Полет на Плутон

Катя Саргаева

© Катя Саргаева, 2018

ISBN 978-5-4493-1593-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

.

Не всем желаниям сбыться суждено

И что бы мы порой не говорили

Из всех желаний вечное — одно:

Мы так хотим порой, чтоб нас любили!

За глупость или мудрость, всё равно!

За то, что мы горим или остыли,

За то, что просто дождь стучит в окно…

Желаю Вам, чтоб Вас всегда любили!

.

Одиночество это болезнь века. Нет, не века, это болезнь всех времен. От нее есть лекарство — это любовь. Мы наивно полагаем что чужая любовь, но нет. Своя. К себе. Далеко не все об этом знают, потому что (и снова эта пресловутая фраза) нас не учили этому в школе. Нас вообще этому нигде не учили. Риту тоже не учили. Ученье свет, а неученье тьма. Тьма нашей души, невежество сознания. Прогуляйся со мной читатель в ночь, во тьму обычной жизни, без философии, учений, исканий. В жизнь, в которой мы так хотим чтоб нас любили.

Часть первая

Рита

1

— Ритка поднимайся! Уходим. Бегом давай! Рюкзак не забудь, а то будешь опять в пижаме неделю сидеть.

Я вскочила с постели, достала из-под кровати ботинки, обулась, какой-то дядька кинул мне куртку. Я надела на себя рюкзак и стала возле входной двери.

Я еще ощущала снег в ладонях и мороз на щеках, потому что во сне я играла в снежки со своим приятелем Сашкой Щегловым, мама всегда смеялась над его фамилией. Наша-то фамилия о-го-го, Романовы — царская. Только тогда я еще не знала, что всех Романовых расстреляли как картонных зайцев в тире. «Гордись, дура, и замуж выйдешь, фамилии не меняй, прибью!» говорила мама. А Сашка Щеглов был мне почти другом, а не приятелем. Просто мама говорила, что друзей у меня быть не должно. Друзья — это те люди с которыми ты делишься, и не бутербродом или футболкой, а своей жизнью и своими чувствами. А та жизнь, которую вела моя мама, а соответственно и я, не предусматривала рассказов о жизни. О чувствах можно, но о них сложно говорить не упоминая событий. А о них как раз таки и следовало помалкивать.

На этом месте мы пробыли восемь месяцев, и лишь поэтому я успела обзавестись приятелем. Тогда мне было шесть лет. Несмотря на длительность пребывания в нашем очередном жилище я на автомате собралась меньше чем за минуту, и стояла у двери готовая к «отходу». Команду «уходим» я знала лучше дрессированной собаки. Чаще всего я слышала ее как тогда, среди ночи. А дальше все как всегда. «Ритка, иди на улицу, садись в машину, там дядьки, не бойся они свои» командует мама. Я выхожу из подъезда или дома, в зависимости то того где мы на тот момент живем, сажусь в машину к дядькам. Иногда они прячут пистолеты, чтобы меня не пугать, хотя я их совсем не боюсь. Иногда один из всегда меняющихся дядек достает из кармана конфету и отворачивает меня от окна, чтобы я не видела взрыва, который устроит мама в нашем уже бывшем жилище. Следов оставлять нельзя, а то плохие дядьки менты, или чего хуже, дядьки, которых мама кинула, найдут нас, а этого никак нельзя допустить.

— Ну что они нам сделают, убьют что ли? — спрашивала я маму.

— Могут, но это в лучшем случае.

— Что может быть хуже смерти?

— Много чего, малой. Не задавай глупых вопросов.

Для меня они не были глупыми, я никак не могла понять от чего мы всю жизнь бежим, и главное куда. Ведь должен быть пункт назначения. Иначе к чему тогда вся эта беготня? Пусть тогда уже убьют. Все лучше чем не иметь друзей. Почему-то я никогда не боялась смерти, ни маленькая, ни сейчас. Мне не понять почему люди так держатся за жизнь. Что в ней такого всепревозмогающего? В ходе своей жизни я узнала что даже в плохих обстоятельствах жизнь может быть дурманяще-великолепной. Но даже в те моменты не хваталась за нее.

Бывало, что после взрыва, на который сердобольный дядька с конфетой не дал мне посмотреть (а я, к слову, любила мамины фаершоу) за нами гналась другая машина. Тогда дядькам было не до моих гипотетических душевных травм и они смело доставали пистолеты или автоматы и стреляли по гонящейся за нами машине. Однажды, когда другая машина была близко, я видела как разрывается человеческий череп от какой-то специальной бронебойной пули. Я не плакала, не кричала, у меня не было нормальной детской реакции на подобную картину. Я впала в ступор. Я ничего не чувствовала, перестала слышать, я просто смотрела на человека без головы, на рваный край шеи и осколок челюсти, на конвульсивно подергивающуюся правую руку. Я видела это даже когда за нами уже никто не гнался, и машина противника осталась далеко позади, потому что без головы продолжать погоню сложно. Я видела это однажды и во сне. Как добрый «свой» дядька с конфетой разнес бронебойной пулей череп Сашки Щеглова, а я присыпала ее снегом, но снег быстро напитался Сашкиной кровью и стал красным. Тогда я присыпала еще, но снег все равно краснел на глазах. Я все сыпала и сыпала снег, уже и самого Сашку засыпала, а снег все краснел. Тогда я села рядом и начала надрывно плакать, не потому что у моего почти друга больше нет головы, и оттого он умер, а потому что мне никак не удавалось засыпать снегом это проклятое кровавое пятно.

Сейчас погони не было. Мама выбежала из дома и с командой «трогай» прыгнула в машину. Я смотрела в окно, и видела как железный петух, вертящийся на крыше дома, от взрыва взлетел в космос. Машина ревя мотором рвалась в ночь. Минут через десять мама обернулась назад и кинула на меня взгляд.

— Ритка, ты тут?

Я ничего не ответила и уставилась в окно. Иногда мне казалось, что она хочет забыть меня в очередном месте отхода.

Мы долго ехали и я заснула. Мы ехали еще бесконечно долго. Когда тайными разбитыми дорогами мы пересекли границу Грузии, мама сказала мне что больше я не Ритка, а Марина Волкова, а она Тамара Волкова, моя тетка.

— Запомнила? Марина Волкова. Повтори.

— Я Марина Волкова, ты Тамара, моя тетка, сестра моего умершего отца. Сюда мы приехали к дальним родственникам. Ты швея, я сирота. Я все помню, мам.

— Не мамкай! Я тетя, не мама! Поняла? — крикнула мама, больно схватив меня за запястье, — и не дуй губы, я между прочим ради тебя это делаю. Чтобы ты смогла в школу пойти как все нормальные дети. Про нормальность помнишь? — уже более спокойным тоном спросила мама.

— Да, я нормальный ребенок, жила в Воронеже, ходила в детский сад, — я задумалась, — а если меня кто-нибудь спросит про детский сад? Я ведь не знаю что это такое и чем там дети занимаются.

— Мы же с тобой смотрели на детский сад. Помнишь, там павильоны, где дети играют и грибки всякие, песочницы. Спят они там жрут и играют, — мама задумалась. — Ничего не говори если спросят, говори что не помнишь. Только не придумывай историй, если не знаешь что ответить говори что не помнишь. Что у тебя после смерти родителей амнезия. Поняла?

— Амне что?

— Амнезия. Это когда человек не помнит нихрена, провалы в памяти.

— Ладно.

— И никаких друзей! Ты туда учиться идешь, а не друзей заводить.

— Я думала, что у нормальных детей есть друзья, — разочарованно сказала я.

— Как бы да, но ты как бы не совсем нормальный ребенок, полунормальный, понимаешь? Играла с куклами, а не с мамиными пистолетами, смотрела мультики по телевизору, а не за соседями по тепловизору, и что такое кокаин и ЛСД не знаешь, в этом твоя нормальность, — мама закурила очередную сигарету. — Ладно, Вахтанг найдет тебе такого же как ты ненормального ребенка, который тоже с ножами и автоматами. Будет у тебя друг. Только о нем другим нельзя будет рассказывать. Но зато один целый друг. Настоящий. С которым можно и о жизни и о чувствах.

Я погрузилась в мечтания. В обещанного друга которого найдет какой-то Вахтанг я не верила, мама очень редко выполняла обещания. Я мечтала о том, что было бы если бы я была нормальным ребенком. Наверняка тогда я ходила бы в детский сад! Спала бы, жрала бы и играла бы. Что может быть лучше чем быть нормальным ребенком и ходить в садик? Мама сказала что дети не любят садик. Дураки они полные.

Мы прожили в Тбилиси целых два года. Вахтанг устроил меня в русскую школу, я хорошо помню свой первый день там. Я очень боялась, что меня начнут расспрашивать о садике, в который я не ходила, но все обошлось. Никогда раньше вокруг меня не было столько людей одновременно, а тем более детей. Они просто подходили ко мне и о чем-то со мной заговаривали, что-то показывали или рассказывали. А потом так же спокойно отходили от меня и подходили к другим, все так же спокойно заводя разговор. Для меня все было в новинку и все было дико. Мой социум состоял из мамы, периодически меняющихся ее мужиков, дядек, которые куда-то нас увозили во время отхода и очень редких моих «нянек». Из всех этих людей неизменной была только мама, да и ее я видела не каждый день.

Мы жили в частном доме на окраине Тбилиси, с нами жил Вахтанг, по непонятной для меня причине у него была кличка Жора. Я помнила наизусть многие реплики из любимого фильма, так Георгий Иванович, он же Гога, он же Гоша, он же Юрий, он же Гора, он же Жора превратился в Гогу. Вахтанг был незнакомым мне дядькой со странным акцентом, а Гога стал моим таким долгожданным и наверное единственным в жизни другом.

Сначала мы с мамой жили вдвоем, а потом, недели через две, однажды утром я увидела совершенно голого под кухонным фартуком и жутко волосатого Вахтанга. Он пек мне блинчики и растерялся когда меня увидел. Я спокойно села за стол. Подобная картина для меня была не в новинку, ну только с той разницей, что предыдущие мужики не готовили, и не надевали на себя фартук.

Вахтанг обернулся ниже пояса кухонным полотенцем, чтобы не сверкать своей голой задницей, и поставил передо мной тарелку со стройной стопкой тончайших блинчиков и банку сметаны.

— Чай будешь? — спросил он меня, — настоящий, грузинский, — он сделал ударение на последнее слово так, будто Грузия была исторической родиной чая.

Я кивнула головой. Вахтанг поставил чайник, и вышел из кухни. Через две минуты вернулся одетый, налил две огромные чашки чая и сел рядом со мной на стул.

— Я считаю, что нам с тобой нужно как следует познакомиться и подружиться, — с улыбкой говорил Вахтанг, пока я запихивала в рот очередной блинчик. — Мы с твоей мамой, — он запнулся, подбирая правильные и доступные для моего понимания слова.

— Спите вместе, — помогла я ему, — я уже поняла. Если какой-то мужик разгуливает голым, значит он спит с мамой, так мне кто-то сказал. Я бы тоже с ней спала, но она не разрешает, — грустно добавила я.

— Да, — Вахтанг был явно растерян, — именно поэтому я считаю, что нам с тобой нужно подружиться, мне бы этого хотелось. Что скажешь?

— Зачем? — удивленно спросила я.

Я искренне не понимала зачем ему со мной дружиться. Да и от слова дружба меня кидало в дрожь, потому что мама не будет жалеть подзатыльников, если я вдруг обзаведусь другом.

— Потому что мы с твоей мамой близкие друг другу люди, и я хочу участвовать и в твоей жизни. Хочу делать с тобой уроки, вместе ходить за грибами, кататься на велосипеде, играть в снежки.

Он говорил очень искренне, и смотрел на меня с нескрываемой жалостью.

— Никто из тех, кто раньше спал с мамой не хотел со мной дружиться. И она не разрешит.

Я уставилась в чашку с чаем и стала усиленно дуть в нее, хотя чай уже не был горячим. Я боялась даже подумать о том, что со мной кто-то может делать уроки, ходить за грибами, кататься на велосипеде и играть в снежки. Я боялась даже мечтать о таких простых для нормального ребенка вещах.

— Мама разрешит, потому что со мной можно обо всем говорить. Если мне не веришь, спроси у нее сама, когда она вернется.

— А когда мы отсюда уедем, ты поедешь с нами?

— Я думаю, что вы отсюда не уедете, — уверенно сказал Вахтанг.

Я засмеялась. Маленькая шестилетняя девочка ничего в жизни не знала так хорошо, как то, что на одном месте долго оставаться нельзя.

— Нас же найдут и убьют, ты что не знаешь? — совершенно искреннее спросила я.

Вахтанг встал со стула и взял меня на руки. Он так крепко прижимал меня к себе, что мне стало больно.

— Ты меня раздавишь, — тихо сказала я.

Меня никогда вот так никто не обнимал, и я вдруг поняла, что мне не хочется что бы он меня отпускал, пусть даже и больно.

— А мама точно разрешит нам дружить?

— Точно. Моему слову можешь верить, я же грузин.

— А почему грузинам можно верить?

— Не знаю, просто мы другой народ. Даже если бы я не был грузином, знай, тебя я никогда не обману, я тебе обещаю.

И он никогда меня не обманывал.

Мама уехала куда-то на целый день, и весь его мы провели с Вахтангом вместе. Был конец августа, и мы ездили на Тбилисское водохранилище. Оно было таким огромным и мне показалось, что это море. Но Вахтанг сказал, что это не море, но оно тут недалеко, и он обязательно свозит меня туда как-нибудь на выходные, пока не холодно. С нами был его друг Давид, он называл Вахтанга Жорой, и тогда он для меня навсегда превратился в Гогу. Он был не против, и больше я никогда не называла его Вахтангом.

Гога с Давидом жарили шашлыки и пили коньяк, пили правда совсем немного, как говорил Давид — для аппетита. Гога учил меня плавать, и сказал, что не повезет меня на море пока я не научусь.

— Тем, кто не умеет плавать на море делать нечего.

— Если не плавать, то хотя бы на пальмы посмотреть можно?

— Ты никогда не видела пальм, дэдико?[1]

— Нет. Зато я видела пихту в Якутии! Она такая высокая, что врезается прямо в облако!

— Мой бедный малыш, мы прямо на этих выходных поедем на море!

— Я же еще не научилась плавать. И мама не разрешит, — сказала я надув губы.

— Она тебе хоть что-то разрешает? — спросил Давид.

Я посмотрела на него с недоверием, с ним ведь мама не спит, а значит и дружить с ним нельзя. Надо помалкивать.

Когда солнце село мы вернулись домой. Мамы еще не было.

— Чем займемся, дэ? — спросил меня Гога.

— Не знаю. За соседями подсматривать не надо, эту муку в мешочки тоже рассыпать не надо. Можно сидеть и смотреть в окно, а можно смотреть телевизор, правда здесь телевизор не говорит по-русски, а в окне очень красиво. Здесь такие необычные дома!

Гога засмеялся и сказал, что надо подключить кабельное, чтобы телевизор говорил по-русски. У меня был диск с любимым фильмом «Москва слезам не верит» и мы смотрели его. Гога усадил меня к себе на колени, и я смирно сидела, хотя мне было не очень удобно. Гога был худой и костлявый, при этом очень высокий, и очень волосатый, я никогда раньше не видела таких мохнатых людей. Он говорил, что настоящий мужик должен быть волосатый, все грузины такие. Я знала фильм наизусть, и потому почти не смотрела его. Мне было хорошо, хоть и не очень удобно, просто сидеть на коленях у костлявого Гоги, уткнувшись щекой в его мохнатую грудь, от которой пахло костром.

— Мне можно дружить с Гогой? — спросила я маму, когда та вернулась.

— С каким еще Гогой? С Вахтангом что ли? Ааа, он же Гога, он же Жора, поняла, — мама улыбнулась, — да, с ним можно, даже с Давидом можно.

Меня отправили спать, мама с Гогой остались на кухне и пили оставшийся коньяк. Я слышала как они ругаются, но не могла разобрать из-за чего. Ну вот, подумала я, сейчас и он уйдет. Все кто спят с мамой сначала ругаются, а потом их больше не видно. Ну что ж, переживу. Вот бы он успел свозить меня на море! И тут в моей груди что-то сжалось. Мне не хотелось что бы он уходил. Пусть даже не везет меня на море, но пусть останется. Я встала с кровати и направилась в кухню, я знала, что получу пинка за это от мамы, но я должна была сделать что-то, что бы Гога остался.

— Зачем ты ее вообще родила? — кричал Гога маме, — лучше сделала бы аборт. Такая жизнь не для детей!

— Я думала, что она сделает меня счастливой, — неожиданно спокойно ответила мама, и я остановилась в темном коридоре перед дверью в кухню.

— А разве не делает? — удивился Гога.

— Нет. Я не люблю ее. Люблю, но не так как должна любить мать своего ребенка. Ты все равно не поймешь, — мама села на стул и заплакала.

— Ты просто не знаешь нормальной жизни, — говорил Гога, обнимая маму, — тебе надо остановиться. Давай бросим все это дерьмо и уедем куда-нибудь, денег на три жизни хватит. Давай хотя бы попробуем.

Мама продолжала молча плакать. Я вернулась в кровать, почему-то мне показалось, что Гога не уйдет. Он был не такой как другие.

Однажды, когда мы жили в Якутии, пока я болела со мной сидела тетя Света, мама Сашки Щеглова. Она читала мне одну книгу, сказала, что она называется Библия. Она рассказала мне о боге. Приученная с самого мальства никому не верить я и была очень недоверчивой. Я тогда подумала, что наверное все это выдумки про бога. Ведь как можно верить в то, чего ты не видел? Но тетя Света верила. Она меня не обманывала, она и правда верила, это было видно по ней. Она говорила, что Господь нас всех любит, всех спасет, все нам простит, примет нас любыми, нам только и надо что покаяться в совершенных грехах и не совершать новых, вести добродетельную и праведную жизнь. Сегодня Гога с Давидом тоже не один раз упомянули бога, между делом, и я спросила их, верят ли они в этого самого бога. Давид сказал, что грузины вообще религиозный народ, и что в бога надо верить, потому что без веры жить очень трудно.

Я лежала в кровати с головой укрывшись одеялом, и решила поговорить с богом. Даже если его не существует, или он меня не услышит, от меня ведь не убудет. А вдруг он и правда есть? Тогда ведь можно просить у него всякие разные вещи. Например, попросить его, что бы Гога не уходил. И я начала просить. Во время своей «молитвы» я так сильно хотела, что бы он остался. В тот момент я хотела этого больше всего на свете. Я сказала богу, что если он выполнит эту мою просьбу, то я торжественно обещаю в него верить и вести праведную жизнь.

Следующим утром Гога жарил сырники, уже одетый.

— Ты сказал, что не будешь меня обманывать, если я спрошу, ты ответишь мне честно?

— Конечно дэдико, я же пообещал.

— Ты уйдешь от мамы?

Гога опять растерялся, но уже начал привыкать к тому, что я задаю вроде бы и простые, но с тем же очень сложные вопросы. Он отставил сковороду с недожаренными сырниками на другую конфорку и сел рядом со мной. Мама никогда так не делала, она никогда не прерывала своего занятия разговаривая со мной, даже если разговор был о чем-то важном, как сейчас.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Вы вчера ругались, и обычно все ругаются, а потом уходят.

— Я много лет знаю твою маму, я знал ее еще до тебя. Я люблю ее, всегда любил, и всегда буду любить, и поэтому не уйду. Тем более ей нужна помощь с тобой.

— По-моему я и так не доставляю ей особых хлопот.

— Это правда, ты очень послушная девочка, ты умница дэдико. Просто она не умеет быть мамой. Надеюсь, что хоть у меня получится быть папой. Ты хотела бы, что бы я был твоим папой? Мама разрешит, это точно.

Я кивнула головой и закрыла глаза. В тот момент я принесла богу клятву верить в него и вести праведную жизнь.

— Ты можешь отвести меня в церковь? — спросила я, открыв глаза.

— Конечно дэ. Мама водила тебя раньше в церковь?

— Нет. Она наверное не знает, что там живет бог. Я хочу сходить к нему в гости.

— Знаешь, наша религия немного отличается от вашей. Нет, религия одинаковая, сама церковь немного другая, но это неважно, бог ведь везде один. Но в доме у бога, в церкви, есть свои правила поведения, я тебя научу. Давай сейчас позавтракаем и сходим в монастырь, здесь недалеко есть.

Монастырь был старинным и очень красивым. Я никогда не видела что бы картины рисовали прямо на стенах, Гога посмеялся надо мной и сказал, что это не картины, а фрески, и что изображены здесь святые. Он научил меня креститься, ставить свечки и даже русской молитве Отче наш. Я поблагодарила бога за то, что он меня услышал, да и за то, что он вообще существует, но сказала, что в гости приходить буду редко. Мне не понравились церковные устои, они отвлекали меня от главного. Тетя Света говорила, что в храме чувствуешь присутствие бога, и мне очень хотелось это ощутить, но я все время боялась, что сделаю что-то не так и уже рада не была, что пришла туда.

— Гога, а для того чтобы верить в бога обязательно нужно ходить в церковь?

— Нет, для веры нужна только вера.

В ближайшую пятницу я проснулась под утро от того, что Гога взял меня на руки.

— Нам что надо уходить? — сонно спросила я, — скажи что ты поедешь с нами.

— Нет, мы едем в Батуми, на море, я же тебе обещал, — Гога положил меня на заднее сиденье автомобиля, укрыл легким одеялом и поцеловал в лоб. — Спи дэдико, а когда проснешься мы будем уже на море.

Я взяла его большую ладонь и прижала ее к своей щеке. Через пять секунд я снова провалилась в сон. Проснулась я от звука голосов, мама с Гогой говорили негромко, но этого было достаточно для того чтобы я проснулась, у меня всегда был чуткий сон.

— Я правда пыталась, — говорила мама, — я всеми силами пыталась ее полюбить. И знаешь, я даже любила ее, первый год точно. А потом она изменилась, она начала меня передразнивать. Она все за мной повторяла. Однажды она накричала матом на моего бывшего. Мы с ним поссорились, он собрал манатки и почти ушел. Ритка загородила собой входную дверь и начала орать какой он мудак, и что это он меня не достоин, и все в этом духе. Он отпихнул ее и вышел. Я тогда себя со стороны увидела, потому что она повторяла за мной. Я в каком-то журнале читала, что маленькие дети копируют всех из своего окружения, а в ее окружении постоянно была только я. Ей тогда года два с половиной было. Знаешь как это ужасно? Это как в кривое зеркало смотреться. Она настолько хорошо меня копировала, что я, ненавидя себя, возненавидела ее.

Мама заплакала. Она часто плакала в последнее время. Однажды я спросила почему она плачет, и она закричала, что из-за меня, что я виновата во всех ее бедах. После этого я делала вид, что не замечаю маминых слез, хотя мне всегда хотелось обнять ее, пожалеть, и спросить на какое место надо подуть, чтобы перестало болеть.

— Так в чем ее вина? — спросил Гога.

— Ни в чем, ее — ни в чем. Я плохая мать, а она своим присутствием каждую секунду напоминает мне об этом.

— Так может, стоит измениться?

— В том-то и дело, я не хочу меняться. Я себя устраиваю, а она не стоит того чтобы я ради нее менялась!

— Из твоих слов выходит, что не ради нее, а ради себя.

— Не хочу. Ничего не хочу. Я просто хочу быть счастливой. С тобой я счастлива, — мама повернулась к Гоге и погладила его по щеке. — И Ритка в тебя смотри как вцепилась, может ей просто не хватает отца.

— Ты кстати так и не сказала кто ее отец.

— Не хочу. Ты перестанешь меня любить.

— Ты столько в жизни дерьма натворила, и я все равно люблю тебя. Так что валяй, одним дерьмом больше, одним меньше, невелика разница. Так кто ее отец?

