипеде Саша ловко лавировал среди разноязыкой толпы на смотровой площадке. Остановившись, оказался в плотной группе китайских туристов. При виде симпатичного светленького малыша обожающие европейский тип китайцы стали всячески проявлять свой восторг. Отойдя от неожиданного дружелюбия китайцев, Саша спросил:

— Баб-Тань, это кто?

— Китайцы.

— Кто такие китайцы?

— Это люди, которые живут в Китае и говорят на китайском языке.

— А мы кто?

— Мы — русские, живем в России и говорим на русском.

— Китайцы другие, — глубокомысленно заключил Саша.

— В смысле?

— У них волосы черные и глаза узкие.

— Ну да, одним из отличительных признаков представителей различных рас и национальностей является внешность, — у меня автоматически включается «преподаватель».

На следующий день наше дружное семейство в полном составе, включая зятя, 90-летнюю свекровь и общую любимицу таксу Туську, переехало на дачу. Открытие летнего сезона, работы — непочатый край. Первым на участок заглянул мой постоянный помощник Жора, который на самом деле вовсе не Жора, а таджик Бурхон.

— Привет, Жора! — радостно поздоровался со старым знакомым Саша. — Ты китаец?

— Почему китаец? — спросил загорелый узкоглазый Жора. — Я таджик.

— Таджик? Значит, ты из Таджикии?

— Из Таджикистана, Душанбе.

— А почему говоришь по-русски? У тебя что, своего языка нет?

— Есть, таджикский. Но у вас тут мой язык не понимают, тут по-русски говорить нужно.

— Баб-Тань, Жора — таджик, а говорит по-русски. Он что, русский таджик?

И тут я совершаю непростительную педагогическую ошибку. Занятая дачными делами и не имея возможности вдаваться в долгие разъяснения, отвечаю:

— Нет, Жора — не русский таджик, он просто таджик, который говорит по-русски, причем русский у него плохой.

— Значит, Жора — плохой русский?

— Нет, Жора — хороший таджик, который плохо говорит по-русски.

Ближе к вечеру приезжает Шукур, главный дачный бригадир, можно сказать, привилегированный гастарбайтер, у него собственные «жигули», на которых он выполняет многочисленные заказы дачников. Вот и нам привез две новенькие пластмассовые бочки.

— Привет, Шукур, ты таджик? — приветствует его Саша.

— Какой я тебе таджик? Я узбек, — гордо отвечает Шукур и удаляется.

Саша вопросительно поднимает глаза на меня, вечно занятую бабушку.

— Узбеки живут в Узбекии?

— Да.

— Шукур — это хороший узбек, который говорит на плохом русском?

— Нет, Шукур — это хороший узбек, который говорит на хорошем русском. (На самом деле Шукур — дипломированный инженер-строитель, в свое время окончил Ташкентский университет, так что русский у него вполне приличный).

В выходные приезжает моя коллега по работе и одновременно давняя подруга Алла со своим английским мужем Джоном. Слава Богу, благодаря маме и бабушке к англичанам у Саши вопросов нет. Для своего возраста он про Англию знает достаточно, английским занимается.

— Сашенька, ты когда вырастешь, кем быть собираешься? — спрашивает подруга, с умилением глядя, как Саша рассматривает подаренную Джоном книжку про Paddington bear.

— Я, как Джон, англичанином, — без запинки отвечает Саша. — Буду жить в Англии и говорить на английском.

И для пущей убедительности запевает: «Я уеду жить в Лондон, я уеду жить в Лондон, я уеду туда, где большая вода, может быть, навсегда».

Да, это я тут — Моцарт, Пушкин, а у зятя другое воспитание — Высоцкий, Лепс.

Вечером к моей 90-летней свекрови заявляется соседка Лиана — полная кипучей энергии и оптимизма 75-летняя армянка.

— И что за манера такая — приходить без приглашения? — недовольно бурчит вышедший покурить зять, которого я прошу уйти с участка, чтобы не дымить возле не терпящей табака Лианы, и тут же добавляет. — Незваный гость хуже татарина.

Внимательный Саша, у которого всегда «ушки на макушки» слышит замечание отца, но молчит, и как оказывается, до поры до времени.

— Сашенька, как же ты вырос, какой стал большой, красивый, умный. Дай я тебя обниму, мой дорогой, я тебе шоколадку принесла, — приветствует малыша Лиана.

Благоразумно передав подаренную шоколадку маме, Саша сразу приступает к обсуждению интересующего его «национального вопроса».

— Тетя Лиана, а вы русская?

— Почему ты так думаешь?

— Вы в Москве живете и на русском языке говорите.

— Нет, Сашенька, — смеется соседка, — я армянка. И муж мой Гагик тоже армянин, и сын. Мы — армяне.

— Армяны хуже татарцев, — глубокомысленно замечает Саша.

Пока изумленная Лиана переваривает услышанное, 90-летняя свекровь поправляет правнука.

— Саша, правильно говорить не «армяны хуже татарцев», правильно — «армяне хуже татар».

— Армяне хуже татар, — послушно повторяет за прабабушкой Саша.

Ну спасибо, дорогая свекровь, подлила масла в огонь.

— И почему это армяне хуже татар? — обиженно вопрошает Лиана. — Это кто тебе такое сказал?

— Папа, — невозмутимо отвечает Саша. — Когда вы пришли, он сказал, что вы хуже татарина. Вы же армянка? Получается, что армяне — хуже татарцев, ой, татар, то есть.

Ну все, надо с этим что-то делать, пора ребенку разъяснить «национальный вопрос». Только уже завтра, сегодня мальчику уже спать пора.

На следующее утро идем с Сашей и таксой Тусей в фермерскую лавку, которая приезжает в дачный поселок с молочными продуктами. В 10 утра у места остановки фургончика выстраивается очередь, соскучившиеся по соседям дачники обмениваются новостями. Я разговариваю с Пашей, милым интеллигентным мужчиной лет 35, его пятилетний сын Костик и Саша — друзья, я прекрасно знаю его жену Соню. Пока мы разговариваем, дети играют на расположенной рядом детской площадке. Мирное течение беседы прерывает подбежавший Саша.

— Привет, дядь Паш, а ваш Костик что, не русский?

— Кто тебе сказал, что Костик не русский? — спрашивает Паша голосом только что проглотившего бабушку Волка из Красной Шапочки. Я замираю. Дело в том, что Пашина очаровательная жена Сонечка — чистокровная еврейка, она только накануне приехала с сыном из Израиля, где месяц гостила у проживающих там ее родителей. Боже, только не это, что сейчас будет…

— Тетя Соня сказала. Костик песком кидался. Она ему раз сказала не кидаться песком, два сказала не кидаться, а потом сказала, что он русского языка вообще не понимает. А если он русского языка не понимает, то он не русский. Ведь так? — и Саша вопросительно смотрит на меня.

Ну все, надо уже как-то ребенку объяснить доходчиво. Легко сказать «доходчиво», когда в этом глобализованном мире национальный вопрос так запутан. Что, мальчику четырех с половиной лет лекцию на тему национально-культурной идентичности из курса по межкультурной коммуникации читать, что ли? Все сложно, даже терминологические системы не совпадают — то, что в России национальность, в англоязычных странах вовсе не nationality, а ethnicity. В США nationality — это вообще гражданство, а не национальность. Надо найти какое-то доступное объяснение.

Неожиданно решение подсказывает такса Туся, которая, завидев своих собачьих друзей, бросается к ним играться-обнюхиваться. Знакомая собачья тусовка представлена немецкой овчаркой Флинтом, далматинцем Рексом, симпатичным фоксиком Мишкой и моднявой йорк-терьершей Мими.

— Вот, — говорю я Саше, показывая на собак, — посмотри, это кто?

— Это Тусины друзья: Флинт, Рекс, Мишка и Мими, — уверенно отвечает Саша.

— Я не это имею в виду, они кто: кошки, птички?

— Баб-Тань, ты что, совсем? Они — собаки.

— Правильно, они все собаки, — получив нужный ответ, радостно отвечаю я. — Но собаки — это такое общее объединяющее понятие, класс, к которому они принадлежат. Они все собаки, но собаки разные, разных пород. Флинт — немецкая овчарка, Рекс — далматинец, Мишка — фокстерьер, Мими — йорк. Согласен?

— Да, все собаки, но разных пород, — соглашается Саша.

— Также и у людей. Есть общее понятие — люди. Но все люди разные, разных пород, так сказать, как и собаки. Только у людей породы называются национальностями. Русские, таджики, армяне, англичане, китайцы и так далее. У каждой породы, то есть национальности, свой язык и своя культура, в идеале и своя страна. Но сейчас все могут жить там, где им нравится, в разных странах, где есть работа, где им интересно, по разным причинам, понял?

— Понял, — отвечает Саша. Я с облегчением вздыхаю, и, закупив фермерского молока-сметаны, мы отправляемся домой. Какое-то время Саша молча ведет на поводке весело бегущую впереди Туську. У калитки останавливается, и глядя на меня невозмутимыми серыми глазами, спрашивает:

— Баб-Тань, а наша Туська русская?

— При чем тут наша Туська? Она же собака.

— Ну как ты не понимаешь, ты же сама сказала, что Флинт — овчарка немецкая. А наша Туська — такса, она какая такса: русская или немецкая?

Первичные половые признаки

У нас поблизости четыре школы: две — так себе, одна — с углубленным изучением английского, и гимназия — самая престижная. Какое образование хотят родители для своего ребенка? Конечно, самое лучшее. Мы выбрали гимназию. Весной, успешно пройдя всевозможные тесты, наш шустрый ребенок был зачислен в первый класс. В начале июня родителей принятых в гимназию счастливчиков пригласили на собрание, где обещали подробно рассказать, как подготовить детей к началу учебного года.

Школьный зал был полон, пришли не только мамы, как это обычно бывает на родительских собраниях, пришли папы, даже бабушки с дедушками. Еще бы, такое ответственное мероприятие — «первый раз в первый класс». Директор школы торжественно поздравил присутствующих с зачислением в свое замечательное учебное заведение, попасть в которое мечтают многие, но не всем удается, и быстренько удалился, оставив родителей на попечение завуча младших классов Тамары Витальевны, высокой статной дамы бальзаковского возраста и гренадерских размеров.

Завуч обвела зал строгим учительским взглядом, заставив взрослых мужчин и женщин почувствовать себя отстающими первоклашками, и начала вещать. Практически все ее фразы начинались со слов «ребенок должен и родители должны». Сначала она подробно перечислила, что должны родители: приобрести форму, тетради, учебники и прочие вещи из «списка первоклассника». Затем перечислила книги, которые родители должны прочитать вместе с ребенком за лето. Потом перешла к оглашению обязанностей ребенка.

— К первому сентября ребенок должен знать алфавит и уверенно читать по слогам. Дети должны знать цифры, уметь считать до двадцати и обладать навыками основных арифметических действий — сложения и вычитания.

— Ну да, пусть родители ребенка сами всему научат, получайте готовенького, — ехидно прошептал муж.

— Дети должны уметь рисовать основные геометрические фигуры: круг, квадрат, прямоугольник, — увлеченно продолжала завуч, — уметь изображать главные окружающие предметы: дом, дерево, а также фигуры мужчин и женщин с первичными половыми признаками.

После фразы про «фигуры мужчин и женщин с первичными половыми признаками» в зале наступила полная тишина. Одни застыли в недоумении, другие испуганно переглядывались, а некоторые особо чувствительные бабушки покраснели. Никто не решался задать вопрос. Взрослые молчали, наверное, с ужасом представляя, как они придут домой и им придется учить своих драгоценных чад рисовать «фигуры мужчин и женщин с первичными половыми признаками». Наверное, так бы и произошло, если бы не мой дотошный муж-юрист, который в своей судебно-адвокатской практике привык все выяснить до конца и мог задавать любые вопросы в любой аудитории, если того требовали интересы дела.

— Тамара Витальевна, уточните, пожалуйста, что вы имеете в виду, говоря «фигуры мужчины и женщины с первичными половыми признаками»? — громким хорошо поставленным голосом обратился он к завучу, тотчас обратив на себя все внимание зала.

Боже, как она на него посмотрела! Как на последнего двоечника, нашкодившего первоклашку, как на самого нерадивого ученика в классе.

— А вы не знаете? — ехидно спросила женщина-гренадер, окинув мужа снисходительным взглядом. Некоторые из присутствующих мужиков сочувственно посмотрели на мужа, почти как школьники на провинившегося другана, который вместо того, чтобы сидеть тихо, подставляется. Не на того напали, ребята! Такие, как мой Влад, не сдаются, идут до конца.

— Я? Я знаю, так же как, я уверен, и все присутствующие в этом зале. Мне просто хотелось услышать ваше определение данного понятия, — ровным голосом опытного адвоката произнес муж.

— Да что ж тут непонятного-то, — возмущенно ответила завуч, подошла к стоящей за спиной доске и, взяв мел, быстро нарисовала две человеческие фигурки: одну в юбке, другую — в брюках. — Вот, — победоносно сказала она, — брюки и юбка, что тут сложного.

По залу пронесся вздох облегчения, муж заслуженно насладился своей «минутой славы», казалось, еще б чуть-чуть — и благодарные родители ему зааплодировали.

По дороге домой Влад не переставал возмущаться:

— На дворе миллениум, начало XXI века, престижная столичная школа, а тут такое — «брюки и юбка как первичные половые признаки»! Кому рассказать, не поверят. Все, не хочу, чтобы наша дочь у этой гренадерши училась, надо ее срочно из гимназии в английскую школу переводить. Так что давай, Татьяна, подключай все свои преподавательские связи — и вперед. И кстати, что касается моего «первичного полового признака», ты мои брюки из химчистки сегодня забрать успела?

Кошатница

Таня — кошатница. С самого детства у нее в доме водились коты, причем Таня предпочитала именно котов, а не кошек. С кошками как-то не получалось хорошие отношения выстраивать. Все началось, когда на три года родители подарили Тане котенка. Девочка сразу влюбилась в это пушистое полосатое существо с милой мордочкой, назвала его Мурзиком и следила, чтоб в кошачьей миске всегда было свежее молоко. И вот как-то, когда котенок мирно спал на своей подстилке, к блюдечку подошел маленький наглый мышонок и на глазах у всех — папы с мамой, старшего брата Миши и самой Тани — стал пить молоко прямо из кошачьей миски (в офицерском доме военного городка, где тогда проживала семья, мыши были обычным явлением).

Проснувшийся Мурзик, совершенно оторопев от мышиного беспредела, кинулся на серого наглеца с такой скоростью, что лапы по полу забуксовали. Шустрый мышонок грамотно проскользнул в щель между полом и дверью, а бедный котенок со всего маху влупился головой в дверное полотно и, откинув все четыре лапы, упал без сознания. И котенка жалко, и смешно очень — прямо как в диснеевском мультфильме вышло.

Но Мурзик этого мыша не простил. Как вырос, сам стал активно за мышами охотиться, и как-то утром Таня у себя на подушке задушенную котом мышку обнаружила. Посмотрев на гордо сидящего рядом Мурзика, она сразу поняла, что кот ей сказать хочет:

— Вот, посмотри, я тебе подарок принес. Того самого мыша наглого, который посмел из моей миски молоко пить. Теперь я вырос и ни одной мыши не позволю мою любимую хозяйку обижать.

Когда Тане исполнилось семь, ее военного папу перевели в маленький городишко на Урале. А поскольку Мурзика пришлось оставить на прежнем привычном для него месте, Таня первым делом завела нового кота, назвав Барсиком.

В отличие от полосатого предшественника Барсик был крупным серо-белым красавцем с розовым носом, большими зелеными глазами и хулиганским нравом. Он постоянно тусовался во дворе, устраивая бои с местными котами из-за очередной кошачьей пассии.

И вот, как-то застав своего любимца с поцарапанной мордой в окружении двух решительно настроенных соперников, Таня совершила ошибку, за которую тотчас же и поплатилась. Она решила помочь другу и, разняв орущих котов, попыталась взять Барсика на руки. Озверевший от драки кот разодрал Тане руку так, что пришлось срочно ехать в медпункт. Зато Таня на всю жизнь урок усвоила: нельзя девчонке в мужские разборки вмешиваться. Не женское это дело.

В Москве после окончания университета у Тани появился Васька — молодой активный кот русской дворовой породы. Можно сказать, сам в поисках тепла и ласки заявился, а Таня его пригрела. В Таниной квартире Васька сразу стал вести себя как хозяин: спал исключительно вместе с Таней на кровати, таскал еду из холодильника, без спросу копался на письменном столе, лез в ноутбук. Очутившись в руках любящей хозяйки, своенравный кот не оставил своих холостяцких привычек: забирался с грязными лапами на постель, разбрасывал вещи и еду предпочитал соответствующую — пиццу с пивом, гамбургеры с кока-колой и прочий пищевой мусор, в смысле сухой корм.

Ко всему прочему у Васьки оказался совершенно невыносимый характер — это был ленивый, драчливый и не признающий хозяйку кот. В субботу-воскресенье он мог целыми днями валяться на диване и требовать от Тани его почесать-погладить-приласкать. Если же занятая подработкой — письменными переводами — Таня отказывалась, Васька злобно мяукал и гордо удалялся погулять. Часто гулянки затягивались до самого утра, а иногда и на все выходные. Нагулявшись, кот возвращался домой победителем и даже с поцарапанной мордой в ответ на Танины упреки отвечал независимым «мяу».

Но самое обидное было то, что Васька не признавал в Тане хозяйку. Когда они вместе гуляли, он постоянно заглядывался на других кошек и облизывался. А когда к Тане как-то зашла ее подруга Машка, вообще запрыгнул к ней на коленки и стал ластиться. Таня ужасно обиделась, но продолжала любить своего Ваську до последнего. «Последнее» случилось, когда Таня, придя домой в неурочное время, застала Ваську мурлыкающим на груди у той самой подруги Маши в Таниной собственной кровати.

— Ну и забирай себе этого котяру, если тебе так нравится, — сказала она подруге и выгнала обоих.

Месяца три спустя после расставания с Васькой Таня завела себе британца. Причем случилось это совершенно случайно. Однажды, придя на урок русского (Таня преподавала русский как иностранный) в одну из компаний «Большой четверки», она увидела британца, в смысле привлекательного зрелого кота, по человеческим меркам лет 38—40. Кота звали Джон, он важно расхаживал по офису, не обращая внимания на призывные «кис-кис» от многочисленных сотрудников женского пола.

«Тоже мне, нашли кого на „кис-кис“ приманивать. Это же британец, причем породистый, за версту отличная родословная чувствуется, такие только на „puss-puss“ отзываются», — отметила про себя Таня и грамотно уронила прямо перед проходящим мимо котом сумочку. Британец вежливо наклонился и стал помогать собирать выпавшие из сумочки причиндалы, а когда их взгляды встретились, внимательная Таня прочитала в умных кошачьих глазах Джона «ты мне очень понравилась».

Сверкнув очаровательной улыбкой, Таня пригласила британца к себе домой, где он сразу же и пожелал остаться. Джон оказался образцовым домашним котом: спокойным, уравновешенным, без повода вообще не мяукал. Внешне просто супер — такой холеный, ухоженный, шерстка блестит, глаза умные с любовью и пониманием на хозяйку смотрят.

И совсем неприхотливый, для полного счастья Джону нужно было всего две вещи — качественная еда и ласка. Британец не признавал никаких пицц, гамбургеров и прочих фаст-фудов, в смысле сухого корма. Только свежеприготовленная еда из экологически чистых продуктов. Мясо-овощи с «Усачевского» рынка, икра-рыбка из «Рыбной мануфактуры №1» на Ленинском, молочко-сыры-творожок — из фермерского магазина «ВкусВилл». И конечно, обязательная порция вечерних-ночных Таниных ласок: почесать за ушком, погладить по шерстке, по животику, ну и далее по прочим местам в порядке утвержденного списка.

Тане выполнять условия своего нового питомца было совсем не сложно, Джон ей очень понравился, отвечал взаимностью и в ответ на ее ласки-ухаживания благодарно мурлыкал. А главное — он смотрел на Таню с настоящей любовью, признал в ней хозяйку и никогда не заглядывался на других кошек. А когда зашла в гости та самая Машка, кстати, пожаловаться на то, что от нее удрал любящий погулять Васька, и, увидев у Тани породистого британца, сразу стала к нему приставать: «Ой, какой хорошенький, да какой умненький, да я с ним на английском могу: „Puss, puss, puss come here“», — Джон презрительно фыркнул и удалился в другую комнату.

Решающим моментом в отношениях Тани с британцем стало посещение одного статусного мероприятия, на котором присутствовало множество богатых породистых котов: от американского бобтейла и русского голубого до донского сфинкса и канадского мейн-куна. И вот когда один здоровенный мейн-кун стал Тане оказывать назойливые знаки внимания, попросту говоря приставать, Джон этого богатого котяру так отшил, что тот сразу все как надо понял.

Через полгода спокойной счастливой жизни со своим британцем Таня вышла за него замуж и уехала в Англию, где стала жить-поживать в его солидной квартире в лондонском районе Хампстед. У Джона закончился контракт с московским филиалом компании, и его перевели в головной офис в Лондон. С тех пор кошатница Таня со своим британцем живет абсолютно счастливо. Как все-таки много значит правильно хорошую породу выбрать.

Подарки судьбы

В последний день своего пребывания в Армении, прогуливаясь по Северному проспекту Еревана, я нашла 20 тысяч драм. Это примерно две тысячи семьсот рублей. Подобрав купюры, я как честный человек стала громко опрашивать прохожих, пытаясь вернуть находку рассеянному растеряхе. Тщетно, люди улыбаясь пожимали плечами и проходили мимо, глядя на меня с некоторым удивлением.

Решив, что эта неожиданная находка — такой прощальный подарок от полюбившейся мне армянской столицы, я 10 тысяч драм раздала просившим на проспекте милостыню, а на оставшиеся 10 купила на малом вернисаже две чудесные картины. Одну — с популярными среди местных художников маками, удивительно живыми, создавалось впечатление, что эти алые цветы просто рвутся из полотна, другую — с оранжевыми абрикосами, которые рассыпались из корзины и казались такими спелыми, что их хотелось сейчас же съесть.

В аэропорту «Звартноц» армянский парень на регистрации, взвесив мой багаж, сказал, что перевес три килограмма. Я уже собиралась идти оплачивать, как он улыбнувшись спросил, как мне понравилось в Армении и что за картины я везу (картины были 50 на 70, и мне пришлось тащить их в руках). Взглянув на маки и абрикосы, он прервал поток моих восторженных отзывов о розово-туфовом Ереване, Гарни, Гегарде, Татеве, Севане и т. п. и сказал: «Идите так, не надо платить», — махнув на прощанье рукой.

Облегченно вздохнув, я присела на свободное место в зале вылета рядом с почтенного вида мужчиной. Чувствую: надо в туалет, а с картинами туда не удобно. Что делать? Обращаюсь к соседу:

— Вы не могли бы присмотреть за моими картинами, пока я на минуточку отлучусь?

— Конечно, без проблем.

Возвращаюсь, армянский сосед внимательно рассматривает маки с абрикосами.