— Не знаю, — мама приоткрыла окошко и закурила, — не знаю я кто ее отец. Я даже не помню, что спала с кем-то, прямо мать его непорочное зачатие. У меня тогда никого не было. Если сводить сроки с дикой попойкой, на которой я могла напиться до беспамятства и забыть что с кем-то переспала, то это был новый год. Я мало помню, и людей тех почти не знала. Меня пригласил один мужик, у нас с ним тогда были дела. Я вообще не сразу поняла что беременна, и верить в это отказывалась. Мне врач на УЗИ тычет в экран и говорит что это мой ребенок, а я смотрю на экран и все равно ей не верю. Я не верила даже когда живот начал расти. Только когда она начала шевелиться до меня дошло, что это не шутка. Вот такая я блядина, можешь не любить меня.

Мама отвернулась от Гоги и уставилась в окно, а он как засмеется. Он смеялся так, что остановил машину, даже мама потом уже начала смеяться. Я решила, что могу сделать вид, что проснулась от их смеха, потому что уже хотела в туалет.

На море было замечательно, и те три дня, которые мы там провели втроем, как настоящая семья навсегда остались в моей памяти.

Гога накупил мне всякой православной литературы и учил читать. Увидев в этих книжках слова «непорочное зачатие» я вспомнила, что и мама назвала так мое появление на этот свет. Не имеет значения то, что тогда я не понимала, что в мамином рассказе это был сарказм, моя вера стала еще крепче.

Чтение было моим единственным навыком с которым я пришла в школу. Все остальное давалось мне тяжело. Дома со мной никто не занимался, а на уроках я сидела на последней парте как мышь в траве. Я не задавала вопросов чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Когда Гога был дома он всегда делал со мной уроки, но дома он стал бывать редко. Мама как всегда где-то пропадала и девяносто процентов времени я проводила в гордом одиночестве. Я честно пыталась складывать два плюс два, и у меня честно получалось пять. Тогда я писала буквы в прописях, это у меня получалось, благодаря тому, что я потратила на это уйму времени, которое мне больше некуда было деть, сейчас у меня красивый каллиграфический почерк. Позже, когда я хорошо научилась читать я пачками поглощала книги. Я читала все подряд, кроме учебников. Я отношусь к той категории людей, которым нужен учитель, человек, который все расскажет и покажет. Только тогда, читая пройденное в учебнике, я могу понимать, о чем идет речь. Если мне предварительно все не разжевали, то я не понимаю и слова из того, что читаю.

Однажды я спросила у Гоги куда он так часто и надолго стал уходить.

— Помнишь, я обещал никогда тебя не обманывать?

— Помню, и пока еще не обманул.

— Так вот, если ты настаиваешь что бы я тебе ответил, я отвечу. Но, вот какая вещь, ты понимаешь, что мой ответ может тебе не понравиться?

— Нет. Я никогда об этом не думала.

— А ты подумай. Это важный вопрос, на который мне не хотелось бы тебе отвечать, потому что я уверен, что ответ тебе не понравится. Именно поэтому люди иногда обманывают друг друга, чтобы не огорчать любимых. И на будущее, задавай вопрос только тогда, когда будешь готова услышать любой ответ, а не только тот, который тебя устроит.

— Ты делаешь что-то плохое, когда тебя нет дома?

— Это сложный вопрос. С точки зрения закона да. Но я сам считаю, что я занимаюсь благим делом.

Гога сидел на диване, и я забралась к нему на колени.

— Мне все равно плохие ты делаешь вещи или хорошие, когда тебя нет дома. Я все равно люблю тебя, и когда ты дома здесь все становится хорошо. Даже мама не плачет. Но если ты не хочешь говорить, то я тебе верю.

— Дэдико-дэдико, как же я жил без тебя столько лет? — сказал Гога, целуя меня в лоб.

В июле 2002 года поздно вечером к нам пришел Давид, он был весь в крови, дошел до кухни и рухнул на пол. Благо и мама и Гога были дома. Гога задрал рубашку Давида, и я увидела несколько ран от пуль на его животе. Изо рта Давида текла кровь. Они с Гогой о чем-то говорили по-грузински. Потом Давид умер. Меня потрясло это происшествие. Никогда раньше не умирал кто-то из моих близких, потому что близких быть не должно, и привязываться ни к кому нельзя.

Мама кричала на Гогу, кричала, что и его убьют из-за того, что он влез в эти революционные дела, и теперь мы все под угрозой из-за него.

— Мы должны уехать, — говорила мама, чуть успокоившись, пока я плакала, прижимаясь к остывающему телу Давида. — Надо ехать, Вахтанг! Революции и так быть, все давно подготовлено, там и без тебя обойдутся. А я без тебя не обойдусь! Ритка без тебя не обойдется! — мама начала плакать и бить кулаками Гогу по груди. — Я и так девять лет тебя из тюрьмы ждала! Ты не можешь сейчас просто помереть, слышишь меня? Мы должны уехать!

Гога обнял маму и растерянно смотрел на меня.

— Хорошо, мы уедем.

2

Мы уехали назад в Россию, и все вернулось на круги своя. Следующие пять лет мы прожили в бесконечном побеге, я все так же не понимала от кого и куда. Мы не были на одном месте больше полугода. Спустя несколько лет для меня уже стало обыденностью, когда меня представляли в новой школе новому классу. Имена у меня тоже были новые.

— Дети, знакомьтесь, это Капустина Лена, наша новая ученица.

Дети, знакомьтесь, это Маслова Таня. Абрамцева Оля. Трифонова Наташа. Романова Рита, да, иногда я была под своим настоящим именем. Волкова Марина. Иванова Настя. Витюхина Лиля. И так далее. У меня была куча документов с разными именами.

Училась я все хуже, между школами много пропускала. В пятом классе меня оставили на второй год, а один год я вообще в школу не ходила, так как мы почти полгода скрывались в Бурятии. В школе я вела себя обособленно, и всем казалась дикой, никто особо не стремился со мной общаться. По сути, я и была дикой. Единственным человеком, который всегда был готов поговорить со мной, сделать что-то вместе, придумать какое-то развлечение был Гога. Но постепенно и он отходил от меня. Они с мамой все чаще стали засиживаться на кухне по вечерам за бутылкой коньяка. Все чаще ссорились. Потом начало доходить до драк. Когда я впервые увидела, как Гога ударил маму я глазам своим не поверила. Протрезвев, он слезно просил прощения и обещал, что это больше никогда не повторится. Но это повторилось, и продолжало повторяться. В какой-то степени я даже понимала Гогу, и не понимала, как он вообще все это терпит. Мама, что говорится, выносила ему мозг, а приложившись к бутылке делала это активнее и весь яд выливала на Гогу. Он был виноват во всех возможных грехах. Он спокойно все выслушивал, потом не выдерживал и начинал отвечать, потом мама сама начинала кидаться на него с кулаками, он отвечал.

Поначалу после скандалов, когда они еще были редкостью, я боялась что Гога уйдет. Я закрывала глаза и представляла, что передо мной сидит бог. Почему-то он представлялся мне в виде Зевса, увиденного мною в каком-то мультике. Я просила, что бы он оставил Гогу, обещала сделать что угодно, лишь бы он остался. Однажды Гога все же ушел. Мне было десять лет. Тогда впервые бог «отказал» мне. Я взяла платок и пошла в церковь, которая была через дорогу от нашего дома. Там я стояла и плакала у иконы совершенно неизвестного мне святого. Про себя я повторяла лишь одну фразу «Господи, пожалуйста, оставь Гогу». Ко мне подошел батюшка, он спросил почему я плачу. Не разговаривать с незнакомцами, кем бы они ни были — это неизменное правило от мамы. Я не сказала ни слова и даже перестала плакать. Тогда он спросил крещенная ли я. Я помотала головой, нет мол, и ушла. Я вышла из церкви и села на лавку под деревом.

— Хочешь, я покрещусь? — тихо вслух спросила я, глядя на купол церкви.

В этот момент зазвонили колокола. Час дня, колокола всегда звонят в это время, я знала это, но в тот момент восприняла как знак и ответ бога. Вечером Гога пришел за остатками своих вещей. Я кинулась к нему.

— Я тебя больше не увижу? — спросила я, крепко обнимая его за шею.

От Гоги пахло табачным дымом, этот запах всегда ассоциировался у меня с ним. Тут до меня дошло, что я сейчас навсегда потеряю его. У меня внутри что-то оборвалось, бог меня бросил, Гога сейчас тоже бросит. Я вцепилась в его шею и рыдала так, как никогда в жизни. До того момента мне еще никогда не было так больно. Я думала, что я умру, если отпущу его. Гога взял меня на руки и сел со мной на диван.

— Конечно увидишь, что ты такое говоришь! Не плачь моя маленькая, не плачь, — повторял он.

Спустя какое-то время во мне не осталось слез и я ослабила хватку, на шее у Гоги остались красные следы от моих рук.

— Я хочу покреститься, но я не знаю как. Ты мне поможешь? Мама сказала, что я ерундой всякой занимаюсь, и ноги ее в церкви не будет, потому что бога нет, а я верю во всякую чушь.

— Конечно Рита. Я завтра схожу в церковь и узнаю по каким дням у них проходит крещение.

Теперь Гога очень редко называл меня дэдико, теперь он называл меня почти всегда по имени, говорил, что я уже большая девочка, и должна к этому привыкать. Позже мне позвонила мама и сказала, что сегодня не придет домой, и что бы я ее не ждала.

— Мама сказала, что придет завтра, а может и послезавтра. Пожалуйста, не уходи, останься сегодня ночевать здесь, — жалобно сказала я Гоге.

В моих глазах стояли слезы, видимо он боялся, что я снова расплачусь и сказал что останется. Было семь часов вечера, в Тбилиси мы с Гогой всегда ужинали в семь, если оставались одни.

— Давай поужинаем? — предложил Гога.

Я кивнула головой и открыла холодильник. В нем было пусто.

— Так Рита, ты уже большая девочка, и пора бы тебе научиться готовить. Одевайся, пойдем в магазин, а потом мы что-нибудь приготовим, хорошо? — сказал Гога, закрывая дверцу холодильника.

Он оглянулся, в кухне меня не было, вышел в коридор. Я стояла возле двери обутая и с сумкой на плече. Эту сумку мне недавно принес Гога, я же уже большая девочка, а значит у меня должна быть взрослая женская сумочка. Внутри нее было пусто, но это было неважно. Главное что была сумка, и что сегодня Гога не уйдет, и будет как раньше делать со мной что-то. В магазин — так в магазин, готовить — так готовить, мне было все равно что делать, главное, что делали мы с ним это что-то вместе.

Мы сварили харчо и сделали чанахи, также сделали хачапури, правда из готового теста, и Гога сказал, что это не то, тесто надо делать самому.

— Может ты передумаешь уходить? — спросила я осторожно.

— Ты не представляешь, как тяжело далось мне это решение. Я люблю твою маму больше всего на свете, и тебя тоже очень сильно люблю. Но я многое понял, эта жизнь не для меня. Твоя мать тянет меня на дно, я боюсь, что мы очень плохо кончим.

Я не понимала какая «эта» жизнь не для него. Разве вообще существует другая жизнь? Но спрашивать об этом не стала.

— Забери меня с собой, пожалуйста. Я не нужна маме, и так всем будет лучше.

— Я поговорю об этом с ней, — ответил Гога после некоторого молчания, — пока обещать ничего не буду.

Утром я проснулась от охов-вздохов, так я называла звуки, которые издает мама, закрываясь в комнате с каким-либо мужиком. Она никогда не стеснялась моего присутствия в квартире. Гога был первый кто просил ее вести себя потише.

— Да плевать мне на нее! Она все равно ничего не понимает, — как-то сказала мама, и Гога оставил попытки утихомирить ее.

Наверное они помирились, подумала я. Пока я была в ванной Гога ушел. Когда я зашла на кухню мама варила кофе.

— Где Гога? — чуть ли не плача спросила я маму.

— Да никуда не делся твой Гога. В церковь пошел, ерундой этой твоей заниматься, — мама повернулась и посмотрела на меня. — Только не хнычь! Что тебе вообще взбрело в голову? Зачем тебе вдруг приспичило креститься?

— Так бог хочет.

— Откуда тебе знать чего он хочет? Выдумываешь херню всякую.

— Нет. Я знаю что он есть. Я это чувствую, чувствую его присутствие.

— Зря я оставляла тебя со Светкой, забила тебе дуростью всякой голову.

— Почему ты так против? Ведь хуже мне от этого не будет.

— Не знаю. Может ты и права, хуже не будет, — уже спокойно сказала мама, — я только не понимаю, зачем тебе это нужно, откуда такая потребность в боге?

— Он мой друг. С ним же можно дружить?

Мама смотрела на меня и молчала. На ее лице была скорбь.

— Да. Дружи с богом, если хочешь. Может ты когда-нибудь простишь меня, — после некоторого молчания добавила она.

Я не стала спрашивать за что мне нужно прощать ее. Мне не хотелось с ней разговаривать по душам, потому что всегда подобные разговоры заканчивались ее слезами и обвинениями меня во всех грехах.

Вернулся Гога, он улыбался, и не разуваясь зашел на кухню.

— В субботу идем креститься! Ты довольна, девочка моя?

— Прекрати с ней сюсюкать, она уже большая, — огрызнулась мама.

— Смотри что я тебе купил, — Гога достал что-то из кармана, не обращая внимания на мамин комментарий.

Он положил передо мной золотую цепочку с крестиком, сказал, что это будет знак того, что я крещеная, что крестик надо будет беречь и охранять как символ своей веры. Я крепко обняла его за шею и поблагодарила.

— Вы с мамой помирились? Ты останешься? — тихонько шепнула я ему на ушко.

— Да, дэдико.

— Вахтанг, прекращай! — снова крикнула мама, — и не держи ее вот так!

Я висела на Гоге, обвивая его ногами за талию, а он поддерживал меня за попу.

— Она всегда для меня будет малышкой, — сказал Гога, опуская меня на пол, — но я буду стараться, я помню, она уже большая.

Тетя Света рассказывала про таинство крещения, она говорила, что в этот момент у человека появляется ангел-хранитель, и что теперь они с богом неразделимы, теперь бог всегда будет с ним. Она говорила, что если человек крестится в сознательном возрасте, то чувствует прикосновение бога. Я почувствовала прикосновение только ледяной воды, и от батюшки воняло старостью. Это единственное, что сохранилось в моей памяти о крещении. Мы были с Гогой, и он стал моим крестным отцом. Еще с нами была какая-то женщина, которую я видела в первый и последний раз в жизни, она была моей крестной матерью. Я даже не помню как ее зовут. Мама наотрез отказалась с нами идти, сказала, что у нее месячные, а с ними в церковь входить нельзя. Я выполнила свою часть уговора — покрестилась, а бог выполнил свою — оставил Гогу.

Что такое месячные я узнала через два года. Со мной был Гога, и конечно не было мамы. Мама не удосуживалась рассказывать мне о таких вещах как тонкий женский организм, а подруг, которые прошли этот момент взросления у меня конечно не было. У Гоги же и мысли не закрадывалось о том, что я могу не знать о том, что такое месячные, как они проходят и по какой причине. До этого момента я для него была маленькой шестилетней девочкой, которой он меня узнал.

Я сидела в ванной, из меня текла кровь, и я думала что умираю. Ничего страшнее со мной в жизни еще не происходило. Я отчаянно и в голос просила бога о том что бы это прекратилось. Сквозь дикие рыдания вперемешку со всхлипываниями было непонятно, что именно я говорю, но говорила я громко, периодически срываясь на крик. Гога стоял под дверью в ванную и просил что бы я открыла дверь. Я наотрез отказывалась, я думала, что если он увидит меня такую, то непременно перестанет меня любить, и от этого мне становилось еще страшнее. Минут через двадцать моя истерика перешла в тихий плач без слез и Гога снова начал просить что бы я открыла дверь, я снова отказалась.

— Скажи хотя бы что случилось, я же очень переживаю, — просил он.

— Я умираю.

— Почему ты так решила?

— Я не могу сказать, ты меня разлюбишь.

— Дэдико, Рита, послушай, ты хоть уже и большая, но для меня всегда будешь моей малышкой, и что бы там ни случилось, я никогда тебя не разлюблю, слышишь, никогда.

Я встала из ванны, дернула щеколду и села назад. Гога тут же вошел в ванную. Слезы снова хлынули ручьями. Сейчас он скажет, что я мерзкая и отвратительная и скорее бы я сдохла в этой ванне, чтобы они с мамой смогли выбросить меня на помойку. Я закрыла глаза и приготовились к худшему, но ничего не происходило. Я открыла глаза и посмотрела на Гогу, он стоял в растерянности, и смотрел на окровавленный подол моей юбки.

— Дэдико ты поранилась? Или… что случилось? Откуда эта кровь?

— Оттуда, — сказала я, указывая пальцем на причинное место.

Я снова закрыла глаза и приготовилась к худшему. Первый раз в жизни мне стало стыдно по интимному поводу. Никто никогда не учил меня тому, что у человека есть интимные места, и что о них не следует говорить и показывать их, потому что это неприлично. На то они и интимные места. Лишь однажды в один из моих редких походов в церковь у меня совершенно случайно завязался разговор с одной женщиной, на ней была церковная одежда и я решила, что она служительница церкви. Она говорила о грехе и блуде, а на мне было одето неприлично короткое платье и без рукава. В общем, она подошла ко мне «читать нотации», но то что она говорила, не звучало как нотации. Сначала она спросила, знаю ли я что в такой одежде не принято ходить в церковь и почему. Я ответила что нет, и она предложила мне поговорить на эту тему. Она-то и рассказала мне об интимных местах и о том, что мальчики отвлекаются от мыслей о боге, глядя на эти места, а так же голые ноги и руки. Тогда я решила, что все, что во мне есть женского — грех. Тогда мне было одиннадцать лет, и то была церковь в которой я крестилась, мы переехали на новое место и мне хотелось попрощаться с этой церковью. Прошло два года, все это время в церковь я не ходила и думать забыла о том разговоре. Единственное что засело в моей голове, так это то, что отличает меня от мужчины — грех.

Гога сел рядом с ванной, гладил меня по голове и целовал в макушку.

— Дэ, я очень люблю тебя, ты мне веришь?

Я не слышала Гогу. Я была поглощена своим несчастьем и страхом. А он все пытался выяснить что же произошло. Он спрашивал меня из какого именно отверстия кровь, но я не отвечала. Время от времени он пытался дозвониться маме, но женский голос все время отвечал, что абонент выключен, или находится вне зоны доступа сети.

— Может у тебя месячные? — уже без надежды спросил он, потому что перебрал уже кучу всяких предположений, и ни одно не подошло.

— Что? — переспросила я.

— Месячные, — повторил Гога с проблеском надежды, — ты же знаешь что это такое?

— Нет.

— И с тобой такого раньше никогда не было?

— Нет.

Гога со звуком и с облегчением вздохнул. Потом пытался объяснить, что же это такое, но на полпути понял, что и сам не вполне понимает. Сказал лишь, что все это более чем нормально и вообще происходит с каждой девушкой, и да, я теперь девушка, взрослая. Потом, в очередной раз не дозвонившись маме он позвонил Дяде Олеже.

Дядя Олежа был вторым важным персонажем в моей жизни. Он сам именовал себя так — Дядя Олежа, и все остальные называли его именно так. Несмотря на то, что ему было чуть за сорок, он был Дядей, потому как был он авторитетным и уважаемым бандитами врачом. Он был хирургом-травматологом и работал в МХЦ имени Пирогова. Работал вполне легально и был «заслуженным» хирургом. А в гараже, недалеко от больницы, штопал подстреленных бандитов. Он был замечательным, харизматичным, веселым и очень добрым человеком, но таким виделся он только старикам, слабым женщинам и детям. Для остальных же он был кошмарным сном. Дяде Олеже не стоило переходить дорогу или стоять у него на пути. Закатает в асфальт. В прямом смысле. Он был как удав, тихий и спокойный, выслушивая плохие новости ни один мускул не дрожал на его лице. К нему приносили «усыплять» собак, он брал их на руки, гладил и пел колыбельную, а потом в долю секунды сворачивал им шеи. Вообще это был страшный человек, и я рада тому, что мы с ним никогда не были по разные стороны. Разговаривал он всегда очень громко, так как был подглуховат, но никогда в этом не признавался. Сейчас я хорошо слышала его с Гогой телефонный разговор.

— Мне нужна деликатная помощь, — говорил Гога.

— Что, геморрой обострился? Или стручок на полшестого? — громко смеялся Олег.

— Нет, у меня с Ритой проблема. У нее первые месячные, а она вообще не знает что это такое. Я сам пытался объяснить, но не особо получилось. Она очень напугана и постоянно плачет. И Гали как назло нет, и дозвониться ей не могу.

— Овца тупая твоя Галя! Таким вообще нельзя детей доверять! При рождении стерилизовать надо!

Гога молча сжимал кулак, он никому не позволял оскорблять маму, но сейчас ему нужна была помощь, и он молча выслушивал все. Ради меня. А еще он знал Олега, тот всегда говорил что думает, не церемонясь, потому что говорил правду. А на правду обижаться глупо. Минут пять еще он хаил маму, а потом сказал, что бы Гога сходил в аптеку, купил мне прокладки и привозил к нему в больницу, он на дежурстве.

Когда Гога вернулся из аптеки мы вместе с ним читая инструкцию с горем пополам справились с прокладками и отправились к Дяде Олеже.

Он показался мне гением и богом. Он столько всего знал интересного о нашем теле. Я слушала его с открытым ртом. А еще он был замечательным рассказчиком, он умел донести до ума подростка такие вещи, которые и профессора не смогли бы объяснить так доступно. Он сразу мне понравился, он все время шутил и говорил «черт побери». У него были рыжие густые волосы и узкое лицо, а еще он привычным жестом головы откидывал со лба длинную челку. Конечно он показался мне похожим на Андрея Миронова, хотя сходства в них не было ни капли. Карманы его белого халата вечно были набиты всяким барахлом, думаю, он и сам не знал достоверно, что в них лежит, и он постоянно рылся в них в поисках чего-либо. Первое что он выудил из кармана, познакомившись со мной, была сигарета, и он торжественно протянул ее мне.

— Держи дитя! — с улыбкой сказал он.

Гога с удивлением на него посмотрел, я тоже.

— Опаньки! Это не то, — одной рукой он забрал данную мне сигарету, а второй продолжил рыться в кармане. — Ты хоть уже и девушка, а курить тебе все равно еще рано. И я как врач категорически против курения вообще, — добавил он. — А, вот она! Дубль два. Держи дитя! — Дядя Олежа откинул челку со лба, и протянул мне жвачку в виде сигареты.

Потом мы пошли в «тяжелую» реанимационную палату, так как там тихо, люди спокойненько себе умирают и не шумят. Гогу он оставил в приемном покое. Он прихватил с собой две увесистые книжки.

— А мы ему не помешаем? — спросила я, глядя на высохшего деда, из шеи которого торчала трубка.

— Да ему сейчас только сама смерть может помешать, не переживай за него. Мы ведь ничего плохого не делаем.

В этой палате тот дед был один, еще три койки стояли пустыми, мы сели на одну из них, и Дядя Олежа открыв книгу разлился соловьем. Мне было бесконечно интересно его слушать. Он не стесняясь называл вещи своими именами.

— Если это влагалище, — говорил он, тыча пальцем на рисунок в книге, — то это влагалище, а не письки-шмиськи. Это медицинский термин. И ничего постыдного в этом слове и даже месте нет. Такими нас создал бог. Так что мы и какаем, и пукаем, и у женщин идут месячные. Это нормально!

Он объяснил мне все. Плавно скатываясь на вопросы о сексе, он понял, что я понятия не имею о том, что это вообще такое. И что через то самое влагалище у женщины рождается ребенок. Я и правда никогда в жизни не задавалась вопросом о том, откуда берутся дети. Дядя Олежа видел, что слегка напугал меня рассказом о родах, но рассказать мне весь раздел анатомии за час-другой не было никакой возможности, а лишнего времени у него сейчас не было. Он рассказал мне о главном, объяснил в красках, что к чему и почему, что я не умираю, а напротив — развиваюсь. Когда мы вышли в приемный покой Гога подскочил со стула, увидев нас.

— Все хорошо Рита? — спросил он, обнимая меня.

Я кивнула головой и улыбнулась, Гога выдохнул. Дядя Олежа отвел его в сторонку для разговора, но я конечно все слышала.

— Вы что вообще больные??! — «шепотом» говорил Олег, — я понимаю, что жизнь такая, но вы ведь можете с ней разговаривать? Она же совсем ничего не знает! Совсем дикая! Ей скоро тринадцать будет, а она не в зуб ногой. Ее не Рита зовут, а Маугли! Она не всегда будет маленькой, она уже не маленькая, дети очень быстро растут. Не успеешь оглянуться, как она тебе в подоле принесет! Чего ты на меня так вылупился? Ее незнанием жизни и наивностью воспользоваться как раз плюнуть, а природа возьмет свое, поверь мне! Ты может и не замечаешь, но у нее уже грудь выросла, — Олег развернул Гогу и ткнул в меня пальцем, — видишь? Второй размер! Ноги от ушей, и вообще красивая девка растет.

— Я не думал…, — растерянно говорил Гога, — я не знал, что Галя ни о чем таком с ней не говорит… она ведь девочка, был бы мальчик, я бы сам… а так… я не думал что Галя…

— Да достал ты по свою Галю! Дура тупорылая она, кукушка! Я тебе еще давно рассказывал, как она двухлетнюю Ритку у меня в гараже бросала, потому что оставить было не с кем. Как Ритка там с Никифором перебитым была и как героина нажралась. Забыл уже? А я вот никогда не забуду, еле откачал. Еще на моей совести смерти ребенка не хватало. Или тебе может другие истории напомнить?

Гога не ответил, он был совсем растерян. Он смотрел то на меня, то на Олега. Он откровенно не знал что делать. Олег был прав, однозначно, Гога понимал это, но что делать не знал.

— Хорошо, — сказал Дядя Олежа, видя, что Гога уже чуть не плачет, — приводи ее ко мне раз в неделю в гараж, буду проводить с ней половое воспитание. Да и вообще ей компания не помешает. Маугли, — добавил он, глядя на меня, и ушел.

Поздно вечером пришла мама, и начался великий скандал. Гога выливал на маму все, что накопилось в нем за годы их знакомства, упрекал во всех ее недостатках. Мама на каждое слово находила десять. На свою беду я решила вмешаться, дабы у них не дошло до драки. Мама накинулась на меня с оскорблениями и обвинениями, потом с кулаками. Кричала, что я виновата во всех ее бедах и желала мне смерти. Гога пытался защищать меня, и тут случилось страшное, это был переломный момент в жизни нашей семьи — мама приревновала Гогу ко мне. Это было уже слишком. Я развернулась и прямо в домашней одежде и тапочках вышла из квартиры. Был апрель и на меня оборачивались редкие прохожие.

Я долго шла куда глаза глядят и не чувствовала холода. Ноги сами принесли меня к церкви находившейся прямо за МКАДом. Дверь была закрыта. Обливаясь слезами я колотила в эту дверь без единой мысли в голове. Я колотила так долго, что разбила себе руку. Из какого-то кирпичного зданьица, находящегося рядом с церковью, вышел батюшка. Он не стал спрашивать что случилось, просто посмотрел на меня, достал из кармана носовой платок, протянул его мне и отпер дверь церкви.

Я долго сидела на лавке, в моей голове смешалась тысяча мыслей. Тогда я впервые подумала, что с моей жизнью что-то не так, я чувствовала это где-то на подсознании. Все эти слова Дяди Олежи о маме не шли у меня из головы. Единственной семьей, в которой я была, и видела, как там люди относятся друг к другу, какие ценности имеют, о чем общаются, как выражают свои чувства была семья Сашки Щеглова. Тогда мы жили в Якутии, и мама говорила, что они вообще странный народ, слишком все липнут друг к другу, вечно лезут со своими вопросами и советами, никакой личной жизни короче. Тогда я решила, что их доброжелательность вероятно чрезмерная и нормальные люди так себя не ведут. Сейчас в церкви я впервые подумала о том, что возможно они-то как раз самые что ни на есть нормальные люди, а ненормальные мы. Ну да, мама же говорила что я не совсем нормальный ребенок. Вероятно то, что я за тридцать секунд могу собрать автомат Калашникова и в цель попадаю десять из десяти, но не знаю что такое месячные ненормально для двенадцатилетней девочки. Потом начала думать о том, что у мамы окончательно поехала крыша. Я смутно понимала почему она ревновала Гогу ко мне. Я считала тогда, что ревность может вызвать только количество любви. И с чего она вдруг решила, что меня Гога любит больше? Ведь если выбирать между мной и ею, то он конечно выберет ее. А кинутую мамой Гоге фразу «тебя что на малолеток потянуло?» я вообще не поняла.

Я вдруг отчетливо ощутила себя лишней в своей семье, а значит и во всей вселенной, потому что больше у меня ничего не было. Маме я не нужна, она меня ненавидит просто за то, что я есть в этом мире, Гога всегда будет выбирать маму… что же мне делать? Тогда я впервые так ясно ощутила огромное, всеобъемлющее, заполняющее каждую клеточку моего тела и пространство вокруг меня на многие километры вокруг одиночество. Во всех фильмах и передачах по телевизору, в книгах говорилось о том, что человек больше всего на свете хочет счастья. Я поймала себя на мысли, что не знаю что такое счастье.

Я легла на лавку и заснула. Утром я проснулась от звона колоколов. Недалеко от меня на соседней лавке сидя спал тот батюшка, что пустил меня в церковь, он сидел на этой лавке всю ночь, и сейчас тоже проснулся от звона колоколов.

— Может поговорим? — спросил он меня.

Я не знала что ему ответить и просто молчала.

— Давай ты дашь мне телефон твоей мамы, и я позвоню ей, она наверняка очень переживает.

— Она будет рада, если я не вернусь, — совершенно искренне и без обиды сказала я.

Батюшка молча смотрел на меня. В этот момент в церковь вошли Гога с мамой, у обоих были красные от бессонной ночи глаза. Гога увидел меня, подошел и взял меня на руки. Он так крепко прижимал меня к себе, что мне стало больно, прямо как тогда, в наш с ним первый завтрак.

— Никогда так больше не делай, — говорил Гога, целуя меня во все места на лице, куда попадет.

Мама просто стояла рядом. Батюшка отвел ее в сторонку и что-то ей говорил.

— Поехали домой, — сказал Гога, когда мама с батюшкой вернулись.

— Я не вернусь домой. Я там лишняя, — уверенно сказала я.

В церковь начал заходить народ к утренней, и мы вышли на улицу. Я подошла к батюшке и от всего сердца поблагодарила его за то, что вчера он не бросил меня. Потом он ушел, а я вернулась к Гоге и повторила то, что уже сказала — я не вернусь домой. И тут совершенно неожиданно мама подошла ко мне и обняла. Она обнимала меня и плакала. Она много всего говорила, как ни странно не обвиняла меня, а говорила что она плохая мать, что у нее ничего со мной не получается и вообще она неудачница, но у нас есть Гога, который и за маму и за папу. Говорила, что она будет стараться. Я молчала и не верила ей. Моя мама человек момента, она искренне верит в то, что говорит в определенный момент, потому что действительно чувствует это, но через час мнение ее, как и чувства, могут измениться, и обещания данные в момент раскаяния уже не значат ровным счетом ничего. Когда я была маленькая я очень любила, когда мама была в «хорошем моменте», с ней было интересно и весело. Но со временем я научилась эти моменты игнорировать, потому что они давали мне ложную надежду. Сейчас я подумала, что мне все равно надо бы вернуться домой, одеться и поесть, а теперь еще эти прокладки надо менять. Кстати, подумала я, у меня месячные, я была в церкви, и бог меня за это не покарал.

— Как вы меня нашли? — спросила я у Гоги, когда села в машину.

— Мы знали, что ты могла пойти только в церковь, объездили все в округе.

Я подумала о том, что на будущее надо бы мне быть менее предсказуемой.

Дома я помылась и поела, оделась и начала собирать сумку. В комнату ко мне вошел Гога и закрыл за собой дверь.

— Рита куда ты собираешься?

— Я уже сказала, я здесь лишняя.

— Не слушай ты свою мать, она сама не поняла, что тогда ляпнула и уже раскаивается в этом.

— Если честно я так и не поняла, почему она тебя ко мне ревнует, я знаю что ты любишь ее больше чем меня. Но дело не в этом. Гога, я ведь тут и правда лишняя. Если я уйду всем будет только лучше, по-моему, мы все это понимаем.

— Ты говоришь глупости, ты маленькая, куда ты пойдешь? Как ты жить собираешься без денег?

И тут я впервые задумалась, и правда, куда и как? Я не знала. Я растерялась. Вчера я приняла самое важное и тяжелое решение в своей жизни. Я готова была отказаться от Гоги, человека заменившего мне и отца и мать и друзей, и… я не могу уйти!!! Я села на кровать и зарыдала. Но горе мое длилось недолго, я не успела впасть в отчаяние и переварить свое бессилие, в комнату ворвалась мама.

— Уходим! Менты! Бегом!

Несмотря на то, что я только что собрала сумку я машинально достала из-под кровати сумку «для отхода», в ней была одежда, белье, обувь, миллион документов на разные имена, оружие и деньги. Я бездумно надела на оба плеча обе сумки и выбежала в коридор. Я видела, как мама на кухне поливает все кислотой, следом Гога разбрызгивал что-то из баллончика.

— Помощь нужна? — спросила я.

— Нет, мы тут сами, — сказал мне Гога не оборачиваясь, — иди вниз, заводи машину и жди, мы через две минуты.

В прошлом году мы два месяца жили в дикой глуши в тайге, ближайший населенный пункт в сорока восьми километрах. Тогда надо было основательно залечь на дно. Делать было нечего, и Гога научил меня вождению автомобиля, мне это нравилось. Потом, когда мы вернулись в Москву, мы с Гогой иногда выезжали ночью за город, и я гоняла по пустынным шоссе полночи.

Сейчас я сидела в машине и мысли у меня были только о крупной сумме денег лежащей у меня в сумке. Я уже и забыла об этих деньгах. С того момента как мы вернулись в Россию из Грузии все наши «отходы» были плановыми, и моя сумка хоть и лежала под моей кроватью на всякий пожарный случай, забирала ее всегда мама. Раньше я никогда не думала о деньгах. Я никогда не слышала фразы, которую миллионы родителей говорят миллионам детей по всему миру в магазинах «мы не можем это купить, потому что у нас нет денег». У нас всегда были деньги, и никогда не было с ними проблем, мне всегда покупали все, что я хотела. Однажды я видела по телевизору как мордатый политик говорил, что Россия бедная и у народа нет денег, он говорил о пенсионерах, которые не могут купить себе лекарства, что у людей нет денег на еду. Я тогда была очень удивлена этому заявлению. Я никогда не думала о том, откуда берутся эти самые деньги. Я тогда спросила об этом у мамы. Она сказала, что люди работают, но зарабатывают мало. На вопрос, почему мы зарабатываем много, мама сказала, что цена за наши материальные блага — это наши жизни, спокойствие и нормальность. Мне тогда было лет пять, и я ничего не поняла, но спрашивать не стала, потому что маму раздражали все мои «почему». Сейчас я поняла каждое слово сказанное ею тогда.

Сейчас все мои мысли были о деньгах в моей сумке. Мне хотелось просто забрать сумку и уйти. Когда я уже решилась это сделать, и даже открыла дверцу машины, из подъезда выбежали мама с Гогой.

Мы уехали в тот дом в тайге. По пути я спала, и мне снился сон будто я одна и со мной большая собака, она мой лучший друг и мы живем с ней вдвоем в лесном домике. Проснувшись, я решила, что тихо уйду, заберу свою сумку с деньгами, и поселюсь где-нибудь в тайге, и меня больше никто и никогда не найдет. Мечты мои разбил Гога, когда я уже собиралась сбежать, побег был запланирован на завтрашнее утро. Гога вероятно приметил, что я что-то замышляю, и повез меня рано утром на рыбалку.

— Я вижу, что ты что-то замышляешь, — сказал Гога спокойно, снимая длинную блестящую рыбину с крючка.

— Не понимаю о чем ты говоришь.

— Понимаешь. Рита, давай поговорим как взрослые. Ты ведь уже девушка, так давай поговорим с тобой как два взрослых человека.

— Хорошо. Говори.

— Я думаю, что ты намечаешь побег, а потому забрал деньги из твоей сумки.

— Это нечестно! — закричала я, — зачем я вам нужна? Вы только ссоритесь с мамой из-за меня. Я тебе уже говорила — я здесь лишняя.

— Это не так. Рита, ты не права, мы любим тебя и переживаем за твое будущее.

— Ты может и переживаешь, а маме точно наплевать. Дядя Олежа прав, я дикая, и это из-за той жизни, которой мы живем. Я хочу жить как все другие — нормальные люди. Гога, больше всего на свете я хочу быть нормальной, как все. Я догадываюсь, что там, за пределами нашего затворничества есть другая жизнь, где дети ходят в детский сад, ходят всю жизнь в одну школу, и не имеют кучи документов на разные имена.

— Давай все обсудим с мамой и что-нибудь придумаем, все вместе найдем какой-нибудь выход.

— Ты и сам знаешь, что ради меня мама не будет менять свою жизнь. Просто отпустите меня.

— Как ты собираешься жить? Нет, правда, как ты будешь жить? Одна? Ты во многом несамостоятельная, ты не сможешь даже жилье себе найти, потому что тебе его никто не сдаст и не продаст без родителей. А сейчас вообще все ужесточилось, социальные службы лезут везде как тараканы. Сама ты не сможешь, поверь мне. Дэ, я очень люблю тебя, ты это знаешь, но поверь, одна ты не сможешь. Тебя рано или поздно просто сдадут в детдом, ты этого хочешь?

— Нет, — грустно сказала я.

Я начинала понимать, что Гога прав. Он приводил мне разные доводы, законные, те, по которым я хотела жить. Выходило что закон совсем не на моей стороне, так мне тогда казалось. Мы долго разговаривали, Гога объяснил мне что такое закон, и почему мы не живем по нему, объяснил что такое деньги и как они зарабатываются, и то что мы выбираем для этого незаконный способ. Я наконец поняла почему мы всю жизнь убегали. Гога рассказал мне о настоящем положении вещей, и мир показался мне очень враждебным местом.

— Ты хочешь быть нормальной, но ты теперь понимаешь, что жизнь очень сложная штука. Одной быть очень тяжело, тем более, ты и правда еще не в том возрасте что бы противостоять этому миру в одиночку.

— Гога, я очень хочу хотя бы доучиться в одной школе, — говорила я, вытирая слезы.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорил Гога, обнимая меня, — я тебе обещаю. Ты же мне веришь?

— Я только тебе одному и верю.

— Ты доучишься в одной школе, я в лепешку разобьюсь, но это у тебя будет. Не плачь доченька.

Гога часто называл меня дочерью, но только когда мы были с ним одни, маму это раздражало.

Через полтора месяца мы вернулись в Москву. Был июль и до конца лета мы поселились в частном доме в Серебряном бору. Соседний дом был Дяди Олежи, это он договорился со своим соседом, что бы тот сдал нам дом. Мама изначально была против, но Гога настоял, объясняя это тем, что Олег будет рядом и поможет ввести меня в курс жизни, раз мама не в состоянии, а самому Гоге нужна в этом помощь, так как я девочка и ему неудобно разговаривать со мной на некоторые темы. А Олег как врач не стеснялся никаких разговоров, да и сам предложил это.

Тогда я познакомилась с семьей Дяди Олежи. Его жена тетя Марина была актрисой и практически никогда не выходила из роли. Она играла в одном средненьком московском театре, актриса она была тоже средненькая, хотя сама считала себя чуть ли не гением. Однажды, лет десять назад она снималась в каком-то русском сериале про ментов, роль у нее была второстепенная и спустя пять серий ее героиню убили. Она ждала следующей роли в кино, ходила на пробы, но брали ее только в рекламы без текста, да и то нечасто. Она мечтала о Голливуде и все время говорила, что это из-за Олега она не стала великой актрисой. Что ради него и дочери она практически «похоронила свой громаднейший, богом данный талант». Эта фраза звучала почти каждый день. Она была на семь лет старше Олега, но возраст ее был величайшей тайной, и она сама говорила, что ей тридцать с хвостиком. По дому она расхаживала в красно-оранжевом пестром халате в турецких огурцах, на голове неизменный платок повязанный на восточный манер. Звали ее на самом деле Мария, а не Марина, но имя свое казалось ей, как она сама выражалась, простоволосым. «Маша с Уралмаша, фу, несолидно. А вот Марина совсем другое дело». Она считала себя интеллигенцией, и неважно что приехала она из глуши, а родители ее вообще редко выбирались в близлежащий город из деревни, а в Москве бывали два раза в жизни. Своей дочери она запрещала на людях называть ее мамой, а мне тетей, потому мы называли ее просто по имени.

Их дочь Наташа была моей первой подругой. Была она мне скорее приятельницей, нежели подругой, но с ней нас связали долгие годы жизни. Она была на полтора года младше меня. Наташка была самой обычной девочкой, она не была симпатичной, максимум миловидной. У нее был большой мясистый нос, который бросался в глаза. По этому поводу ее часто дразнили мальчишки, и Наташка ревела в подушку. Когда Дядя Олежа замечал такое, то выяснял кто посмел обидеть его «нежный цветочек», и потом с обидчиком проводил разъяснительную беседу. Однажды я видела издалека такую беседу. Олег был как всегда спокоен, в такие моменты ему даже удавалось разговаривать на полтона тише. Я видела у Олега взгляд, которым он смотрел на собак, перед тем как их «усыпить», сейчас он смотрел им на Наташкиного обидчика и что-то тихо говорил ему. Обидчик побледнел и осунулся, потом кивнул головой и убежал со всех ног. Больше его никто не видел. Наташа была высокая и худая, несуразная, и у нее совсем не было груди. По этому поводу она тоже комплексовала. Тетя Марина говорила, что недостатки внешности надо компенсировать хорошей одеждой и косметикой, и Наташка компенсировала. Она была настоящей модницей и красила губы и ресницы. Дядя Олежа был против этого, но тетя Марина театрально, захлебываясь словами и заламывая руки говорила что бедный ребенок несчастен и им надо прилагать все усилия для того чтобы сделать ее счастливой. И вообще, если он еще раз откроет рот на эту тему, то месяц спать будет на диване, а не в ее теплых объятиях. Олег заткнулся и спал в своей постели.

Наташа любила внимание, желательно положительное, и весь ее внешний вид притягивал к ней это самое внимание. У нее было много знакомых и приятелей, она была весьма общительной и коммуникабельной девочкой. А еще она много всего знала, потому что хорошо училась, за это отец поощрял ее рублем, и рубли эти она копила. Она говорила, что сама не знает зачем копит, но нутром чует что делать это надо. Олег никогда не обращал внимания на номинал купюры, которую давал Наташе за пятерку в дневнике, он давал первую купюру, которая попадала ему в руку. В карманах его брюк и рубашек всегда были беспорядочно рассованы деньги. Часто Наташке доставалась пятитысячная купюра, тогда они только вошли в оборот и Олегу нравились эти новые красивые бумажки, поэтому он часто просто менял мелкие деньги на крупные пятитысячные, и они всегда были в недрах его карманов.

О том, чем нелегально занимается Дядя Олежа, его семья знала весьма поверхностно. Он никогда не смешивал «подработку» и семью. Они знали, что Олег занимается чем-то незаконным, но чем именно не знали. Меньше знаешь, крепче спишь. И тетя Марина, и Наташа знали, что Олега может не быть несколько суток, и что если что-то плохое случится им сообщит доверенное лицо. В первый же день Дядя Олежа сказал мне, что о его занятии мне нельзя говорить с «его девочками». Я была бесконечно рада уже тому, что просто могу общаться со сверстницей, к тому же она не будет задавать лишних вопросов. Каждая из нас знала границы и за их пределы не выходила многие годы.

В Серебряном бору у Олега была дача, а жили они в Москве, на Бауманской. Около двадцати лет назад Олег спас и буквально выходил одного очень богатого и весьма опасного дельца. Тот в качестве «спасибо» положил в карман Олега ключи от квартиры в сталинском доме. Квартира была шестикомнатной, так как была переделана и объединена из двух квартир. На лето же они выезжали на дачу. Отсюда Олег ездил на работу и по прочим делам, а его девочки жили тут все лето. У Олега была небольшая, но очень и очень приличная парусная лодка, он гордо называл ее яхтой. На ней мы так же гордо рассекали просторы Строгинского залива, Бездонного озера, Химкинского и Клязьминского водохранилищ и Москвы-реки вообще. Это было замечательное время. Мне разрешали общаться с другими людьми, хоть и ограничивая темы для разговоров, у меня появилась подруга с которой мы купались, загорали и шатались по лесу. И вообще, мне очень понравилась их семья, и в ней мне было уютно и комфортно. Гога возил меня в гараж к Олегу, там мы вели с ним долгие откровенные беседы. Олег рассказал мне столько, сколько за всю жизнь не рассказывала мама. Он все подтверждал с научной точки зрения, ссылаясь на книги которые заставлял меня читать.

Лето близилось к концу и меня надо было определять в школу. Я никогда не напоминала Гоге о его обещаниях, я привыкла к тому, что он их просто выполнял. Мы все были дома, к нам пришли Олег с Мариной. Все они были серьезные, но улыбались. Мы сидели за столом на веранде и все молчали. Я видела, что они хотят мне что-то сказать, но не решаются. Я хотела было спросить в чем дело, как Олег нарушил молчание.

— Рита-Рита-Маргарита, хочешь жить с нами? — выпалил он?

— Все вместе? — уточнила я.

— Нет, только ты с нами, а мама с Вахтангом отдельно. Я устрою тебя в школу, будешь учиться с Наташкой в одном классе.

— Хочу! — радостно ответила я.

— Тут такое дело, — начал Гога, — помнишь, мы с тобой говорили о законах и о том, что у тебя обязательно должен быть опекун?

— Да. Так в этом подвох? А то вы все такие напряженные, хотя говорите хорошие новости.

— Да, в этом. Чтобы законно все оформить мама должна будет на бумаге умереть, а ты остаться сиротой. Мы будем видеться, но гораздо реже, пару раз в месяц. А Дядя Олежа с тетей Мариной будут твоими официальными опекунами, на бумаге, почти родителями.

Я смотрела на Гогу в растерянности, мне давали шанс на нормальную жизнь, но я должна буду расстаться с Гогой.

— Ты же этого хотела, дочунь?

Мама молча проглотила это, видно хотела красиво избавиться от меня, и не могла упустить такой возможности, устраивая скандалы.

— Ты же хотела быть нормальной и доучиться в одной школе. Я обещал тебе.

— Наташка всегда хотела сестренку, — подключился Олег, — а вы с ней сдружились, да и мы с Мариной к тебе уже привязались. У тебя будет семья и нормальная жизнь.

Снова повисла пауза. Я подумала о том, что это не так уж и плохо, и вообще лучше моей идеи жить одной в тайге. Тогда бы я вообще больше никогда не увидела Гогу, а так мы будем пусть редко, но видеться. С Наташей мне интересно, да и к родителям ее я тоже уже привязалась. К Олегу и подавно, он рассказывал мне важные вещи, и я воспринимала его как учителя.

— Ты подумай, — сказал Олег, — только не тяни, потому что от твоего решения будет зависеть то, в какой школе ты будешь учиться, а времени осталось не так много.

— Мне можно будет оставить свои имя и фамилию? — спросила я.

— Только их и можно будет оставить, — ответил Олег, — все документы, как и свидетельство о смерти Гали будут настоящими.

— Хорошо. Я согласна.

Я посмотрела на маму, за все время она не проронила ни слова. Я никогда раньше не видела у нее такого взгляда, как будто отдавая меня в ней самой умирала какая-то часть.

— Мам, ты чего? — удивленно спросила я.

— Ничего. Просто мы ценим только то, что теряем, — спустя какое-то время добавила она. — Пусть этим поступком хоть что-то я сделаю в этой жизни для тебя. Ради тебя и твоего благополучия.