— Нравятся? — спрашиваю я.

— Хороши. Я этого художника знаю, талантливый парень, академию в Москве закончил. Я тоже художник, только больше ювелирными украшениями занимаюсь.

И конечно, традиционный вопрос — как вам понравилось в Армении. Я опять совершенно искренне рассыпаюсь в восторгах, но на этот раз о людях, сколько же талантливых людей породила армянская земля — Хайастан. Мартирос Сарьян, Арам Хачатурян, писатель Вильям Сароян, братья Орбелян, Микоян и т. д. и т. п. А у меня еще с собой ноутбук, в котором видео про Армению из моих фото, сделанное моими армянскими студентами. Очень трогательное получилось видео на песню «А за спиною Арарат, Армения моя».

Мой сосед слушает и как-то странно на меня смотрит, не в лицо, а куда-то на шею, которую украшает купленное в Гарни ожерелье из арбузного кварца — изумительной красоты камень, такого ярко-розового оттенка — действительно как спелый арбуз.

— Вы эти бусы где купили, в Гарни? — спрашивает армянин.

— Ну да, а вы откуда знаете?

— Это я сделал, моя работа. Сестра в Гарни продает. Только к этим бусам еще браслет есть. Сделал, а передать не успел. Вот, примерьте.

И достает браслет из точно такого же арбузного кварца, который идеально садится на мою руку.

— Красота какая, и сколько я вам за этот чудесный браслет должна?

— Нисколько. Вы мои бусы уже купили, а браслет в подарок. Вы хорошую работу здесь делаете, ребят наших учите, приезжайте еще. И вот моя визитка, если какую ювелирку надо, обращайтесь, все сделаем.

Сажусь с картинами и браслетом в самолет, место посередине. Справа у окна модная армянская девушка, слева — высокий приятной наружности дядечка со светлыми волосами и серыми глазами, явно не армянин. Пристегиваясь, задевает меня плечом и с улыбкой произносит «sorry». Надо же, как повезло, вот и шанс поговорить на любимом английском. Нет, я, конечно, навязываться не собираюсь, только если он сам захочет поддержать беседу.

Задаю традиционный вопрос — как вам понравилось в Армении. Естественно, на английском. И понеслось. Теперь уже с его стороны сплошные восторги: гостеприимный Ереван, потрясающая еда, особенно понравилась «Таверна Ереван», а еще вернисаж и оперный театр, куда он ходил на джазовый концерт Кесаяна.

— Вот это совпадение, я тоже была на этом концерте. Вам что больше всего понравилось: первое отделение, где джазовая классика, или второе, где больше импровизации?

— Конечно, второе, Кесаян вообще непревзойденный джазовый пианист и вокалистки у него бесподобные.

Мой англоязычный собеседник оказался профессором экономики из Массачусетского университета, в Ереване работал в Американском университете (American university), так что мы с ним почти что коллеги, в смысле оба университетские, только специальности разные. Проговорили все время полета, так много общих тем интересных выявилось: музыка, джаз, оказалось, Джеймс сам играет джазовую музыку на рояле, музей Сарьяна, искусство, импрессионисты, кино и т. д. и т.п., а главное — ни слова о политике. Какая к черту политика, без нее нормальным людям общаться гораздо приятнее.

В конце полета обменялись визитками и Джеймс сказал:

— В знак благодарности за приятную беседу я хочу сделать вам небольшой подарок, — и достает из сумки такую коробочку, а в ней блестящий серебристый конус. — Знаете, что это такое? Это электрическая мельница для перца, на батарейках, очень удобно. Кнопку нажал — и готово. У меня друг в Штатах такие производит, мне всегда для подарков дает, такая своеобразная реклама его продукции. Возьмите.

К счастью, у меня в сумке еще остался брелок с символикой МГУ, который я и подарила своему американскому коллеге в ответ.

Переступив порог дома с картинами, браслетом и мельницей для перца в руках, я подумала: «Какая же я счастливая! Какие чудесные подарки преподнес мне сегодня сверхусмотрящий, спасибо за такие прекрасные случайные встречи».

Хотя разве есть в этой жизни что-нибудь случайное? А главное, все это абсолютная правда, хотите верьте, хотите нет. Видео моих армянских студентов можно посмотреть на моей страничке в VK — https://vk.com/id32269672.

Монтенегро, монтенегр

О том, что Черногория — самая замечательная страна в мире, я услышала еще в самолете. Соседка справа взахлеб рассказывала о необыкновенной красоты пляжах, лазурном море, безупречной экологии, вкуснейших продуктах и о том, как они с мужем, продав дачу в Подмосковье, купили себе маленький кусочек этого рая в чудном местечке Петровац и теперь наслаждаются возможностью красиво и достойно провести «золотой возраст».

— А еще, — многозначительно взглянув на меня, добавила счастливая обладательница райской собственности, — в Черногории очень красивые мужчины. Высокие, статные, с благородными мужественными лицами. Как у актера Гойко Митича, помните?

В правильности ее слов о волшебных красотах Черногории я сумела убедиться уже в первые три дня, съездив на экскурсии на Боко-Которский залив, на Скадарское озеро и на знаменитые каньоны рек Тары и Морача. Действительно, от концентрации такой сказочной щедрости природы всего на каких-то 14 тысячах квадратных километров дух захватывает.

На четвертый день солнечная погода сменилась дождем, и я пошла на городской рынок, чтобы закупить своим родным-друзьям подарки — сыры и пршут местного производства, которыми так славится Черногория. От рынка до гостиницы недалеко, но когда у тебя в одной руке увесистая сумка, а в другой — не очень спасающий от проливного дождя зонт, идти как-то не совсем удобно. До гостиницы оставалось совсем немного, и я уже предвкушала чашечку кофе в тепле и сухости, как вдруг на моем пути возник высокий седой мужчина под большим черным зонтом.

— Здравствуйте, я же говорил, что мы с вами еще встретимся, вот и встретились, — радостный тон незнакомца поверг меня в изумление, я его прежде никогда не видела и уже собралась сообщить об ошибке, но, не дожидаясь моего ответа, мужчина продолжил. — Очень, очень рад, что смог вас снова увидеть. Что значит судьба. Меня зовут Горан, Горан Джешович. Помните, мы с вами позавчера в кафе на набережной виделись?

Да не была я позавчера в кафе на набережной, только в 10 вечера с экскурсии приехала, так что «ошиблись вы, обознались» уже хотела произнести я, но, взглянув на высокого статного черногорца, который и в «золотом возрасте» выглядел просто супер, действительно, как поседевший Гойко Митич, промолчала, невольно вспомнив слова свой попутчицы о красоте «монтенегров» (так я называю жителей Монтенегро мужского пола). Тем более Горан так искренне радовался нашей случайной встрече, и все говорил-говорил, не давая мне слова вставить. А главное, такие приятные вещи, что я просто не в силах была его прервать, стояла и слушала, как зачарованная.

— Я действительно очень рад, что с вами снова увиделся, такой шанс, а то вы тогда так быстро убежали, даже никаких контактов не оставили. Я вас все эти дни вспоминал, вы такая красивая.

На слове «красивая» я растаяла, после смерти мужа три года назад я это прилагательное по отношению к своей нагруженной-замотанной персоне крайне редко слышала. «Вы прекрасно выглядите», — это да, пожалуйста, а вот «красивая» — это уже особый случай.

— Вы замечательно говорите по-русски, — попыталась я ответить комплиментом на комплимент.

— Естественно, я в Московском институте международных отношений учился, потом в посольстве в Москве несколько лет работал. В девяностые свою турфирму организовал, тоже часто в Россию ездил, сейчас сын всем управляет, недвижимость на побережье продает. А вы что, предпочитаете одна путешествовать, так сказать «соло»? — неожиданный вопрос незнакомца застал меня врасплох:

— Дело не в том, что я «предпочитаю», просто у меня муж три года назад умер, дети выросли, поэтому и путешествую «соло».

— Простите, сожалею. Я вас очень понимаю, у меня самого два года назад жена умерла, тоже один остался. Конечно, дети, внуки — они замечательные, но это не совсем то, точнее, совсем не то, вернее, не то, что я имею в виду. Господи, извините, я, кажется, немного запутался: «то — не то».

«Ничего ты, симпатичный монтенегр Горан, не запутался, все правильно говоришь», — подумала я и кивнула. С минуту мы стояли молча, слушая, как капли дождя выбивают дробь по нашим зонтам.

— А знаете что, — прервал молчание Горан, — давайте сегодня вечером встретимся. Я свожу вас в один ресторан в Старом городе, там самая вкусная еда в Будве. Соглашайтесь, не пожалеете.

— Извините, но я, к сожалению, не смогу, у меня сегодня вечером запланировано мероприятие. Творческая встреча-концерт известного музыканта в «Словенска Плаза».

— Во сколько начинается концерт? — не унимался упорный черногорец.

— В пять вечера.

— Отлично, наверняка концерт продлится часа два, не больше. Значит, к семи, половине восьмого вы уже освободитесь, как раз самое время для ужина. Приходите, буду вас ждать. В ресторане на Церковной площади Старого города, прямо напротив колокольни Святого Николая, не ошибетесь. До встречи.

И с этими словами незнакомец растворился в пелене дождя.

Концерт, на который меня удачно пригласили приехавшие на проходивший в Будве фестиваль «Возраст счастья» две подруги, начался не в пять, а в половине шестого. Кто имел счастье слушать Михаила Казиника, этого музыканта-проповедника, хотя бы один раз, тот меня поймет. Михаил Казиник не просто прекрасный исполнитель, он непревзойденный потрясающий рассказчик, который может говорить о музыке и вообще о жизни так, что внутри вас начинает все вибрировать, а в душе мелодично звенят колокольчики.

В его концертах музыка чередуется с увлекательными историями, которые обо всем. О музыке, о композиторах, о собственной жизни, о вреде телевизора и орущих с экрана политиков, об истинной вере, которая внутри человека, и о ловушках, которые расставляют для нас радикальные сторонники разных религий, о силе женщины и семьи, о любви. А главное — о том, что в начале было не слово, в начале была музыка, в смысле гармонично задуманная структура, идеально воплощенная в известной «Токката ре минор» Баха, которую, к сожалению, никто до сих пор не смог до конца разгадать, потому что Бах — если не сам Бог, то совсем рядом. А еще про то, что детей надо обязательно учить музыке, потому что музыка — это сама жизнь, музыка организует, воспитывает, создает, лепит личность и лечит душу, надо просто научиться ее слушать.

Заряженные неукротимой энергией Казиника слушатели не отпускали маэстро два с половиной часа, в течение которых у меня полностью «снесло крышу», в смысле я совершенно забыла обо всех и обо всем, в том числе о намеченной встрече с Гораном. В голове звучали Бах, Вивальди, Шопен, Моцарт, и под впечатлением от услышанного мы с подругами решили прогуляться по Старому городу, узенькие улочки которого как нельзя лучше гармонируют со стройными нотами классики.

Привлеченные мелодичным звоном колоколов, доносящимся с башни Святого Ивана, в девять вечера мы оказались на Церковной площади. Дождь давно прекратился, наступил теплый октябрьский вечер, в преддверии закрытия туристического сезона толпы туристов рассосались, вернув узкие улочки, милые кафе и уютные ресторанчики в распоряжение местных жителей. В Старом Будве тепло, спокойно, гармонично.

— Да, девочки, правильно говорят, что черногорские мужики не только самые высокие, но и самые красивые, — сказала одна из моих подруг.

— Не самые высокие, самые высокие — голландцы, — тут же возразила другая, — по росту черногорцы на втором месте.

— Да плевать, что на втором по росту, по красоте и стати — точно на первом, — не унималась первая подруга, — на них даже возраст не влияет, с годами только респектабельнее становятся. Вот, посмотрите на этого седого красавца, прямо мечта, а не мужчина. А сигарету как в руке держит, ну просто фото для рекламного плаката.

— Курить вредно, и вообще в Черногории с курением, видимо, плохо борются, много курящих, — заметила вторая.

— Да причем тут курение, иногда сигарета очень даже помогает, например, познакомиться с кем-то или заговорить. Попросил закурить, и порядок. Вот этот мужик, например, один сидит. Девочки, давайте за соседний столик сядем, кофе закажем, я у него закурить попрошу, вот и познакомимся. Таня, ты как, не против?

Оторвав взгляд от сверкающей золотом-серебром витрины, я взглянула на предмет обсуждения моих подруг и обомлела. Потому что это был Горан, тот самый Горан, который обещал угостить меня самой вкусной в Будве едой и теперь ждал уже больше часа, а если точнее, то полтора часа. Вот это да!

— На ночь кофе вредно, — решительно отвергла предложение вторая подруга, — тем более, что значит «попрошу прикурить, познакомимся». А если он не просто так один сидит, а кого-то ждет, что тогда?

— Да, девочки, не нужно за соседний столик, вы уже гуляйте дальше сами, а я пойду. Потому что это он меня ждет, — сказала я и на глазах у изумленных подруг пошла на встречу к своему «монтенегру», который, увидев меня, с улыбкой поднялся навстречу.

Как звучит иностранная речь

Воспринимая иностранный язык на слух, мы невольно оцениваем его звучание. Всем знакомы давно сложившиеся стереотипы: польский — шипящий, французский — «птичий», немецкий — грубый, итальянский — певучий, мелодичный, испанский — энергичный, арабский — гортанный и т. д.

Для людей, не знающих иностранный язык, часто его звуковая оболочка совершенно не стыкуется с заключенным в ней содержанием. Как-то давно еще студенткой я попала на международный молодежный форум в Польше. Участников поселили в общежитии Варшавского университета, в соседней с нами комнате проживали два молодых человека из Венгрии, оживленные беседы которых мы с подругой прекрасно слышали через стенку.

Слушая их ежевечернюю «перебранку», а судя по агрессивному напористому звучанию венгерского, «скачущей» интонации и грубой отрывистой фразировке, мы были уверены, что парни ругаются. И каждое утро, выходя из номера и глядя на их радостные физиономии, удивлялись: «надо же, так ругались, а по-прежнему друзья». Наконец, я не выдержала и спросила одного из ребят (все общались на английском): как же так, вы постоянно ругаетесь, а до сих пор не поссорились.

Янош (именно так звали того симпатичного венгра) рассмеялся и сказал:

— Мы не ругаемся, мы просто разговариваем. А почему вы подумали, что мы ругаемся?

— Для русского уха венгерский язык звучит очень грубо.

Кажется, Янош немного обиделся, и, видимо, чтобы развеять мои заблуждения относительно «грубости» венгерского, прочитал стихотворение своего знаменитого соотечественника Шандора Петефи о любви. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не рассмеяться и вконец не обидеть парня, потому что в резких напористых звуках венгерского стиха любовное содержание ну никак не прочитывалось.

После этого случая у меня возник «вечный вопрос»: а как звучит мой родной русский язык для иностранного уха? Какой он — шипящий, певучий, быстрый, мелодичный, резкий? В разных иностранных аудиториях для людей, не знающих русский, я читала русские тексты, в основном стихи Александра Сергеевича, «нашего все». И знаете что? Помимо ответа на вопрос «как звучит для вас русский», выяснилась еще одна интересная вещь: иногда возможно, даже не зная языка, понять содержание текста просто по звуковой оболочке.

Я предлагала послушать два стихотворения Пушкина: «Мчатся тучи, вьются тучи, невидимкою луна» и «Я вас любил, любовь еще, быть может» с просьбой просто по ритмике, по звучанию определить: какое из них о любви, а какое — о зимней непогоде, снежной буре. Везде: в Англии, в Штатах, в Германии, во Франции, в Канаде, в Китае — результат один, стопроцентное попадание, никто никогда не ошибся.

Вот такая она, «музыка звучащей речи».

Моцарт. Фантазия ре минор

Ну почему она такая добренькая? «Таня, помоги, Таня, принеси, Таня, сделай». Тридцать два года, а так и не научилась говорить «нет». Вот и сейчас: Лондон, Риджентс-парк, семь тридцать утра, четверг, и что она здесь делает? Тащит картину, которую ее московские друзья попросили передать их лондонским друзьям, проживающим в красивом месте с не менее привлекательным названием «Глостер Кресент».

Благо она довольно хорошо знает Лондон и выбрала самый короткий путь через парк, но толку-то — утро туманное, утро седое. В начале осени в Лондоне бывают такие туманы, конечно, красиво, романтично, но ничего не видно: густой утренний туман скрыл все дорожки-тропинки, и только фигуры любителей утренних пробежек иногда возникают из белой пелены. Так, а вот это уже проблема: ее дорожка расходится на целых три, и лишь одна из них приведет к Глостер Кресент, но которая — указателей-то поблизости нет, и спросить не у кого.

Дэвид любил бегать по утрам в Риджентс-парке, можно думать о чем угодно, ритмичный бег сам упорядочивал мысли и всегда подсказывал верное решение. А можно вообще ни о чем не думать, пустая голова так здорово: никаких тебе проблем в адвокатской конторе, которые придется решать в течение дня, только туман, густая белая пелена накрыла все вокруг…

Боже, какое счастье, что он не согласился на уговоры Джейн поехать с ней на показ в Париж. А уж как уговаривала! «Дэвид, ну пожалуйста, ты же понимаешь, как это важно для меня и моей работы, там будут все мои коллеги». Конечно, понимает: пять лет вместе, через месяц свадьба, уже действительно пора, ей тридцать два, ему тридцать пять, чего еще ждать, все всех устраивает, и в Париже можно устроить шикарный предсвадебный weekend.

Только он уже давно обещал на эти выходные приехать к тете Эмили в Торки, у нее день рождения, и не просто так, а юбилей — семьдесят лет. Он в Торки родился и вырос, все летние каникулы проводил с многочисленными кузинами и кузенами в уютном доме тетушки на побережье, так что вопрос выбора — тетя Эмили или Париж — даже не стоял.

Внезапно из тумана возникла стройная женская фигура в светлом плаще. Молодая женщина в растерянности стояла на развилке нескольких тропинок, видимо, не зная какую выбрать. Дэвид остановился, его вежливый вопрос «Can I help you?» явно напугал незнакомку. Ее карие глаза смотрели настороженно, что не помешало Дэвиду заметить, что женщина довольно симпатична: густые каштановые волосы элегантно уложены на затылке, мягкие очертания лица, чувственные губы. «Белоснежка», — отметил Дэвид. По крайней мере, по его мнению, настоящая Белоснежка должна была выглядеть именно так.

Таня, а это была именно она, действительно испугалась — в потной майке с зеленой банданой на спутанных волосах Дэвид был похож на пирата. Из-за зеленой банданы Таня даже сначала приняла его за исламского террориста, в мультикультурном толерантном Лондоне их столько развелось, а после серии летних взрывов особенно страшно, но светлые волосы и серые глаза пирата ее несколько успокоили.

— How can I get to Glouster Crescent?

«Иностранка», — отметил Дэвид. Акцент едва уловимый, но все-таки заметен, и черты лица не английские, скорее похоже на восточноевропейский типаж — полька, румынка? Хотя кто сейчас в этом глобализованном мире может с уверенностью сказать, откуда ты, все и все так перемешались. Не подлежало сомнению лишь то, что это Белоснежка, и он бы не отказался встретиться с ней еще раз.

Передача картины успешно состоялась, Сэм и Ориэл, лондонские друзья Таниных московских друзей, оказались очень милыми людьми, принадлежащими к тому же творческому кругу, что и ее друзья в Москве — картины, выставки, галереи. Креативный подход хозяев к жизни, в том числе к оформлению своего жилого пространства, был заметен во всем: стены украшали многочисленные эскизы театральных декораций, необычные авторские куклы Ориэл и яркие, напоминающие Сарьяна картины Сэма. На самом почетном месте стоял старинный купеческий сундук, найденный их русским другом на какой-то московской свалке и тщательно отреставрированный. «Это же надо было тащить такое барахло в Лондон, заплатив бешеные деньги за транспортировку, чтобы теперь гордо демонстрировать этот раритет гостям», — подумала Таня. Такое почтительное отношение к старине она наблюдала только в Англии, что ж, вызывает уважение, особенно принимая во внимание то, как иногда относятся к историческим ценностям на ее родине.

Этот четверг в начале сентября 2005 года оказался очень насыщенным: после утреннего визита к художникам Таня посетила две языковые школы и университет Тэмз Вэлли, где успешно договорилась о выгодных условиях приема на обучение российских студентов и школьников. Завтра утром в пятницу она поедет еще в одну школу Torquay International, ее любимую. Во-первых, место — живописнейшее на южном побережье, во-вторых, директор — замечательная Джудит Хэндз, с которой они успешно сотрудничают уже восемь лет и стали просто хорошими подругами. И наконец, Торки — это родина знаменитой писательницы Агаты Кристи.

Но это завтра, а сегодня, сегодня еще полно времени для шопинга на Оксфорд-стрит. В четверг в Англии магазины работают допоздна, так что можно оторваться по полной. Нет, конечно, она не законченный шопоголик, но покажите мне женщину, которая не хотела бы оказаться на Оксфорд-стрит с приличной суммой, которую она может потратить на все, что понравится. Приличную сумму любезно подарил Влад, ее бойфренд трехлетней выдержки и фактически жених, потому что чуть больше, чем через месяц, пятнадцатого октября, у них должна состояться свадьба. Влад — такой положительный и перспективный менеджер банка, не то чтобы совсем топ, но вполне на уровне, чтобы свободно позволить себе свадьбу в Италии. Пожалуй, Влад единственный, кому она могла сказать «нет» и ведь говорила же все последние полгода на его настойчивые предложения создать семью. И почему отказывалась? Любит ее? Без сомнения. Она его? Вроде бы. По крайней мере, за те три года, что они вместе, Владу удалось заставить Таню полюбить его. Внимательный, терпеливый, заботливый, всегда рядом, всегда поможет. Щедрый, кстати, мечта, а не мужик, и что она сомневалась, страстей неземных ждала что ли? Глупости все это.

Дэвид остановился на светофоре на пересечении с Оксфорд-стрит. Волшебная мелодия «Фантазии ре минор» Моцарта, которую он любил слушать в машине, постепенно стирала всю суету прошедшего рабочего дня. Столько сложных дел, как хорошо, что он успел все самое срочное завершить сегодня и сможет поехать в Торки уже завтра утром, что дает шанс добраться до тети Эмили без пробок. Пятница утро — это вам не пятница вечер, когда все уставшие от большого города люди рванут на побережье в надежде насладиться последними теплыми деньками уходящего лета.

Забавно наблюдать пеструю толпу, заполнившую торговую Оксфорд-стрит, под быстрые такты «Presto», которые как нельзя лучше соответствуют суетливому ритму современного мегаполиса. Дэвид обожал эту дивную моцартовскую фантазию, особенно повторяющееся три раза печальное «Adagio», музыкальное воплощение самой нежности, причем настолько современное, что звучит скорее, как Шопен, а не как типичный Моцарт. Удивительно, как можно было написать такую музыку в 1785 году?