3

С того момента как я переселилась к Дяде Олеже жизнь моя сильно изменилась. Она наконец-то стала нормальной. А еще в ней появилась женщина, которая обо мне заботится. Можно сказать, что тетя Марина заменила мне маму. Она разговаривала со мной о всяких женских вещах типа косметики, мальчиков и так далее. Наташа мать ко мне не ревновала, а относилась ко мне можно сказать покровительски. Ведь у меня не было взрослой женщины, которая говорила бы со мной о таких вещах, и ей было меня жалко. Она можно сказать с барского плеча одалживала мне маму.

Олег разговаривал со мной о сексе, о том как не залететь и не подцепить венерическую болезнь. Он запугал меня так, что я решила, что секса у меня никогда в жизни не будет, он смеялся надо мной.

— Будет, Маргаритка, будет, куда ты денешься. Это только в теории так все страшно, а на практике очень даже приятно. Но до практики тебе еще очень рано! — грозно добавлял он, тряся указательным пальцем перед моим лицом.

Да какая там практика, думала я, никто ко мне и пальцем не прикоснется. А вдруг будет так как с моей мамой? Тот рассказ о моем зачатии крепко засел у меня в голове. В ужасе я решила, что к спиртному тоже в жизни не притронусь.

А еще мною наконец-то начали заниматься. Маме было все равно что из меня вырастет, а Гога воспринимал меня как совсем маленькую. Для него я так и осталась в шестилетнем возрасте, и только сцена с месячными в ванной и крики Олега вернули его к реальности.

Моя новая семья интересовалась моими склонностями, к чему у меня есть талант, рассматривала меня со всех сторон чуть ли не под микроскопом. Олег, как и обещал, устроил меня в Наташкину школу, и учились мы в одном классе. Эта школа была с уклоном на компьютерные технологии, и Наташа хорошо управлялась с компьютером и интернетом, все это было у них дома. Я же живой компьютер увидела впервые. Работающая за компьютером Наташка казалась мне суперхакершей из фильмов о Бонде, и я смотрела на нее с восхищением. Дядя Олежа приметил это и решил отдать меня в класс с компьютерным уклоном. Наташа ходила еще и на занятия с уклоном на экономику.

Как ни старалась тетя Марина найти во мне творческие таланты, найти она их не могла, потому что их не было. Она со всей отдачей играла на пианино и просила меня петь. Я очень старалась, но так и не попала ни в одну ноту. К рисованию у меня тоже не нашлось склонности. Красиво одеваться и краситься у меня тоже не получалось. Единственное что у меня получалось не просто хорошо, а лучше чем у всех членов семьи — это готовить. Олег обожал грузинскую кухню, а этому искусству меня очень хорошо обучил Гога. Я наготавливала столько, что все это невозможно было съесть. Я устраивала целые пиры. Всякий раз тетя Марина просила меня больше вообще не подходить к плите, потому как надо блюсти фигуру, а в ее тридцать с хвостиком похудеть гораздо сложнее, чем нам малолеткам. Однако наступали выходные и она говорила, что надо бы устроить «грузинский вечер», так мы это и называли, и по воскресеньям у нас был вечер грузинской кухни. Мне очень хотелось быть полезной, ведь они, совершенно чужие мне люди, делали для меня в разы больше чем собственная мать.

Несмотря на внешнюю Наташкину непривлекательность, некрасивая подруга в нашей паре была я, хотя я была в разы симпатичнее ее. Как некрасивую подругу меня выставляла именно Наташа, ведь мать промыла ей мозг тем, что она очень даже ничего. А я, помня о том, что все женское во мне греховно всегда одевалась в спортивную или мешковатую одежду, скрывающую и руки и ноги даже летом. Я никогда не красилась, но это и не требовалось. Вероятно, мой отец был восточных кровей, потому что у меня были почти черные, темно-каштановые волосы, черные и густые брови и ресницы и смугловатая кожа, единственное, что мне досталось от совершенно славянской внешности мамы это зеленые глаза. Олег объяснил мне это с точки зрения генетики. Так как я была тихой и замкнутой, и в компании Наташкиных друзей больше молчала, чем говорила, на меня мало кто обращал внимание. По этим причинам я и была некрасивой подругой. Однажды Олег сказал мне, чтобы я не обижалась на Наташу, потому что та просто завидует мне, вот и выставляет меня не в лучшем свете. Еще сказал, чтобы я не вздумала сказать об этом тете Марине, так как у той случится удар. На самом деле у меня и мысли не было обижаться на Наташу, мне было комфортно в ее тени, потому что ко мне было минимум внимания. Но спустя буквально год Наташа резко изменилась. У нее вдруг выросла грудь и округлились бедра, черты лица ее сгладились и смягчились. Так как она умела хорошо одеваться, краситься, была общительной и умной, а теперь еще и довольно симпатичной, ее отношение ко мне изменилось. Теперь она пыталась надеть на меня юбку, причем покороче и блузки с вырезом поглубже. Говорила что я деревенская тютя и позорю ее. Вообще, мы с Наташей были скорее сестры, чем подруги, у нас было мало общих интересов и тем, но мы жили под одной крышей и помогали друг другу. Не все сестры подруги, и не все подруги сестры.

Наташе было четырнадцать лет, когда она впервые влюбилась. Любовь ее, как водится, была безответной. Она прямо как мать заламывала руки и театрально рыдала в подушку дивана в гостиной. Прибегала тетя Марина и успокаивала ее. Меня всегда поражала эта Наташкина потребность во внимании. После театральных объятий с матерью Наташа делала вид что ей полегчало, но по вечерам она закрывалась у себя в комнате и лежала в кровати укрывшись с головой одеялом. Я приходила в ее комнату, ложилась к ней в постель и обнимала. С самого детства внутри меня был какой-то маячок, который передавал мне чувства других людей. А когда я их обнимала, меня и вовсе накрывало чужими эмоциями. Именно поэтому я всегда понимала другого человека, потому что чувствовала его эмоции кожей. Наташа прижималась ко мне и тихо плакала. Я не знала что сказать, чтобы ей было не так больно, и просто обнимала ее. Я делала это не только по поводу несчастной любви, а всегда, когда чувствовала, что нужна ей.

— Откуда ты знаешь, что именно сейчас мне так плохо, что умереть хочется? — спрашивала она меня, вытирая слезы.

— Не знаю, я просто чувствую, как будто ты посылаешь мне сигнал сос.

— Может ты ведьма? Нет, немодное слово. Экстрасенс. Может ты экстрасенс?

— Откуда мне знать? Ты и ответь, ты ведь гораздо умнее меня.

— Мы завтра у папы спросим, у него на все есть ответ.

И папа нам ответил, что называется это эмпатия, но наукой это не доказано.

— Вот видишь, никакой я не экстрасенс, — говорила я Наташе.

— Да брось ты, полно всего, что наукой не доказано. А может ты мертвых видишь? А?

— Слава богу нет. Мне и вашей боли хватает, ведь когда тебе больно, то и мне тоже больно, обнимая тебя, я как будто разделяю с тобой твою боль.

— Точно экстрасенс! — сказала Наташка, совершенно меня не слушая.

— А может ты лечить людей можешь?

— Ничего я не могу. Я просто чувствительнее других людей, вот и все.

Наташке очень хотелось чтобы я была экстрасенсом, ведь тогда мною можно будет хвастаться, а может и парней на меня ловить. Она и слышать не хотела о том, что ничего сверхъестественного я не умею.

На мою эмпатию обратил внимание и Олег, это случилось в его гараже. Там я проводила много времени и многому у него научилась в плане медицины. Совершенно случайно я начала помогать Олегу лечить людей. Я зашивала раны, делала уколы и ставила капельницы, а когда хорошо выучила все системы организма ставила диагнозы и назначала лечение, так как сюда приходили не только по поводу травм. Я ассистировала Олегу на операциях, а в пятнадцать лет впервые провела операцию сама. К восемнадцати годам я уже была полноценным врачом по всем направлениям, хирургом общей практики и травматологом. В гараже мы встречались с Гогой, иногда он приходил с мамой. В одну из наших встреч в гараж залетел Олег, за ним двое мужиков, они несли молодого парня. У него было два огнестрельных ранения в живот. Его положили на стол, который Олег называл операционным. Те мужики что принесли его были в панике, они разговаривали сплошным матом, среди которого изредка проскакивали литературные слова. Олег был само спокойствие. Он разрезал на пациенте футболку и начал осматривать раны.

— Ну чё там? Живой будет? Скажи, будет? — кричал один из мужиков.

Олег как всегда молчал и напевал какую-то мелодию, он никогда не реагировал на чужую панику, дабы она не сбивала его.

— Будет, не переживайте, — сказала я, я ощущала их страх и панику кожей, — эта рана не страшна, — продолжила я, указывая пальцем на одно из ранений, я видела как Олег перевернул раненого и осмотрел спину, — пуля прошла навылет и ничего важного не задела. А с этой Дядя Олежа справится, кровотечение не сильное. Единственное, наверное поджелудочную задела.

Мужики вылупились на меня и замолкли.

— Ах ты моя маленькая медсестричка, все правильно сказала! — похвалил меня Олег, вынимая пулю, — а поджелудочная заживет, выходим его, не ссыте в трусы, пацаны! Смотрите, даже ребенок не боится, а вы уже в штаны наложили.

— Ничего себе ребенок! Я бы такого ребенка потискал! — сказал один из мужиков, разглядывая меня.

— Это моя дочь, и ей всего пятнадцать, так что завали хлеборезку и подожди на улице, — сказал Гога, взяв в руку монтировку.

— Э, тихонько, папаша, у нее на лбу не написано, что она твоя, — ответил тот, пятясь к двери. — Ты только вылечи его, Олеж, он ведь молодой совсем, и вообще просто на стреме стоял!

— Для тебя Дядя Олежа, и вылечу, я ж сказал — не ссы в трусы.

Позже, когда все разошлись, Олег попросил меня посидеть с ранеными парнем пока он сгоняет в аптеку. Я сидела и думала о том, что этот парень только встал на кривую дорожку, а уже получил две пули. Я решила помолиться за него. Я просила бога, чтобы он помог ему вылечиться и чтобы он перестал заниматься такими вещами. Всегда в момент молитвы или после нее на меня как будто снисходило озарение. Я точно знала какие эмоции сейчас испытывает человек рядом со мной. Это не было голосом или знаком, ко мне как будто просто приходило знание того что именно человек сейчас чувствует. Я считала, что таким образом мне отвечает бог. Однажды Дядя Олежа сказал мне, что с точки зрения психологии это подсознательный ответ и бог тут ни при чем. Я ему конечно же не поверила. Моя вера на тот момент вообще была непоколебима. Все люди планеты могли бы в один голос сказать мне «Рита, бога не существует, это все выдумки», и я бы без тени сомнения ответила «существует». Сейчас, молясь о здоровье этого парня, ко мне пришло знание того, что ему очень больно. В этот момент вернулся Олег.

— Бог сказал мне, что ему очень больно, и он очень страдает.

Олег посмотрел на раненого, тот был без сознания.

— Он в отключке и не может чувствовать боли. Вот как придет в себя тогда да, волком завоет.

— Нет, ему больно, я это чувствую.

Олег посмотрел на руки и ноги парня.

— А ему и правда больно! — сказал Олег, — смотри, видишь, здесь венка в двух местах бьется? А должна только в одном. Ладно, давай, вкати ему обезболивающего.

Я сделала парню укол в вену, мне нравилось тыкать в людей иголками, и никогда это не надоедало, ведь нет лучшей практики, чем практика на живом человеке. Пару лет назад Олег приволок мне из больницы списанный симулятор для интернов, к нему я уже давно не прикасалась.

— Гляди-ка, перестала биться! — сказал Олег спустя некоторое время, — он взял фонарик и начал светить ему в глаза. — Сейчас в себя придет!

Так и случилось, минут через пять парень пришел в себя.

— Сильно болит? — спросил его Олег.

Парень в ответ только помотал головой из стороны в сторону, нет мол.

Теперь Олег начал допытываться что же еще я умею. А я больше ничего не умела. Я просто чувствовала чужие эмоции. Это все. Но и это было очень много для меня, потому что я решила, что это маленький, но божий дар.

Ни Дядя Олежа, ни тетя Марина по сути не верили в бога, хотя говорили, что вроде бы как верят. Тетю Марину просто так приучили с детства, потому что родители были верующими. А Дядя Олежа навидался столько чудес, неподдающихся науке и медицине в частности, что считал, что какая-то высшая сила все же есть. Наташка же наотрез отказывалась от идеи существования бога, и постоянно пыталась меня разуверить.

— Я не понимаю, как ты можешь верить в то, чего не видела? — говорила она, пытаясь достучаться до меня.

— Мне и не надо видеть. Я его чувствую, этого вполне достаточно.

— Как ты его чувствуешь? На что это похоже?

— Я не могу это описать, я просто знаю, что он есть. Ты вот знаешь, что тетя Марина тебя любит?

— Знаю.

— И тебе ведь не нужны для этого какие-то доказательства или проявление чувств. Ты просто это знаешь, где-то там внутри твоего мозга есть простое знание того, что она тебя любит.

Наташка смотрела на меня сощурив глаза.

— И ты прям вот так знаешь, что он есть?

— Да.

— Даже когда он тебе не помогает?

— Он и не обязан мне помогать, он не джин в бутылке, а создатель. Кроме того, я не должна грешить, должна вести праведную жизнь, и тогда он будет мне помогать. А я столько всего плохого сделала в жизни из-за того чем занимается мама, что теперь расплачиваюсь. Так что то, что бог не всегда мне помогает вполне нормально.

— Ты же ведь и сейчас занимаешься чем-то не вполне законным с папой в гараже, это ведь не праведная жизнь?

— Я не делаю ничего плохого, напротив, я помогаю лечить людей.

— Ага, только эти люди не идут в нормальную больницу!

— Мне все равно, чем они занимаются. Мне не все равно, чем занимаюсь я. И бог всех судит по их деяниям, а не по чужим. По божьим законам я не являюсь соучастницей.

Наташа не находила что ответить. Пусть я и мало говорила, но если говорила, то по делу. Проходило какое-то время, и она снова приставала ко мне с расспросами, и снова пыталась меня разуверить.

— Если бог есть, почему тогда идут войны? Почему умирают дети и хорошие люди? И почему плохие люди живут припеваючи?

— Я не знаю, — спокойно отвечала я, — да, плохие вещи случаются, и если бог их не предотвратил, значит они зачем-то нужны. Если я не понимаю каких-то вещей, это еще не означает, что бога нет. Я все равно чувствую его, и знаю что он есть.

Бог был для меня чем-то больше чем просто создателем и блюстителем христианских законов. Он был моим другом. Когда-то Давид сказал мне, что без веры жить очень тяжело. Тогда я не поняла его слов, сейчас понимала очень хорошо. Когда мама с Гогой пропадали на несколько дней, и я не могла до них дозвониться я чувствовала себя брошенной, потерянной, я не знала вернутся ли они. Я не знала как буду жить без них, я ничего не знала и мне было так страшно, что я даже плакать не могла. Страх парализовал мое тело, и я сидела возле окна в полной темноте часами. Я выглядывала их как собака хозяина. Однажды я просидела так сутки, я вообще не вставала со стула. Я описалась и не почувствовала этого. И вот мама с Гогой все же вернулись, я вышла из ступора и со слезами кинулась на маму. Она заметила мои мокрые штаны и начала кричать на меня, Гога начал защищать меня, и как всегда начался скандал. Мне было десять лет. С того момента как я обрела бога я больше никогда не была одна, со мной всегда был мой друг бог. Когда мне было страшно, я разговаривала с ним вслух, и мне казалось, что он меня слышит. Нет, я была уверена, что он меня слышит, что он отложил все дела и слушает меня. Благодаря этому я переставала чувствовать себя одинокой. Вся планета могла бы вымереть как динозавры, но если со мной был бог, то я не была одна, и мне было не так страшно. Так как мама приучила меня к тому, что своими чувствами и мыслями делиться ни с кем нельзя, то я и не делилась. Но иногда во мне вырастала потребность в том, чтобы излить все это. Когда Гога был рядом, я делилась с ним, а когда не было, я делилась с богом. С ним я делилась самым сокровенным. Я знала самую главную истину — если со мной бог, значит я не одна. Пока мы жили в Грузии, я читала всякую православную литературу, но она мне быстро надоела. Однажды я пыталась осилить Библию, но текст оказался слишком сложным для меня, а шрифт очень мелким, и я не прочла и десяти процентов. Так как в церковь я ходила крайне редко, а если и ходила, то ни с кем там не общалась, то в общем-то я и не знала всех христианских канонов. У меня в голове создалось свое видение бога и христианства в целом из совокупности информации что я имела. Я выдумала свои собственные правила общения с богом, праведной жизни и многого другого, и жила по этим правилам. Я не скажу, что они слишком отличались от настоящих, но разница была. Я помню как Гога однажды сказал мне, что для того чтобы верить в бога достаточно одной веры. Для этого не обязательно ходить в церковь и следовать всем мельчайшим правилам. Все эти правила выдумали люди, и в Библии о многом прямо не сказано, так что я решила, что у меня есть некая свобода мысли. Ведь главное было то, что я знала, что бог есть.

Наташе исполнилось шестнадцать лет, и она наседала на меня каждый день и пыталась изменить. Она хотела чтобы я была красивой, потому что хотела ходить по клубам, а других ее подруг родители не отпускали в такие заведения. Я не красилась и носила непривлекательную одежду, и тем позорила ее. Наташка изощрялась как могла: обычные уговоры, давление, пристыженность, попытки подкупить — на меня не действовало ничего. Она даже пыталась подключать отца, так как знала, что я уважаю его, и тот имеет на меня влияние. Не помогло. И тогда она расплакалась, это было так искренне, без капли театральности и давления.

— Я так хочу пойти в клуб, — всхлипывала она, — мне кажется это какой-то другой мир, в котором все взрослые и самостоятельные. Мир, где парни сами к тебе подкатывают и покупают тебе выпить. Где ты красивая и на тебя все смотрят. Я хочу потанцевать, ведь не зря же я ходила на уроки танцев. Мне этого так хочется! Мне больше ничего не надо.

Я тогда почувствовала всю гамму ее эмоций. Она была как будто привязана к батарее, и ей до безумия хотелось на волю. Я чувствовала то же самое, когда хотела уйти от мамы с Гогой, но осознала, что не смогу прожить без денег. Сейчас она не давила на меня и не использовала других уловок. Она просто говорила как есть. Она была искренней, а это было единственное, чем можно было на меня воздействовать. Я подсела к ней на кровать и обняла.

— Хорошо, мы сходим разок, но сильно разодеваться и краситься я не буду, — сказала я, целуя ее в щеку.

Наташкиному счастью не было предела. К такому великому мероприятию она подошла основательно. Мы обошли не один торговый центр в поисках одежды, которая устроила бы и ее и меня.

Я была в гараже Дяди Олежи и зашивала глубокую рану на спине одного мужика. На всю его спину легла большая и красивая татуировка «куполов». Там был и монастырь, и ангелы с трубами, короче целая фреска. Рана была длиной сантиметров двадцать, и я пыталась зашить так, чтобы и рана зажила, и рисунок не испортить, было бы там изображено что-то другое, может я бы и не старалась.

— Что наколку перебивать придется? — спросил он меня.

— Думаю нет. Скажи спасибо, что я верю в бога, и не хочу испортить изображение его дома.

Мужик повернул на меня свою лысую голову и удивленно посмотрел.

— В твоем возрасте надо бухать и с пацанами по клубам шататься, а ты сидишь тут как монашка, штопаешь таких старых пердунов как я.

— Кстати о клубах, — сказала я уже Олегу, он сидел рядом и читал журнал, — я боюсь туда идти, но Наташе уже пообещала, нельзя отказываться.

— Правильно Маргаритка, слово свое надо держать, — сказал Олег, оторвавшись от журнала. — А чего боишься-то? Главное много не пей, и все тип-топ будет.

— А вдруг ко мне будет кто-то приставать?

— Конечно будет! Ты себя в зеркало-то видела? Красотка та еще!

— Эт точно! — поддакнул мой пациент.

Я застыла с пинцетом в руке и уставила на Олега испуганные глаза.

— Да не ссы в трусы (это было его любимым выражением), — сказал он, — вы пойдете в клуб моего знакомого, я его уже предупредил. Так что он ребят за вами приглядывать поставит, вы их и не заметите, но если вдруг чё случится — они тут как тут. А вообще, тебе давно пора бы парня завести, а то реально как монашка. Ты хоть раз целовалась с кем-нибудь?

— Нет, — тихо ответила я.

— Что ж ты такая дикая, девочка моя? Ведь столько времени уже с нами живешь, а все Маугли, — сказал Олег куда-то в воздух. — А ну-ка, пообещай мне, что хотя бы с одним пацаном потанцуешь. Целоваться не обязательно, просто потанцевать, а?

Я молча продолжала накладывать швы на купола.

— Ритка, ну пожалуйста, будь нормальной. Ты ж так этого хотела, быть нормальной. А завести парня — это более чем нормально! Я те отвечаю, зуб даю! — Олег звонко цокнул ногтем по зубу, — Рыба, скажи ей, — обратился он к моему пациенту.

— Конечно нормально. Ты вот говоришь, что в бога веришь, а ведь даже бог понимал, что мужчина и женщина нужны друг другу, потому и создал Еву. Ведь не второго Адама создал, не еще одного мужика, а женщину. Так что так сам бог задумал.

— Я подумаю, — отрезала я, и разговор на этом закончился.

Я сидела и думала о том, что, как ни крути — они оба правы. Иметь парня, тем более в наше время и в моем-то возрасте это очень даже нормально. А вот не иметь — не нормально! Я ведь так хотела быть нормальной, ну что от меня, убудет что ли от одного танца? Да может и желающих не будет. В любом случае за нами будут присматривать, а это очень хорошо. В таких условиях можно попробовать. В конце концов, как я могу говорить, что что-то плохо, когда сама ни разу это не пробовала? Вот попробую и тогда с полной уверенностью скажу, что мужики это плохо.

Оказалось, что мужики это не плохо, а очень даже хорошо. Для меня открылся новый мир, мир развлечений и любви. Я влюбилась в первого же парня, который подошел ко мне. Он в меня тоже влюбился. У нас завязались бурные и пылкие отношения, которые закончились буквально через три недели. Закончились они по той причине, что я его разлюбила. Я помню, как сидела с чувством опустошенности, я не могла понять куда же делась любовь. Чувство влюбленности мне очень понравилось, оно дарило мне желание жить. Влюбленность была нужна мне как воздух. Недолго думая я сказала Наташе, что в клубе мне понравилось, и нам нужно срочно отправиться туда еще раз. Я с удивлением начала замечать, что мне нравится мужское внимание, и оказывается очень приятно, когда тебе делают комплименты. Наташкиному счастью не было предела, она одевала и красила меня как хотела, а я ей теперь это с удовольствием позволяла. Парни менялись со скоростью звука. Я не особо страдала когда чувства заканчивались, желала им всего хорошего, и цепляла нового парня. Я гналась за этим волшебным чувством влюбленности как наркоман, а этот наркотик был вполне легален и доступен. Секс мне тоже понравился, Дядя Олежа был прав — все это страшно только в теории, а на практике очень даже приятно. Так прошел год.

4

Окончив школу, мы с Наташей год ходили на специальные подготовительные курсы для поступления в институт. Конечно мы поступили с ней в один ВУЗ. Наташа пошла на финансовый факультет, а я на факультет информатики. Олег правильно сделал, что в школе отдал меня в класс с данным уклоном. Я очень хорошо освоила компьютер, и это было тем, что получалось у меня лучше всего. В этом навыке я обогнала всех. Информация сама собой усваивалась у меня в голове, и я была лучшей на курсе.

Тут у Наташки была новая идея фикс — она хотела жить в общаге самостоятельной жизнью. Естественно родители ее были против, и Наташа театрально рыдая в подушки дивана их упрашивала. Дядя Олежа говорил, что даже разреши он нас туда все равно не пустят, потому что в общежитии живут только иногородние. Наташка не отступала от своего и говорила, что он может пойти и попросить, дать взятку, надавить, еще что-нибудь сделать, но нас в общагу устроить. Олег охреневал с собственной дочери, он не просто должен был согласиться с идеей, которая была ему совершенно не по душе, но и осуществить ее. Тетя Марина поддалась уговорам дочери, и тоже начала упрашивать Олега. Но тот был не так прост, он нашел компромисс.

— Хорошо, детки в клетке, хотите жить одни — будете жить. На стипендию! — сказал Олег, сощурив глаза. — Я вас устрою в общагу, но денег давать не буду. Думаю и Вахтанг меня в этом поддержит, — сказал он, уже глядя на меня.

— А я чё? Я ничё, — тихо сказала я, глядя в пол, — это вообще не моя идея.

— Предательница! — прошипела на меня Наташка сквозь слезы.

— Да знаю я, — сказал Олег, — такие идеи только Наташке в голову могли прийти. Ты бы вот доча, пожила бы как Ритка, вот у нее знаешь сколько самостоятельности в жизни было? Завались! Сутками одна сидела без матери, пока та дела свои проворачивала. Одна — голодная и холодная! Ей никто сказки на ночь не читал, и не сидел с ней пока заснет, потому что в темноте страшно. Тебя никогда не били, и вообще особо не наказывали. Тебе не запрещали разговаривать с людьми и иметь друзей. Ты и понятия не имеешь о том, что бывает и по-другому. Тебе бы такой жизни, тогда бы очень оценила то, что у тебя есть родители, и не стремилась бы от них удрать.

— Ну так может, пусть удерет? Тогда и оценит? — говорила тетя Марина, — а тем более без денег.

— А ты мне что сказки рассказываешь? — наехал он уже на жену, — с тобой я тоже не вчера познакомился! Думаешь, что будешь им втихаря денег подкидывать? А вот хрен вам! — Олег потряс дулей под носом у каждой из нас, — за каждую копейку будешь отчитываться, и чеки из магазинов приносить, поняла?!

Тете Марине такой расклад был явно не по душе, но и Наташке отказывать она не хотела. Она притихла и сидела в раздумьях. Наташка же обзывала отца предателем и тираном, кричала, что всех их ненавидит, и за что вообще ей такие скотские родители достались. Тут уже я не выдержала, и уже хотела было встать на защиту Олега, как Наташка резко замолчала и перестала рыдать.

— Ну что там еще зреет в твоей безумной головенке? — спросил Олег, он знал, что Наташка очень упрямая, и своего всегда добьется.

— Хорошо, — твердо ответила Наташа, — будем жить на стипендию.

Я не была согласна с такими условиями, и уже открыла рот, чтобы сказать, что я лучше тут останусь, в тепле и достатке, как Наташка меня осекла. «Просто доверься мне» шепнула она мне на ухо, и я оставила свои мысли при себе, ведь я всегда смогу отказаться.

Оказалось, что за годы хорошей учебы в школе Наташа скопила большую сумму денег, ведь Олег всегда платил ей за пятерку, и часто пятитысячной купюрой, а пятерки она приносила ежедневно. Если разумно тратить эти деньги, рассчитать определенную сумму в месяц на семь учебных лет, которые мы планировали учиться, возможно найти какую-то подработку, то вполне можно было прожить. Наташка была отличным экономистом, она накидала план расходов с учетом роста цен и прочим, и сказала, что денег хватит лишь на четыре года. Было решено рискнуть, жить четыре года на Наташкины накопления, а там видно будет.

Вообще вся эта затея меня не привлекала, но Наташа так искренне меня просила, что я не могла ей отказать. При ее показном ко мне равнодушии я была очень нужна Наташе, потому что была единственной ее настоящей подругой. Я была тем человеком, на которого она могла положиться, она была во мне уверена. Она всегда знала мои намерения, и если я говорила, что сдам ее родителям, то она была к этому готова. Так же она знала, что если я пообещаю, то обещание обязательно выполню. Знала, что я люблю ее, хотя я ей этого никогда не говорила. И так же знала, что я встану на ее сторону, даже если она неправа, потому что мы сестры, а семья своих не бросает. Наташка нуждалась во мне гораздо больше чем я в ней. Я привыкла быть одна, и не нуждалась в поддержке. К тому же у меня был бог — универсальный друг. Он не осудит меня за непристойные мысли, по крайней мере вслух об этом не скажет, у него всегда есть на меня время, и я всегда могу с ним поговорить, хоть посреди ночи. А главное — мы никогда с ним не расстанемся, потому что разошлись в интересах, или потому что я переехала жить на новое место, ведь бог всегда был со мной. Бог никогда не умрет от болезни или старости. Бог будет со мной всегда, потому что он внутри меня. Наташа нуждалась в человеке и человеческой любви, у меня же всегда был бог, мне не нужен был человек, из-за этого Наташа часто упрекала меня в черствости. Она хотела чтобы я изливала на всех свои эмоции, и как все нормальные люди требовала от окружающих любви и внимания. Я же, чувствуя чужие эмоции без каких-либо внешних проявлений человека, была уверена в том, что и мои эмоции окружающие люди так же чувствуют. С годами до меня дошло, что все чувствуют по-разному, и если я хочу что бы человек узнал о моих чувствах и эмоциях — мне нужно сказать ему об этом, простым, человеческим языком. «Не все же такие телепаты как ты! Говори что ты хочешь, и я сделаю!» кричала на меня Наташа. Я становилась еще более замкнутой, и пришла к тому, что если человек меня не чувствует, вот так же как я его, то мне нечего с ним делать. Это относилось к парням.

Парни продолжали меняться как одноразовая посуда, но спустя несколько лет, я начала замечать, что любовь моя длится к ним все дольше и случается все реже. Она не такая яркая и оставляет крышу на своем месте, но она длится гораздо дольше. Однажды я серьезно влюбилась, конечно не в того парня, в которого следовало бы. Мы с Наташкой были на четвертом курсе.

Как и рассчитала Наташа, денег нам хватило ровно на четыре года. Когда мы подошли к этому рубежу, было решено искать работу. Мы обе устроились в Макдональдс, проработали там ровно месяц, и со словами «больше ни в жизнь» уволились. Тогда-то я и поняла маму, которая всегда повторяла, что никогда не будет работать «на дядю». Что же делать? Я решила обратиться за советом к Дяде Олеже, так как Гога с мамой в тот момент где-то скрывались, и их не было в Москве почти полгода. Олег смотрел на меня и напевал очередную мелодию. Я знала, что в такие моменты он что-то обдумывает, и мешать ему не нужно.

— Предлагаю следующее, — выдал он после некоторого молчания, — ты будешь тут у меня работать, а я тебе буду платить. Ты и так сама уже давно операции делаешь, а тут ведь и не каждого штопать надо. Я вот только не знаю, как там ты с богом это дело уладишь. Хотя ты ведь и раньше все это делала, да еще и бесплатно.

— В том и разница, — ответила я, — когда ты делаешь что-то бесплатно, это благотворительность, и богом одобряется, а когда за это платят… я даже не знаю на этот счет, и спросить не у кого. А мне можно подумать?

— Подумай. Я бы тебя в больницу пристроил медсестричкой какой-нибудь, но там платят совсем копейки, а работать много и ответственно. А тут если помер, то никто тебя обвинять не будет, похоронили и забыли. Смотри сама.

Вернувшись в общагу, я обсуждала все это с Наташей. Она сказала, что уже нашла себе клиентуру, будет малолеткам-первокурсникам рефераты писать и не только, естественно за деньги. ВУЗ наш был довольно дорогим, и учились там детки богатеньких родителей, так что в деньгах они обделены не были.

— Для тебя тоже работа есть, правда незаконная, — говорила Наташа, — чужие емейлы взламывать и странички в соцсетях. Что скажешь? Только не отказывайся сразу, эти ревнивые бабищи готовы нормальные деньги платить, лишь бы шпионить за своими парнями. В Макдональдсе столько никогда не заработать. Ты подумай. А еще есть и вполне законная работенка, компьютеры ремонтировать и настраивать, ты же ведь все это умеешь лучше всех, а тупых блондинок тут полно, нажмут не на ту клавишу, и сидят, лупятся на экран, я со многим и сама бы справилась. Или дрочеры вирус какой поймают, скачивая порнуху. Да полно всего, надо только твое согласие, и я тебя сама разрекламирую. Хотя многие и так знают что ты ас в этом деле.

— Мне отец твой предложил в гараже поврачевать за деньги.

— Ну и круто ведь! Соглашайся. Ритка, нам очень деньги нужны, — искренне сказала Наташа, — я уже и не говорю о клубах и шмотках, нам жрать скоро нечего будет. А отец сама знаешь какой упертый, в этом мы с ним одинаковые, ни копейки не даст, а твои предки пропали, даже попросить не у кого. Ритка, соглашайся на все, я ведь тоже ни от чего не отказываюсь.

— Только все это было твоей идеей, это ты хотела самостоятельной жизни, а я ею до тринадцати лет нажилась.

— Послушай, мы с тобой потом в монастырь съездим, на это папа точно денег даст. Мне тут недавно однокурсница рассказывала, как она с матерью в Муром ездила, там неделю жили при монастыре. Вот мы с тобой туда тоже на неделю и съездим. Все грехи вместе отмолим, а? Рит, очень нужны деньги.

Наташка была права, деньги нам очень были нужны, и я согласилась на все, и на гараж Олега, и на местное хакерство, и более легальный компьютерный ремонт.

Однажды Олег позвонил и сказал, чтобы я все бросала и бегом дула в гараж, там мне сейчас пациента привезут, а у него в больнице срочная операция. Пациентом оказался мужчина тридцати лет, лицо его было похоже на кусок мяса. Я даже не стала спрашивать того кто его привез за что его так избили, спросила лишь чем именно били. Звали моего пациента Егор. У него была обширная гематома на затылке, заплыли оба глаза, нос был сломан, трещина в скуле, двойной перелом левой руки и отбита одна почка. Ну и не обошлось без ножевого ранения в живот, это вообще была самая распространенная травма — ножевая и в живот. На моей практике ни одна подобная травма не была не то что смертельной, а даже опасной для жизни, что странно, ведь если ударить в нужное место человек умрет в течение трех минут, а то и за минуту, смотря куда бить. Это ранение не отличалось от остальных, и не было ни тяжелым, ни смертельным. Больше меня беспокоила голова, ей досталось больше всего, и Егор впал в кому. Когда я сообщила это мужику, который привез его, тот побледнел, потом позеленел, потом его вырвало.

— Прости мужик, но тебя мне сейчас некогда в чувства приводить, так что попей водички и посиди, — сказала я, не отрываясь от Егора, пока мужика рвало.

Он последовал моему совету, а потом спросил, выживет ли пациент. Шансы были 50/50, я ему так и сказала. Мужик встал и вышел из гаража, потом вернулся, положил на стул рюкзак, сказал, что в нем деньги на похороны и вышел. Больше я этого мужика никогда не видела.

— Да на эти деньги можно половину моего института похоронить! — сказала я вслух, осматривая содержимое рюкзака.

Позже пришел Олег, и я спросила, что мне делать с этими деньгами.

— Как что делать? Живи на них, это ж твоя зарплата! — оказал Олег.

— А если он все же умрет?

— Если тебе оставили деньгу на похороны, значит никто за ним не придет, и искать его тоже никто не будет. Я обычно в таких случаях просто оформляю в больничный морг, у меня там свой человек есть, и его хоронят как бомжа в безымянной могиле за государственный счет, а не за мой.

— Так же нельзя, — ужаснулась я.

— А как ты думала деньги зарабатываются? Вот теперь на своей шкуре почуешь. Двадцать тысяч тебе ведь не лишние, а это минимальная сумма на похороны по нашим временам. Если всех за свои деньги хоронить, то и разориться недолго. Так-то Ритка.

Я решила вылечить Егора во что бы то ни стало. И вылечила. Он вышел из комы примерно через полторы недели. Я днями пропадала в гараже. Попутно привозили-увозили других пациентов, кого-то домой, кого-то на кладбище. Я давно привыкла к смерти, потому что сюда привозили тех, кто был либо совсем плох, либо тех, кто в тот же день, или на следующий освобождали помещение. За теми же, кто приходил сюда, как в поликлинику уход не требовался. В тот же день когда Егор пришел в себя он начал флиртовать со мной и заигрывать. Он шутил и рассказывал интересные истории, и мне было с ним интересно и весело. Он все пытался потрогать меня, прикоснуться и прижать к себе. Я сопротивлялась, и все время помнила, что он плохой мальчик, и нам с ним совсем не по пути. Я и так беспробудно грешила зарабатывая деньги, не хватало мне еще и его. Но чувства мои все же были сильнее меня, и я поддалась им. Спустя месяц я «выписала» его из гаража, и прописала постельный режим дома. Он настоял на том, чтобы этот режим мы соблюдали вместе и в одной постели. Эти чувства были другими, это была не подростковая влюбленность, а моя первая взрослая любовь. Она меня пугала, потому что поддаваясь ей я отходила от бога. Я обещала ему вести праведную жизнь, и не сдержала обещания. Все вокруг растворилось, и мой мир теперь состоял только из мужчины рядом со мной. Но еще больше меня пугало то, что я ощущала его чувства и эмоции, они были такими же как и мои. Он чувствовал меня без слов. Это было великолепно и губительно одновременно.

Спустя десять месяцев мне позвонил Олег, я была в институте, он сказал, чтобы я срочно приезжала в гараж. Войдя в дверь, я увидела Егора на операционном столе. Из его головы торчал обыкновенный кухонный нож, он был в голове почти по рукоятку. Олег просто сидел возле него на стуле, сам же Егор был в сознании. Единственное в чем я не очень хорошо разбиралась, это неврология, а с повреждениями непосредственно мозга я вообще никогда не сталкивалась.

— Почему ты ничего не делаешь?! — накинулась я на Олега.

— Потому что когда он вытащит нож из моего черепа, я умру, — с мягкой улыбкой, и очень спокойно сказал Егор, — я ждал тебя, и хочу попрощаться, иди ко мне.

Егор протянул мне руку, а я остолбенела и не могла сдвинуться с места. Я даже плакать не могла. Мне хотелось выбежать из гаража и просто бежать куда глаза глядят без оглядки, но не могла даже пошевелиться. А Егор ждал, что я подойду к нему, и смотрел на меня, вытянув руку.

— У нее шок, — сказал Дядя Олежа, — сейчас придет в себя, у нее всегда так в момент сильных потрясений.

Этот паралич нечто ужасное. Я все вижу и слышу, все понимаю, но мое тело как будто не мое. Олег подошел ко мне и начал растирать мне плечи, я постепенно пришла в себя. Первое мое рефлекторное движение было направлено к выходу, но Олег не дал мне уйти, и я подошла к Егору. Он смотрел на меня так спокойно, как будто все хорошо, и никто не умирает.

— Может он сможет выжить? — спросила я у Олега, и из глаз у меня ручьем хлынули слезы.

— Мог бы, но надо в больницу, а здесь нет ни нужного оборудования, ни условий, это все же не живот заштопать, а мозг. Да и я не нейрохирург. Были бы в больнице — был бы шанс, но он наотрез отказался.

— Да, красавица моя, я лучше на кладбище чем в тюрьму, — все с тем же спокойствием сказал Егор, — я не боюсь смерти, при нашей профессии ее нельзя бояться, потому что риск умереть слишком велик. С тобой только жаль расставаться.

Егор умер через минуту после того как Олег вынул нож из его головы. Я прижала его руку к своей груди, когда он это делал, и просидела в такой позе еще два часа. Потом Олег растормошил меня, сказал, что руку надо отпустить, а то она закоченеет, и так и останется. Я отпустила. Олег отвез меня домой, а не в общагу. Я легла на кровать и заснула. Я проспала девять дней и проснулась в больнице, потому что впала в летаргический сон. Проснувшись, я отлично себя чувствовала, но спустя некоторое время я вспомнила, что случилось с Егором. С точки зрения здоровья со мной все было хорошо, и меня выписали.

Я вернулась к своей обычной жизни, но еще сильнее замкнулась. Наташа говорила, что я стала и вовсе как робот, я и раньше не отличалась эмоциональностью, но сейчас мои эмоции сошли совсем на нет. Я продолжала учиться, заниматься своей законной и незаконной работой, и от работы в гараже не отказалась, хотя Олег на этом настаивал. В моей жизни изменилось лишь одно, мужчин в ней больше не было. Наташка время от времени впадала в истерики, ревела белугой и кричала, что это ее вина, ведь это она буквально заставила меня работать в гараже у отца. Я просто отвечала, что она не виновата. В очередную такую истерику она все же вывела меня на разговор.

— Наташ, угомонись уже. Я тебе сто раз уже сказала, что ты не виновата. Он месяц там пролежал, я бы все равно с ним столкнулась.

На деле же я знала, что если бы он сразу попал к Олегу, а не ко мне то скорее всего он бы не выжил. Если Олегу давали деньги на похороны, то он особо не церемонился и не трясся над больным. Это я решила, что наизнанку вывернусь, но он будет жить. Наташке только я об этом не говорила.

— Рит, а поехали в Муром, в тот монастырь, помнишь, я тебе рассказывала? Может тебе там полегчает, а? Сейчас ведь все равно каникулы.

У меня не было поводов для отказа, и я согласилась. В монастыре мне очень понравилось. Там было тихо и спокойно. А еще я поговорила там с одним батюшкой. Я рассказала ему, что умер мой любимый человек, и я теперь не знаю как мне жить дальше. Батюшка сказал мне важную вещь, он сказал, что смерть приходит всегда вовремя, и если человек должен умереть, то он непременно умрет, сколько его не спасай. Тогда я сказала ему, что считаю, что это бог меня так наказывает за мои грехи. Батюшка посмеялся надо мной, и сказал, что это во мне говорит гордыня. Бог очень любит главное свое творение — людей. Он очень любит каждого из нас, и ни при каких обстоятельствах не убьет одного человека в наказание другому. Он сказал, что некоторые вещи просто случаются, и надо смириться с ними, и не искать в них какой-то смысл. Он много всего говорил, мы разговаривали с ним несколько часов. После этого разговора в моей голове как будто все начало становиться на места. На следующий день я сказала Наташе, что мы можем ехать домой, ей в монастыре было откровенно скучно.

Прошло еще полгода. Я ходила на занятия в институт, в нашей с Наташей комнате в общаге ремонтировала и настраивала компьютеры и прочую технику и ездила в гараж к Олегу. На этом замкнулась вся моя жизнь. Институт-общага-гараж и так по бесконечному кругу.

Однажды ко мне в гараж привезли мужика со сломанным позвоночником и обширной раной на животе, он обеими руками прижимал к животу вырванный кусок брюшной стенки диаметром сантиметров в двадцать. Благодаря сломанному позвоночнику он был от груди до пят парализован и не чувствовал боли.

— Зачем ты его привез? — спросила я у мужика, который доставил больного? — тут и так все понятно и не надо быть врачом, чтобы понимать что он и суток не проживет.

Мужик был белее мела и вероятно надеялся на чудо.

— А может все-таки попробовать? — жалобным тоном спросил он, — мне его жена яйца оторвет, это я его на дело подбил. А этот мудак так переволновался, что прихлебывал из фляжки больше чем нужно, и с крыши упал, и прямо на кованую ограду, об нее и живот распорол. Пожалуйста, сделай что-нибудь, хотя бы попытайся, а? Олежа тебя так хвалил!

— Я не люблю когда люди умирают, но я ведь тоже не волшебница.

Я подошла к пациенту, он находился в полусидячем положении. Я убрала его руки с куска вырванной брюшины и его кишки незамедлительно устремились наружу, и я сразу же вернула его руки назад. Это была простая демонстрация того насколько серьезна полученная им травма.

— Он почти труп, и уже был бы им, если бы позвоночник не сломал, умер бы уже от болевого шока. Я не Иисус — воскрешать не умею, кто бы и как меня не хвалил.

У мужика дрожал подбородок, и я видела, что он изо всех сил сдерживает слезы. От этой картины во мне вдруг вспыхнула злость, и я накинулась на мужика.

— Вот все вы так привозите их сюда, а потом стоите, сопли жуете и говорите о том, как все несправедливо вышло! Что он или в первый раз на деле, или всего-то на стреме стоял, или не долечился еще, или глупый был, а ты не доглядел. Однако на столе всегда оказываются они, а не вы! Стоите тут и страданиям своим цены не сложите, а умирают они! Ты же видел, что у него нервы шалят, зачем повел его на дело? Почему не оставил дома? Ты виноват в том, что он сейчас помрет, и не надо пытаться переложить вину на меня и выставлять меня плохим врачом. Ты виноват в этом, а не я. Как же вы достали, уроды конченные!

Я услышала стук и прервала свою тираду. Обернувшись, я увидела, что пациент мой умер пока я выливала свою боль на выжившего. Это костяшки его руки со звуком бряцнули о металлический операционный стол. За его большой палец зацепилась тонкая кишка, и увлекаемая за собой под тяжестью руки вылезла наружу. Я видела, что мужика сейчас вырвет и ногой пододвинула ему ведро, поставленное мною в гараже именно для этих целей. Я перевела труп из полусидячего положения в горизонтальное и накрыла клеенкой пока мужика рвало, меня саму хоть и не тошнило, но и удовольствия эта картина мне не доставляла. Когда мужик оторвался от ведра я дала ему баклажку с водой.

— Ты прям как Олежа, жестокая и безэмоциональная, — сказал мужик куда-то в воздух.

— Если я буду над каждым трупом рыдать, то и сама скоро рядом с ними лягу. Работа у меня такая. Что с телом делать будешь?

— Не знаю. Я не могу его жене сказать, что он помер, она меня ментам сдаст!

— Деньги есть?

— Да, я взял на всякий случай, я не совсем дебил, понял, что он не палец сломал, а и умереть может.

— Хорошо. Оставляй деньги. Жене скажи, что когда увидел, что он дергается домой его отправил и больше не видел.

— Ты точно как Олежа, — обвиняющим тоном сказал мужик, — и мать твоя такая же, холодная и расчетливая и смерти не боится.

— Однако она жива и здорова, и на столе этом ни разу не была. А смерти мне зачем бояться? Все там будем рано или поздно. Короче, у тебя пять минут, я пошла в туалет, а ты пока решай что делать будешь, четыре утра, а у меня лекция в восемь.

Когда я вернулась, то мужика в гараже уже не было, а рядом с трупом лежал пакет с деньгами. Мне так хотелось спать, что я решила остаться в гараже. Мужику про лекции я соврала, мне просто хотелось чтобы он поскорее ушел. Я написала Олегу, чтобы утром зашел в гараж, и легла спать на диван.

Гараж был, как бы разделен на две комнаты, прямо из входной двери ты сразу попадаешь в первую из них. Там было все как во всех гаражах среднестатистического мужика, где он с компанией таких же друзей отдыхает от жены и тещи. Машины не было, было два очень приличных дивана стоящих друг напротив друга, между ними стол, по бокам два кресла. Стеллажи с инструментами и банками с огурцами-помидорами. На дальней стене висел добротный советских времен ковер, он и скрывал дверь во вторую комнату, которая служила операционной и стационаром.

Я проснулась от звука открывающейся входной двери, Олег намеренно ее не смазывал, чтобы никто в гараж не проскользнул незамеченным.

— Маргаритка, ты чего тут осталась? Там тяжелый? — спросил Олег, указывая пальцем в сторону второй комнаты. Он знал, что если у меня тяжелый больной, то домой я не уйду пока он не умрет или не выйдет из кризиса.

— Нет, у меня там жмурик. В три часа ночи привезли, и я решила тебя здесь дождаться. Мне оставили деньги на похороны, оформишь его в морг?

Дядя Олежа направился во вторую комнату, я пошла за ним. Он откинул клеенку и осмотрел труп.

— Хоть бы кишки назад запихнула, и рану скобами закрыла, — сказал Олег скривя лицо.

Я просто пожала плечами, ему, мол, уже все равно. Дядя Олежа накрыл тело клеенкой, и уставился на меня.

— Какой же ты Ритка циничной стала. Ты ведь не такая, я знаю тебя. Ты хоть и не показываешь свои эмоции, но они у тебя есть, у тебя там вулкан, — Олег ткнул указательным пальцем мне в солнечное сплетение. — Ты очень добрая и всем сострадаешь, даже долбаным бомжам.