Господи, как же долго горит красный. Конечно, чтобы пропустить этот бесконечный людской поток, отражающий торжество глобализации и полиэтничность мегаполиса, надо вообще остановить движение. «Как же изменился Лондон за последние двадцать лет», — подумал Дэвид. Его недавно умерший дядя Эдвард, муж тети Эмили, любил повторять: «Вот когда я был маленьким мальчиком и катался по центру Лондона на велосипеде, то встретить чернокожего или араба можно было крайне редко». Людской поток выглядел совершенно по-другому, а теперь 2005 год, в июле Лондон потрясли эти ужасные взрывы в автобусах и метро, и люди стали совсем другими. Вот, пожалуйста, посмотрим, кто спешит с покупками: арабы, индусы, азиаты. Вот еще темнокожие, вот японцы или китайцы, вот… боже, кто это? Та самая молодая женщина в светлом плаще, Белоснежка, которую он утром встретил в Риджентс-парке.

Невозможно, невероятно, как можно в таком огромном мегаполисе встретиться дважды в один день? Ну что значит «встретиться»? Это он ее видит, а она его — нет, идет себе, помахивая яркими пакетами, улыбается чему-то, наверное, радуется покупкам. Что делать, Моцарт? Выскочить из машины и догнать Белоснежку? Спросить, нашла ли она Глостер Кресент? Глупо как-то, а ведь именно так почему-то и хочется сделать. Сердитые сигналы стоящих сзади машин заставили Дэвида обратить внимание на давно переключившийся сигнал светофора. Вот черт, надо же так отвлечься…

Утро пятницы Таня встретила уже в автобусе. Удобно устроившись в комфортабельном «National Express», она заворожено наблюдала за проносившимся за окном пейзажем. Без сомнения, путешествовать по Англии лучше на автобусе, а не на скоростном поезде, потому что скорость превращает вид из окна в одно сплошное мелькание, а в автобусе можно спокойно наслаждаться постепенно меняющимися картинками.

Солнечный сентябрьский день щедро смешал все краски уходящего лета и наступающей осени. Зеленые холмы чередовались с золотистыми скошенными полями, на которых были аккуратно выложены рулоны сена, рощи перемежались с уже перепаханной коричневой землей, мощные одиноко стоящие деревья, наверняка дубы, подчеркивали неповторимую Englishness (английскость) пейзажа. Иногда мелькали стада овец, вот кто-то выгуливает вдоль поля большого мохнатого пса, вот ребятня мчится на велосипедах… Красиво, спокойно, гармонично. Подальше от шумного Лондона с его туристическими толпами и потоками машин, поближе к настоящей зеленой Англии.

И хотя Таня объездила на автобусе практически всю Англию, Шотландию и даже Ирландию, ей особенно нравилась именно эта дорога в Девоне, ведущая на побережье через Эксетер и Ньютон-Эббот. Дело в том, что где-то на подъезде к Торки дорога уходила на вершину холма, откуда открывался совершенно изумительный вид: с одной стороны — на живописные извилины морского побережья, с другой — на бесконечную зелень убегающих вдаль холмов. Ей казалось, что именно здесь находится «место силы», скрывающее то самое главное в Англии, что она так тщетно пыталась все это время понять — the soul of the country is hidden in its landscapes. Увы, автобус на вершине холма не останавливался, и она всегда заранее готовила фотоаппарат, чтобы успеть сделать хоть какие-то снимки. А ведь именно здесь ей хотелось остановиться, выйти из автобуса, раскинуть руки, обняв небо, море, холмы, весь этот чудный остров, и продекламировать известные строки Шекспира, которые она выучила еще на первом курсе университета:

This royal throne of kings, this sceptered isle

This earth of majesty, this seat of Mars,

This other Eden, demi-paradise,

This fortress built by Nature for herself

Against infection and the land of war,

This happy breed of men, this little world,

This precious stone set in the silver sea,

Which serves it in the office of a wall,

Or as a moat defensive to a house,

Against the envy of less happier lands.

This blessed plot, this earth, this realm,

THIS ENGLAND.

Но красоты красотами, а Джуди-то дурит. Тетке пятьдесят пять лет, а у нее практически каждое лето новый бойфренд. Вот и сейчас, позвонила, сказала: «Тебя на остановке встретит мой бойфренд Брайан (в прошлом году был Сэм), он будет в красном кабриолете и в красной майке «Манчестер Юнайтед»». Ну ничего себе!»

Брайн оказался невысоким мужичком лет сорока — сорока пяти, явно моложе Джуди, с бритой головой и татуировкой на крепких бицепсах, действительно, настоящий футбольный фанат. Даже без майки «Манчестер Юнайтед» можно было догадаться. С места в карьер он начал флиртовать, что Тане ужасно не понравилось, а еще больше не понравилось, когда она увидела, как по-хозяйски он обращается с Джуди. «Зачем ты опять надела белую майку на кухне, испачкаешь, вот, уже пятно на животе». Это Джуди-то! У которой в роду одни аристократы и все стены солидного дома, унаследованного от состоятельных родителей и расположенного на высоком склоне в самом престижном районе Торки, увешаны фотографиями с известными людьми: вот отец Джуди с Маргарет Тэтчер, вот мама на приеме в Букингемском дворце, а вот сама Джуди с какими-то английскими политиками и знаменитостями. Тоже мне, бойфренд, просто чурбан неотесанный. Понятно, Джуди никогда не была замужем, детей нет, и ей, конечно же, хочется «простого женского счастья», но можно было найти себе кого-нибудь подостойнее, тем более у нее столько знакомых из своего круга.

Джуди отвела Тане ее любимую комнату с лавандовыми обоями и отдельной ванной, в которой как обычно понаставила ароматные корзиночки с сухими цветами и вазочки со свежесрезанными розами. Молодец Джуди! Основатель и владелица популярной у иностранцев школы английского языка, работы хоть отбавляй, а она еще и дом в идеальном порядке держит. Конечно, у нее есть помощники, которые вот и сегодня суетятся, потому что в субботу Джуди затеяла большой прием по случаю… А ни по какому случаю, просто Джуди обожает (и умеет) устраивать праздники для себя и для друзей, и завтра в час она устраивает ланч, на который приглашены человек пятнадцать гостей: будет местная богема (художник-пейзажист с женой итальянкой), интеллигенция (профессор из университета Эксетер с женой и преподавательница русского языка, которую Джуди, видимо, специально пригласила для встречи с Таней), сотрудник музея Агаты Кристи и даже какая-то известная актриса из Лондонского театра, давняя подруга Джуди, ну и кто-то из соседей, с которыми у позитивной Джуди неизменно хорошие отношения.

Времени до ужина предостаточно, и Тане, конечно же, нужно спуститься к морю и прикоснуться к воде. Это такой ее обязательный ритуал: где бы она ни оказывалась рядом с водой, — морем, озером, рекой — она первым делом шла к воде и здоровалась с ней. Ведь Вода для Рыбы (а Таня Рыба по гороскопу) — это не просто один из четырех элементов природы, это абсолютно родная стихия, с которой можно поговорить, а иногда даже и договориться. Она решительно отвергла предложение Брайана ее сопровождать, тем более что уже не раз спускалась от дома Джуди к морю, и путь ей был хорошо известен. Обратно она обычно брала такси: всего десять минут и два фунта, и вы у дома Джуди на улице St. Mary Road.

Пятничный вечер в Англии — это время веселья, народ пьет, гуляет, отрывается по полной. В теплый сентябрьский вечер в курортном городке на побережье такая атмосфера особенно чувствуется: отовсюду звучит музыка: из проезжающих вдоль набережной открытых машин (бум-бум-бум), из открытых окон пабов (бац-бац-бац), из магнитофонов уличных актеров, развлекающих местную публику и туристов. Люди гуляют семьями: с колясками, детьми, собаками, едят мороженое и смеются, все так мирно и весело, что июльские взрывы в Лондоне кажутся нереальным кошмаром из фильма ужасов. В Торки спокойно и безопасно… Enjoy, как сказали бы ее американские друзья.

Как же здорово, что этот сентябрьский вечер скорее похож на август: так тепло, что можно забыть о плаще и обойтись свитером-поло (модный белый, купленный вчера на Оксфорд-стрит), даже вода в море не кажется холодной, и какие-то парни залезли купаться, несмотря на наступающую темноту. Таня пожалела, что не надела купальник, она любит холодную воду: и в Байкале купалась, и на Балтике, и в Белом море пробовала. Все моря разные, у каждого свой характер, однако, приходится признать, что это английское — весьма своенравное: видела она прошлым летом, какие волны тут берег захлестывали, до первой линии доставали.

Чудесный вечер, зачем брать такси, когда можно неспешно пройтись по убегающей вверх улочке, ведущей прямо к нужному дому на St. Mary Road, к тому же заботливая Джуди на всякий случай нарисовала ей план с адресом. Если что, спросит. Шум набережной и пабов на первой линии по мере подъема в гору постепенно затих, и после сотни метров Таня неожиданно для себя оказалась в тишине и почти полной темноте, за исключением небольшого островка света от единственного фонаря, освещающего три расходящиеся наверх улочки. Ну, опять на перепутье, прямо как тогда в тумане Риджентс-парка в поисках Глостер Кресент. Вот теперь и план Джуди пригодится, если она, конечно, сможет разобрать, что там нарисовано, в рассеянном свете фонаря.

Дэвид уже десятый раз за день поблагодарил Бога за то, что отказался ехать в Париж. Пусть Джейн обиделась, ничего, зато он уверен, что поступил правильно. Нельзя забывать тех, кто с тобой «одной крови», самых близких родственников ради прихоти любимой женщины. А его «братство Маугли» довольно внушительное: тетя Эмили и три старшие сестры Аманда, Аннабель и Лиза, их мужья, дети, его любимые племянники-близнецы Джон и Эрик. Сегодня он почти целый день провел с этими десятилетними мальчишками, гоняли мяч, играли в теннис, дурачились. Вот бы у них с Джейн тоже родились близнецы, только мальчик и девочка. Почему-то ему хотелось, чтобы обязательно была девочка, с такими же необычного цвета волосами, которые передавались в их роду по женской линии и которыми так гордились его сестры, — каштановые с пшеничными прядями, как будто мелирование, только естественное, от природы.

Вечернюю прогулку по набережной Дэвид завершал уже в одиночестве, сестры с детьми отправились пораньше домой, а сидеть в пабе с их мужьями ему не хотелось, таких развлечений ему и в Лондоне хватает с коллегами из адвокатской конторы. Дорога к дому тети Эмили на St. Mary Road вверх по знакомой улочке займет минут двадцать, у него этот «путь наверх» сотни раз пройден. По мере подъема звуки музыки с набережной и шум пабов постепенно замерли, вокруг стало темно и тихо, но ничего, ему тут каждый камень и поворот знаком, через десяток метров должен быть фонарь, а там по дорожке направо еще немного пройти — и на месте.

Неожиданно в свете фонаря он увидел стройную женскую фигуру в белом свитере, которая на фоне общей темноты смотрелась так ярко, будто выхваченная прожектором на театральной сцене. Женщина склонила голову над какой-то бумагой и явно выглядела растерянной. Дэвид подошел поближе и… Нет-нет-нет, этого не может быть, потому что не может быть никогда. Это была та самая Белоснежка из Риджентс-парка, та самая, которую он второй раз увидел, стоя вчера вечером на светофоре на Оксфорд-стрит, и был совершенно уверен, что судьба никогда не подарит ему еще один шанс, но нет, вот он, счастливый случай, вернее, счастливый ветер, который занес Белоснежку в этот сентябрьский вечер в Торки.

Таня уже отчаялась что-либо понять в нарисованной Джудит схеме, наверное, придется спускаться обратно на набережную и все-таки брать такси, как вдруг рядом прозвучал насмешливый мужской голос «Looking for the way to Gloucester Crescent?», показавшийся удивительно знакомым. Подняв глаза, она увидела того самого «пирата», который подсказал ей дорогу в Риджентс-парке, только сейчас пират выглядел вполне цивильно: вместо зеленой банданы и потной майки — чистые пшеничные волосы и белый свитер-поло, почти как у нее. Невероятно, невозможно, так не бывает. (Конечно, диалог состоялся на английском, ну уж ладно, переведем).

— Вы? Как вы здесь оказались? — удивленно воскликнула Таня.

— Ну, я здесь практически живу, а вот вас каким ветром сюда занесло?

— Я в гости приехала.

— И как видно, опять не можете найти дорогу?

— Да, мне нужно на St. Mary Road.

— Какое совпадение, и мне туда же, я вас провожу, если хотите.

— Спасибо.

Какой приятный тембр голоса у этого английского пирата, прямо как у Элвиса Пресли, когда он поет: «Love me tender, love me sweet, tell me you are mine». Не надо торопиться, Таня. Все своим чередом: неспешная прогулка, неспешная беседа.

— Amazing, just amazing, — произнес Дэвид.

— Что удивительно? — спросила Таня.

— За два дня мы с вами встречаемся уже третий раз. Разве это не удивительно? Сначала в Лондоне и вот теперь в Торки.

— Почему третий раз? Второй, вчера утром в Риджентс-парке и сейчас.

— А вот и нет. Вчера около 6:30 вечера вы шли по Оксфорд-стрит с покупками, по-моему, один пакет был из магазина «John Lewis», не так ли?

— Вы что, за мной следили?

— Нет, — рассмеялся Дэвид, — я просто стоял на светофоре и увидел, как вы переходите дорогу прямо перед моей машиной.

— Вот это да, — удивилась Таня, — действительно amazing.

Дэвид и Таня на время замолчали, потому что оба подумали об одном и том же: такие встречи не бывают случайными, зачем судьбе или кому-то там наверху, кто знает все про земные пути-дорожки, намеренно сталкивать людей в многомиллионном мегаполисе и прочих непредсказуемых местах. Если рассматривать жизнь как квест, то такие встречи — это подсказки, куда и с кем идти по жизни дальше. Кто понял — дойдет до счастливого финала, кто не заметил — удача отвернется.

Дэвид первым прервал затянувшуюся паузу:

— Вы прекрасно говорите по-английски, но вы не из Англии, верно?

— Да, я из России.

Изумленное «оу» Дэвида несколько задело Таню, он что, плохо относится к России? Впрочем, в Англии это неудивительно, если составлять представление о ее родине на основе британских газет и телевизионных новостей.

— Is there anything wrong about Russia? Что-то не так с Россией? — спросила она.

— Oh, no, — рассмеялся Дэвид, — I simply didn’t expect to meet a Russian here in Torqauy lost in the dark lane. (Я просто не ожидал встретить русскую в темном переулке здесь в Торки).

— А зря, сейчас в Англии русских полно, в одном Лондоне более 200 тысяч, это официально, а неофициально еще больше, да и побережье английское россияне осваивают. Знаете, самые востребованные школы английского языка расположены на побережье: Брайтон, Гастингс, Торки, например. Только неделю назад московская группа из двадцати студентов отсюда уехала.

— А, так вы занимаетесь образовательным туризмом, отправляете студентов в Англию?

— Ну, это скорее хобби, а в основном я преподаю в университете. А вы?

— Я юрист, юридическое обеспечение банковской деятельности. Скучно и малоинтересно.

«Ха-ха, — отметила про себя Таня, — а в России банковская деятельность — это очень интересно и увлекательно, такой бег с препятствиями, а иногда и гонки с преследованием». По крайне мере, так говорит ее жених Влад, который в банковском деле уже лет десять. Но упоминать о женихе, топ-менеджере банка, Тане почему-то не хотелось, тем более, что они уже приближались к дому Джудит, которая стояла у калитки и гладила свою любимую псину — бассет-хаунда Джесси.

Ушастая Джесси бросилась к ним со всей скоростью своих коротких лап, однако объектом проявлений ее собачей радости оказалась вовсе не Таня, а Дэвид, который, присев на корточки, стал трепать Джесси за длинные уши.

— О, вот и встретились старые друзья, — добродушно сказала подошедшая Джуди. — Что, Джесси, соскучилась по Дэвиду, будешь с ним играть? А вы что, с Таней тоже знакомы? — спросила она Дэвида, продолжавшего увлеченно возиться с собакой.

— Похоже, что да. Хотя, правда, не так близко, как с Джесси, пока.

Джудит засмеялась и повернулась к Тане:

— У Дэвида отличное чувство юмора, завтра сможешь сама в этом убедиться.

— Почему завтра, а не сегодня? — спросил Дэвид.

— Потому что сегодня уже все устали, а завтра большой день. В час у меня гости собираются на ланч, ты, кстати, тоже приглашен, Дэвид. А в шесть мы с Брайаном непременно придем поздравить нашу дорогую Эмили.

Не успела Таня подумать, что Джуди, как обычно, все здорово организовала, как у калитки возник Брайан с предложением провести Тане экскурсию по Торки и окрестностям завтра утром до ланча. Тане эта идея явно не понравилась, как, впрочем, и Джуди, которая знала о слабостях своего бойфренда и легко спасла ситуацию:

— Дэвид, я знаю, твои сестры уже приехали, так что есть кому руководить подготовкой к праздничному ужину. Ты, если не занят, наверное, сможешь завтра с утра побыть Таниным экскурсоводом?

Услышав такое заманчивое предложение, Дэвид сразу прекратил играть с собакой и обратился к Тане:

— Что бы вы хотели посмотреть в нашем городе? Может, стоит начать с музея Агаты Кристи?

— Дэвид, ты разве не знаешь, что Таня вот уже шесть лет каждое лето приезжает в Торки и в музее Агаты Кристи была раза три. Нет, такой план нам не подойдет.

Она заговорщицки посмотрела на Таню и торжественно произнесла:

— Я знаю, чего хочет Таня.

«Ну Джуди дает, — подумала Таня, — такие приколы совершенно в ее стиле, посмотрим, угадает ли она, чего я хочу, ведь, кажется, сейчас я даже сама этого не знаю».

— Каждое лето, какой бы холодной ни была вода, Таня купается в нашем море. Во-первых, она — Рыба по гороскопу, во-вторых, Таня — морж. Не в смысле животное walrus, а «морж» swimmer, это такие сумасшедшие русские, которые плавают в холодной воде даже зимой.

«Вот это да! Угадала, прямо в точку попала, ведь этим вечером Таня не раз пожалела, что не надела купальник, и мысль насчет утреннего купания ее уже посещала. Конечно, это именно то, что ей нужно.

— Дэвид, только отвези Таню на тот дальний пляж, куда мы обычно ездим, хорошо?

— Отлично, завтра в 9 утра устроит?

— Я думаю, лучше в 9:30, чтобы Таня успела нормально позавтракать.

Вот так Джуди все устроила, причем самым лучшим для всех образом.

На следующее утро ровно в 9:30 к дому подрулил стильный синий автомобиль, похожий на одну из машин Джеймса Бонда.

— А вот и Дэвид, сказала Джуди. — О, посмотрите-ка на него, взял машину дяди Эдварда. Это очень дорогой коллекционный автомобиль, Aston Martin 1977 V8 Vantage, и тетя Эмили, мужем которой и был ушедший от нас три года назад Эдвард, разрешает Дэвиду брать его только для поездок по окрестностям и только по особым случаям. Это значит что? — тут Джудит многозначительно посмотрела на Таню.

— И что это значит?

— Что ты как раз и есть такой особый случай.

После таких слов Тане как-то расхотелось говорить Джуди о своей предстоящей свадьбе, что как раз перед этим она собиралась сделать.

Через полчаса Дэвид и Таня уже были на небольшом симпатичном пляже, уютно расположенном в живописной бухточке между скал, который, к удивлению Тани, в это прекрасное солнечное утро был абсолютно пуст. «Понятно, — подумала Таня, — англичане не любят холодную воду, предпочитают отдых на теплых морях». Похоже, ее сероглазый пират тоже не собирался лезть в воду, в его руках была только Танина сумка с полотенцем и большим махровым халатом, любезно предоставленным Джуди. Быстро скинув джинсы и свитер, Таня осталась в цветастом бикини, который она всего две недели назад успешно опробовала в Италии, куда они с Владом ездили отдохнуть. Золотистый средиземноморский загар еще не успел сойти, и ее стройная невысокая фигурка напоминала шоколадку, которая вот-вот растает под пристальным взглядом Дэвида, с ироничной улыбкой наблюдавшего за тем, «что еще вытворит эта русская».

Как опытный любитель холодных купаний Таня быстро вошла в воду, которая оказалась вовсе не такой холодной, по крайней мере — теплее, чем в Балтийском море, не говоря уже о Байкале и горных реках.

— Would you like to try the water? It’s invigorating (Не хочешь попробовать? Вода просто отличная), — крикнула она Дэвиду.

— No, thanks, I don’t want to try, just looking, — отшутился Дэвид, обыграв английскую фразу, часто используемую при покупке одежды: «Спасибо, примерять не буду, просто смотрю».

«Ну и смотри себе», — подумала Таня, наслаждаясь знакомым приливом бодрости, неповторимым ощущением прямого контакта с одним из четырех природных элементов, а для Тани как типичной Рыбы и самым родным — Водой. Правильно говорят знающие люди, вода — это жизнь, а «холодноводные процедуры» — это ни с чем несравнимый адреналин, холодно только в первые секунды, потом наступает такое блаженство, такая эйфория, как будто действительно заново родился. Конечно, чтобы не простудиться, надо соблюдать правила: после выхода из воды растереться и сразу же переодеться в сухую одежду. Кабинок для переодевания на пляже не наблюдалось, но поскольку вокруг по-прежнему никого не было, она просто попросила Дэвида отвернуться. Даже если этот английский пират и будет подглядывать, пускай, ей скрывать нечего, тоже мне, just looking.

— Ну и как? — спросил Дэвид явно довольную купанием Таню.

— Fantastic and exhilarating, — ну как еще выразить свой восторг «простым английским», которого она нахваталась у американцев, у них о чем ни спроси, все «фантастично» и «дух захватывает». — Зря ты не искупался.

— Я не люблю холодную воду.

— Предпочитаешь теплое море? И где отдыхаешь? Кипр, Мальта, Испания?

— Ибица.

— Понятно, пляжные вечеринки и все такое.

— И все такое, — повторил Дэвид, насмешливо глядя Тане прямо в глаза.

«Ого, уже начал ко мне клеиться, — отметила она, — интересно, скоро будет „love me tender, love me sweet“, или, может быть, он предпочитает „Lady in red“». И решила вернуться к безопасной теме холодной воды.

— А я люблю холодную воду, купалась и в Балтийском море, и в Белом, и в горных речках, и в Байкале.

— Lake Baikal? Это такое известное место в России? У меня знакомый туда в прошлом году ездил, в полном восторге.

— А ты был в России? (Почему-то после купания Таня была уверена, что они с Дэвидом перешли на «ты», хотя правилами английской грамматики это не предусмотрено, английское местоимение «you» удобно совмещает в себе «ты» и «вы», так что понимай как хочешь).

— Только в Москве.

— Москва — это не Россия, точно так же, как Лондон — это не Англия, — сказала Таня.

— Если хочешь узнать страну по-настоящему, уезжай подальше от столицы?

— Да, а ты откуда знаешь?

— Просто знаю.

— Если будет шанс, то обязательно поезжай на Байкал. Там так здорово, местные жители называют Байкал морем, и вполне справедливо, там бывают такие волны!

— Здесь тоже бывают волны, особенно когда дует восточный ветер.