Он замолчал, потому что я молчала, мое лицо не выражало никаких эмоций. А потом продолжил.

— Смерть, это страшная вещь, и оттого что ты не хочешь этого замечать она не становится обыденностью. Я знаю, что ты переживаешь смерть Егора и что тебе тяжело, и я хочу помочь тебе. У меня есть психолог, свой, очень хороший, может сходишь к нему?

— Зачем? — спокойно спросила я.

— Нууу вы бы поговорили о смерти. Мне кажется, что ты как-то не совсем нормально ее воспринимаешь.

— А как я воспринимаю? И как по-твоему должна?

— Должна… должна страдать, все страдают. А ты как будто нет. Как будто просто отключила эмоции и живешь как робот.

— Страдать должна? Я? Человек умер, его жизнь закончилась. Он больше никогда по улице не пройдется, и солнца не увидит, не искупается в море и не наестся до отвала своих любимы креветок, запивая немецким пивом, не родит детей и не испытает счастья. Его жизнь закончилась, а не моя. Я жива и благодарна за это богу, потому что в моей жизни еще миллион раз все это будет. А в его больше нет. У него случилась трагедия — он умер, если бы мертвый мог страдать, он бы своими стараниями затмил всю боль мира, потому что лишаясь жизни, ты лишаешься вообще всего и навсегда. Так объясни мне, почему я должна страдать, когда бог подарил мне жизнь, и я могу делать в ней что угодно?

Олег смотрел на меня ошарашенными глазами.

— А ты оказывается гораздо взрослее, чем я думал, — сказал он и обнял меня очень крепко. — Рит, а съезди на море, тебе отпуск нужен, просто обстановку на недельку сменить, а я оплачу. Сгоняйте с Наташкой на Сейшелы, я настаиваю как твой работодатель.

— Сменить обстановку? С трупаков на океанские волны? — с легкой улыбкой сказала я.

— А чё? Не такая уж и плохая смена, — Олег подмигнул мне и привычным жестом откинул челку со лба.

— Уболтал, от Сейшел, да еще и на халяву я не откажусь. И Наташка кипятком обоссытся от счастья, разбаловали вы ее.

Уже в самолете по пути на Сейшелы Наташка познакомилась с группой парней и активно флиртовала с каждым из них. Первые два дня она провела в их компании, я же отказывалась и просто днями лежала на пляже.

— Рит, парни завтра едут кататься по острову на мотоциклах и зовут нас с собой.

— Ты езжай, а я позагораю.

— Поехали вместе, сколько можно валяться на пляже, здесь ведь столько интересного. И парни хорошие, очень адекватные, никто к тебе не будет приставать.

— Ты думаешь я этого боюсь? Что ко мне кто-то будет приставать?

— Я не знаю чего ты боишься. Я вообще уже ничего о тебе не знаю, ты же совсем перестала со мной общаться, да и вообще с кем бы то ни было. Я понимаю, что тебе нужно время, но ведь уже десять месяцев прошло. Я боюсь, что ты привыкнешь жить в своем коконе, да так в нем навсегда и останешься. Надо начинать выбираться, твоя-то жизнь продолжается.

Последняя фраза заставила меня задуматься, это действительно так — моя жизнь продолжается, я молода и красива, а жизнь свою отложила на потом. Только я хорошо знала то, что и молодые умирают, и вечно жить никто не будет, и этого самого «потом» может и не быть.

— Хорошо, ты права. Здесь и правда много интересного и очень красиво. Поедем вместе.

Парней было трое. На что-то большее, чем просто приятное общение с Наташей рассчитывало двое из них, и она никак не могла выбрать. Пока они боролись за то, с кем их них Наташа поедет на мотоцикле я общалась с третьим. Звали его Артем. Он был симпатичный и неплохо сложен, общительный и вообще, довольно приятный. Когда битва за Наташку была окончена мы двинулись в путь. Сидя позади Артема и обнимая его, я очень явно ощутила, что мне просто по-животному не хватает секса. Недолго думая я решила, что надо бы мне с этим Артемом переспать, он идеальный вариант, потому что когда мы вернемся домой его я больше не увижу, а через неделю вообще забуду как он выглядит. Однако Артем не проявлял ко мне никакого интереса, как и двое его друзей.

— Я что перестала быть симпатичной? — спросила я у Наташи, когда мы сняв мокрые купальники одевались в сухую одежду.

— Нет, а с чего вдруг такие вопросы? — удивилась она.

— Да просто никто из парней не обращает на меня внимания, ладно твои поклонники, тут все понятно, но и Артем тоже. А я уже решила, что надо бы с ним переспать, потому что поняла, что секса мне просто дико не хватает. Я даже намекнула, а он ноль внимания.

— Это я виновата, я сказала им, чтобы не липли к тебе, потому что у тебя не так давно парень умер. Но я не думала, что в тебе вдруг желание проснется.

— Ааа, вот оно что. Хорошие мальчики, и ты тоже. Спасибо за заботу. Правда, спасибо, я знаю, что вы все переживаете и хотите помочь, а я не лучший пациент, потому что ничего не говорю.

Когда я прямо сказала Артему что хочу секса, и мертвый парень мне в этом не помеха он резко просветлел и изменил отношение.

Все проходит и ничто не вечно, время лучший врач. Хотя так говорить сейчас не модно, сейчас соцсети говорят, что время не лечит, а лишь притупляет боль. Это неправда, просто нынешнее поколение очень любит страдать. Раньше страдать было некогда, народ страну после войны поднимал, и гнал вперед на всех парах в гонке с Америкой за лидерство и первенство. Сейчас никто никуда не бежит, люди могу себе позволить сказать вслух о том, что вообще не хотят работать и общественное осуждение их не коснется. А раз есть время, то люди используют его на страдания, сейчас это самое модное занятие — страдать, от души и взахлеб. Люди очень любят страдать и наслаждаются своим страданием, они варятся в нем, тухнут и гниют, пока смердеть не начнет. И следом выставляют свое страдание напоказ, чтобы их пожалели, и потом наслаждаются этой жалостью, пьют ее, смакуют как сорокалетний коньяк. Люди каким-то извращенным путем находят дорогу к счастью, ведь они получают удовольствие от собственных страданий. Они наказывают себя и получают удовольствие от расплаты. А потом говорят, что время не лечит, а лишь притупляет боль. Мы сами выдумываем себе грехи и наказания за них, может быть нам кажется, что бог с этим уже не справляется? Люди самые настоящие мазохисты, мы любим себя наказывать и с удовольствием идем на плаху. Я не хотела идти на плаху, в самолете, возвращаясь домой, я поняла что хочу принимать время как лекарство которое лечит, а не как анальгетик, который лишь на время притупляет боль.

Все проходит и ничто не вечно, время лучший врач, и время лечит.

5

В мою жизнь вернулись клубы, пьянки и гулянки, вернулись и мужчины, правда с той разницей, что за любовью я больше не гналась, теперь я знала что она может и причинять боль. Я не ограждала себя от чувств, но их ни к кому и не возникало.

Мы с Наташей благополучно продолжили учебу, теперь это была магистратура. И на моем факультете появился Денис. Лично я с ним познакомилась не сразу. Однажды я узнала, что у меня появился конкурент по моей нелегальной подработке в институте, об этом мне сообщила Наташка. Денис был хитрый и скользкий, вообще крайне неприятный и мерзкий тип. Для желающих проследить за своими парнями, подругами и кем угодно еще, хоть за ректором, у него были специально разработанные пакеты услуг. Туда входило много всего, и пакеты разнились в цене. Но фишкой его было то, что у него была куча фейковых аккаунтов вообще везде, и он занимался фейковым разводом парней, таким образом проверяя, способны ли те изменить. Парням же он об этом сообщал еще до развода, и за это тоже брал деньги, правда уже с парней. Короче мудрил по всем фронтам, и играл нечестно. Но мне какое дело до его работы и совести? Проблема была в том, что его услуги были более привлекательны чем мои, и я теряла клиентов пачками. Из-за этого мне приходилось больше времени проводить в гараже у Олега. Он был не против, то чем он занимался в гараже было можно сказать его хобби (врач он всегда врач) и доход для Олега от этого дела был невелик, это для меня были огромные деньги. Чем Олег промышлял более основательно, и от чего имел основной доход, не знала даже я.

То, что Денис переманивал моих клиентов мне совершенно не нравилось, так как работа в гараже отнимала гораздо больше моего времени, и соответственно его меньше оставалось на учебу. И вот мы с ним сошлись в битве не на жизнь, а на смерть. Более дипломатичная чем я Наташка вела переговоры. Денис вел себя крайне вызывающе и говорил, что он крут как яйца в кастрюльке, и я ему и в подметки не гожусь. Я же знала себе цену и не привыкла доказывать кому-то, а тем более такому мерзкому слизню как он свою крутизну. Наташка придумала нам пари: кто выполнит какое-нибудь сложное задание, которое раньше не выполнял, тот и забирает клиентов. Я согласилась, это был бы честный поединок, но я очень сомневалась в честности Дениса. В итоге предложение было принято, оставалось лишь придумать задание. Мы сошлись на том, что в течение недели мы оба придумаем по три сложнейших задания, и потом решим какие именно будем выполнять. Фантазия у меня кипела, и список с заданиями рос со скоростью звука. Наташка, читая это список охреневала, чего там только не было, от уничтожения архива нашего института, до взлома баз данных Пентагона.

— Ты же понимаешь, что и сама должна суметь сделать это? — спрашивала меня Наташа, читая список.

— А то! Архив это херня, Пентагон конечно посложнее, но тоже выполнимо. Мне и самой интересно посмотреть на что я способна.

— То, что ты у меня суперхакерша я знаю, и в твоих способностях не сомневаюсь, это ты в них часто сомневаешься. Слушай, а со службами всякими проблем не будет? Из твоего списка можно столько секретной информации получить, что если всю эту информацию обнародовать, то и ход истории изменить можно.

— Нет, проблем не будет, по крайней мере от меня точно. Мне взломать и закрыть, я даже лазить там не собираюсь и эту информацию просматривать, меньше знаешь — крепче спишь, это я давно усвоила. Мне важен сам факт взлома чего-то за семью печатями.

— А этот мудак ведь может и воспользоваться полученной информацией.

— Он ее не получит, кишка тонка. Я у него по-любому выиграю.

Спустя неделю мы с Наташкой выбрали из моего списка три самых безумных задания и встретились с Денисом. У него же задания были куда более выполнимы, чем мои, и мы долго выбирали. Решено было взять два задания из его списка и одно из моего. Я была уверена, что его задания выполню за три дня максимум, ими были взлом баз данных Пентагона (да у безумных программистов мысли схожи) и блокировка работы метро Токио. Моим же заданием было получить доступ к управлению ядерным арсеналом России. Денис сначала посмеялся над этим заданием, а потом сказал, что согласен. Условия пари были таковы, что все три задания мы должны были выполнить за месяц, в случае невыполнения всех трех заданий выигрывает тот, кто выполнил большее их количество. Если по истечении этого времени была ничья, то добавлялось одно задание, также с ограниченным количеством времени на его выполнение. Денис решил, что мое задание нереально выполнить и ему нужно только осилить два своих. Я сделала вид что купилась на это, но в собственных силах была уверена.

На самом деле я тоже немного схитрила, нам нужно было выбрать задания, которые мы ранее не выполняли, но я была уверена, что Денис будет играть нечестно. Еще на первом курсе у меня был друг, забитый программист Боря. Он был маленьким, щупленьким, в очках с тройной линзой, от него всегда воняло потом, грязные волосы и ногти, и в довершении всего у них с его дедушкой был один на двоих гардероб. Вероятно все это было результатом того, что Боря был сиротой, и его воспитывали бабушка с дедушкой. Он был самым забитым ботаном в нашем институте и над ним все стебались. С ним никто не общался, и он всегда сидел один на дальней парте в самом углу любой институтской аудитории. Мы познакомились с ним, когда я поймала на свой компьютер вирус, который никак не могла обойти. Я обратилась к главному институтскому айтишнику, и тот сказал мне что создатель этого замечательного вируса Боря, и чтобы я шла к нему, потому как и сам он обойти его не сможет, уже пробовал. Помню как подсела к Боре в столовой, бедняга чуть не подавился капустным салатом. Он оказался интересным, добрым и очень отзывчивым, но до предела забитым и затюканным человеком, так началась наша дружба. С Борькой у нас были вечные соревнования подобные тому, что сейчас намечалось с Денисом, но с Борей мы делали это просто так, мы тупо мерились яйцами. Благодаря этому я научилась делать такие вещи, от которых мне самой было не по себе. В магистратуру Боря не пошел, так как не было денег. Он и так поступил на бюджетное по какому-то счастливому стечению обстоятельств, так как в наш институт никто просто так не попадал. Потом Дядя Олежа по моей просьбе устроил его на хорошую работу. Так получилось, что мы с Борей уже соревновались в этом, и три года назад пытались получить доступ к ядерному оружию Индии. У меня получилось, у Бори нет. Я лишь получила доступ и тут же вышла из системы и удалила все данные об этой операции. Борька боялся, что теперь Индийские спецслужбы найдут и убьют меня, но ничего подобного не произошло, и я была уверена, что они даже не поняли что их кто-то взломал.

Сейчас я даже не стала браться за задания Дениса, мое было первоочередной задачей.

Я безвылазно сидела за компьютером, даже Олегу сказала, чтобы он мене не звонил некоторое время, потому что у меня сейчас очень важное дело. Наши системы защиты от кибератак были в разы сложнее, чем индийские и имели куда меньше лазеек. Вообще, когда эта идея только пришла мне в голову я изучала информацию по данному вопросу, все источники писали что сделать это невозможно, и я уже почти отказалась от этой идеи, как нарвалась на одну статью. В прошлом году проводили проверку систем, и в отчетах говорилось, что взломать их практически невозможно.

Просидев две недели за компом, я внутренне восхитилась тем, как же все-таки хороша и грамотно продумана наша защита, и улыбнулась за Россию. Третья неделя была на исходе, Денис уже дважды приходил ко мне со своим компьютером и показывал результаты выполненных двух заданий. За мое же задание он даже не брался, он был уверен что это нереально и даже не пытался попробовать. Он говорил, что я просто трачу его время, и я каждый день получала от него сообщение «ну чё, сдаешься?», и я каждый день отвечала «хрен тебе!» и добавляла смайлик с поднятым вверх средним пальцем.

И вот настал тот день, когда на мониторе своего компьютера я увидела два заветных слова «доступ разрешен». Я тут же вышла из системы и позвонила Денису.

— Чем бы ты ни был занят, бросай все и дуй ко мне в комнату! — почти крикнула я в трубку.

Через две минуты нарисовался взлохмаченный и розовощекий Денис, одетый в голубой женский халат и в тапках с заячьими ушами.

— Еще три минуты назад мой член был в шикарной блондинке, и есть лишь одна причина по которой я должен был бросить все и бежать сюда, — сказал Денис, и залпом выпил мой чай, который я только что налила себе и еще не успела даже отхлебнуть.

Я провела некие манипуляции с компьютером, и на мониторе снова появилась заветная фраза. Денис молча стоял с открытым ртом.

— Это не фейк? — сказал он, придя в себя, — давай какую-нибудь ракету запустим.

— Ты что вообще больной?! Какую ракету? Думай что говоришь.

— Какую-какую, ядерную!

— Ты реально больной… иди отсюда к своей блондинке, а то тебе видно сперма в мозг бьет и ты вообще ничего не соображаешь. У меня четыре дня осталось, так что твои задания я выполнить успею. Можешь сворачивать свою деятельность! — с издевкой добавила я, но Денис этого уже не услышал, выходя он со всей дури хлопнул дверью.

— Истеричка! — крикнула я в воздух.

Я удалила с компьютера всю информацию о проведенной операции и позвонила Гоге. Я давно его не видела и очень соскучилась по нему. Несмотря на то, что я переехала жить к Дяде Олеже с Гогой мы хотя бы раз в месяц, но виделись. Он постоянно говорил о том как я выросла, но так как рядом не было мамы он продолжал называть меня дэдико. Наши с ним отношения изменились, но только в лучшую сторону. Раньше Гога с мамой часто ссорились из-за меня, потому что Гога меня постоянно защищал, и я боялась проявлять к нему чувства при маме. Теперь я могла зацеловывать его в щеки, и висеть у него на шее, обхватив ногами за талию, и просто залезать к нему на колени, и сидеть как много лет назад. Мы, как и прежде разговаривали с ним обо всем на свете, я даже знакомила его с Егором. А после его смерти Гога приезжал ко мне в институт каждый божий день в течение семи месяцев, хотя я говорила ему, что это лишнее. Однажды он не приехал, и на следующий день тоже, и я пошла к Никифору, он был контактным лицом и мамы и Гоги, и даже меня, и всегда имел информацию о местонахождении и здоровье любого из нас. Иногда бывали моменты, когда нужно было основательно залечь на дно, и тогда даже он не знал что с ними и как они, но даже тогда в случае их смерти узнал бы об этом и сообщил бы мне сразу же. Я понимала, что раз Никифор не стоит на моем пороге значит с ними все хорошо, но я привыкла к тому что видела Гогу каждый день. Никифор сказал мне, что они попали в облаву, но все хорошо, удалось уйти, и они залегли где-то на Онеге. Единственное Гогу ранили в ногу, рана не серьезная, но заживать будет долго. Поэтому когда они вернулись Гога почти все время сидел дома, и соответственно перестал ко мне ездить.

Иногда приезжала я к нему, когда не было мамы, и готовила что-нибудь из грузинской кухни, мы распивали с ним бутылку Мукузани и долго разговаривали обо всем. Гога был единственным с кем я говорила о Егоре после его смерти. Он был единственным в мире человеком, который всегда знал о том, что происходит у меня внутри.

— Дэ, тебе надо начать общаться по душам еще с кем-то кроме меня. Я ведь не вечный, умру рано или поздно, как жить тогда будешь?

— Не знаю. Никак я без тебя не буду жить, а умру вместе с тобой. И вообще прекрати говорить такие вещи, ты будешь жить вечно, потому что я без тебя не смогу.

— Все друг без друга могу Рита, и ты без меня сможешь. Все проходит и переживается. И никто не живет вечно, уж тебе ли не знать после стольких лет работы в гараже у Олежи.

— Нет, ты будешь жить вечно, это точно, — говорила я, целуя Гогу в гладковыбритую щеку, а он улыбался.

Я сидела у него на коленях подогнув под себя ноги и плечом упиралась ему в грудь. Я сидела так на нем когда была маленькая, сейчас я уже не умещалась на его костлявых ногах, но все равно мостилась на них как кошка на батарее, на которой лежать неудобно и все время сваливаешься, но все равно лежишь, потому что здесь тепло и очень комфортно. Только с Гогой я могла позволить себе говорить как маленькая, и действительно верить в то что говорю, как тогда, о том, что он будет жить вечно. Он никогда не говорил мне, что я уже большая для того чтобы в сказки верить, и просто позволял мне верить в них. Только ему я могла сказать, что я очень устала и больше не могу, что хочу просто лечь и заснуть недели на три. Что больше не могу смотреть на трупы и на хитрых уродов, которые привозят их, использовав как пушечное мясо. Что хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что все за меня сделает. И он обнимал, и говорил, и даже делал. Он был для меня не просто отцом, лучшим другом и опорой во всем, он был моим миром, в который я могла окунуться с головой и не утонуть, потому что он всегда меня спасет.

— Все друг без друга могут, — повторил Гога.

— Ты ведь без мамы не можешь. Сколько раз ты порывался уйти, а все с ней, хотя она тебе уже все нервы наизнанку вывернула.

— Это другое. Ты меня любишь, а я ею болею, это разные вещи. Она мне вот как вытреплет нервы, устроит скандал на пустом месте, затеет драку, и я все — ухожу. Обуваюсь в пороге, даже зубную щетку не беру, только бы поскорее уйти. А она придет в себя, подойдет ко мне, вот так как ты на шее повиснет, и взгляд такой, как будто вселенское горе ей разрывает на клочья душу. И как заплачет, как будто десять лет не плакала, а теперь прорвало. И все это вселенское горе со слезами выливается, и льется прямо мне в сердце. И я понимаю, что умру без нее, и она без меня умрет. Что мы как сиамские близнецы друг с другом связаны, что кожа у нас одна на двоих и внутренние органы, и даже душа у нас одна. Как тут уйдешь? Так что это болезнь, Рита, сиамская болезнь.

Я никогда не понимала эти нездоровые отношения, особенно когда выросла. Ведь они оба больны и не лечат друг друга, а все сильнее усугубляют болезнь. Но разве так должно быть? Разве в своем несчастье, которое выражается в физической потребности в другом человеке и заключено удовлетворение жизнью? Ах да, люди ведь очень любят страдать, и в качестве палачей выбирают своих самых близких людей, потому что так больнее. Вопрос отпадает.

Я позвонила Гоге. Был конец апреля, и у Гоги на днях должен был быть день рождения. Весна в том году пришла раньше положенного. В воздухе пахло свежей травой, и вишни вот-вот грозили расцвести, и заполнить воздух опьяняющими ароматами. Тетя Марина соскучилась по вечерам грузинской кухни, и предложила собраться всем вместе на даче в Серебряном бору и отметить Гогин день рождения. Я была рада этому, потому что очень любила когда обе мои семьи, родная и приемная собирались вместе. Эти редкие встречи всегда проходили очень мирно и позитивно. Несмотря на выпитый алкоголь мама не устраивала скандалов, Дядя Олежа выпив становился добрейшим человеком и искрометно шутил, даже тетя Марина выходила из роли актрисы и становилась обыкновенной женщиной. Мы накрывали стол на веранде и пели песни типа «зачем вы девочки красивых любите». Сейчас мы с Гогой обсуждали по телефону предстоящий праздник, он должен был состояться через два дня.

Я любила дом в Серебряном бору, в нем началась моя новая, нормальная жизнь. Я мариновала мясо для шашлыка и думала о том, что все равно все вернулось на круги своя. Может быть я все же дочь своей матери? Ведь я также занимаюсь незаконными вещами, потому что доход от них гораздо выше чем от законных. А может быть это у нас в крови? Конечно, я занимаюсь вещами не такими тяжкими как мама. В девяностые она промышляла разными вещами, потом начала заниматься перевозкой крупных партий наркотиков, потом их оптовой продажей. Потом мама бросила наркоторговлю и стала киллером, наемником, доход был больше, а работы меньше. Мама всегда была великолепным стрелком, и в этом мире была уже много лет, и знала все его подводные камни. По сути, мы с мамой занимались совершенно противоположными вещами, она убивала людей, а я пыталась их спасти. Круговорот моих мыслей прервал Гога, он обнял меня одной рукой и поцеловал в щеку.

— О чем думаешь, доча? — спросил он, протягивая мне бокал вина.

— Вспоминаю, как я хотела быть нормальной, и ты мне это устроил. А теперь я сама веду незаконную жизнь, и сама ее выбрала. Видимо где-то внутри меня произошел сбой.

Гога хотел что-то сказать, но тут получил струю прямо в лоб. Дядя Олежа уже приложился к бутылке, и бегал как мальчишка, поливая всех из водяного пистолета. Он тряс им как автоматом выдающим очередь и имитировал звуки выстрелов. Гога забежал на веранду, схватил второй водяной пистолет и начал отстреливаться из укрытия за дверью. Тут Олег достал из пакета, привязанного к поясу, презерватив наполненный водой и запустил «ручной гранатой» в Гогу, тот успел увернуться, и презерватив, порвавшись от столкновения с углом дома, скорбно повис, зацепившись за рейку. Тетя Мрина загорала во дворе, вальяжно растянувшись на шезлонге, и громко визжала, когда ей доставалась порция воды из Олежиного автомата, но с шезлонга не двигалась.

— Ховайтесь, хлопцы, если хотите остаться сухими! — крикнула я Наташке с мамой, которые вышли на веранду из дома, — тут началась война джигитов.

Я вытирала полотенцем лицо и уже почти насквозь мокрые волосы и легкий свитер, так как Олег попал в меня «ручной гранатой». Войной джигитов мы с Наташкой называли вот это водяное баловство наших пап, так как Гога был грузином, а в Олеже была дагестанская кровь. Кровь хоть и была седьмой водой на киселе, но все же присутствовала.

Я очень хорошо запомнила этот последний день моей жизни, после него я умерла для мира. Вот тетя Марина нарезает сыр и колбасу, только это она и делала, все остальное на грузинских вечерах делали мы с Гогой, так как больше никто не умел готовить грузинскую кухню, даже мама, несмотря на то, что она прожила с Гогой много лет. Вот Наташка знакомит Олега со своим новым парнем. Она такая тихая и скромная, что ей несвойственно, и таким влюбленным взглядом смотрит на своего избранника. Олегу парень нравится, а Наташка наблюдает за их беседой и никак не может решиться сказать отцу, что тот скоро станет дедушкой.

Темнеет, и на небе появляется россыпь звезд, небо такое чистое, и в воздухе пахнет шипящим на углях мясом. В моем бокале любимое Гогино грузинское вино, название которого я никак не могу выговорить. Рядом сидит и сам Гога, улыбается и щурит глаза. Я смотрю на него, в уголках его глаз появились морщинки, и на щеках тоже, он постарел за те восемнадцать лет, которые я его знаю. Я встаю и говорю длинный тост в грузинском стиле. Говорю о том, как много Гога значит для меня, как сильно он изменил мою жизнь и как сильно я его люблю. Говорю и о том, что он никогда не умрет и будет жить вечно, потому что я без него не смогу. «С днем рождения, пап» заканчиваю я свой тост. Мы чокаемся и выпиваем. Я смотрю на маму, она не бесится тому, что я назвала Гогу папой, она улыбается, и в этой улыбке я как будто вижу принятие ею всех нас троих как одной семьи. Она всегда делила нас на пары, я и она, Гога и она, я и Гога, только так, и никогда вместе. Сейчас ее взгляд и улыбка говорили, что мы одна семья.

Я слышу, как взвизгнула соседская собака, она уже некоторое время разрывается, а теперь замолкла. В следующие тридцать секунд я вижу, как во двор залетает отряд ОМОНа, меня повалили на землю, всех остальных расстреляли, никто не успел даже визгнуть. Я лежу на земле, голова моя повернута вбок, и я вижу Гогу, в его черепе зияет дырка от пули, и на меня уставились его стеклянные глаза. Вероятно это была группа зачистки, так как они убили всех, не разбирая кто есть кто, все их оружие было оснащено глушителями. Они убили всех: маму, Гогу, тетю Марину и Дядю Олежу, Наташу и ее парня. Они убили даже деда Петю, который постоянно жил здесь и следил за домом круглый год. Свидетелей оставаться не должно. Но почему тогда я все еще жива? Я почувствовала укол в плечо и отключилась, это последнее что я помню после того как мне на голову надели мешок.

Часть вторая

«Енисей»

6

Следующие полтора года прошли как в тумане. Каждый день, просыпаясь я боялась открыть глаза. Я лежала и принюхивалась, все, что я хотела услышать, это запах свежезаваренного чая с чабрецом, с него начиналось каждое Наташкино утро. Но этого аромата не было. Был запах сырости и металла. Я слышала его и открывала глаза, чудес не бывает.

Я помню, как пришла в себя, когда меня транспортировали неизвестно куда и неизвестно кто. Как только я пришла в себя, то мне сразу же сделали еще один укол, и я тут же вырубилась. В следующий раз я очнулась в крохотной комнатке и была привязана ремнями к койке на которой лежала. Голова раскалывалась, во рту было сухо, мысли путались. Господи, чем же они меня обкололи? Это единственная мысль, которая крутилась в моей голове. Потом в комнату где я находилась вошел мужчина в военной форме.

— Пить наверное хочешь? — сказал он поднося к моим губам бутылку с водой. — Мы сейчас поговорим, я сяду вон на тот стул, ты можешь сесть на противоположный, если я тебя отвяжу. Что скажешь? Мне стоит тебя отвязывать, ты будешь себя хорошо вести?

— А каким образом я могу вести себя плохо? — недоуменно спросила я.

— Ну там кидаться на меня, пытаться ударить. Буянить короче.

— Нет, я не буду. У меня сейчас в голове каша, и я мало что соображаю, но то, что выделываться не стоит я осознаю.

— Что ж, хорошо.

Он расстегнул ремни на моих руках и ногах и сел на стул. Я встала с койки и села на стул, который стоял с другой стороны металлического стола.

— Я полковник Борский, Илья Николаевич Борский. Ты находишься в тюрьме «Енисей». Это секретная тюрьма, и ее нет ни на картах, ни на документах. Тебя больше тоже нет, для мира ты умерла. В этой тюрьме держат особо опасных преступников, которые тем или иным образом навредили правительству России и являются серьезной угрозой нашему государству. Ты совершила кибератаку и взломала систему управления стратегическим ядерным оружием. Сразу скажу, что ты можешь не открещиваться от этого и не врать. Твой дружок Арсентьев Денис сдал тебя. Также был изъят твой компьютер, и в нем обнаружены следы взлома.

Он замолчал и уставился на меня. Моя голова начала проясняться, и память начала возвращаться. Я вспомнила все, и про пари с Денисом, и главное, про то, что произошло на даче у Олега. Я чувствовала как цепенеют мои руки, и знала, что это признак того, что максимум через минуту мое тело скует тот паралич, в который я впадаю при сильном стрессе.

— Слушайте внимательно, я сейчас впаду в ступор, и это не уловки, это моя реакция на потрясения. Меня надо растормошить, физически…

Я не успела договорить, я впала в ступор и так и осталась сидеть с открытым ртом, глаза мои были направлены на Борского. Его лицо выражало ожидание, но ничего не происходило, я застыла в одной позе. Он поднял руку и помахал ладонью перед моим лицом. Реакции не было, и даже зрачки не сдвинулись с мест.

— Позовите врача, — крикнул он в воздух и уставился в потолок.

Пришел врач и начал светить мне фонариком в глаза, потом прослушивать мое сердце и считать пульс.

— Она успела сказать, что ее нужно физически растормошить перед тем как застыла как истукан, — сказал Борский врачу.

Тот начал меня трясти за плечи и слегка бить по щекам. Я пришла в себя, и тут же ручьем хлынули слезы.

— Это было глупое пари! — крикнула я Борскому, — просто пари! А вы убили всю мою семью! Они здесь при чем?

— Частично ни при чем, Мария, Наталья, Андрей и Петр были ни при чем, так что это твоя вина. А всех твоих родителей давно пора было убрать.

Это твоя вина, от этих слов у меня перехватило дыхание, и я снова почувствовала, как цепенеют пальцы. Я не успела предупредить об этом, как снова впала в ступор.

— Эй, девочка, — Борский опять помахал ладонью перед моим лицом.

— Она снова отрубилась, вы бы Илья Николаевич полегче, видите ведь, что девица больно нежная, она не такая как большинство здешних. Тяжко ей придется, — добавил врач, растирая мне руки.

Я снова пришла в себя, взяла бутылку с водой, которая стояла на столе и начала жадно пить из нее, мне казалось, что весь мой пищевод горит огнем.

— Я не понимаю, это все… это все из-за взлома? — спрашивала я, — я не верю, так не бывает. Это же ведь просто пари. Господи, вы тут что совсем больные? Вы убили всю мою семью! Вы убили семь человек просто так, за компанию!

— Да. Из-за взлома, — спокойно ответил Борский, его лицо не выражало никаких эмоций, и он напомнил мне Олега. — Не я всех их убил, и даже не я отдал приказ, так что не надо ставить это в вину мне лично, — он замолчал и внимательно посмотрел на меня, потом увидел, что я готова слушать дальше и продолжил, — Ты может быть и не преступница, а может быть ты просто хорошо придуриваешься. Вот сейчас мы это и выясним. В любом случае ты опасна уже тем, что смогла взломать систему, до тебя это не удавалось никому, мне больше важен сам факт, а не мотивы. Отсюда ты больше не выйдешь, и остаток своей жизни проведешь в этой тюрьме, а ты молода, и жить будешь еще много лет. Исходя из мотивов я решу в какое отделение этой тюрьмы тебя определять, и где ты проведешь остаток своих дней. Я редко кого перевожу, я человек консервативный, поэтому взвешивай каждое слово перед тем как сказать его. Итак, начнем беседу.

— Если хотите чтобы у нас получился диалог, а не только ваш монолог, то помогите мне. Я не знаю чем меня накачали, но голова у меня совсем ничего не соображает и в мыслях путаница. Поставьте мне «Реамберина», или тиамина, — сказала я, глядя на врача, тот смотрел на меня с улыбкой, — что нет тут такого? Да ладно, не жмитесь, — я инстинктивно прикрыла левый глаз, так как левый висок пронзила острая боль. — Ну хотя бы хлорид натрия, здесь по-любому должен быть. Я сейчас умру от головной боли. Чем вы меня накачали? И сколько времени я была в отключке?

Воспоминания всплывали в голове в беспорядочном потоке. Воспоминание, вспышка, Гога, смотрящий на меня глазами человека, чье тело покинула жизнь, и сочащаяся кровь вперемешку с внутричерепной жидкостью из отверстия на виске оставленного пулей девятого калибра. Другое воспоминание, вспышка, снова Гога, снова другое воспоминание, снова Гога. Я гнала от себя любые мысли и пыталась не думать о Гоге, так как чувствовала, что снова впаду в ступор. А сейчас мне надо разобраться с тем что произошло и как быть дальше. Я смотрела на Борского и видела что он хорошо ко мне расположен, хотя внешне этого не показывал, но у меня ведь есть внутренний маячок, который передает мне эмоции других людей. Так что мне нужно было воспользоваться моментом его хорошего расположения, а для этого мне нужно было не впадать в ступор и иметь трезвую голову и чистые мысли.

— Это новый препарат, вы вряд ли о нем слышали, — сказал врач. Потом перевел взгляд на Борского, — что скажете, Илья Николаевич, выполним просьбу дамы? — Борский смотрел на врача недоумевающим взглядом, вероятно он не понял, что за препараты я просила. Врач, видя это пояснил, — Это капельницы для интоксикации.

Тот коротко кивнул головой и врач удалился. Все время что врача не было Борский смотрел на меня изучающе, и не проронил ни слова. У меня закружилась голова, и я легла назад на койку.

— Он не сказал, сколько времени я была в отключке, — сказала я, глядя на Борского.

— Мы не разглашаем местонахождения тюрьмы.

— У меня и мысли об этом еще не возникло, говорю же, голова не соображает. Я пытаюсь понять насколько сильный вред нанес моему организму тот препарат, что мне вкололи, а не вычислить где мы находимся. Что-то мне совсем плохо.

Комната кружилась у меня перед глазами, все предметы троились, я почувствовала, что сейчас отключусь. Еще секунда и я провалилась в темноту. Придя в себя я услышала голоса, я лежала не шевелясь и не открывая глаз.

— Она не помрет? — спрашивал Борский врача, — делай с ней что хочешь, но она нужна мне живой! Я ведь не успел допросить ее. Мне важно знать каким образом она взломала систему, чтобы исправить недочеты.

— Надеюсь что не помрет, я постараюсь этого не допустить. Хорошая девочка, и в медицине соображает, это как раз то, что вы все от меня требуете, и учить никого не надо. Так что она мне самому нужна.

— Почему она вырубилась? Слабенькая?

— Да нет, напротив, ей Сашка три дозы вкатил, потому что от первой быстро отошла. Одной дозы должно было на весь полет хватить, а она в самолете очнулась, только взлететь успели. Сашка еще одну вкатил, а она через три часа снова просыпаться начала, он ей тогда еще одну саданул. Препарат сильный, у нее интоксикации дикая. Вы бы ее пока не трогали пару часов, пусть полежит тут, в себя придет. В таком состоянии от нее все равно толку нет.

Что ответил Борский я не слышала, потому что снова отрубилась.

В себя я пришла в тюремной камере. Окон не было, как и в первой комнате, и я не знала сколько времени и какое сейчас время суток. Почему-то этот вопрос занимал меня в тот момент больше всего. Сколько же сейчас времени? Я потерялась в пространстве. Физически я чувствовала себя лучше, капельницы не было, значит прошло не менее двух часов. Я встала с кровати и подошла к решетке, напротив стена, передо мной коридор. Я выглянула из камеры, насколько это было возможно, было пусто, как будто в округе нет никого. Мне вдруг стало так страшно, я одна, за решеткой тюрьмы, которой нет на карте, вокруг никого нет. Всех убили. Гогу убили. А я считала, что он будет жить вечно. Это моя вина, я виновата в их смерти, всех их. Это все из-за глупого пари, из-за денег. Как же это отвратительно! Все внутри меня сжалось в огромный ледяной комок, слезы лились сплошным потоком. Это я виновата!!! Я стояла, держась обеими руками за решетку, от всех этих мыслей я снова впала в ступор. Я простояла в такой позе четыре часа. Я поняла это по тому, что где-то недалеко были часы, и они отбивали каждый час. Последний раз я насчитала десять ударов. Спустя какое-то время пришел врач, он и вывел меня из ступора. Я тут же рухнула на кровать.

— Ноги болят, — сказала я ему, — я четыре часа простояла.

— Откуда вы знаете? — удивился врач.

— Там у кого-то часы с боем.

Врач слушал мое сердце, измерял давление, считал пульс.

— Почему вы один, — вдруг опомнилась я, — не боитесь, что я на вас накинусь? Здесь ведь никого нет, ни одного охранника.

— Нет, не боюсь. Я вижу, что ты адекватна, и дело твое тщательно изучил. Ты не преступница, по крайней мере не боец.

— А вот здесь вы ошибаетесь, я отлично стреляю и в рукопашной борьбе согну вас в два счета. Но вы правы в том, что я в адеквате.

— Ну вот, ты же умная девочка, а умный человек сначала изучит суть сложившейся ситуации. Если ты и нападешь на меня, то не сейчас. В любом случае идти тебе некуда, если вдруг надумаешь побег. Ничего что я «на ты»? — я кивнула, мол все хорошо, а он продолжил, — ко мне тоже можно «на ты». Меня зовут Глеб, и я хочу поговорить с тобой, прежде чем ты попадешь к Борскому.

— А кто он такой?

— Начальник тюрьмы, так что с ним лучше дружить. Хотя здесь со всем персоналом лучше дружить, потому что пожаловаться в случае чего будет некому. Вы здесь одни, как звери в клетках. Ни законов, ни адвокатов. Никого. В самом крайнем случае можно к Борскому обратиться, а он рассудит, как король в древние времена. Так что он тут царь и бог, и вся власть у него. Один раз попробуешь сбежать и все, ты у него в немилости, он жесткий мужик. Так что не рекомендую, к тому же отсюда еще никто не сбегал, поверь мне.

Глеб закончил мой осмотр и сел рядом со мной на кровать.

— Хорошо. А от меня тебе что может быть нужно? — недоуменно спросила я.

— Дело в том, что доступ сюда есть только у очень сильно ограниченного числа людей, и они не меняются. Поступил на работу — все, живешь здесь ближайшие двадцать лет, заключается контракт. Медблок у нас небольшой, здесь во всей тюрьме 83 заключенных, с тобой 84, и почти столько же персонала, поэтому медработников немного, всего три врача, я, мой помощник и лаборантка. У помощника через месяц заканчивается контракт, и никак не могут найти человека ему на замену. Несмотря на все блага, предлагаемые после истечения контракта и бешеную зарплату, на двадцать лет жизни здесь не особо-то много желающих. Мне дали распоряжение найти среди не особо опасных заключенных человека хотя бы близкого к медицине и обучить. Честно тебе скажу здесь полно разных специалистов, но врачей нет. Никто даже укол не сумеет сделать.

— Что вообще ни одного? — удивилась я, ведь 84 заключенных это много. По статистике сейчас как минимум один врач на 20 человек, а уж самоучек и тех, кто просто разбирается в медицине гораздо больше. Я ведь и сама не врач.

— Один есть, но он не вариант. Он маньяк и мясник.

— Маньяк? — с интересом переспросила я, — я не хочу встречаться с маньяками.

— Ты и не встретишься, он сидит в одиночке, у него там свой, отдельный вольер, — добавил он с улыбкой.

— Вольер? Значит вы тут людей воспринимаете как зверье в зоопарке?

— Шутка была неудачная, но поверь, большинство здесь и есть самое настоящее зверье. Далеко не все такие безобидные как ты.

— Ладно. А что сделал этот маньяк, за что он здесь?

— Ельцина убил. Он был его личным врачом, и травил его потихоньку самолично изобретенным ядом, а потом все выставили так, будто у того сердце не выдержало.

— Ну так я бы ему руку пожала. Раньше это надо было сделать, пока он не распродал Россию по кусочкам. Жаль что до Горбачева не добрался. А почему ты говоришь, что он маньяк?

— Да он там попутно опыты над живыми людьми проводил против их желания, и годами в клетках держал. У него знаний и опыта много, и врач он от бога, но он фанатик, а я спокойно работать хочу, без мысли о том, что этот доктор Франкенштейн меня ненароком скальпелем исполосует.

— А я думаешь не исполосую? Как вообще незнакомого человека можно к препаратам и инструментам допускать?

— Ты сюда только попала, и, в общем-то, еще не знаешь куда попала. Не пугайся, но тебя еще не допрашивали, но это скоро будет, думаю через час максимум. Поверь, ты ответишь на все вопросы, которые тебе зададут, и ответишь правду. Это страшное место, очень страшное, и никто не придет тебе на помощь, потому что тебя больше нет, послезавтра Романова Маргарита Олеговна будет похоронена на Захарьинском кладбище. Ты умерла для мира, сгорела в пожаре, как и вся твоя семья. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше для тебя. — Глеб замолчал, он дал мне минутку переварить услышанное, а потом продолжил, — после тех проверок, которые тебе проведут, ты больше не будешь незнакомым человеком. И я уже говорил, малейшая оплошность и ты в опале у Борского.

— Я могу отказаться?

— Можешь, медицина вещь серьезная и к ней не принуждают. К работе на кухне вполне могут, или сортиры мыть, а медицина нет. Мало на кого ты тут зуб можешь иметь, убьешь в отместку и все. Но у меня есть, что предложить тебе взамен. За работу в медблоке я могу выбить тебе камеру наверху, — Глеб улыбнулся и указал пальцем в потолок, я невольно на него посмотрела, — или еще чего, все по договоренности.

— А что там, наверху? И что здесь, внизу? Расскажи мне об этом месте что сможешь.

— Это старая военная база, ее переделали под тюрьму. Месторасположение назвать не могу, секретно. Могу лишь сказать, что мы в глухом лесу, и на приличное количество километров нет ни единого населенного пункта. Почти все здание тюрьмы находится под землей, лишь один этаж выходит на поверхность, дабы не привлекать внимание американских спутников. По той же причине на улицу заключенных не выпускают. Все камеры находятся под землей, но есть несколько на первом этаже, туда селят только тех, кто по собственной воле сотрудничает с администрацией тюрьмы. Вот к примеру шеф-повар у нас живет на первом этаже. Очень даже вменяемые мужик, в прежней жизни такие финансовые махинации крутил, что мама дорогая! Причем махинации международные, он сильно подпортил экономику Франции, такие деньги на них сделал, что те пожаловались, разберитесь мол с парнем, а то совсем ведь охренел, и намекнули, что так недолго и до военного положения дойти. Вот его тут и закрыли, а украденными деньгами часть внешнего долга покрыли. А у него при той жизни несколько ресторанов было, он сам их открывал, сам в одном из них шефом был, готовит шикарно. Вот ему по той же схеме, как и тебе, предложили на кухню пойти, он согласился, и поэтому кормят здесь очень вкусно. Дай бог ему долгих лет жизни! — усмехнулся врач. — Много тут людей интересных, выдающихся я бы даже сказал, ведь каждый из вас тут не такой как все, каждый из вас здесь уникален по своим знаниям и навыкам, лучший в своем деле. Поэтому, Рита, подумай. Не захочешь камеру наверху, придумаем что-нибудь другое. Но думаю, что захочешь, без окна очень тяжело, народ с ума сходит.

Глеб встал с кровати и посмотрел на часы. Я очень редко в жизни что-то просила, всегда сама все делала, но тут я была не в том положении.

— Глеб, а можно маленькую просьбу? — он коротко кивнул головой, — можно мне часы, а то я вообще потерялась в пространстве, даже не знаю какое сейчас время суток, знаю лишь, что сейчас около одиннадцати.

— Да, без двадцати одиннадцать. Утра. Я же говорю, без окна тяжело. Тебе в камеру часы дать не могу, не положено, их можно на режущие и колющие части разобрать. Я подумаю, что можно сделать. В одиннадцать часов тебя поведут к Борскому, я и так для тебя время до утра выбил, чтобы ты после транквилизатора в себя пришла, тебя в три часа ночи привезли. В общем, удачи. И помни, тебе здесь никто не поможет. Скоро увидимся.

Он вышел и закрыл дверь на замок. Я слышала, как удаляются по коридору его шаги, и легла на кровать. Я начала постепенно осмысливать всю эту ситуацию, мне было очень страшно. Мне так хотелось прижаться к Гоге, а он бы обнял меня, поцеловал бы в макушку, и сказал бы «все хорошо, дэдико, не бойся, я с тобой». И все стало бы хорошо, но этого больше никогда не будет. И снова перед моими глазами показался Гога с дырой в голове, эту страшную картину я видела до конца своих дней, каждый день. Слезы не заставили себя ждать, но я не успела впасть в отчаяние, из мыслей меня вырвал голос Глеба, я услышала, как он зовет меня откуда-то издалека. Я встала с кровати, подошла к решетке, и посмотрела в ту сторону, откуда слышала зов. В конце коридора стоял Глеб, рядом с ним за столом сидел охранник. Ранее я не видела, что там стоит стол, так как там было темно, а охранника вообще не было. Сейчас была включена настольная лампа, она была довольно яркая, и мне был виден весь коридор, и стол, и даже то, что на нем лежало, и охранника. Глеб указал пальцем на часы, которые стояли на столе, и развернул их так, чтобы мне был виден циферблат, бой этих часов я слышала ночью.

— Это Витя, — сказал врач, указывая пальцем на охранника, — он хороший парень, так что если что можешь обращаться к нему.

— Спасибо за часы, Витя, — сказала я, и охранник улыбнулся мне.

Я вернулась на кровать, и мысли снова понеслись бурным потоком. Нет, Рита, это место совсем не курорт, не обольщайся тому, что тебя еще не покалечили. Хорошее отношение Борского и Глеба, и даже улыбка охранника вообще ни о чем не говорят. Самое страшное впереди — допрос. Мне вдруг вспомнилось, как когда-то я спросила у мамы, что может быть хуже смерти, и она сказала мне, что много всего, и чтобы я не задавала глупых вопросов, тогда я обиделась на маму и надула губы. Теперь я понимаю, вопрос действительно был глупым.

Я услышала, как часы отбили одиннадцать раз, потом звук приближающихся шагов. Когда шаги остановились возле моей камеры, я повернула голову и увидела Витю.

— Пошли, — коротко сказал он, отпирая дверь.

— К Борскому?

Витя кивнул головой. Да, а они тут не очень-то разговорчивые, подумала я. Если только Глеб, да и он наверное так разжился на слова только потому что я ему нужна. Интересно, откуда он знает что я соображаю в медицине? Он сказал, что тщательно изучил мое досье, но откуда там информация об этом? Ведь документально это нигде не подтверждено. Олег официально являлся моим опекуном, но ведь не факт, что он должен был меня чему-то учить, а если и учил, то не факт, что я эти знания усвоила. Вероятно они обладают гораздо большей информацией, чем полиция. Ну да, мы же в России живем, здесь каждый занимается исключительно своим делом, и чужую работу ни за что делать не будет, свою бы осилить. Русский человек очень ленив, а передовиков и альтруистов осталось не так много.

Все эти мысли крутились в моей голове пока мы шли длинными пустынными коридорами. Я оглядывалась по сторонам и не видела ни единого человека, не было шума голосов, вообще ничего, как будто во всей тюрьме мы с моим охранником сейчас были одни.