— Я знаю, прошлым летом в августе наблюдала.

— Ты была в Торки прошлым летом во время шторма?

— Да, несколько дней гостила у Джуди.

— И я был — у тети Эмили. И почему мы тогда не встретились? Жаль.

— Почему жаль?

— Потому что через месяц у меня свадьба.

Ого, вот это да! Такой элегантный английский способ сказать, что я ему нравлюсь и времени у нас совсем мало. У него сейчас это прямо в глазах написано, а глаза-то, глаза какие необыкновенные — такого чистого серого цвета, как это английское море. Ну что ж, придется принимать предложенные правила игры:

— Какое совпадение, и у меня. У меня 15 октября, а у тебя когда?

— А у меня 8 октября.

— И что мы с этим будем делать?

На самом деле Таня просто хотела сказать «что мы будем делать», имея в виду здесь и сейчас, но оговорилась (случайно или не случайно) и вместо того, чтобы сказать «what are we going to do», сказала «what are we going to do about it». Дэвид улыбнулся и сказал:

— Предлагаю организовать предсвадебное путешествие, pre-wedding trip.

— Pre-wedding trip? Это как?

— Посмотрим, а пока начнем с кафе на набережной, там подают чудесную клубнику со сливками.

Клубника со сливками действительно оказалась просто изумительной, как, впрочем, и солнечная погода в этот первый уикенд наступающей осени.

— Какая чудесная погода, просто подарок судьбы, — заметила Таня.

— Gift of fortune?

— Ну да, так по-русски говорят.

— Тогда это подарок судьбы мне.

— И за что же?

— За то, что я классный парень.

— Неужели?

— Правда-правда, сама можешь убедиться. Just try.

Какой юморист, но ничего, у нее с юмором тоже неплохо.

— No, thanks, I don’t want to try, just looking. (Вслед за Дэвидом Таня вновь обыграла магазинную лексику «примерять не буду, просто посмотрю»). И какой же план нашего предсвадебного путешествия?

— Сначала ланч у Джуди, в шесть ты вместе с Джуди и Брайаном приглашена к моей тете на день рождения, а завтра я мог бы отвезти тебя на машине в Лондон. Ты ведь завтра собираешься вернуться в Лондон, Джуди сказала, у тебя билет на «National Express». К тому же она упомянула, что ты остановилась в «Grange Park Hotel» в Илинге, а у меня в этом же районе дом. Почему бы нам не поехать вместе, на машине все-таки лучше, чем на автобусе.

— Да у тебя большие планы, — засмеялась Таня.

— Люблю все планировать заранее.

— А если вдруг что-то незапланированное случается, как наша встреча, например?

— Анализируем ситуацию и корректируем планы в соответствии с новыми целями.

— О, да ты еще и аналитик.

— Что поделать, банковский юрист должен уметь все.

* * *

В целом замечательный ланч испортила та самая преподавательница русского языка, которую Джуди специально пригласила для встречи с Таней. Унылая, похожая на крыску англичанка уселась напротив Тани и мучила ее бесконечными вопросами о политике: Путин, КГБ, коррупция, нарушение прав человека, нищета, преступность. И что самое неприятное — ей удалось втянуть в обсуждение российской политики практически всех гостей, даже пожилую актрису из Лондонского театра. Причем на все поставленные вопросы ученая крыска сама же с готовностью и весьма пространно отвечала, и хотя ответы эти Тане совершенно не нравились, у нее не было ни малейшего желания вступать с настырной дамой в дискуссию.

Во-первых, ей вообще не нравилось обсуждать политические вопросы с иностранцами, ее богатый опыт общения с которыми давно подтвердил, что «мухи отдельно, а котлеты отдельно». То есть политика политикой, но в целом она мало влияет на реальные человеческие отношения, по крайней мере, ни в коей мере не мешает ее контактам и сотрудничеству с многочисленными друзьями и коллегами из США, Канады, Германии и прочих стран, принадлежащих к недружественному блоку НАТО. Во-вторых, сама атмосфера субботнего ланча: залитая солнцем лужайка, тепло уходящего лета, вкусный запах барбекю, причудливо перемешанный с запахом розовых кустов (гордость Джудиного сада и неизменный предмет Таниной зависти), наконец, сидящий рядом Дэвид, этот все больше и больше нравившейся ей сероглазый английский пират, — вовсе не располагали к длинным политическим дискуссиям.

К шести часам Таня в компании Джуди и Брайана направились к дому Эмили, который оказался всего в двухстах метрах ниже по той же самой улочке. «И как мы с Дэвидом не пересеклись прошлым летом, — подумала Таня, — действительно жаль».

— Я надеюсь, в этом доме меня не будут мучить вопросами о российской политике? — спросила она встретившего их на пороге Дэвида.

— Можешь не опасаться, я всех предупредил, что при тебе лучше не упоминать Путина и КГБ.

— Почему даже не упоминать?

— Потому что как настоящая русская в этом случае ты можешь напиться и начать драться.

Таня засмеялась, она уже начала привыкать к подобным подколкам Дэвида.

Хотя в течение вечера ей показалось, что тетя Эмили и особенно три старшие сестры Дэвида посматривали на нее если не с открытой опаской, то весьма настороженно. Она отнесла это к общераспространенному в Англии негативному отношению к России и «новым русским», но настоящая причина на самом деле крылась в другом — не в политике, а в человеческом факторе. Тетя Эмили и сестры Дэвида так долго ждали, что их любимый племянник и брат наконец-то решится создать семью, и теперь просто боялись, что случайный роман с какой-то русской накануне предстоящей свадьбы может нарушить все планы. Явного повода для таких опасений ни Дэвид, ни Таня, естественно, не давали, но то, как Дэвид иногда смотрел на свою русскую гостью, женщин явно тревожило. А после того, как Джуди сказала, что завтра Дэвид собирается подвезти Таню в Лондон на своей машине, тетя Эмили отозвала племянника в сторону и попросила быть поосторожнее с «этой русской», потому что от русских никогда не знаешь, чего ожидать.

Тане очень понравилась эта большая и, как ей показалось, дружная семья, все старшие сестры Дэвида были с детьми и мужьями, у тети Эмили были еще младшие брат и сестра, которые тоже пришли со своими отпрысками. В общей сложности на празднике она насчитала человек двенадцать детей разных возрастов: от малюсенькой Эммы в коляске до десятилетних близнецов-сорванцов Джона и Эрика, и, конечно, так и не смогла запомнить, кто чей ребенок. Как единственный и притом поздний ребенок в семье, рано оставшийся без родителей (мама умерла, когда ей было всего четырнадцать, любимый папочка ушел три года назад), Таня остро ощущала нехватку родни, своего надежного «ближнего круга». В отличие от Дэвида, которому повезло родиться и вырасти в таком многочисленном сплоченном семействе, которое он в шутку называл «братство Маугли», она практически никому не могла сказать «мы с тобой одной крови», поэтому с завистью представляла, какая же веселая будет у этого английского пирата свадьба. Конечно, ее свадьба, которую Влад за немалые деньги организовывал на Сардинии, тоже будет замечательной, но совсем другой.

Она не стала делиться мыслями о предстоящих свадьбах с Дэвидом, который вызвался проводить ее обратно до дома Джуди, а только отметила то, что так поразило ее во внешности его сестер: у Лизы, Аманды и Аннабель были одинаковые роскошные каштановые волосы с золотистыми прядями. Она почти весь вечер рассматривала прически сестер, пытаясь понять, как им удалось сделать такое качественное мелирование.

— У твоих сестер изумительные волосы, я такого профессионального мелирования никогда не видела, где они нашли такого волшебного парикмахера? Случайно, не в Торки, я бы тоже к нему обратилась.

— Это не работа парикмахера, — рассмеялся Дэвид, — это природа.

— Что ты имеешь в виду, говоря nature? Ты хочешь сказать, что такой необычный цвет волос им дан от природы?

— Именно так, такой редкий цвет волос: светло-каштановые с золотистыми прядями — это наследственный признак всех женщин рода Баркли.

— Да, редкое везение.

— Если у меня когда-нибудь будет дочь, а я очень на это надеюсь, то у нее тоже обязательно будут такие же волосы.

* * *

На самом деле главной причиной того, что Таня согласилась ехать обратно в Лондон с Дэвидом, была возможность осуществить ее давнюю мечту — остановиться на вершине того самого холма недалеко от Торки, откуда открывался живописный вид на побережье и на зелень убегающих вдаль холмов, и где никогда не останавливался автобус. Она попросит Дэвида остановить машину и наконец-то сможет спокойно сделать фотографии этого «места силы», of this sceptered isle, this earth of majesty, this England.

К ее разочарованию, Дэвид сказал, что останавливаться в этом месте запрещено и, несмотря на Танины уговоры, он не собирается нарушать правила и попадать в поле зрения полицейских камер.

— В России, если нельзя, но очень хочется, то можно, — обиженно сказала Таня. — Мне нужно всего-то пять минут, ну пожалуйста, если что, я готова оплатить штраф.

Дэвид засмеялся и все-таки остановил машину, включив аварийные огни.

Долгожданная фотосессия удалась на славу, и она перешла к реализации второй части своей мечты: встав на самый край обрывающейся вниз обочины, она раскинула руки, обнимая небо, море и весь этот благодатный остров, и прочитала свой любимый поэтический гимн Англии так, словно ее мог слышать сам Шекспир или по крайней мере король Ричард.

This royal throne of kings, this sceptered isle

This earth of majesty, this seat of Mars,

This other Eden, demi-paradise,

This fortress built by Nature for herself

Against infection and the land of war,

This happy breed of men, this little world,

This precious stone set in the silver sea,

Which serves it in the office of a wall,

Or as a moat defensive to a house,

Against the envy of less happier lands.

This blessed plot, this earth, this realm, this England.

Вернувшись в машину, Таня от избытка чувств поцеловала изумленного Дэвида в щеку.

— Спасибо-спасибо-спасибо, ты не представляешь, как я тебе благодарна. Теперь я твоя должница.

— Я это запомню, — ответил Дэвид, — хотя, что касается стихов, то той Англии, о которой писал Шекспир, уже давно нет.

— Неужели? У вас, англичан, может быть, и нет, а у нас — есть, — парировала Таня.

— Интересно, у кого это у вас?

— У многомиллионной армии россиян, которые учат английский в школах, институтах, университетах, колледжах, даже в детских садах. Потому что английский для нас — это не просто слова и правила их сочетания, это все лучшее, что создано на этом языке: литература, культура, история, это Шекспир, Робин Гуд, Байрон, в университете этот предмет называется «мир изучаемого языка».

— Все очень быстро меняется, и Англия — не исключение. Мой дядя Эдвард, который родился и вырос в Лондоне, с начала 90-х переехал в Торки, сказав, что он больше не узнает свой город. Иммигранты, этнические анклавы, рост преступности, снижение уровня безопасности — неизбежная плата за глобализацию и европейскую свободу передвижения. Так что «мир английского языка» со времен Шекспира здорово изменился, и к сожалению, не к лучшему.

— Все так, — согласилась Таня, — но мне больше нравится то, что сказал по этому поводу ваш принц Чарльз.

— О, принц Чарльз обожает высказываться по любому поводу. И что он сказал на этот раз?

— Я, конечно, не могу процитировать дословно, но постараюсь, потому что это известное выступление принца Чарльза перед сотрудниками СМИ по случаю трехсотлетнего юбилея британской прессы мои студенты учат наизусть. Он сказал, что английские СМИ захлестнула волна цинизма и, к сожалению, их взгляд на современную Англию пропитан циничной критикой, которая разрушает традиционно привлекательный для иностранцев образ страны, созвучный тому, о чем писали Шекспир и Киплинг.

— Неудивительно, мне кажется, массмедиа везде так работают: один образ, приближенный к реальности, и потому более негативный, они создают для внутренней аудитории; другой, более привлекательный, — для внешней. Я думаю, в России также.

— О нет, — усмехнулась Таня, — в России все гораздо хуже. Для внутренней аудитории — сплошной негатив, а для внешней — просто ужас неописуемый.

За разговорами двести шестьдесят километров от Торки до Лондона пролетели незаметно. Таня шутила, рассказывала смешные истории о своей университетской жизни и путешествиях, обоим было так легко, весело и комфортно, что Давид даже не включал любимого Моцарта. На подъезде к Илингу Дэвид, как Таня и ожидала, пригласил ее к себе в дом на чашечку кофе. Ну уж нет, лучше закончить их «предсвадебное путешествие» на этой приятной ноте и расстаться с симпатичным пиратом прямо здесь и сейчас, несмотря на все «знаки судьбы».

— На чашечку кофе? — переспросила она. — Чтобы убедиться, какой ты «классный парень»?

— Perhaps. Возможно.

Это английское «perhaps», произнесенное голосом Элвиса Пресли, сейчас точно прозвучало как «love me tender, love me sweet». Ах, эти серые глаза, они как море, — уговаривала Таню знакомая мелодия, вдруг зазвучавшая у нее в голове, но нет.

— I don’t want to try, just looking, — повторила она вчерашнюю шутку.

— As you wish. Как хочешь, — сказал Дэвид и повез Таню в Grange Park Hotel.

Ну не может он так просто отступиться от Белоснежки, она улетает в среду, так что еще есть время завтра и послезавтра.

— А что ты делаешь завтра вечером? — спросил он.

— Завтра вечером друзья пригласили меня на спектакль в Orange Tree Theatre.

«А вот и шанс», — подумал Дэвид.

— Какое невезение!

— Почему невезение? — удивилась Таня.

— Потому что Orange Tree Theatre находится в Ричмонде, а рядом стадион Твикенхэм, на котором завтра состоится большой футбольный матч. Ты что-нибудь слышала об английских болельщиках?

Кто ж не слышал. Год назад, оказавшись в Дублине во время матча между английским и ирландским футбольным клубом, Таня имела возможность сама убедиться в их отвратительной репутации. Зрелище пьяных британских фанатов она не забудет никогда: вопили, тошнили, облегчались на виду у всех, снимали штаны и демонстрировали голые задницы с нарисованным английским флагом, и что самое удивительное — это были не какие-нибудь сопливые подростки, а взрослые мужики типа Джудиного Брайана.

— Как ты будешь добираться до театра? Тебя будет кто-нибудь сопровождать? — продолжал нагнетать обстановку Дэвид. — Завтра там будет небезопасно.

— И что ты предлагаешь? — спросила напуганная Таня.

— Я отвезу тебя в театр, подожду, а если повезет и твои друзья найдут мне место в зале, мы посмотрим спектакль вместе, потом отвезу в отель. Безопасность гарантирую, в том числе от сексуальных домогательств со стороны «классного парня».

Ну, что ж, звучит убедительно.

В том, что она правильно поступила, согласившись на предложение Дэвида, Таня убедилась во время антракта. Фойе театра «Orange Tree» представляло собой большую застекленную веранду, огромные окна которой разделяли два совершенно разных мира. В одном — театральная публика пила шампанское и обсуждала достоинства и недостатки постановки, в другом, уличном, — футбольные фанаты отрывались по полной, делая все то, что Таня уже однажды наблюдала в Дублине. Самым удивительным было, что любителей театра, казалось, совсем не смущала пьяная вакханалия, которую можно было наблюдать за стеклом. В свою очередь, фанаты не обращали внимания на нарядных дам и их кавалеров, которые в ярком свете люстр напоминали цветастых рыбок в гигантском аквариуме. Все второе отделение Таня думала только о том, как им придется выходить из театра и идти сквозь безумную толпу до машины.

Выйдя из театра и видя, какое безобразие творится вокруг, Таня инстинктивно прижалась к Дэвиду и совсем не возражала, когда, проходя мимо орущих и на вид весьма агрессивных мужиков, он крепко обнял ее за плечи. Господи, от этих фанатов можно ожидать все, что угодно: вон двое крепких парней опрокинули мирно стоящий мопед, вон двое других швыряются пивными банками, вон трое прыгают на скамейке, стоящей на пустой автобусной остановке, так что тошнить, вопить и облегчаться — это еще цветочки. И где же хваленые английские полицейские, которые остановят все это безобразие?

На автостоянке вообще творился беспредел: выезд перекрыли орущие болельщики, они ритмично прыгали под футбольные кричалки, стучали в окна, пинали колеса тщетно пытающихся вырваться из западни машин, трое фанатов синхронно, как будто по команде, вскочили на капоты стоящих впереди авто и начали перепрыгивать с одной машины на другую. В опасную игру включалось все больше и больше людей, а полиции все не было. Толпа, агрессивная неуправляемая толпа, как страшно.

Таня взглянула на напряженное лицо сидевшего за рулем Дэвида, который безуспешно пытался вклиниться в ряд машин, прорывающихся к выезду, и у нее непроизвольно вырвалось:

— This happy breed of men? This England? Where is the police?

— Fucking idiots, — выругался Дэвид, — по крайне мере, теперь ты убедилась, что я не зря вызвался тебя сопровождать.

Приехавшим через минуту полицейским даже не пришлось разгонять беснующихся фанатов, заслышав звуки сирены, они моментально разбежались. Машины стали быстро покидать стоянку, как будто и не было никаких беспорядков. Под впечатлением от увиденного Таня испуганно молчала, вспоминая, как в октябре 1993 года, она, тогда еще студентка МГУ, двадцатилетняя дура, захотела посмотреть на обстрел Белого дома в Москве своими глазами и попала в толпу, по которой вдруг начали стрелять настоящими пулями настоящие солдаты, и нескольких молодых парней по-настоящему убили. С тех пор она стала панически бояться любой толпы. Действительно, какое счастье, что сейчас с ней рядом был Дэвид.

Чтобы успокоить явно напуганную Таню, Дэвид включил свою любимую моцартовскую фантазию, которую всегда слушал в машине. Первые же звуки мгновенно вывели Таню из оцепенения.

— Это же Моцарт! Моя любимая «Фантазия ре минор». Ты что, знал, что она мне нравится?

— Нет, не знал, просто она мне тоже очень нравится.

«Еще одно невероятное совпадение», — подумала Таня, она скорее ожидала, что Дэвид включит что-нибудь типа «Lady in Red», но никак ни Моцарта, да еще ее любимую фантазию, которую она сама играла на выпускном концерте в музыкальной школе. Шестнадцать лет назад лучшая ученица по классу фортепьяно одной из лучших музыкальных школ Москвы Татьяна Кузнецова имела честь исполнять фантазию Моцарта ре минор на сцене Большого зала консерватории, где проходил выпускной концерт. Как же был тогда горд ее дорогой папа.

Конечно, она не просто хорошо знала это произведение, а досконально, наизусть, каждый такт, каждую ноту. А сколько разных исполнений она прослушала, чтобы понять секрет моцартовского волшебства, как они с преподавателем, замечательной пианисткой Софьей Сергиевской, высчитывали нужную паузу между первыми тактами глубокого «Andante» и следующего за ним светлого «Adagio», искали правильный темп для самой нежной повторяющейся три раза темы «Adagio». Так что определить поставленную Дэвидом версию для Тани не составило особого труда, это, без сомнения, известный канадский пианист 60—70-х годов Гленн Гульд. Только он держал такую длинную паузу между первой и второй темой, только он максимально приблизил манеру исполнения к несколько отрывистому стилю клавесина, стремясь играть Моцарта, как это и должно было исполняться в 1785 году.

— Тебе что, нравится фантазия в исполнении Гленна Гульда?

Дэвид даже поперхнулся от удивления.

— А как ты догадалась, что это Гленн Гульд?

— Просто слышу. У него такая особая манера исполнения, которую ни с кем не спутаешь.

— Wow, вот это слух у тебя.

— Нормальный слух, плюс восемь лет музыкальной школы и занятия на фортепьяно по 2—3 часа каждый день. На самом деле мне это исполнение не нравится, слишком уж Гульд стремится соответствовать музыкальному стилю той эпохи. А главный секрет этой фантазии, как, впрочем, и всей музыки Моцарта, в чем?

— И в чем же?

— В том, что она вне времени, и поэтому «Фантазию ре минор» можно исполнять в более современной манере, не отрывисто, как на клавесине, а плавно, что успешно и делают многие пианисты, российский Андрей Гаврилов, например. Кстати, у тебя есть записи других исполнений этого произведения?

— У меня дома целая коллекция, включая несколько современных аранжировок с оркестром.

— Здорово, а сейчас можно заехать послушать? Ненадолго?

— Конечно.

«Вот это да, — подумал Дэвид, — и никакого кофе не нужно. Спасибо, Моцарт!»

Когда они подъехали, Таня с удивлением отметила, что это тот самый дом с большими окнами и высокими розовыми кустами, который она не раз проходила, гуляя по Илингу во время своих командировок в университет Тэмз Вэлли. Опять совпадение.

— Какие чудесные розы, — сказала Таня. — И кто за ними ухаживает, твоя невеста?

— Нет, это дом моих родителей, Джейн живет в центре, рядом с Риджентс-парком. А поскольку родителей уже нет, я живу здесь один. Хороший дом, не хочется расставаться.

На самом деле большую часть времени Дэвид жил вместе с Джейн в ее квартире рядом с Риджентс-парком, в котором на утренней пробежке и встретил в первый раз Таню. В родительский же дом в Илинге, который ни он, ни его сестры пока не собирались продавать, он наведывался, когда Джейн уезжала в свои многочисленные командировки на модные показы, или когда просто хотел побыть один и послушать любимую классику, но сейчас он не хотел вдаваться в лишние подробности.

Стены просторной гостиной на первом этаже занимали светлые встроенные полки, сплошь уставленные моделями парусных кораблей, штук пятьдесят, не меньше.

— Ого, это ты занимаешься?

— Нет, это мой отец, он всю жизнь на флоте прослужил, а на пенсии моделированием парусников стал увлекаться.

Дэвид показал Тане на стойку с дисками:

— Выбирай, тут много разных версий.

— Нет, лучше сам поставь исполнение, которое больше всего тебе нравится, только не оркестровую версию. И погаси, пожалуйста, свет, в английских гостиных такие большие окна, которые вы почему-то никогда не зашториваете, что мне иногда кажется, будто с темной улицы за мной кто-то наблюдает.

«Ну и дела, вот это поворот, и кто кого сейчас будет соблазнять?» — подумал Дэвид и поставил диск. На этот раз Таня не стала угадывать исполнителя, фантазия звучала именно так, как ей нравилось, главная трехкратно повторяющаяся тема «Adagio» текла плавно и прозрачно, словно предсказывая кружевные ноктюрны Шопена.

— Вот как можно было написать такую музыку в 1785 году? За 14 лет до рождения Пушкина? Фактически предсказать Бетховена, Шопена. Слышишь?

— Пока нет, давай послушаем еще раз, — сказал Дэвид и поставил диск на повтор.

Таня молча стояла у окна, так получилось, что в суете московской жизни она последний раз слушала «Фантазию ре минор» почти год назад, и теперь при этой неожиданной встрече с любимым моцартовским творением ее душа вновь наполнялась знакомым ощущением «светлой печали», так гениально воплощенной в теме «Adagio»: что может быть, но никогда не случится, что могло бы случиться, но никогда не произойдет. Возможно, именно это хотел сказать двадцатидевятилетний Моцарт своей вечной музыкой? А в следующей части уже другая тема: о том, что все происходит так, как и должно произойти, и это надо просто принять.

Дэвид подошел к стоящей к нему спиной Тане и обнял, уткнувшись подбородком в уложенные на затылке волосы, нежный аромат которых, приятно напоминавший цитрусовую свежесть, разительно отличался от тяжелых сладких запахов, которые предпочитала Джейн. Если Таня сейчас повернется, то это все. There will be no escape. Тане было так комфортно в руках английского пирата, с которым она опрометчиво отправилась в «предсвадебное путешествие» и с которым еще вчера была намерена легко расстаться, что она поняла: все, точка невозврата пройдена. Вот сейчас, в третий раз прозвучит ее любимое «светлопечальное» адажио, и своей музыкой Моцарт вновь напомнит о том, что может быть, но никогда не случится, и что могло бы случиться, но никогда не произойдет, и она просто не сможет не повернуться. Страшно? Да. Манит? Конечно. Как вода, как высота. Как прошлым летом в сочинском Скайпарке, когда она стояла перед прыжком банджи-джампинг. Все, полетели!

Никогда прежде Дэвид не прослушивал свою любимую моцартовскую фантазию столько раз подряд. Поставленная на повтор пьеса звучала до тех пор, пока Таня не сказала:

— Мне кажется, Моцарт устал.

Вторник пролетел обидно быстро. Моцарт, прогулка по парку Илинг Грин, в небольшом пространстве которого удалось соблюсти главные каноны английской парковой культуры: to keep everything tidy, but natural. Высокие одиночные дубы, грабы и мощные лиственницы в окружении зеленых лужаек, искусственных прудиков и неярких цветочных клумб делали это творение рук человеческих похожим на просто ухоженный уголок естественной природы.

— Знаешь, в чем секрет притягательности этого парка? — спросила Таня.

— В чем?

— Он естественный, выглядит просто как ухоженный уголок настоящей природы: никаких экзотических растений, никаких ярких красок, ничего лишнего. Все естественно и гармонично, как и должно быть в природе.

— Ты любишь, чтобы все выглядело натурально? А какой лондонский парк тебе нравится больше всего?

— Если отвечать сразу, не раздумывая, то все. Потому что парки в Лондоне — это нечто совершенно особенное, такое убежище от мегаполиса внутри самого мегаполиса. Идешь-идешь по шумной улице, всего один шаг в сторону, и раз, ты уже на зеленой лужайке в окружении цветов, птиц и деревьев. Невероятно! А еще прудики с утками, карпами и золотыми рыбками, и на траве сидеть можно. Amazing, удивительно.

— Ну, от того, что можно ходить по траве, качество парков не улучшается, за последние пять лет Гайд-парк так изменился, просто не узнать, особенно летом, когда после толп туристов трава вытоптана, как на пастбище.

— Согласна, я тоже Гайд-парк как-то не очень люблю. Мне больше всего нравится парк Вест Хилл в Хайгейте. Там еще галерея «Кенвуд» находится. И знаешь почему?

— Наверное, потому что рядом Хайгейтское кладбище, где так любимый русскими Карл Маркс похоронен.

— Ну надо же, про Карла Маркса знаешь. Не догадался, вовсе не из-за этого. Просто именно в парке Вест Хилл с высокого холма открывается великолепный вид на Лондон. Я вообще люблю смотреть на город с самой высокой точки, to get a bird’s view of the city. Когда куда-нибудь приезжаю, обязательно забираюсь повыше: либо на телебашню, как в Торонто, либо на гору, как в Австрии, либо просто на какую-нибудь смотровую площадку.

Как же здорово гулять по зеленой траве Илинг Грин рядом с английским пиратом. Под ногами приятно шуршат желто-красные осенние листья, на лужайке мальчишки увлеченно гоняют футбольный мяч, их звенящие голоса разносятся далеко в прозрачном сентябрьском воздухе. Но что это? Вдруг плач — это самый маленький светловолосый игрок лет семи упал и, видимо, сильно ушибся. Один из ребят подбежал к малышу и, убедившись, что с ним ничего серьезного, возвратился к игре. Дэвид подошел, присел рядом и стал успокаивать плачущего мальчика. Наблюдая за этой сценой, Таня невольно отметила: а из этого пирата выйдет прекрасный отец, вон он как ребенка умеет успокаивать — нужными словами, верной интонацией, именно так, как и должен разговаривать любящий отец.

— Дэвид, а ты детей любишь? — спросила она.

— Конечно, — ответил несколько удивленный вопросом Дэвид, — а что еще можно ожидать от человека, выросшего в многодетной семье. Видела, сколько у меня племянников и племянниц? С ними интересно, взять хотя бы сыновей Лизы Джона с Эриком — занятные мальчишки, очень техникой интересуются. А вообще, что касается меня, то я бы хотел дочку, с каштановыми волосами с золотистыми прядями, как у всех женщин рода Баркли.

«Я бы тоже хотела такую дочку, — подумала Таня, но промолчала, потому что родит ее для него его невеста, а не она. — Интересно, а кто Дэвид по знаку зодиака, вдруг к Рыбе подходит, на всякий случай надо узнать»:

— Дэвид, а когда у тебя день рожденья?

— 19 января.

— О, Козерог, Capricorn. Козероги ужасно упрямы, неуживчивы и бескомпромиссны. У тебя, должно быть, несносный характер.

— А я не типичный Козерог. Я терпеливый, уживчивый и умею договариваться.

— Да ладно, сочиняешь.

— А ты попробуй, я действительно классный.

— Don’t want to try, just looking, — рассмеялась Таня, повторив уже ставшую для них чем-то вроде пароля шутку.

«Как же с Таней легко, — подумал Дэвид, — с ней можно любить, молчать и быть счастливым. Никакой „борьбы полов“, никакой нужды доказывать свою правоту и превосходство, просто мужчина и женщина вместе, никто не лучше, никто не правее, у всех свои давно назначенные природой роли, все естественно, спокойно, гармонично. А их с Джейн отношения уж никак легкими не назовешь, скорее — поле непрекращающихся военных действий».

«Как же с Дэвидом легко, — подумала Таня, — такое странное ощущение, словно мы сто лет знакомы. Разговариваешь как с родным человеком, с твердой уверенностью, что выслушает и поймет, и самое главное — нам вместе интересно: мне интересно с ним, ему интересно со мной, и это не выдумка, не иллюзия, это реально чувствуется. Такое редкое совпадение человеческих атомов. А если так, то можно задавать любые вопросы, хоть личные, хоть философские». Таню почему-то интересовали именно философские.

— Дэвид, а ты веришь в Бога?

— Ну как сказать, если честно, то нет, я не типичный англичанин, атеист.

— А как же тогда мы с тобой встретились? Ведь не случайно же, кто-то нас свел?

— Ну, может, это не Бог, может, судьба,

— А, значит, ты в судьбу веришь?

— Можно и так сказать. Древние китайцы считали, что у каждого есть свой путь, и если его найдешь, угадаешь, то все в жизни удается и все будет хорошо. Если нет — всю жизнь мучиться будешь.

— А ты свой путь угадал?

«Ну что можно ответить на такой вопрос? Что мой путь вместе с тобой, что мне кажется, нет, я уверен, что встретил женщину, с которой хочу вместе пройти свой жизненный путь, и что это женщина — ты?»

Дэвид почувствовал, словно он мощный автомобиль, который несется по хорошо известной скоростной трассе, и они с Таней на какое-то мгновенье оказались на параллельных хайвеях, и обоим надо срочно найти съезд на одну общую дорогу, по которой можно будет спокойно ехать вместе. Их общий путь — единственно верная дорога в жизни, то, что китайцы называют Дао. Но как съехать так, чтобы своим резким маневром не зацепить движущиеся рядом машины и не стать причиной чьих-то жертв и страданий? Сложно, очень сложно, поэтому Дэвид промолчал, заменив слова поцелуем, и казалось, Таня совсем не возражала против такого ответа.

Они вышли из парка и, проходя мимо знаменитых киностудий «Ealing Studios», Таня решила выяснить, что Дэвид думает о кино, а заодно и вообще об искусстве:

— Дэвид, а тебе какие фильмы нравятся?

— Да я как-то кино не очень увлекаюсь, мне интереснее музыка, ну и живопись. Я в галереи чаще хожу, чем в кинотеатры.

— Сейчас в галереях не всегда настоящее искусство выставляется, или с современным искусством что-то такое случилось, чего я не всегда понимаю. Ну что вы британцы нашли в этом вашем Дэмьене Херсте, акула в формальдегиде, Матерь божья с разрезанным животом, это эпатаж какой-то коммерческий, а не искусство.

— Согласен, однако Дэмьен Херст — самый богатый из живущий художников в мире. Это о чем-то говорит?

— Наверное, только о том, что мир сошел с ума. А если серьезно, как ты думаешь, в чем секрет настоящего искусства?

— What do you mean by «real art»? Realistic?

— Нет, я вовсе не реализм имею в виду, в смысле реалистичность. Скорее authentic, authenticity. Ну как объяснить, настоящее произведение искусства — значит талантливое, не обязательно гениальное или шедевр, а талантливое. Например, стихи, которые сами запоминаются, картина, от которой глаз нельзя оторвать, музыка, которую хочется без конца слушать. Особенно в живописи, вот кажется, ничего особенного в картине нет, даже какая-то небрежность чувствуется, а полотно как живое. Вот в чем секрет?

— Не знаю, мне кажется, в чувствах, в том, как художнику удается передать эмоции. Если художнику удалось передать чувства, которые он испытывает, вложить в свое произведение страсть, так, чтобы зрители потом это почувствовали, — все, успех гарантирован.

Тане такой ответ очень понравился: правильно, конечно, страсть, passion. Настоящее искусство творится со страстью, впрочем, как и все талантливое в жизни. Получается, что талант — это такая воплощенная в мастерстве страсть.

К вечеру погода испортилась, начавшийся дождик напомнил о наступившей осени, который Дэвид и Таня решили переждать в близлежащем торговом центре «Ealing Broadway». Бросив взгляд на знакомую витрину ювелирного магазина H. Samuel, Таня обратила внимание на интересное кольцо, выполненное в виде двух плывущих навстречу друг другу золотых дельфинчиков.

— Нравится? — перехватил ее взгляд Дэвид.

— Симпатичное.

— Зайдем, примеришь.

— Да ладно, все равно покупать не собираюсь, лучше забегу на минуточку в «Marks&Spencer» за дамскими вещичками, ты меня здесь подождешь?

Минутка растянулась на полчаса, которые Дэвид тоже провел с пользой, зашел в H. Samuel и, подчиняясь какому-то непонятному импульсу, купил то самое кольцо с плывущими навстречу друг другу золотыми дельфинчиками. Подойдет по размеру, не подойдет — не важно, главное, чтобы оно у Тани было, как lucky omen, как знак того, что он обязательно приедет, и они всегда будут вместе. Forever.

По возвращении домой радостное настроение от проведенного вместе безмерно счастливого, но такого короткого отрезка времени сменилось тревожным предчувствием предстоящего на следующий день расставания. Дэвид перестал шутить и все больше молчал, обоим стало ясно, что так увлекшая их игра в предсвадебное путешествие заканчивается, а наступившая после моцартовской фантазии новая, совершенно отличная от той, в которой они прежде вполне комфортно существовали, реальность требует новых решений. Первым отреагировал на изменившуюся ситуацию Дэвид:

— Ты все-таки собираешься завтра улетать? А почему бы не поменять твой билет на более позднюю дату?

— С чего бы это?

— Как с чего? По-моему, понятно, с чего.

Какой бесцеремонный. So direct. Конечно, она понимает с чего, и чувствует то же, что и Дэвид: неожиданное, невероятное совпадение двух людей, мужчины и женщины, пути которых на мгновенье пересеклись, и у обоих возникло редкое ощущение «момента истины». Подсказка судьбы в жизненном квесте: вот он, твой главный человек, пойдешь с ним, будет тебе счастье, упустишь шанс — отвернется удача. Но как узнать, какой выбор правильный, вдруг это не подсказка, а как раз наоборот, искушение, если поддашься, то свернешь со своей настоящей дороги и пропадешь. Сомнения, сомнения. «Таня, не торопись, Таня, подумай», — сколько раз она слышала от отца, вот и сейчас, наверное, с небес ей подсказывает, поэтому ответила:

— Мне пока еще не совсем понятно.

Ночью Дэвид сделал все, чтобы рассеять Танины сомнения, и с утра возобновил разговор:

— Давай поменяем твой билет на более позднюю дату.

— Нельзя, у меня билет с фиксированной датой.

— Не проблема, куплю тебе новый, на какое число захочешь.

— На сколько еще дней, ты хочешь, чтобы я осталась? На три дня, на неделю?

Длинная пауза, как в моцартовской фантазии в исполнении Гленна Гульда.

— Навсегда, — наконец произнес Дэвид. — Forever.

Forever. Навсегда, if only it were that simple. Если бы все было так просто.

— И как ты себе это представляешь? У нас через месяц свадьбы: ты женишься, я выхожу замуж.

— Но ведь все можно изменить. Тем более ты понимаешь, что нам невероятно, невозможно повезло. Мы встретились, совпали так, что ясно, это судьба. I feel you and I know that you feel me. Я чувствую тебя, ты чувствуешь меня, как никто другой.

— А может быть, все это просто Моцарт? — попыталась возразить Таня.

— Тем более, Моцарт всегда прав, — в свою очередь попытался пошутить Дэвид. — А если серьезно, вспомни, как настойчиво сводила нас судьба, три раза: два в Лондоне и, чтоб уж наверняка, в Торки. Такое часто в жизни бывает? Очень щедрый подарок, разве можно от него отказываться? Я уверен, что мы просто должны быть вместе и у нас все будет хорошо.

Дэвид говорил так убедительно, что Таня впервые поверила в реальную возможность резко повернуть ход уже практически неизбежных событий. Вот новый поворот, что он нам несет? Вдруг именно это решение — верное, и стоит попробовать?

— И как же нам это осуществить? — неуверенно спросила она.

— Ну как, сначала мы объясним своим… твоему жениху и моей невесте, что вот так все получилось, потом… потом будем жить долго и счастливо.

— Хорошо, — наконец согласилась Таня. — Только давай поступим так. Если уж рубить концы, то честно и грамотно. Ведь наши (тут Таня чуть замешкалась, сомневаясь, какое слово по-английски лучше употребить, наконец выбрала нейтральное «partners») партнеры — хорошие люди, и было бы неправильно их обманывать. Даже короткое время. Вот что я скажу Владу, если останусь с тобой еще на какое-то время? Соврать, что дела какие-то? Во-первых, он сразу определит по моему голосу, что что-то не так, во-вторых, если сказать правду, то по телефону такие вещи не сообщают. Согласен?

Дэвид кивнул.

— Поэтому, — продолжила Таня, — я улечу в Москву сегодня, как и планировалось, и уже на месте скажу Владу, что да как. Влюбилась по уши, встретила свою половинку, страсть неземная, в общем, сам все знаешь. Ты здесь разберешься со своей подругой (Таня намеренно сказала «girlfriend», а не «bride», подсознательно желая увеличить дистанцию между Дэвидом и его невестой), и… и если ты меня действительно любишь, то прилетишь в Москву, и мы вместе поговорим с Владом, потому что он никогда меня не отпустит, не зная с кем. Он такой.

На самом деле Тане прекрасно знала, как Влад может убеждать и уговаривать, и просто боялась, что одна не сможет противостоять его натиску. Дэвид тоже понимал, что Таня права, и нужно все сделать именно так, как она предлагает, но ему так не хотелось ее отпускать, тем более, что между ними все еще так хрупко, вдруг этот ее русский жених настоит на свадьбе и не отпустит Таню. Поэтому он сделал еще одну попытку.

— Хорошо, согласен. Только если ты меня действительно любишь, то давай я полечу в Москву с тобой. Взять билет на ближайшие рейсы — не проблема.

— Взять билет, конечно, не проблема, а виза? Чтобы ее получить нужно время. Кроме того, как же твоя невеста? Ведь она прилетает, кажется, сегодня, ты ей по телефону из Москвы все объяснять собираешься?

Все верно, придется действовать так, как предлагает Таня, других вариантов нет.

Дэвид отвез Таню в гостиницу «Grange Park Hotel» и поднялся с ней в номер, чтобы помочь отнести вещи в машину. Присев на диван, он молча смотрел, как Таня собирает чемодан, складывая все ловко и аккуратно, по порядку. «А Джейн, собираясь уезжать, всегда торопится и бросает вещи без разбору», — невольно отметил Дэвид.

— Ну вот, кажется все, даже зубную щетку не забыла, как это обычно со мной бывает, — сказала Таня, оглядев пустые шкафчики. — Теперь по русскому обычаю надо присесть перед дорогой.

— Это зачем? Что за обычай такой? — спросил Дэвид.

— Чтобы дорога была легкой и приятной и ничего с тобой не случилось. Просто сядь и пожелай мне счастливого пути, думай о хорошем.

Она села рядом с Дэвидом, но думать о хорошем почему-то не получалось, в висках все настойчивее стучал болезненный вопрос: что же теперь со всеми нами будет? Если получится все, как мы с Дэвидом решили, то больно будет его невесте и Владу, если останусь с Владом, то как я смогу после всего с ним быть, как ни верти — всем плохо, все несчастны. Что же я натворила. Все из-за Моцарта, из-за этой «Фантазии ре минор». Пытаясь сдержать слезы, Таня задрала голову вверх, чтобы они не выкатывались из глаз, но бесполезно.

— Tanya, don’t, please don’t, — Дэвид прижал к себе плачущую Таню и, стараясь успокоить, поцеловал. Все остальное случилось само собой, довольно быстро и совершенно спонтанно, такая последняя «любовная судорога», вызванная страхом перед неизбежным расставанием, тщетная попытка продлить и запомнить ощущения от «физики любви».

И если кто-то, кто там за всем сверху наблюдает, этот их страстный порыв заметил, то просто здорово посмеялся: «Пустое занятие, ребята, даже не пытайтесь». Useless, in vain. Человеческая память хорошо сохраняет визуальные образы, вкусы, звуки, запахи, но что касается осязания, тактильных ощущений, — это вопрос гораздо более сложный. Очень трудно, практически невозможно «запомнить», в смысле силой памяти вызвать в себе вновь ощущения физического контакта, тепла прикосновений. Можно подробно описать «как», но силой памяти вернуть сами ощущения нельзя: в отличие от так хорошо описанной «химии любви», «физика любви» этому не поддается, в лучшем случае все, что остается, — это лишь фантомные боли. А если кому такое удается, то это уже уровень другой реальности, которым профессионально занимаются люди в белых халатах.

Но Таня с Дэвидом, видимо, этого не знали или просто не хотели понимать, они отчаянно пытались запечатлеть друг друга в друг друге навсегда, forever, словно раз соединенные и никак не желающие расщепляться атомы. При этом Дэвид продолжал повторять: «Tanya, don’t, please don’t». Что он имел в виду: don’t cry, don’t leave, don’t forget? Кто знает.

От Илинга до аэропорта Хитроу рукой подать, домчали быстро, так что оставшееся до рейса время еще можно посидеть в кафе. Дэвид молча пил кофе и обреченно смотрел на улетающие и заходящие на посадку самолеты. Скоро один из них унесет его Таню в Москву. Аэропорт — такое странное место, as if you are nobody nowhere… Таня не могла без грусти смотреть на мрачное лицо Дэвида, она взлохматила его пшеничную шевелюру, стараясь успокоить:

— Эй, послушай, все не так плохо. Вот тебе мои два телефона, домашний и мобильный, позвони, скажи, когда все уладишь с визой и сможешь прилететь, я тебя в Москве встречу. Все будет хорошо, ты же сам сказал. Ты веришь?

— Верю, только мне… грустно. (На самом деле он хотел сказать «I feel pang in my heart», но как настоящий англичанин выразился более сдержанно, сказав «I feel sad»).

Таня понимала, что когда англичанин говорит «I feel sad», то ему реально плохо, и она попыталась объяснить Дэвиду, что в русской традиции печаль, в отличие от англичан, бывает светлой, и что, наверное, это как раз то чувство, которое и должен сейчас испытывать Дэвид. Разъяснение далось не просто.

— What do you exactly feel? Sadness or sorrow?

— I feel both, — обиженно сказал Дэвид.

— Okay, both. But you agree that there is some hope for happiness in future?

— I hope so.

— This what in Russian we call «светлая печаль», sorrow and sadness but with the hope in the end, which makes this feeling positive, do you understand?

— I don’t think sadness and sorrow can be positive. Even in combination with hope.

Как истинный филолог Таня решила прибегнуть к своему любимому средству — поэзии, чуть изменив английский перевод знаменитых строк Пушкина.

Night shadows are laid upon the Devon hills,

The sound of sea waves spreads in the air;

My heart is light, my sorrow is blessed, and still

Is filled with you; I am aware

That my despondency just quietly runs its course —

Is not disturbed, and I am growing

To feel again: my heart is full of love, — because

It cannot do without loving.

Сработало, Дэвид удивленно поднял глаза и спросил:

— И что это было?

— Не что, а кто. Пушкин, Александр Сергеевич Пушкин — знаменитый русский поэт в английском переводе. Чуть переделала, но суть сохранила.

— И что там про эту «светлую печаль» говорится? (Слова «светлую печаль» Дэвид попытался воспроизвести по-русски).

— Что «my heart is light, my sorrow is blessed, and still is filled with you».

— А я услышал, что «my despondency is not disturbed», что-то не очень позитивно звучит.

«Точно, — подумала Таня, — перевести поэзию невероятно сложно, практически невозможно, ну как передать это чудное пушкинское выражение „моя печаль светла“. Никак. Невозможно».

— А прочитай то же самое по-русски, — вдруг предложил Дэвид.

— Давай.

Никогда еще она вкладывала в знаменитые пушкинские строки столько личного чувства:

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одним тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит — оттого,

Что не любить оно не может.

Реакция Дэвида была несколько неожиданной.

— На русском красивее звучит, — сказал он, — действительно как-то позитивно. Как это, еще раз повтори: «печаль моя светла»?

— Ура, ты быстро схватываешь, тебе легко будет выучить русский, — обрадовалась Таня.

Объявили посадку на аэрофлотовский рейс до Москвы. Дальше паспортного контроля уже нельзя, боже, как все быстро. Последний раз обнять, поцеловать, вдохнуть ставший родным нежный цитрусовый аромат волос, и… чуть не забыл! Дэвид вложил в Танину ладонь голубую коробочку «H. Samuel» с тем самым кольцом с двумя дельфинами, которое ей так понравилось в Илинге и которое он втайне от нее купил.

— Вот, держи, — он чуть не сказал «на память» (to remember me), но вовремя спохватился, ведь они должны скоро встретиться. — На удачу, пусть это будет твой lucky omen. Только сейчас не смотри, открой в самолете.

— Пока, Дэвид, до скорой встречи в Москве. Я буду тебя очень ждать.

По мере взлета аккуратные английские домики становились похожими на игрушечные, где-то внизу остался дом ее сероглазого пирата с пшеничными волосами и волшебная «Фантазия ре минор». Таня открыла подаренную Дэвидом коробочку, в которой лежало понравившееся ей кольцо с золотыми дельфинами. Кольцо идеально село на безымянный палец. «Еще один знак, что все будет хорошо», — с надеждой подумала Таня и тут же вспомнила о «маленькой хитрости», к которой прибегла, диктуя Дэвиду номера телефонов.

Дело в том, что она намеренно изменила две последние цифры, создав тем самым небольшое препятствие, которое, по ее мнению, для действительно любящего человека вовсе и не препятствие, а так — небольшая уловка, проверка на прочность чувств и серьезность намерений. Таня рассуждала так: если Дэвид ее действительно любит и хочет быть с ней forever, то, конечно же, он легко найдет выход — свяжется с Джуди, которая знает все Танины контакты и даст ему верные номера. Если нет, то неверные цифры сами избавят Дэвида от болезненных объяснений по телефону в случае, если он передумает. Пусть все будет, как будет, ведь все происходит так, как и должно произойти, и это надо просто принять, как замечательно выразил в своей волшебной фантазии гениальный Моцарт.

Дэвид поднялся в кафе и стал смотреть на улетающие самолеты, пытаясь вычислить, какой из них уносит его Таню в Москву. Время как будто остановилось, ему показалось, что прошло всего полчаса, но оказалось — целых два. Теперь ему даже не нужно было уезжать из Хитроу, потому что совсем скоро приземлится рейс, которым Джейн прилетала из Парижа. Он ей, конечно, все расскажет, только не сейчас, а позже, после того, как получит российскую визу и договорится с Таней о встрече в Москве.

Обе свадьбы состоялись в назначенное время: Дэвида — в Торки в субботу 8 октября, Танина — в Италии на Сардинии 15 октября. Жизнь обоих вернулась в привычное русло, и постепенно события теплого сентябрьского weekend’а 2005 года теряли свои реальные очертания, превращаясь то ли в «светлопечальное» воспоминание, то ли в прозрачную фантазию ре минор. Ведь мозг человека не различает четкой границы между воспоминанием о реальных событиях и плодами нашего воображения.

Как юридический консультант компании «Ernest&Young» Дэвид довольно часто ездил в Москву, Джейн доросла до заместителя главного редактора модного журнала и активно колесила по свету. Детей у них не случилось, и мечта Дэвида о дочке с каштановыми волосами и пшеничными прядями так и осталась нереализованной. С годами они смирились с положением childless и даже сумели превратить его в более привлекательный статус childfree.

Вот и сейчас, 10 января 2016 года, Дэвид летел в Москву проводить семинар по юридическим вопросам для российских банковских менеджеров. Командировку организовывал московский офис «Ernest&Young» и организовал плохо: вместо привычного бизнес класса «British Airways» ему пришлось лететь «Аэрофлотом» эконом. Конечно, московские сотрудники перед ним извинились и сказали, что из-за сжатых сроков они не смогли взять другой билет, потому что это как раз время возвращения россиян с новогодних каникул (а многие состоятельные русские проводят их именно в Лондоне), и все давно раскуплено.

Дэвид смог убедиться в этом сам, как только сел в самолет, который был забит под завязку, причем детьми примерно от 10 до 17 лет. Сразу несколько групп российских школьников возвращались с новогодних каникул, проведенных в языковых школах Англии, — достаточно востребованный тур среди русских. Дети вели себя как все дети: бегали по проходу, кричали, приставали друг к другу, удивительно было то, что стюардессы даже не пытались их приструнить, видимо, привыкли к таким «каникулярным» рейсам. Дэвид сидел во втором ряду у окна, рядом сидели две девчонки лет 10—11, которые все время болтали и смеялись, что не давало ему никакой возможности ни сосредоточиться на материалах семинара, ни просто отдохнуть. После ланча его соседки ушли к друзьям в хвост самолета, а их места заняли две другие девочки, которые сразу уткнулись в свои смартфоны. Дэвид обрадовался, что наконец-то можно будет посидеть спокойно и, устраиваясь поудобнее, чтобы вздремнуть, невольно бросил взгляд на свою новую соседку. Сон тотчас как рукой сняло.

Волосы, боже, рассыпавшиеся по плечам волосы девочки были точь-в-точь как у его сестер — каштановые с пшеничными прядями, наследственный признак всех женщин рода Баркли. И лицо, лицо у нее — как у Белоснежки, то есть как у Тани, такие же мягкие черты, та же линия губ, такой же разрез глаз, только глаза, глаза не карие, как у Тани, а чисто серые, как у него, такой редкий чистый серый цвет без примесей других оттенков.

Уловив на себе пристальный взгляд соседа, девочка улыбнулась, сняла наушники и спросила на хорошем английском:

— Is anything the matter?

Звук ее голоса, так похожего на давно забытый голос Тани, еще больше убедил Дэвида в том, что он и эта русская девочка «одной крови». Неужели? Нет, этого просто не может быть. А вдруг? И чтобы прояснить свои сомнения, он начал осторожную беседу.

— Hi, I am David. And what’s your name?

— Tanya.

— Oh, what a beautiful Russian name. And what is the name of your mother?

— Also Tanya.

— Two Tanyas in one family?

— My dad wanted so, but it’s not a problem. He calls mum Tanya, and me — Tanyusha.

— Aha, how very clever. And what are you listening to? What music do you like?

Таня с готовностью протянула Дэвиду наушники, и, услышав знакомую мелодию, он буквально потерял дар речи. Это был Моцарт, «Фантазия ре минор». Придя в себя, он спросил:

— Why are you listening to Mozart? It’s a classical piece, I thought you would prefer something for, — он остановился в поисках нужного слова, но Таня сама закончила его вопрос:

— You want to say something for teenagers? For my age? Pop music?

— Yes.

— Of course, I listen to pop music. I am listening to Mozart now for my class in a music school, we shall have the test on Mozart next week and I have to learn all his major works.

— And what do you like best?

— This one, it’s a «D minor fantasy», you know he wrote it in 1785, when he was only 29 and 14 years before Pushkin was born. Can you imagine?

У Дэвида возникло стойкое ощущение дежавю, вернее — не уже когда-то увиденного, а услышанного, причем он точно знал, когда, где и кто ему это уже говорил. Но он все-таки решил уточнить, откуда это десятилетняя девочка знает про Пушкина и Моцарта.

— Who told you about Mozart and Pushkin?

— — My teacher of music history, she knows everything about Mozart.

Девочка стала убирать наушники, их белый проводок зацепился за цепочку, которая висела у нее на шее. Она ловко вытянула цепочку из-под свитера, и Дэвид увидел то, что окончательно уничтожило оставшиеся сомнения относительно «одной крови»: вместо кулона на цепочке висело кольцо в виде двух золотых дельфинов, плывущих навстречу друг другу.

— Where did you take this ring? Who gave it to you?

— My mum. It’s our lucky omen, you know. Many years ago before I was born she had received it as a present from an English pirate. He told her that this ring will bring her luck. She always gives it to me when I fly so that the plane would not crash.

— She told you it was a real pirate?

— Yes. There are real pirates in England, aren’t there?

С этими словами девочка убежала на свое место, потому что объявили посадку, и все пассажиры должны были занять свои места. В висках у Дэвида стучало, сердце колотилось, он был в полном смятении. Сомнений не было и не могло быть: эта девочка — его дочь, глаза, волосы, голос, Моцарт, наконец. На лацкане своего пиджака он заметил золотистый волос, наверняка Танин, оставила, когда давала ему наушники. Дэвид осторожно завернул волос в салфетку и спрятал в карман. Теперь, если Таня-старшая будет отказываться, у него есть материал для ДНК-теста. Он был уверен, что встретит Таню в аэропорту, ведь девочка сказала, что ее придут встречать мама и папа.

В Шереметьево Дэвид старался держаться рядом с группой школьников, к которой принадлежала Таня, чтобы не упустить девочку из виду и наверняка встретить ту свою Таню образца 2005 года. Это оказалось не сложно, как только школьники получили багаж и вышли в зал для встречающих, девочка сразу бросилась к загорелому мужчине в синем кашемировом пальто и повисла у него на шее. «Папа, папочка, любимый, ура, приехали!»

Рядом с мужчиной стояла элегантная женщина в стильной норковой куртке, в которой Дэвид без труда узнал Таню. Его Белоснежка практически не изменилась: все так же стройна, густые каштановые волосы все так же изящно уложены на затылке. Таня держала за руку мальчика лет шести и с умилением смотрела на обнимавшихся мужа и дочку. «Ну просто семейная идиллия, — с завистью отметил Дэвид, — ну ничего, придется ее разрушить». Он решительно направился в сторону Тани и, поравнявшись, помахал девочке рукой. Она мгновенно отреагировала:

— Пап, мам, это тот самый англичанин, который сидел рядом со мной в самолете. Ему тоже нравится Моцарт, представляете?

Если бы режиссер-постановщик хотел получить идеальную немую сцену, то лучшего варианта было бы просто не найти. Все как будто замерли, оцепенели. Дэвид использовал паузу, чтобы лучше рассмотреть Таниного мужа. Типичный богатый русский, явно из деловых кругов, бизнесмен или банковский, таких часто можно встретить на семинарах в «Ernest&Young», все известные бренды напоказ: часы «Vacheron Constantin», дорогой костюм, качественная обувь. Ему даже показалось, что они пересекались на одном из мероприятий для топ-менеджеров российских банков. Внешне — ну ничего особенного, такие русские черты лица, к которым Дэвид уже успел привыкнуть за время своих частых визитов в Москву, волосы русые, довольно густые, но как-то по-мальчишески подстриженные с небольшой челкой, среднего роста, подтянутый, чувствуется выправка — или военная, или спортивная. Но главное не это, главное — глаза, серо-зеленые, цепкие, с прищуром, смотрит, словно сканирует. И взгляд, устремленный на Дэвида, был совсем не добрым, как будто хочет сказать: убил бы прямо здесь и сейчас, если б мог.

Прервал затянувшуюся неловкую паузу, как ни странно, именно Танин муж. Он вежливо кивнул Дэвиду, взял детей за руки и сказал:

— Таня, мы с ребятами подождем тебя в машине. Ты ведь недолго, я полагаю?

Оставшись с Таней наедине, Дэвид сразу решил начать с главного.

— Мне кажется, нет, я уверен, что Таня — моя дочь. Все признаки налицо, а если ты будешь отрицать, то у меня есть ее волос для ДНК-экспертизы.

Таня выслушала его тираду с каким-то непонятным выражением спокойного превосходства и сказала:

— А я ничего и не собираюсь отрицать. Ты действительно отец Тани, только биологический, а фактически и официально ее отец — Влад.

Дэвид опешил.

— И он знает?

— Конечно, знает и с самого начала знал.

— То есть как?

— А вот так. Я ведь все сделала, как обещала, как мы с тобой договаривались. Прилетела в Москву и сразу же Владу все рассказала, что влюбилась по уши, что нашла свою половинку, что судьба и все такое. А он знаешь, что сказал?

— Что?

— «Хорошо, Таня, пожалуйста, только я тебя тоже люблю и хочу быть уверен, что передаю в руки действительно любящего человека, который не испортит тебе жизнь. Пусть этот англичанин за тобой прилетит, мы познакомимся и все решим». Ровно как я тебя предупреждала.

— И что дальше?

— А дальше я две недели ждала твоего звонка, верила, что ты примчишься, заберешь меня, и мы всегда будем вместе, но ты даже не позвонил.

Дэвид чуть не задохнулся от возмущения:

— Но ты дала мне неверные номера телефонов, два номера — и оба неправильные. Я звонил, а мне все время говорили, что я ошибся, здесь такой нет.

— Конечно, — спокойно парировала Таня, — я намеренно это сделала, знаешь, такое препятствие для настоящего рыцаря, которое нужно преодолеть, если действительно любишь и хочешь добиться своей дамы сердца.

Дэвид немного опешил.

— Какое препятствие для настоящего рыцаря? И как я должен был его преодолеть?

— А Джуди? Джуди в Торки, которая прекрасно знала все мои координаты, ты мог бы у нее узнать.

— Я подумал, что если ты намеренно указала неправильные номера, то значит, на самом деле ты просто не хотела со мной общаться, и это такой вежливый способ разорвать отношения.

— Боже ты мой! Хотела — не хотела. Главное, чтобы ты хотел, если бы ты действительно меня любил и хотел быть со мной, ты бы нашел способ со мной связаться.

— Таня, это нечестно (unfair). Ты прекрасно знаешь, что я тебя очень сильно любил и готов был приехать, если б только был уверен, что тебе это действительно нужно.

— Очень по-английски. Вот Влад тогда и без меня знал, что мне нужно, он просто ждал и меня поддерживал.

— Отлично. А как же насчет беременности? И как это вообще могло произойти? Ты же сказала, что у тебя безопасные дни.

— Ну, знаешь, в таком деле всякое случается.

— Почему сразу не позвонила, узнав о ребенке?

— Я узнала за неделю до своей свадьбы, 9 октября, и сразу же позвонила, но не тебе, а Джуди, потому что помнила, что у тебя 8 октября должна была быть свадьба, еще как дура надеялась, что она не состоялась. Но не успела я открыть рот, как Джуди сразу стала мне рассказывать, какая замечательная у тебя была свадьба, как чудесно все прошло, какие подарки вы получили и куда собираетесь укатить в свадебное путешествие. И что мне было ей сказать? Что я жду от тебя ребенка и собираюсь нарушить твою семейную идиллию?

— И ты не сказала?

— Нет, мне тогда так плохо было, я ведь действительно в тебя очень сильно влюбилась, хотела все изменить. Но не получилось, как видишь. Решила сделать аборт, но Влад уговорил меня оставить ребенка, все-таки тридцать два года, поздняя беременность, опасно, что потом совсем не смогу родить. Он вообще мастер убеждать и уговаривать, уговорил меня не отменять свадьбу. Конечно, столько денег вбухал в эту Сардинию, для него это действительно было важное статусное мероприятие. И что, я его кину в такой ситуации? Тем более, он сказал, что если я захочу, то мы сможем в любое время развестись.

— А потом?

— А потом родилась Танюша, и я не думаю, что ты смог бы любить ее больше, чем Влад, они просто обожают друг друга, да ты и сам видел. А через четыре года появился Андрей, которого ты видел, еще через два — Илья.

— А у нас с Джейн детей нет.

— Жаль, значит, она не осуществила твою мечту о девочке с каштановыми волосами и пшеничными прядями, как у твоих сестер?

— Нет, зато, как оказалось, ее осуществила ты.

— И что теперь?

— Теперь я хочу иметь возможность видеться со своей дочерью.

— Ну, я думаю, если уж так все получилось, это можно будет организовать. Если, конечно, ты будешь вести себя разумно и не станешь навязываться девочке в отцы. Статус «английский друг папы и мамы» тебя устроит? Если да, то вот тебе контакты Влада, позвони, договорись с ним. Тем более Танюша обычно один летний месяц проводит в Англии, в языковом лагере, сможешь ее навещать.

— Почему я должен обсуждать это с твоим мужем?

— Во-первых, он мне доверяет, и я не хочу, чтобы он думал, что я что-то с тобой обсуждаю за его спиной, во-вторых, Влад умеет решать такие вопросы быстро и деликатно.

— Это как? Пристрелит?

— Ну, зачем же так сразу, — засмеялась Таня, — хотя Влад может. Вы просто договоритесь. Ну, кажется, все обсудили, пока, меня муж с детьми ждет.

Вот так, Дэвид. Молчишь? А что еще можно сказать? Что все эти годы, приезжая в Москву, он тайно надеялся встретить Таню, чтобы просто увидеть и поговорить? Что те сентябрьские дни в Торки и Лондоне были самыми лучшими в его жизни? Что он безмерно благодарен Тане за дочь и очень надеется все-таки хоть изредка ее видеть, и что в его упорядоченной жизни уже давно не звучит нежное адажио из моцартовской «Фантазии ре минор»?

Но Дэвид промолчал, он просто смотрел на стоящую перед ним успешную, уверенную в себе женщину и пытался разглядеть в ней ту удивительную романтичную Белоснежку образца 2005 года. Таня тоже оценивала изменения, произошедшие с ее английским пиратом. Загорелый, ухоженный, пшеничные волосы коротко подстрижены, что совершенно уничтожило прежнее так нравившееся ей сходство с пиратом. Строгий деловой костюм довершил превращение бывшего пирата в типичного английского бизнесмена, каких много можно встретить в деловом центре Лондона. Только глаза все такие же: необыкновенно чистого серого цвета, как то английское море возле Торки.

— Подстригся, и больше не похож на пирата, — сказала Таня.

«А Белоснежка превратилась в злую волшебницу, которая спрятала от меня родную дочь», — подумал, но не произнес вслух Дэвид. Ну, все, лимит времени, отпущенный ее мужем, исчерпан.

— Пока, Таня.

— До свиданья, Дэвид. Кстати, спасибо тебе.

— Спасибо? За что?

— За Моцарта, за ту волшебную «Фантазию ре минор».

— Знаешь, с тех пор я не могу больше ее слушать.

— Потому что она о том, что может быть, но никогда не будет, и что могло бы случиться, но никогда не произойдет?

— Да.

— Зря, что не слушал. Там есть еще о том, что все происходит так, как и должно произойти, и это надо просто принять.

— Принять со светлой печалью?

«Боже, он все помнит, все чувствует именно так, как чувствую я, I feel you, and I know that you feel me. Мы как будто по-прежнему на одной волне, но не судьба, не судьба», — подумала Таня. «I feel both sadness and sorrow», как Дэвид сказал тогда, провожая ее в аэропорту Хитроу. Как раз то, что она почему-то испытывала сейчас.

— Именно так, Дэвид, со светлой печалью. Пока.

(Новелла «Моцарт. Фантазия ре минор» — часть «Англо-русского романа», который можно прочитать полностью на сайте https://ridero.ru/books/anglo-russkii_roman/)

Любовь к английскому

В детстве я ненавидела две вещи — английский язык и печенье. Причина проста — дети обычно терпеть не могут то, что в них пытаются запихнуть силой, а именно так было со мной. Печенье пихала в меня мама, а английский — моя замечательная бабушка, которая преподавала в одном нижегородском (тогда горьковском) институте. А поскольку в те далекие годы к аутентичной звучащей английской речи доступ был весьма ограничен, а если точнее, то из-за отсутствия современных технических средств его практически не было, то можете представить, что это был за «английский».

Особенно мне запомнился самоучитель английского языка 1891 года, который каким-то чудом оказался в бабушкиных руках, и она с гордостью утверждала, что именно по нему изучал язык Владимир Ильич Ленин. Английское произношение там передавалось русскими буквами, например, «his hand» следовало произносить как «гыз гэнд». А когда я видела, как неестественно растягивается бабушкин рот, когда она демонстрировала мне произношение английских гласных номер два и четыре, то я просто покатывалась со смеху.

Нелюбовь одномоментно превратилась в любовь, когда в 12 лет наша семья переехала в Москву и по радиоприемнику «Эстония» я случайно поймала чудом прорвавшуюся сквозь советские глушилки музыкальную программу «Би-би-си», в которой впервые услышала знаменитую песню Фрэнка Синатры «Strangers in the Night».

С того дня я слушала все радиопередачи на английском, которые мне удавалось словить: новости, спортивный комментарий, беседы, пьесы — все подряд, главное — это был настоящий английский, причем мне с самого начала понравился именно британский вариант, американский — это, конечно, искажение оригинала, переросшее в совершенно самостоятельное явление. Как говорил любитель парадоксов Оскар Уайльд: «We have everything in common with Americans, but the language» (у нас с американцами все общее, кроме языка).

Моя любовь в звучащей английской речи быстро переросла в страсть, которая охватила все, связанное с Англией: историю, географию, литературу, страноведение, — определила выбор профессии и даже, в какой-то мере, повлияла на личную жизнь. Уже будучи состоявшимся профессионалом, как-то приняла участие в конкурсе стихов на английском, объявленном в рамках одной лингвистической конференции. Тема — что для вас английский язык в жизни и профессии. Излила страсть, получила первое место, стихотворение под названием «Mr English» напечатали в британском лингвистическом журнале, главный редактор которого Алан Мейли (Alan Mailey) написал к нему очень трогательное предисловие, которое привожу ниже.

The importance of language as a means of communicating not only with others but with oneself — and of working out one’s sense of one’s own identity — is suggested in the intimacy of the expression mother tongue. This expression reminds us how closely our earliest conceptions of language are intertwined with the child’s feeling for the mother, even if the first expression of it is in mouthing the word baba or dada. The intimate association between filial feelings and feelings for one’s language continue, I suspect, into later life, and have a profound influence on the evolution of personality and relations with others.

But if our relationship with language goes so deep and is so intertwined with our sense of self, what happens to this sense of self when one learns another language? Well, we may think the whole experience is purely utilitarian and has nothing to do with intimate feelings — language is a tool to make us better airline pilots or hotel managers or less diddled tourists. That may be true for many, but for some the learning has a deeper meaning and the fine poem below explores the interaction between the writer’s experience of the foreign language and her developing sense of self, when learning English played a part in her search for identity. The poem was sent in by Tatiana Dobrosklonskaya. I find it very moving and the ambivalent feelings expressed in the last two stanzas seem to me to spring from the heart of poetry.

«Последние строки стихотворения звучат из самого сердца поэзии» — очень лестные слова. На самом деле стихотворение совсем не оптимистичное, оно о том, что как бы хорошо вы ни владели языком, сколько бы раз вы ни ездили в страну изучаемого языка, даже несмотря на множество англоязычных друзей и коллег, если вы иностранец, то вы навсегда для англичан таковым и останетесь, и все равно будете чувствовать себя чужаком, потому что английская культура иностранцев категорически не приемлет.

Mr English

«Hullo, can I speak to Mr English?» «Speaking.»

A pleasant slightly husky male voice replies.

Mr English, what a name!

Especially for a professor of linguistics.

He must be looking like Ivanhoe or Robin Hood,

A proud inhabitant of the great green island,

The royal throne of kings. Alas, I know he is not.

The sounds are always more appealing than

The instrument by which they are produced.

The sounds of English: so beautiful, yet so hard to master.

I wonder if I shall ever know their true meaning.

I smile as my mind carries me back to where

My first encounter with English took place.

A small Siberian town, far away in time and space

Lost in the woods and winter snow.

Me, a six year old girl then, looking at delicate

White puzzle made of ice and snow

On the window by Frost.

My mom opens a book with beautiful pictures

And strange letters and reads:

«A Cat» — she opens her mouth so wide

That I can see her tongue and teeth,

«A Sheep» — her lips become unnaturally stretched

As if she tries to force a smile.

My young Russian mind refuses to accept

This funny sounding language. I don’t like it.

It makes my dear mom look ugly.

Besides, my intuition tells the sounds

She produces are not true sounds of English.

My poor mom, who all her life had lived

Behind the iron curtain, had never heard

A single word of live spoken English.

A different scene: twelve years later

Great Gorby ruined the Berlin wall,

The darkness of my Moscow flat is filled

With beautiful sounds and music

That carry from the radio set.

A pleasant slightly husky male voice

Sings tenderly about strangers in the night.

I fail to catch all words, but I am not annoyed

As I am so enchanted by the sounds of English

That my heart starts beating faster. I listen

To the music of this extremely beautiful

Language that in itself is concentration of

Talented minds and brave hearts, and know

I am lost: I’ve fallen for it at first true sound.

The years passed. I’ve learned it, I’ve made

The English language my profession.

It gave new beauty to my world,

It changed me into a different person —

More confident, better, stronger.

Yet, why do I feel so estranged sometimes,

Particularly when travelling to England?

As if I am looking for the mysterious

Something that I shall never find?

«Tatiana, do you follow me?» —

a pleasant voice of Mr English

interferes with my thoughts.

«Yes, Mr English, I do follow you,

I’ll get all necessary papers ready by the next week».

«Fine, thanks.» «Bye, Mr English, Merry Christmas».

I put down the receiver. Vain search.

I know it is there in England,

But it shall never be mine.

Стихотворение используется в книге автора, написанной на английском, «Russian-English Romance. Homage to John Fowles» (Москва, изд-во «Книжный дом Университет», 2017), два рассказа из которой приводятся ниже.

Human Soul Travelers’ Club

«Free! Free at last!» — Julia’s heart was beating with joy though she realised it was not quite the kind of emotion she should have experienced immediately after seeing her beloved husband’s body put into the grave.

When the funeral ceremony was over Julia threw away the mask of mourning and her face acquired the radiant expression of some one entering a bright new world full of happy opportunities. Everything around her pleased her, as she walked home through Westhill park on that bright October morning. The air was transparent, red and golden leaves covered the green grass, pretty children played with dogs, all passers-by seemed to her beautiful.

Julia set on a bench and as her fingers touched the inscription «To our beloved David», she thought dead it would be wonderful to order such a bench in memory of her husband. She looked at the golden leaves lit up by the sun, inhaled the tasty autumn air and sighed with relief.

The feeling of relief did not come from the fact that John Evans, whom she had been married to for twenty-five years, was an awful man or a bad husband. No, on the contrary: John loved her very much, but like all men when they become husbands, had never given much thought to her emotions, kept treating her like an indispensable part of his life. Home, husband, children — how tired she had been! Besides, there was one thing which had really spoiled her married life: she adored travelling and John hated it. It had always been torture for him to go further than Brighton or to stay at a hotel. He was a leave-me-alone-and-let-me-read-my-newspaper man. On the second day of their marriage Julia realised that instead of a movable feast she had acquired an immovable bore.

There was one more thing which made her suffer, and that was her talent, which she could never realise while living with John, the talent to discern and guide talented people. By some inborn instinct she could easily tell genuine from false, identify a talented man in a mass of ordinary people.

Alas! Her husband John was not talented. Once many years before she had met a man with real talent, a young nobody in whom she could clearly see a promising writer, but that’s another story…

Julia looked at golden leaves made transparent by the sun and smiled: «Tomorrow I will start an absolutely new life and it will be as fascinating as the glossy pages of coloureful travel brochures. At long last I will fulfil my passionate desire — I will travel as much as I want; I will go to Russia in winter to see its white snows, I will visit India, Brasil, Australia and the dream of my dreams, China».

Once in a museum she had seen a Chinese character made of white nephrite — the ancient symbol of prosperity, happiness and wisdom. Since then everything Chinese enchanted her — silk, watercolours, porcelain. She often went to Chinese shops in London, but London China has as little to do with real China as the jungle tiger with the painted tiger.

Once Julia had even dared to ask her husband to organise a tour to Peking. John smiled, took her in his arms, kissed her gently and said: «What’s the use of going there? Life is the same everywhere — people work and sleep, quarrel and love. The secret of happiness is inside us, and not outside, as one of your ancient Chinese said. So what’s the use of changing places?»

Of course it would be unfair to say that her John had been just a bore. He was a prosperous businessman and a perfect family man: their children adored him. «What an excellent grandfather he could have become!» — thought Julia. Alas! Fate always had her own ways and Julia was realistic. Being realistic and taking things easy was her life motto, and it helped her to achieve that secure and independent position which she could boast even after her husband’s death.

The next morning Julia started her search for travel opportunities. She visited three travel agencies and was dazzled by the variety of choice: all the tours were so exciting: «Have a good time in Hawaii, enjoy holidays in Australia, don’t miss a chance to see Russia in winter» — urged the advertisement. But Julia’s enthusiasm faded the moment she looked at the prices. «Pretty costly, life is getting dearer» — her common sense told her, and as Julia’s common sense was impeccable she could always safely rely on it. «Just think», — it said to her — «the price they are charging is not for the beautiful sights, but for the comforts of modern civilisation: hotels, meals, services. Do you really need all that? Wouldn’t it be better to look for cheaper tours?»

«It sounds reasonable» — thought Julia and continued her search till at last she found a very special advertisement which said: Human Soul Travellers Club offers you a wide choice of tours. You can visit any part of the world for 100».

«What a curious name for a travel agency and the price is incredibly low! I should try this» — said Julia to herself and the next morning went to the given address.

The weather was awful: the rain poured down and Julia almost gave up all hope of identifying the enigmatic travel agency in a row of bleak grey houses when suddenly she found herself in front of a massive wooden door with a bright inscription in gold letters: «Welcome to Human Soul Travellers Club!»

The bright golden letters emerged so unexpectedly out of the rain (for she could swear there had been no inscription on the door the moment before) that she was startled. Should she really open this door, which smelled positively Dickensian? Her impeccable intuition whispered in a thin frightened voice: «Run away! This place is dangerous!» But her insatiable curiosity murmured in a sweet persuasive tone: «Go in, why not?» Julia couldn’t resist the temptation and pushed the door open.

She was surprised to find behind that nineteenth century door an absolutely modern office, furnished in the latest fashion: the walls were plastered with glossy travelling ads, a dark-haired, black-eyed girl, unmistakably Chinese, was working at a personal computer. As she saw Julia, she greeted her with a smile on her porcelain face.

«What a special kind of a smile» — reflected Julia — «as if she is smiling not at me, but to herself».

— «Excuse me, can I book a tour round China here?»

— «Yes, madam. But you should speak to Mr. Toffiles, our manager. Will you wait a minute, please? I’ll tell him». And the Chinese — looking girl disappeared leaving her porcelain smile behind.

«What a special kind of a girl» — thought Julia — «just like a Cheshire cat». But that peculiarity didn’t especially worry her as she immediately started to study travelling ads: they were colourful, tempting, promising heaven on earth, they pleased and teased. Suddenly her attention was attracted by one leaflet which dirty and sullen did it look. And it wasn’t in English:

«What does it say», — wondered Julia and stared at unfamiliar letters as if trying to extract the message from them.

— «Tempting, isn’t it, madam?» — a sweat husky voice addressed her from behind. Julia started and turned round quickly as a soldier on hearing the command.

— «The director of Human Soul Travellers Club, Mr. Toffiles» — the man introduced himself.

— «Mephistopheles?» — Julia gasped in surprise, struck by the unmistakable resemblance of that olive-skinned black-bearded man to the well-known literary character.

— «Oh, no!» — laughed the owner of the black beard, «Mr. Toffiles. T, O, F, F, I, L, E, S», — the man spelled the name with a charming smile which however couldn’t conceal a sinister light burning in his black eyes.

— «What can I do for you, Mrs. Evans? Our agency offers the best tours at the lowest prices».

— «That’s why I’m here, Mr. Toffiles. I’d like to go to China. How much would I pay for, say, a two-week tour?»

— «It will cost you only one hundred pounds».

— «One hundred pounds — travel and hotel expenses included?» — Julia couldn’t believe her ears.

— «Yes», — Mr. Toffiles’ eyes beamed with pride. — «Our agency can boast the best services at the lowest prices». (When will he stop talking as if he is a living ad?» — thought Julia to herself). «Our clients are always satisfied with the tours we offer, because they themselves can choose the mode of travel, so to speak».

— «Impossible to offer anything decent just for one hundred pounds», — interrupted Julia in an icy tone.

— «You are right, but the fact of the matter is that our agency offers an absolutely new mode of travelling, i, e, human soul travelling» — Mr. Toffiles paused to enjoy the effect his words produced. Julia’s eyes opened wide and she whispered: «What do you mean?»

— «I mean that you travel spiritually, not bodily», — Mr. Toffiles stressed the word «bodily’ by lightly touching Julia’s shoulder. — «The mechanism of soul travelling is very simple: the client clicks his fingers and with a special signal from our control board, his soul parts from the body and joins the body of the so-called soul-bearer. Our agency offers a wide choice of soul-bearers, travelling all over the world. Human soul travelling is the tourism of the future».

— «I’m afraid it’s not exactly what I want», — said Julia and made for the door. It seemed to her that Mr. Toffiles wasn’t very disappointed at the loss of a potential client.

— «Good bye, Mrs. Evans, see you tomorrow», — he said cordially.

Julia turned back to say that she wouldn’t be coming either tomorrow or any other day but there was nobody behind her.

On the way home Julia was thinking over the details of her visit to that strange agency: «How did he learn my name? I had never mentioned it to him. Extremely curious». — «Hello, Julia», — a sweet voice, which she immediately recognised interrupted the flow of her thoughts. Oh, Helen, sweet Helen, that wretched lover-snatcher Helen — Julia could never forgive her that affairs with Jim Carrol. She looked at her old university friend. Helen was as charming as ever: exquisitely dressed, perfectly made up, dazzling beauty with self-reliant smile.

— «Hello, Helen, how are you?» — asked Julia, but it wasn’t really the question she wanted to ask, for she didn’t care about Helen. The one she really cared about was Helen’s husband, James Carrol, or her first love Jim, for whom she had once forecast a great literary career and who, after that 25-year-old bestseller, had failed to produce anything of genuine value. «What has happened to his talent, I wonder», — thought Julia and said, — «and how is Jim?»

— «Fine, thanks. You know he received a prize for his last screen play».

My God, still writing those idiotic screen plays, making money out of fools, sooner or later you will turn into a fool, too.» — Jim used to say. «Is this really true?» — wondered Julia, — «what had become of Jim’s talent, of his soul? If only I could find out! But what if I… Oh, what a brilliant idea!»

The next morning Julia stood in front of the now familiar Dickesian door with golden letters determined to have a business conversation with the owner of the Human Soul Travellers Club. Mr. Toffiles greeted her like an old friend and without waiting for her to enquire offered a colourful leaflet, provided full details about human soul travelling.

«After passing a medical test the customer is provided with a traveller’s card, which enables him to make three tours, joining three soul-bearers. HSTC is responsible for the client’s body while his soul is on tour. HSTC ambulance (number plate HX 0103) is due to fetch the client’s body within five minutes after switching and take it to the waiting room of the HSTC. The traveller can use the right of extra-switching in case he cannot adjust to the mental atmosphere of his soul-bearer. Any interference in other people’s affairs on the part of the traveller or any attempt to influence their behavior will be penalised».

Julia’s common sense and curiosity were fighting so vigorously that her head began to ache.

«Well, Mr. Toffiles», — she said. — «I think I’m going to try, but there’s some points which I’d like to clarify. Do I choose my soul-bearers only from the list offered by your agency or am I free to join any person I want?»

— «You can choose either from the list or make your own choice. It’s up to you. But the advantage of our list is that it gives the name of people, who are going on tours to places our customer would like to visit. For example, if you pay one hundred pounds we shall immediately supply you with a list of people, who are going to visit China in the very near future».

The temptation was so great that Julia yielded. Curiosity won the battle. Julia paid 100 to the porcelain beauty, received the list of potential soul-bearers and the white plastic card with three red spots to check her tours, put her signature to a document, certifying that she had been acquainted with the rules of human soul travelling, and left the agency.

At home Julia didn’t even look at Mr. Toffiles’ list for she was quite certain whom she would join first. Jim! That fool Jim whom she had once loved so much and who had preferred Helen’s charms to her fidelity. In their student years Jim had been no success whatsoever with the girls, but Julia had fallen in love with that thin, ordinary, grey-eyed boy, because he possessed two precious talents — to create wonderful stories out of simple words and to make friends with children.

The next morning Julia occupied a well-chosen position from which she could safely observe Jim and Helen’s front door. She had to wait for almost an hour before Jim appeared on the doorsteps. He couldn’t see Julia, but Julia was able to watch his every move perfectly well: opening the garage, getting into his car, sending kisses to Helen, driving away.

Julia clicked her fingers quickly and… «Oh, what a curious sensation, so light, so weightless as if I’m a balloon flying away from its negligent owner. How nice to be a cloud floating in the sky! But I must hurry up, Jim’s car is gaining speed». Julia, or rather Julia’s soul, for her body remained lying lifeless on the pavement, waited for the Human Soul Travellers Club ambulance, got into the car easily through the open side-window and gently kissed Jim on the forehead.

— «Oh, Christ! This damned blood pressure jumps like crazy grasshopper» — thought Jim as he felt a sudden influx of blood to his temples. — «What a fool I am! I shouldn’t have drink so much whisky yesterday, I shouldn’t have started quarrelling with that silly bitch. (Who does he mean? I wonder — said Julia to herself). She has succeeded in spoiling the better days of my life, she has destroyed my talent, she has murdered my son. Yes, what else can one call that awful abortion at nearly four month’s pregnancy, without saying a word to me, secretly. And the only thing which could have made our marriage at least tolerable was the baby. A son, my son David, how passionately I wanted you to become real. Alas! ( — Helen, he means Helen! — reflected Julia frightened by these revelations.) Stupid fool, she is to blame for all my failures. But I’ll teach her a lesson, I’ll prove to her that I’m still a writer, not just a waste paper basket, filled with idiotic screen plays».

«Where are we going?» — thought Julia, as they passed West Hill park and took the turn to the left. Jim stopped his car in front of a bleak grey house with dirty windows. He opened the door with his won key and went up the shaky stairs.

A big dirty room looked deserted-very little furniture: an old table with a type-writer on it, a Victorian wooden chair with a broken head, an old-fashioned fridge in the corner and a blotchy carpet of uncertain dirty colour on the floor.

«What is he going to do in this awful room?» — wondered Julia.

Jim looked off his jacket and sat at the table. — «Settled! Work, work and work. I won’t get out till I finish at least the first chapter. Nobody will interfere with my writing here». Julia looked at the sheet of paper stuck into the type-writer and read: «On a bright October morning when the air is transparent and the leaves and the leaves are golden I meet Julia…»

— «Oh, how nice of you to remember me», — thought Julia, — «What will be the continuation be, I wonder?»»

For half an hour Jim sat at the type-writer staring at the white sheet of paper. Random thoughts came and went like waves, leaving nothing on the blank paper but the acute feeling of sadness in his deserted soul. Julia tried hard to follow his disorderly thoughts.

— «Julia… she was the only one who had really understood me… How happy we were on that bright October morning: the leaves were golden, the air was transparent, we were young. Remember what she said on my wedding day: it’s not me you’ve betrayed, it’s your talent. My talent! What have I done with my talent? Just wasted, writing all that silly disposable stuff and making money. Oh, in that I’ve succeeded, I’ve made a lot of money to feed that monster Helen — never enough, never satisfied. Waste, sheer waste… She even refused to give birth to my son. And Julia has two wonderful children, they could have been our children. Julia is absolutely right: I’ve betrayed my talent I’ve wasted myself, I’ll never be able to right anything really worthy… I’ve lost the ability to concentrate…»

— «Poor Jim», — sighed Julia, — «how can I help him? It is impossible without breaking the rule of non-interference in other people’s thoughts. How can I help him?»

— «Help, help». — echoed in Jim’s brain. «Just a little drop of whiskey would help me to concentrate, just a tiny drop». Jim went up to the fridge and opened it. (Oh, there are three bottles of whiskey, — reflected Julia, — and there are five empty bottles on the floor! My God, he has been drinking heavily, so much alcohol!)

By five o’clock Jim was lying flat on the dirty carpet and snoring like a wounded bear. There were no thoughts whatsoever in his deserted soul. The smell of whiskey was so strong that Julia couldn’t stand it any longer: she clicked her fingers, paused for a moment in the air looking at the lumplike lifeless body of the man, who once had been dear lover… Farewell, Jim!

The next morning Julia found herself sitting in a comfortable chair in Mr. Toffiles’ office. The porcelain beauty was holding a glass of water and a pill.

— «Take this, Mrs. Evans, and you’ll feel much better».

Julia took the pill and stretched her limbs. «How nice to have your own body», — she thought to herself, feeling the life coming back into her hands and legs, she moved them, breathing gave her a new physical pleasure.

«How nice to be a body sitting on a chair», — she interpreted a well-known children’s song in her own way.

— «May I have your traveller’s card, Mrs. Evans?» — the Chinese-looking secretary interrupted her pleasant thoughts.

— «What for?» — Julia looked worried as she produced the white plastic card with three red spots.

— «It’s just a formality, I must register that you’ve made the first trip. Will you wait a minute, please?» — And she disappeared behind the door of Mr. Toffiles’ room. «What a polite and nice girl! What a clean and cosy office!» — thought Julia as her eyes glided from the grey silk curtains to the lovely pink roses in the black vase on the white table, and from one bright tour-advertising poster on the wall to another.

«Oh, that dirty sheet of paper again, absolutely out of place among those colourful ads». — Julia went up to the wall and looked at the unfamiliar letters. She even put on her glasses, as if that would help her to understand the text. As she was studying it word by word, sentence by sentence she had a curious sensation that she got the message. Incredible as it may seem she grasped the meaning without understanding the words!

«Oh, how curious», — she thought, — «it proves Jim’s theory that a word is a three, and not a two-sided phenomenon: it has form, content and the message. The one who is able to perceive the message can grasp the content without knowing the form».

Julia was very pleased with herself as she discovered this new delightful secret. The blotchy paper offered a very special kind of travelling, a sort of survival school». It ran as follows:

Памятка для путешествующих по Системе

Устройство Системы таково, что жизнь на верхних ярусах гораздо комфортнее, чем на нижних. Чем выше ярус, тем комфортнее условия существования. Поэтому естественно, что между элементами Системы наблюдаются постоянные конфликты как в скрытой, так и в открытой формах, вызванные всеобщим стремлением попасть на более высокий ярус. Однако это движение не нарушает общего порядка в Системе, так как она закрыта по отношению ко внешней среде и обеспечивает достаточно комфортные условия существования для всех своих элементов.

Система обеспечивает настолько высокий по сравнению с внешней средой уровень жизни, что в большинстве случаев она просто поглощает все внедрившиеся в нее элементы. Они привыкают к комфортности, которая становится неотъемлемой частью их существования, и отказываются от борьбы против Системы. Происходит полное поглощение и перерождение внедрившихся элементов — в этом главная опасность борьбы с Системой.

Если путешествующему удается сохранить свое «я», ни в коем случае нельзя обнаруживать его раньше времени, иначе произойдет его немедленное отторжение.

Безумие — пытаться разрушить Систему снаружи. Ее можно только взорвать изнутри, как трава разрывает асфальт.

Покупайте туры по Системе и вы сможете испытать себя. Но будьте осторожны, ибо мало кому удавалось обмануть Систему.

— «It’s definitely not for me», — reflected Julia.

— «Here is your card, madam», — a ringing porcelain voice interrupted her speculations. «What a beautiful voice, as if it were a China cup clinking», — thought Julia.

— «Thanks», — she looked at her card and noticed that one red spot had changed into black.

At home Julia carefully studied the list of potential soul-bearers, who were leaving for China in October. Mr. Toffiles generously offered her the choice of seven candidates: three men and four women. Without the slightest doubt she discarded all men: she was not fool enough to see the sights of China through a man’s eyes — for she had a deep conviction that men were basically unable to perceive and understand beauty.

Two elderly female candidates were thrown away with equal ease, because they looked like old tarts: their self-satisfied faces gave no hope that they would be interested in anything but buying souvenirs and taking pictures. The two remaining faces made Julia hesitate for a while. One belonged to a very beautiful woman of about forty and the other to a charming young girl with radiant smile. After a while she decided in favour of the smiling girl on the grounds that very beautiful middle-aged woman are likely to be involved in risky love affairs which could distract her from enjoying the sights.

She decided: she would see the long-dreamed of China through the eyes of Sarah Belch — age twenty-one, a student at the Royal Academy of Arts, single, living with her father in Sandale Road; could be seen on Wednesdays and Fridays from about 11 to 12 at the Royal Cafe in Bond Street; leaving for China on the 23rd of October.

«Excellent», — thought Julia. — «I will be able to see China through the eyes of a young artist».

The next morning Julia was walking in the direction of the Royal Cafe. «Sarah is leaving in three days, so today I’ll just have a look at her and see if she is really what I need», — thought Julia passing Downing Street. She cast a glance at the world-famous Number 10, and at that very moment the door of the British Prime-minister’s official residence opened and Julia caught a glimpse of the prime-minister, making his way to the black limousine, waiting for him in front of the house.

Julia had no time it think it over, but her reaction was immediate: she clicked her fingers. She would have never forgiven herself if she had lost such a chance — to see the life of the political leader from the inside. Is power really as intoxicating as people say?.. It took her only two days to find answers to all her questions about power and glory, wealth and politics. She had a really fascinating time with the Prime-Minister, but even in her thoughts Julia preferred to remain discreet on the subject. The only thing she was quite positive about was that power is one of the most intoxicating things in the world and those who have once tasted it will never stop seeking for it again.

Now there was only one red spot left on Julia’s traveller’s card, and that was definitely for Sarah Belch and China.

«I still have time», — thought Julia sitting in the Royal Cafe and waiting for Sarah, — «the girl is leaving for China tomorrow evening». When Julia saw a slender, elegant girl with rich chestnut hair and light brown shining eyes, she understood how much the photograph had failed to express all the charm and beauty of the original. Sarah Belch wasn’t just pretty, she was exquisitely beautiful.

«An artistic work of nature, or a natural work of art», — reflected Julia, studying her potential soul-bearer. Yet there was something about the girl which made Julia worry: Sarah looked as if she had just stopped crying and was making great efforts not to burst into tears again. Surely she was waiting for someone, for she couldn’t take her eyes off the door.

«What beast could make this beautiful girl cry, I wonder». — Julia kept looking at the door too. She recognized the cause of Sarah’s tears immediately by the girl’s reaction: the poor thing become tense and sat paralysed as if all the energy had suddenly left her body.

«A perfect sample of male», — reflected Julia as her eyes studied the man who resolutely made his way to Sarah. Rather tall, in his early forties, dark hair slightly touched by grey, blue eyes and sensitively curved mouth, he was attractive and repulsive at the same time. Attractive because he was undoubtedly handsome, repulsive because there was something evil about him.

By the manner in which he started to talk to Sarah, Julia guessed that he was awfully angry. The poor creature looked so frightened — as if he was going to kill her.

«What are they talking about?» — wondered Julia and without a second thought clicked her fingers.

The next moment infinite terror and loneliness penetrated her soul. Julia couldn’t find in her own emotional experience equivalent of such a dark and hopeless deadlock.

— «Please, Steve, don’t tell my father. It would kill him», — begged Sarah, — «I’ll do anything you want, only don’t tell my father».

— «Oh, yes. He’ll be pleased to learn that his only beloved daughter is taking drugs and sleeping with anyone just to get her daily fix», — the man gave a sinister laugh.

— «But you know that I’ve given it up, and I’ll never do it again!»

«My God, this exquisitely beautiful young creature is a drug-victim!» — Julia was shocked. «I must save her. But how? Impossible to try to influence her from the inside, it’ll only hurt her and may even kill. And what if I use the right of extra-switching?» — Julia marvelled at the viability of her decision and clicked the fingers once again.

The first moment she felt giddy — two switchings at once! — but quickly recovered and started to examine her new soul-bearer. Steve’s soul was a strange land; everything was alien to her: alien thoughts, alien emotions, alien feelings. She had a curious sensation that she had secretly entered the enemy’s territory. And it was the enemy’s territory, for Steve had no soul in her view: the images were dark and blurred, the thoughts — disorderly and disconnected low and primitive desires. Julia immediately identified him as the Poor Coco type, wonderfully depicted by her favourite writer, John Fowles.

Julia had always been interested in this particular type of human being, for it demonstrated a remarkable ability to survive and prosper under any conditions. There was nothing whatsoever that could prevent them from getting a regular share of low pleasures — no human values, no moral laws, no inner restrictions. Once Julia had had a dispute on this subject with Jim: she had tried to understand how a person, who committed a crime, even a minor one, sort of indecency, could go on living in peace with his conscience and enjoying life without the slightest remorse. Jim had explained to her this phenomenon on a perfectly scientific basis — in terms of social biology or bio-psychology or something of the kind — she didn’t remember. The thing she did remember well was that animal-oriented type people owing to their better adaptability were gradually ousting the intellect-oriented type.

— «O’K», — said Steve, — «I’ll give you a chance. If you take some things for my friend in China, I won’t say anything to your dearest papa».

«Thank you, Steve», — Sarah stopped crying and Julia noticed a blink of hope in her eyes.

— «What must I take?»

— «A brief-case, just a small brief-case with presents. I’ll call you tomorrow», — said Steve and left.

Julia felt that he was plotting something and right she was.

«A fool», — thought Steve, — «they’re all the same, these pretty dolls: want to get pleasures for nothing».

Steve was driving his new silver-green Mercedes so fast that Julia was afraid they would crash into something. Luckily they didn’t, and after half an hour of crazy driving, which Steve had positively enjoyed, he parked his car in front of an old red-brick house somewhere near Westhill Park. It was getting dark and the only thing Julia noticed while Steve waiting for someone to open the door was dirty windows and shabby walls.

A pale punk-looking boy of about twenty let them in and Julia found herself in a large untidy room, the decoration of which betrayed an absolute absence of taste on the part of its inhabitants. Everything was tasteless: green plastic furniture, red carpet, cheap abstract paintings on the blotchy wall-paper, a big Victorian bed — an easily recognisable fake, all presented a strange mixture of styles, which was unpleasant and even shocking. And the smell: «What an awful smell», — reflected Julia, — «as if the room hadn’t been aired for ages».

Julia thought she would never last through that evening: her soul-bearer was drinking whiskey and watching idiotic video-films. Steve and his punk-looking companion laughed like mad at scenes which made Julia sick. Several times she was about to click her fingers, but the memory of tears, running down Sarah’s beautiful face stopped her. She wanted justice: if there is no God, she will do justice and return the radiant smile to that charming girl.

That night Julia had to live through the filthiest thing she could ever imagine. — «Disgusting! And this obscenity, this violation of Nature’s greatest law has been made legal, it is becoming the norm! And if society accepts a clear case of abnormality as the norm, it can only mean that this society has gone off the rails. Crazy people are no longer considered to be crazy, and they are gradually ousting normal people. „Displacement of the social norm can lead to catastrophe“, — Jim used to say. Yes, poor Cocos are ousting us, we shall all have to turn into rhinoceroses one day» — Julia was so horrified by these dark Ionesco-like prospects that she shivered and wept all night. Steve had an awful night too, «Damn it all, what a headache, never had it before. As if someone is weeping inside me and hurting my temples with a hammer… Damn it!»

In the morning Julia was awakened by Steve’s telephone conversation with Sarah. His voice was surprisingly sweet, when he asked Sarah to wait for him at 12 o’clock at the Royal Cafe where he would bring a brief-case for his Chinese friend.

«Dirty liar! What is he plotting, I wonder», — thought Julia as Steve’s Mercedes was creeping slowly along one of the narrow Soho streets edged with tiny Chinese restaurants. At last the car stopped and an ugly yellow-faced man silently passed Steve a black brief-case. Just for a fragment of a second Steve opened it, but it was enough for Julia to notice neatly packed plastic bags with white powder.

— «That’s it! You want Sarah to be a drug-trafficker. Just you wait!» — When Steve started the car Julia had already made her decision.

It was a bleak October morning when all the bright autumn colours had been eaten up by the grey drizzling rain and there was no hope of sun.

«Damn this headache», — Steve said to himself as they turned onto Trafalgar Square. «Never had such an awful headache in my life… Perhaps because I had no sleep last night. Damn this rain! Hate driving in the rain…» Steve saw the red traffic light and pressed the breaks. Or rather he wanted to press the breaks but his right foot refused to obey and stiffened as if glued to the accelerator. Steve tried again and again but with no result. He had a curious feeling as if someone else was sitting inside his head and hitting it with little hammers that sent wrong commands to his limbs. He made one more frantic effort to escape from the imminent collision with a big yellow truck, but in vain: some unknown force made him press the wrong pedal and at full speed his new silver-green Mercedes crashed into the truck.

Julia’s soul rushed out of Steve’s dead body like a cork out of the bottle and up she went, flying higher and higher as if she were a balloon until she reached the height of Nelson’s column.

The sight of London from this point was so fantastically beautiful that it took Julia’s breath away and for a moment she forgot about the accident.

It had just stopped raining, the sun showed itself from the clouds and the sky was a patchwork of white, grey and blue. And below was London, lying like a miraculous carpet of rich autumn colours: red and yellow, green and golden.

The second of an ambulance horn made Julia turn her eyes to the place of the accident.

— «What an awful sight!» — shuddered Julia as she saw a new silver-green car crashed into the side of a big yellow truck. Through the smashed windscreen she could see Steve’s deformed body stained with blood. The two policemen didn’t even try to take him out as he was positively dead.

— «Ambulance won’t help him», — thought Julia and sighed with relief. She had won: Sarah was saved.

Suddenly Julia noticed another lifeless body lying near the crashed car. The shape of it was so familiar to her that it make her shiver.

«Nonsense! It cannot possibly be mine! How can it be? Mine is waiting for me quietly at the cosy office of the Human Soul Travellers Club. It must be some other woman, who perhaps had been crossing the road and whom I hadn’t noticed before the accident».

Ambulance men carefully placed the injured woman on the stretcher and put her into the van. To disperse her doubts Julia looked at the number plate of the car and horror paralysed her soul. Her worst suspicions had come true — it was the ambulance of the Human Soul Travellers Club.

If Julia had had a body at that moment she would have surely fainted.

— «It’s a mistake! Something went wrong!» — she cried in despair and clicked her fingers. But nothing happened. She clicked again and again — no result. Tears ran down her cheeks, and though she knew she had no eyes, no cheeks, no flesh whatsoever she could feel hot tears running down her face perfectly well.

Poor Julia kept on clicking her non-existent fingers until she heard the sweet patronising voice of Mr. Toffiles. «No use, Mrs. Evans, you have broken the rules of human soul travelling. Remember what I warned you about: a travelling human soul has no right to interfere in other people’s affairs or to influence their behavior. Otherwise it will be penalised. And that’s exactly what has happened with you. Why did you make poor Steve Martin crash into that truck?»

— «Mr. Toffiles, I’ll pay any amount of penalty you say, I’ll never break your sacred rules again, only please let my soul get back into my body!»

— «I’m sorry, Mrs. Evans, it’s too late. But you shouldn’t be so desperate», — Mr. Toffiles’ voice changed from sympathetic to encouraging, — «Just think: now you’ll have all the chances for travelling. You can travel free anywhere you wish. I think that’s exactly what you’ve always dreamed of. Have a good time, Mrs. Evans, and good-bye».

Good-bye, good-bye, — Mr. Toffiles’ voice was gradually dying out as if the distance between hin and Julia was getting longer and longer.

Floating high above the National Gallery, Nelson’s column, Trafalgar square, above the whole of London, so bright and beautiful, living its busy life, its windows glistening in the sun, red buses hurrying along the streets, children and dogs playing on the green grass of the parks — Julia tried to pull herself together and think of her favourite motto: take things easy and be realistic.

«Look, — she said to herself, — it goes on, London continues to live its own life, the world goes on». She dried her non-existent tears and turned at the sound of gentle voices. «Look, they were saying, — here is the new one! One more victim of the Human Soul Travellers Club. She had broken the rules, Mr. Toffiles is just a devil! Look, what a charming female soul!»

Gentle voices belonged to a host of transparent creatures, whose contours were recognisably human and even beautiful, but as if made of air and clouds. One of them approached Julia and said in pleasant male voice: «I have the honour to greet you here. We’re all good friends and shall be glad to have you in our company».

Julia smiled and the heavenly transparent creature smiled back at her. «Am I transparent too?» — wondered Julia and at the same moment stopped thinking about it, because it didn’t matter. What really mattered was that she could fly anywhere now, even to China! And she addressed her pleasant-looking companion in a polite voice: «Excuse me, sir, do you happen to know in which direction I should fly to get to Peking?»

Sarah Belch waited for Steve Martin but he never turned up. When she learned about his death in the car accident she sighed with relief. «Saved», — she said to herself and a radiant smile lit up her charming face.

At the cosy office of the Human Soul Travellers Club the Chinese-looking secretary was busy with the two cheques, which Mr. Toffiles had just brought. He was evidently pleased with himself and was happily humming his favourite tune «Everything’s going my way».

«You could have done better business, Mr. Toffiles», — said the porcelain beauty, when she finished counting, — «if you sold human souls, not just transplant organs for operations».

Mr. Toffiles laughed in reply. — «Business in human souls? You know, Margaret, the world has changed greatly over the last one hundred years. Life has lost its spirit and people have become low materialists. They are not interested in pure souls any longer. Who will buy a perfect sinless human soul today? Nobody needs it…»

Mind the Gap

«Breaking down stereotypes is not just realising that people are not the way one thought they were, or that deep down «we are all the same».

It is understanding that we are irreducibly unique and different, and that I could have been you, you could have been me, given different circumstances. In other words, that the stranger as Kristeva says, is in us…»

«The Cultural Component of Language

Teaching» by Claire Kramsch,

British Studies Now, N 8, 1996

West Acton. The doors closed with a characteristic beep of London underground and Tanya began looking through «The Times» she had bought a few minutes earlier at Ealing Broadway. She smiled as her eye fell on a big cartoon: a black man sleeping on a bench with a bulldog by his side, the latter chewing ferociously the sign «No dogs, no Irish, no blacks». «Whatever happened to the melting pot?» — big letters of the headline inquired.

«The UK’s ethnic minority population is large and growing. Now totalling more than 3 million (nearly 6 per cent of the national population) it is expected to double over the next 30 years. Immigration to the UK has focused overwhelmingly on a few large cities, particularly London» — read Tanya and paused casting a glance around.

True. London underground features colours of every ethnic hue: white, black, yellow and what not. An opposite seat was occupied by an Indian family: women in saris and sandals with a bunch of noisy children. Then there was a tired middle-aged woman unmistakably Chinese, a young man with dark curly hair and olive skin immersed in reading a book in Arab, a huge black youth, his eyes hidden behind sunglasses, his ears blocked by earphones, his jaws chewing violently and his feet in enormous boots moving to the silent rhythm that only he could hear. True, she reflected, the UK’s ethnic minority population is large and growing, at least in London.

«A little over half of the UK’s ethnic minority population is from the South Asian subcontinent — India, Pakistan and Bangladesh. A quarter are black with the remainder predominantly mixed race or Chinese» — she read on and reflected — «Well, it’s not not only a question of where the people come from ethnically. It’s basically the question of the natural balance of colours. Dark hues gradually ousting the light ones. So many young people in London wearing black. The majority of young girls dressed in black from head to heals, as if they all were attending a secret funeral. Very annoying». Tanya’s eyes intuitively started searching for some light patches in the predominantly dark palette of London underground.

North Acton. The doors opened letting in a tall white man in a grey suit with an elegant brief-case and a big umbrella. «Very smart», — noted Tanya as he took a seat opposite her. A bank manager? A successful businessman? In Russia men like that don’t travel by underground, they proudly drive Mercedes or Volvo cars. As the tall gentleman buried his face in «The Evening Standard» Tanya gave him another look: middle-aged, must be in his forties, fair hair with a red hue, a bit longuish, which gave to his basically businesslike image a slightly bucaneerish touch, freckled hands… «Freckles. Red hair and freckles. Must be Irish,» — thought Tanya and smiled remembering the cartoon. The man intercepted her scrutinizing look and gave her a quick warning smile. «It’s impolite to stare» — his cool grey eyes were saying. She smiled back apologetically and turned to the article she had been reading.

«Successful social integration bears a myriad of faces — education, tolerance, inter-marriage and entry to the public services and elite professions being the obvious. Today, Britain’s elite remains virtually impregnable to non-whites, and the only blacks and Asians in the palace of Westminster are still the catering and supporting stuff…»

True… Yet to her foreign eye the ethnic situation in Britain didn’t look so black, or better to say so hopelessly white: there were black news presenters on British TV. A markedly increased number of coloured students at British universities, not mentioning some districts of London turning completely dark. Take Southall, for instance. Besides, it wasn’t just the matter of ethnic tolerance and integration, it was something more delicate and complicated, something that had to do with the natural balance of colours. Perhaps, if English winter were whiter and snowier, the Brits wouldn’t mind having more blacks in their Parliament. Tanya smiled at such politically incorrect thought.

East Acton. The black youth in huge boots continued his silent dance, reminding a big marionette, whose master had forgotten to switch on the music. Tanya looked at his feet, performing some strange convulsive steps. «No, definitely he is not listening to Tchaikovsky», — she reflected. «Has he ever heard of Tchaikovsky?» — she wondered and closed her eyes, going back to one of her childhood memories. She, an eight year old girl then, her chestnut hair arranged beautifully in a plait with a blue ribbon, her white dress decorated with the blue belt, playing the white concert piano in the dining-room of Tchaikovsky’s house in Votkinsk — a small town in the Urals where the great composer was born. As one of the best pupils of the piano class she had been granted the honour to play the Tchaikovsky’s piano. It was the only white concert piano she had ever played, all the others were traditionally black. Tanya sighed and opened her eyes.

«White City» — the station board read. White City. White snow. It was like the word «white» itself had triggered the intricate mechanism of her memory, and in a moment her mind was carrying her back again to another far away picture of her childhood. White snow. Yes, that’s what she was subconsiously missing so much amidst grey and snowless London winter. She suddenly realised how hungry her eyes were for those gorgeously white snowfields she used to ski across as a child, She strained her memory trying to revive her favourite picture. Yes, that’s how it was. She was eight then, a little girl in a bulky fur coat — shuba, and big Russian snowboots «valenki» was making her way across the snowfield which separated the forest from the lake. Her feet went deep into snow as she walked to the edge of the lake, her tiny figure representing the only dark dot on the virginally white space, glistening luxuriously in the sunrays. She reached the lake and stopped enchanted, for at its edge the ice was absolutely transparent and she could easily see through it: some greenish-brown water plants, a pack of small fish moving lazily to and fro, air bubbles making funny pictures on their way up. She stepped cautiously on the ice. How queer. As if she were walking on the acquarium glass. She moved a bit further and her feet in valenki glided on the smooth ice surface. She made a few skating steps and laughed happily, the sound of her laughter carrying far in the air and breaking the winter silence. There was nobody around. She was alone in that dazzlingly white world, superb in its perfect purity, impeccable and wise. A snowy Princess walking around her white premises. She picked up a piece of ice and threw it up, the ice glistened brightly in the sun and fell breaking into a hundred of tine splinters. And then she saw it. Something that made her remember that day for the rest of her life — a bright colourful butterfly, its wings fluttering with yellow, orange and red, floated graciously in the air right in front of her nose. A painted lady! A feast of summer colours amidst white winter. (Actually it wasn’t winter, but spring, the 31st of March, but snow stays long in the Urals and butterflies appear very early provided the sun is warm enough). Tanya smiled at her memories. How far away that little girl seemed now from her present day grouwn up self.

«Snow White» — reflected the tall red-haired gentleman whom Tanya identified as Irish, casting a furtive glance at an attractive young woman sitting opposite him. «Yes, she looks exactly like Snow White, a well known character from a famous Disney cartoon film: rich chestnut hair, framing a high cheek-boned face with a healthy complexion, bright vivacious eyes and a smile flickering in the corners of her sensually carved lips. Even the cream coat she was wearing emphasized her whiteness against the predominantly dark palette of London underground. «What is she smiling at so dreamily?» — wondered David, for that was the name of the tall gentleman aho was looking at Tanya stealthily over the pages of «The Evening Standard». «One of the seven dwarfs? Or something in the paper she is holding in her hands? Very unlikely. She is reading «The Times» and there is hardly anything in «The Times» that could make one smile like this. If only I could read into her thoughts, if only it were that simple… Like with a computer: just press «enter» and you are there».

Tanya, for it was her whom David identified as Snowwhite, neatly folded the paper and put it on the seat by her side. Now her face acquired that special placid expression, serene and quiet, which is thought to be characteristic of the Slavs.

«She must be a foreigner», — reflected David. He couldn’t exactly say why, but there was an unmistakable air of foreignness about her. Romanian? Polish? Yugoslav? At least he could swear she wasn’t English.

Oxford Circus. Snowwhite stood up, leaving the paper on the seat and walked to the doors. As the doors opened she unexpectedly halted for a moment and looked back, flashing at David a bewitching smile. So quick. He didn’t even have the chance to smile back. He tried to follow Snowwhite with his eyes, but the huge black guy blocked his view, and in a second the multinational crowd of London underground swallowed up the young woman. Damn. Now he would never know why she had smiled at him like that. He felt really irritated. He wouldn’t have been so annoyed had Snowwhite’s smile been just a meaningless masque of politeness people in the West are so much used to. No, her smile was thoroughly meaningful, as if she wanted to tell him something, something really important, something like — «I know you wanted to ask me what I was dreaming about, and I would have certainly told you, but how could we break the rules of a civilised society? A strange man should not ask a strange woman what dreams she has just off hand…» Damn. Now he would never know. David sighed, reached for the paper that Snowwhite had left and began looking through it.

The crowd carried Tanya to change for the Northern line. Friday afternoon, rush hour, so many people on platform one waiting for the train. Tanya looked at an electronic information board: three minutes for the train, it said. How clever of the English to introduce such electronic boards that give useful information and advice. Don’t leave your bags unattended, for example. Thanks, she won’t. Her eye fell on the advertisement covering the wall of the tunnel. It looked like a clipping from an enormous newspaper. Something about child abuse and that any of us could be one of the poor kids. Another puzzle of the Western society: they discuss openly things which in Russia people prefer not to talk about. She strained her sight, trying to read small letters and involuntary moved to the very edge of the platform. What does it say? An eight year old girl raped by her stepfather? How disgusting! Poor kid.

«Next train approaching», showed the letters on the electronic board. Tanya never noticed that black guy in funny glasses and big boots who was passing by in a swinging walk. He brushed her with his shoulder only slightly but it was enough to send her slender body off balance. The next moment she was flying from the platform onto the rails right in front of the approaching train. It all happened in a fragment of a second. The cream coat turned red with a bloody mess as the young woman’s body was ruthlessly smashed against the front of the train. Tanya didn’t even have the time to realise what had happened for she died almost instantaneously. Her consiousness fizzled out with a curious sensation: she felt as if she was falling down the bottomless cellar like Alice in Wonderland, only the cellar she was falling through wasn’t dark but dazzlingly white, like that fantastic snowfield in her favourite childhood memory.

As David was looking through the paper Snowwhite had left his eye fell on a big cartoon: a black man sleeping on a bench with a bulldog by his side, the latter chewing ferociously the sign «No dogs, no Irish, no blacks». He grinned. Cute, as his American friends would put it, cute. So perhaps, that’s what made the young woman smile. Suddenly an exquisite fragrance reached his nostrils. What is it? Oh, the paper. The newspaper still kept the smell of Snowwhite’s perfume. He tried to discern what it was. Something fresh and natural, like freshly cut grass or watermelon, very pleasant. He felt the newspaper sheet with his fingers as if trying to absorb the warmth of the young woman’s touch still lingering to the smooth surface. Her skin must be also smooth, at least it looked like that.

David closed his eyes trying to evoke Snowwhite’s face in his memory, but the image somehow eluded him. He could see everything separately, like bits of a jigsaw puzzle: rich chestnut hair, bright vivacious eyes, sensually carved lips curved slightly at the corners as she smiled at him. Yet he failed to put these pieces together. Damn. Snowwhite kept eluding him. As a highly qualified specialist in computer graphics David boasted an excellent visual memory, so he made another effort straining his inner sight. Gradually the blurred contours of Snowwhite’s face transformed into a strange vision: a vast expanse of the white snowfield glistening brightly in the rays of the winter sun. David saw himself walking across this field from the edge of the forest to the lake, his feet going deep into snow. The white snow glistened so brightly that it nearly dazzled him. Suddenly he saw a butterfly, a painted lady, it’s wings fluttering in the air with yellow, orange and red, floating right before his nose. A feast of summer colours amidst perfectly white winter.

The strange vision was so real that it made him start. David opened his eyes. What was it? A compensation for an increasing whitelessness of today’s world? A Snowwhite’s secret message that she tried to send him with her smile? He intuitively felt that the strange white vision was somehow related to the attractive woman he had just met. Snowwhite. So that’s what she meant giving him that special smile. Yet he couldn’t be sure, for how could one be sure about things like that? Nonsense. He must have overworked at a computer, just too tired after a hard week of designing virtual reality.

Totenham Court Road. David stood up and still puzzled by the strange vision of the white snowfield that had definitely nothing to do with his personal experience, walked out of the train mingling with the multinational crowd. «Mind the gap» — a polite voice of London underground said.

Примечания

1

От английского «ice» — лед.

Content

Полёт фантазии, фантазии в полёте
Таня Д. Дэвис

Предисловие

Полет фантазии, или фантазии в полете

Крым наш

When I am 64. История в стиле джаз

Убийство поросенка Фунтика

Дурная русалка

Картофельный стриптиз

Ален Делон с третьего курса

Мечта за 350 долларов

Гей

Измена

«Будь харошим или умри»

Hello, I am from the Soviet Union

Арахнофобия

Утонуть в Байкале — большая честь

Скромное обаяние шаманизма

Моя любовь хранит тебя

Ну и пусть

Национальный вопрос

Первичные половые признаки

Кошатница

Подарки судьбы

Монтенегро, монтенегр

Как звучит иностранная речь

Моцарт. Фантазия ре минор

Любовь к английскому

Mr English

Human Soul Travelers’ Club

Mind the Gap

Примечания