— Это место не похоже на тюрьму, — сказала я Вите, — я ни разу не была в тюрьме, но все это представлялось мне как-то иначе. Здесь так тихо.

— Здесь мало заключенных, большинство из них находятся здесь очень давно, и новые люди поступают очень редко, ты первая за четыре года. Некоторые правила проще или вообще не соблюдаются, ты вот, например, идешь без наручников, но и допросы здесь другие. И закона нет.

Я решила воспользоваться тем, что Витя вдруг стал разговорчивым, и получить от него хоть какую-то информацию. Да и Глеб сказал, что нужно заводить друзей.

— Есть напутствующий совет для допроса?

— Лишь один — говори правду, и отвечай на все вопросы, что тебе зададут. Ты все равно на них ответишь, и лучше сделай это по доброй воле, не доводи до того, что эту правду из тебя выбьют. И не думай, что ты кого-то сдашь, близких твоих все равно нет в живых, а для остальных ты умерла, и с ними больше никогда не встретишься. Да и не будут тебя расспрашивать о ком-то, мы не работаем ни с какими органами. Такое бывает, но крайне редко, только когда это стратегически важно и может повлиять на судьбу России в целом, все остальные для нас мелкие сошки, и за ними никто не гоняется. Мало кто вообще знает о существовании этого заведения, только высшие чины.

Мой ступор проявляется физически, но есть еще и моральный ступор, он выражается в отсутствии каких-либо чувств в полной мере, внутренняя реакция не такая как должна бы быть. Все притуплено, и я воспринимаю ситуацию так, как будто она случилась не со мной. Я все понимаю и осознаю, но не страдаю до разрыва души и не устраиваю истерик. В такой моральный ступор я впала после смерти Егора. В нем я находилась и сейчас. Тогда Наташка говорила, что я черствая и безэмоциональная, что я как будто и не живая. Она была не далека от истины. Но она меня знала, и знала, что так я переживаю горе. Эти же люди меня не знали, и могли воспринять мою видимую черствость за холодную расчетливость, которой обладают убийцы и фанатики.

Витя привел меня в медблок, там я увидела Глеба.

— Садись, — сказал он, указывая на кушетку, — сейчас мы сделаем тебе укольчик в вену.

— Можно узнать что за укольчик? — спросила я, закатывая рукав тюремной кофты.

Видимо меня переодели в местную форму пока я была в отключке, хорошо хоть трусы мои оставили. Тюремная одежда представляла из себя медицинскую форму — штаны и рубаху с коротким рукавом и V-образным вырезом коричневого цвета. Под рубаху одевалась кофта, футболка с длинным рукавом бежевого цвета.

— Можно, — ответил Глеб, — в народе это называют сывороткой правды.

— Не жалеете вы меня, я только от транквилизатора очухалась, и то не совсем.

— Я тебе потом, после допроса, хороший препарат поставлю. Ты девочка сильная, выдержишь, — добавил он с улыбкой.

— Глеб, а можно вопрос?

— Задать можно, но ты же понимаешь, что я могу и не ответить?

— Да, конечно понимаю, ответишь, если сможешь. Скажи, откуда ты знаешь о том, что я разбираюсь в медицине?

Глеб молчал, видимо раздумывал, отвечать ли мне. Он ввел в мою вену препарат и сел рядом со мной на кушетку.

— Я отвечу, хотя и не следует этого делать, а ты слушай пока голова ясная. У вашей семьи был товарищ по кличке Никифор, он был вашим контактным лицом. Так вот он однажды сильно налажал и попал за решетку, это было лет пятнадцать назад. Он сидел в СИЗО в ожидании суда всего несколько дней, и сразу нарвался на местного бугая, который так его отделал, что разорвал ему одну почку. Пока он был в больнице подъявились спецслужбы и попытались его завербовать. Они предложили ему шпионить, сливать информацию обо всех, чьим контактным лицом он являлся. За это его дело закрывают и отпускают на волю. Сначала он отказался, и как только вернулся в камеру, то снова нарвался на того же бугая. Если я не ошибаюсь, он достал его в душе и поимел. А это всего лишь СИЗО, а что будет в колонии даже и подумать страшно. В общем, сразу после этого он согласился. Так что я знаю все о тебе и твоей семье из его отчетов, которые есть в твоем досье.

Я была в шоке от услышанного. Никифор крыса! Если бы Олег узнал, он бы от него живого места не оставил. Но следом у меня возник другой вопрос, я уже чувствовала, что препарат начинает действовать, и пока голова ясная решила задать его.

— Глеб, я не понимаю, если менты все знали о нас, ладно я, это мелочи, но мама такие дела делала! и тем более в последние годы. Почему ее раньше не взяли? И других. Я мало знаю о чужой деятельности, я и о маминой-то не много знаю, но почему никого не арестовали?

— Девочка моя, ты и правда наивная, и думаешь что мир живет сам по себе. Нашим миром управляют, а для управления нужны все классы населения, и ваша бандитская кагала неотъемлемая часть системы. Вот, к примеру, мать твоя занималась ввозом наркотиков, а знаешь откуда их ввозили? Из Афганистана. А кто в Афганистане? Террористы. А как давно в России был последний теракт? Давно. Понимаешь, где собака зарыта?

— А ты не сильно разговорился, Глеб Сергеевич?! — услышала я жесткий голос Борского. Он стоял в дверном проеме, и лицо его было недобрым.

— Я и так ей постепенно все расскажу, когда она будет работать со мной в медблоке.

— Я еще не согласилась здесь работать.

— Согласишься. Медицина это помощь людям, и именно поэтому ты и стала врачом, и делала это много лет совершенно бесплатно.

— Да, будет, если пройдет проверки, — сказал Борский. — Ладно, ты закончил?

— Да, и препарат уже начал действовать, — ответила я за Глеба, вставая с кушетки, — так что давайте поспешим, я не хочу еще одну дозу, я и так неделю блевать буду от всей этой химоты. Давайте побыстрее начнем.

Меня привели в ту комнату, в которой я очнулась, попав сюда. Там был полиграф. Полиграфологом была женщина, ее звали Светлана, и уже одним своим именем она расположила меня к себе. Ведь маму Сашки Щеглова тоже звали Света.

Помню, когда-то я пристала к Олегу с вопросами о сыворотке правды, он принес мне «Пентотал» и сделал инъекцию. Он записывал меня на камеру, чтобы я потом сама изучила записи, и от него отстала. Помню, что меня пробил словесный понос, никогда в жизни я не говорила так много, и так откровенно, ведь я всегда была скрытной и неразговорчивой. Еще было ощущение, как будто я выпила бокал-другой вина или какого-нибудь некрепкого коктейля, зато похмелье потом было такое, как будто я выпила литр водки в одиночку.

Сейчас, пока мы шли в комнату для допросов, словесный понос уже рвался из меня, и я даже не пыталась его удерживать. Я сказала Борскому, что меня уже напугали возможными пытками, и что я уже очень боюсь, так что расскажу им все как на духу. «Хотя мне и скрывать-то особо нечего. Раз я никогда отсюда не выйду, то зачем себя мучить? А почему бы нас всех просто не убить? Зачем держать здесь пожизненно? Ведь столько денег зря тратят, лучше бы пенсии подняли. Что? Не скажете? Ну почему, ведь интересно же! Ну пожалуйста! Нет? Злой Вы. Я странная? Чего это я странная?» Светлана смотрела на меня с улыбкой, надевая мне на пальцы сенсоры от полиграфа. «Я не рыдаю и не страдаю, потому и странная? А я просто выключила страдания, у меня моральный ступор, и я в нем как неживая. А если буду думать обо всем этом всерьез — то умру. Умру, как и все, как Гога.» Я вдруг замолчала и застыла. Борский глянул на меня и потряс за плечо. Я не успела до конца вспасть в ступор, Борский успел меня выдернуть из этого пограничного состояния. Я пошевелилась и глянула на него. Он слегка мне улыбнулся, и взгляд его был добрым и теплым. И ручей словесного поноса продолжил литься. «А вы не смотрите на меня так, а то я и привыкнуть могу. Да-да, и вообще вам больше идет быть брутальным и жестким, таким должен быть настоящий начальник тюрьмы. А я чувствую чужие эмоции, у меня внутри маячок стоит. Ой, что-то лишнего я ляпнула, извините. Что? Любите когда лишнее ляпают? Какие вы все коварные. Злые вы, уйду я от вас. Ну да, не пустите».

Светлана начала задавать вопросы, очень бегло мы обсудили мою семью, и то чем занимались мама и Гога и Олег. Как я попала к Олегу. Потом плавно подошли к моим компьютерным навыкам. Был подробный рассказ о том, как мы с Денисом заключили пари. Я много всего лишнего говорила, и ляпнула о том, что и Индийскую систему я уже взламывала. На этом остановились поподробнее.

Потом мы пошли в другое помещение, там было несколько компьютеров и серверы. Меня усадили за стол, рядом сел мужчина лет сорока, на нем, как и на всех прочих была военная форма, он был специалистом из Москвы, и специально прибыл сюда для разговора со мной. Он будет усовершенствовать системы исходя из полученной от меня информации. Он привез изъятый из общаги мой компьютер, на нем были все нужные для меня файлы. Я повторила все пути, которыми взломала систему, он внимательно смотрел и слушал, делал записи. Потом повторила взлом Индийской системы. Словесный понос продолжал литься из меня, и я тараторила вслух все мысли, что были у меня в голове, без точек и запятых. Все сначала пытались держать себя в руках, а потом уже смеялись надо мной в голос. «Давайте америкосов взломаем?», говорила я с энтузиазмом. «Ну почему нельзя? Мы ж ведь просто взломаем и все, а Вы, товарищ московский специалист, будете знать, как это делается в случае опасности ядерной войны. Ну давайте! Индийцы вон вообще даже не поняли, что их взломали! Хватит ржать надо мной! Я ведь сейчас обижусь. Нет, не обижусь, вы все так мило смеетесь, не зло. Ну вот зачем я это сказала?! А можно мне принести водички? во рту ужасно пересохло. Илья Николаевич, мне ведь можно водички? Спасибо, а то язык сейчас к нёбу прилипнет и все, концерт будет окончен».

Мы провели несколько часов в комнате с компьютерами, мы долго разговаривали с московским специалистом. Действие препарата уже давно закончилось, и я упросила еще один укол мне не делать, Светлана подтвердила, что я и так иду на контакт, и не имею намерений утаивать информацию, тем более касающуюся информационных технологий. После этого меня отпустили, а завтра предстоял долгий разговор с психологом, им была Светлана. К ней я уже привыкла, и она не казалась такой страшной, но сам факт разговора с психологом меня пугал. Мне придется говорить с ней по душам, а это я делала только с одним человеком — с Гогой.

Когда я вернулась в камеру, мне принесли обед. Едой это было назвать сложно, но учитывая то количество токсичных препаратов, которое поступило в мой организм за последние сутки, мне лучше было отказаться от плотного обеда. Была литровая бутылка йогурта, два апельсина, два пшеничных хлебца и большая двухлитровая бутылка заваренного шиповника с медом. Витя сказал, что шиповник от Глеба. Ага, с наилучшими пожеланиями… не сдохнуть бы! Ладно. Я съела один апельсин, выпила немного йогурта, и меня начало подташнивать. Да, котлетка с пюрешкой было бы лучше, но один хрен пойдет в унитаз, причем через то же отверстие, через которое и поступило. Надо поспать, так мой организм быстрее восстанавливается.

Я подошла к решетке и выглянула в сторону стола с часами, был шестой час вечера. Витя сидел за столом и читал книгу.

— Что читаешь? — спросила я его.

— Улисс, — коротко ответил он.

— Удачи, — усмехнулась я. Витя не обратил внимания на мой саркастический смешок, и с умным видом продолжил читать. — Вить, а можно задать вопрос о тюрьме?

Он поднял на меня глаза, как бы разрешая задать вопрос.

— Скажи, а здесь нет общей столовой? Вообще люди встречаются друг с другом? И еще, все сидят в гордом одиночестве? Я ведь вообще одна во всем этом крыле, остальные камеры пустые.

— Общая столовка есть, но пока тебя полностью не проверили вдоль и поперек, в места общего пользования не пустят. Но ты и не стремись туда попасть, не будешь знать, как смыться оттуда. Тетки здесь жуткие, ты чуть ли не единственная приличная девушка. Вообще это твоя временная камера, после проведения всех проверок Борский определит куда тебя селить, и будут ли у тебя соседки. Заключенные встречаются в столовке, иногда наверху, на улице, об этом тебе подробнее Глеб расскажет.

— А здесь и женщины и мужчины вместе?

— Нет, есть два блока, мужской и женский, так что не переживай, никто не будет посягать на твою честь, — Витя задумался, — ну если только охранники. Так что не милуйся лучше ни с кем. Это я нормальный, потому что всего шестой год здесь, а многие мужики по пятнадцать уже тут работают. У нас хоть есть и выходные, и отпускные, но жизнь, сама понимаешь — дикая, так что и мужики дичают. Бывает разное, и Борский закрывает на это глаза.

Витя был на довольно большом от меня расстоянии, но даже так он видел гримасу страха на моем лице.

— Я вечером принесу тебе форму на два размера больше, так в глаза не будешь бросаться, — сказал мой охранник, и уставился в книгу.

— Спасибо. Спасибо за все, Вить.

Я легла на кровать и заснула. Проснулась от звука лязгающего металла. Витя принес мне ужин и форму.

— Сколько времени? — спросила я.

— Девять вечера. В десять часов меня сменит Далгат, он дагестанец, не разговаривай с ним вообще.

Я кивнула головой и села на кровать. Есть мне не хотелось совершенно. На ужин у меня был небольшой кусок сыра, два яблока, и снова йогурт. Я попила шиповника, переоделась в новую форму и легла на кровать. Тут показался незнакомый мне мужчина, он был в белом халате, и я сделала вывод, что это врач. Он сказал, что его зовут Саша, и это ему на замену я пойду в медблок. Он принес мне обещанную Глебом капельницу с «хорошим» препаратом, поставил ее и ушел.

Теперь я выспалась, и мысли начали бродить в моей голове. Господи, неужели меня может изнасиловать охранник? И никто даже глазом не моргнет, как так и надо? Это хорошо, что я оказалась сговорчивой, а так, могли бы и пытать, как в плену у палестинцев. Боже, куда я попала? Как так могло случиться? И из-за чего? Из-за глупости! Из-за глупого пари! Я начала про себя разговаривать с богом. Боже, ну как так вышло? Как ты это допустил? Ведь еще сутки назад я была так счастлива. Все было просто прекрасно, мне даже кажется, что это был лучший день в моей жизни. А теперь что? Теперь все мертвы, Гоги больше нет, и этот факт заботит меня больше, чем то, что я попала в это ужасное место. Глеб прав, это страшное место, очень страшное, и здесь я проведу остаток своей жизни. А я ведь молода, мне всего двадцать три года, а средняя продолжительность жизни женщин в России семьдесят три года. Это мне жить еще пятьдесят лет, и все их здесь. Это неправильно, это нечестно, так не должно быть. Боже, я ведь не преступница! Даже Борский это видит. Что-то в моей жизни пошло не так, где-то случился сбой, и он привел меня сюда. Да Рита, это ты еще не видела других людей, а Витя сказал, что они плохие, и вообще, ты уже не раз слышала, как говорили, что ты не такая как большинство здесь. Как же все это пережить? А нужно ли вообще все это переживать? Зачем вообще нужна такая жизнь? И тут же я увидела бога, который смотрит на меня недобро и ругает, не ты мол сотворила, не тебе и отнимать. Великий грех отнимать любую жизнь, не только чужую, но и свою. А ты Рита, обещала мне вести праведную жизнь. Вот тебе и место для такой жизни, здесь тебе будет сложно нагрешить, так что сиди тут, и отмаливай свои грехи! Боже, ну не пятьдесят же лет! Меня здесь сожрут, мне здесь не место.

Я сама не заметила, как заснула, видимо от капельницы, и беседа с богом перешла уже в сновидения, потому что бог был почему-то с голубой бородой, как волосы у Мальвины. Помню, мы с Гогой смотрели когда-то фильм «Золотой ключик», и мне очень понравились ее волосы, и я просила Гогу, чтобы он отвел меня в парикмахерскую, и мне там сделали такие же волосы. Гога тогда смеялся надо мной, и сказал, что мама меня наголо обреет.

Гога, я бы полжизни отдала за еще один день с тобой. Даже все свои пятьдесят лет.

Я проснулась, посмотрела на капельницу, она была пуста. Я аккуратно вынула иглу и заклеила место укола пластырем. Вокруг было тихо, интересно, сколько времени? Я тихо встала с кровати и подошла к решетке камеры. Я увидела сидящего за столом другого охранника, того дагестанца, о котором говорил Витя, и инстинктивно отшатнулась назад, в темноту камеры. Затем снова тихо подошла к решетке и выглянула, новый охранник развернул часы так, что мне больше не было видно циферблата. Вот гад, подумала я, и вернулась на кровать. Мне хотелось есть, и я выпила остатки дневного йогурта. Тошнота не заставила себя ждать, и я легла на кровать. Спустя какое-то время я услышала, как часы отбили восемь ударов.

— Поднимайся, через полчаса я приду за тобой.

Это был новый охранник, когда он заговорил, я невольно подскочила в кровати, потому что не слышала, как он подошел к камере. Подкрался что ли? Может стоял и разглядывал меня? Боже, помоги мне все это пережить. Моя рука инстинктивно потянулась к крестику на моей шее, и я с ужасом обнаружила, что его там больше нет. Отлично, теперь они хотят отнять у меня бога. Ладно, я выпрошу свой крестик обратно. Я встала и умылась, зубная паста была невкусная и ядерно-мятная. Несмотря на это во рту у меня все равно стоял привкус ржавого железа, это было следствием действия вчерашней сыворотки правды. Это не «Пентотал», подумала я, после него голова очень тяжелая несколько дней, но вкуса ржавой железяки во рту нет. Это какой-то другой препарат, надо спросить у Глеба что это такое, хотя он все равно наверное не ответит.

Тут я снова чуть ли не подпрыгнула на месте от неожиданности, потому что послышался лязг железа, это новый охранник открывал окошко моей камеры, он поставил на подставку поднос с завтраком. Свет в моей камере уже горел, и он не стесняясь рассматривал меня, потом сказал что-то на своем языке и хитро улыбнулся. Мне вдруг стало так страшно, и я застыла в ужасе, перед моими глазами уже мелькала картина, как он заламывает мне руки и стягивает с меня штаны. Я почувствовала, как цепенеют пальцы рук, нет, нет, Рита! Только не сейчас! Боже помоги мне, только не сейчас! Я со всей дури сжала кулаки, и впилась ногтями в ладони, от боли я пришла в себя. Что-то слишком часто за последнее время я впадаю в ступор, видимо слишком много потрясений. Надо тренировать себя. Когда-то мы с Олегом уже проходили это, он сказал мне, что мой ступор может хорошо подпортить мне жизнь, потому что когда я ступоре — я беспомощна. Я умела драться, этому меня научил Гога, я вообще достаточно сильная, и могу постоять за себя, я не раз побеждала соперников, которых приводил мне Гога. Но Олег прав, когда я впадаю в это состояние я как истукан, и делать со мной можно все что угодно. Хуже то, что я понимаю все, что происходит вокруг, все вижу и слышу, только пошевелиться не могу. Олег сказал, что мне нужно учиться самостоятельно выходить из этого ступора, или не допускать этого, если я чувствую, что вот-вот впаду в него. Мы с ним тренировались в гараже, поначалу меня шокировала смерть или глубокие раны, сильно разбитые лица, открытые переломы, и прочие «некрасивые» травмы. Самостоятельно выходить из ступора я так и не научилась, но вырывать себя из пограничного состояния у меня получалось. Уже несколько лет в моей жизни не было сильных потрясений, и я разучилась это делать, но помнила, что и как надо делать. Больше всего я реагировала на боль, и поэтому впиваться ногтями в ладони, сильно сжав кулаки, было самым эффективным действием. Сейчас оно мне снова помогло. Я отошла в угол камеры, за кровать, и тогда мой охранник ушел. Я забрала поднос с завтраком, и села на кровать, задом к решетке, чтобы он не видел меня. На завтрак была овсяная каша, ненавижу ее, но надо поесть, и она мне сейчас будет только в пользу.

Спустя какое-то время снова послышался лязг железа, и я снова не слышала звука приближающихся шагов. Какой мерзкий тип, не люблю когда со спины подкрадываются, мама всегда говорила, что в таких случаях надо бить, да посильнее, а потом бежать. Но бежать мне было некуда, потому и бить было бессмысленно.

— Выходи, — сказал он.

Я не проронила ни слова, Витя ведь сказал, чтобы я с ним вообще не разговаривала, а я с детства была послушной девочкой. Я молча вышла, он взял меня за руку выше локтя, и мы пошли с ним длинными пустынными коридорами. Он ничего не говорил, и я молчала, я мечтала побыстрее дойти до пункта назначения.

Сегодня было общение с психологом Светланой. Она объяснила мне, что не будет особо лезть мне в душу, и что цель нашего общения это получить картину моего психического состояния. Возможно у меня психические болезни, возможно я опасна, возможно у меня депрессии или психозы, возможно меня нельзя допускать к работе в медблоке, и возможно меня нельзя селить в одну камеру с другими заключенными, и так далее.

Наша беседа началась с теста Роршаха[2]. Я честно призналась Светлане, что этот тест неединожды проходила, и знаю, как расшифровать увиденное в кляксах. Было еще несколько разных тестов с картинками, фигурами и тому подобным, в общем, без перехода на беседы и личные темы. Со многими из них я также уже была знакома.

Когда я переехала жить к Олегу, да и до переезда, мы с ним много беседовали на разные темы. Олег был человеком науки, и всегда научно обосновывал любой свой рассказ. Так как разговоры у нас с ним изначально были о репродуктивной, половой системе человека, и женщины в частности, мы конечно погрузились в анатомию, и мне стал очень интересен наш организм в целом. Первое, что мне было интересно изучить это кровеносная система. Я пристала к Олегу с вопросами об этом. «Не кровеносная, а сердечно-сосудистая система» поправил меня Олег, добавив комментарий о том, чему нас в школе вообще учат. Он достал книги, и начал рассказывать. Неизбежно мы перешли на дыхательную систему человека, потом на пищеварительную, и так далее. Изучив одну тему досконально, я бежала к Олегу с новыми вопросами. «Что сегодня хочешь узнать, мой маленький информационный вампиреныш?» спрашивал меня Олег. Это словосочетание «информационный вампиреныш» как нельзя лучше описывало мою тягу к знанию анатомии, а потом и медицины в целом. Олег был только рад поделиться своими знаниями, и рассказчиком он был великолепным, у нас в гараже было полно «живых муляжей», так он называл пациентов, на которых можно поучиться и наглядно что-то показать. Я думаю, что именно Олежин талант рассказчика сделал из меня врача, ведь когда подошло время выбирать будущую профессию, даже сам Олег сказал, что в медицинский мне идти не стоит, потому что учиться на хирурга я буду лет десять-пятнадцать. Я тогда подумала, что это слишком долго, а для работы в гараже мне диплом не нужен. Закончив с физическим телом, я перекинулась на психологию, но Олег сказал, что тут он мне не помощник, что и сам не особо-то разбирается в психологии. Пришлось читать книги по теме, в них я и познакомилась со многими тестами. Но так как читать что-то научное я не любила, то и тяга к психологии быстро прошла.

Так как на многие вопросы я вчера уже отвечала во время прохождения полиграфа, то беседа наша была не такой долгой, как я думала.

— Я могу задать вопрос? — спросила я, когда основная часть беседы подошла к концу.

— Задавай, а я попробую ответить.

— Исходя из нашей беседы, вы допустите меня к работе в медблоке?

— Да. Ты не опасна для окружающих.

— И вы порекомендуете поселить меня в одну камеру с другими заключенными?

— Я думаю да, тебе бы этого не хотелось?

— Я не знаю, меня напугали тем, что другие женщины… злые что ли. И я не хочу иметь проблем с ними. А с другой стороны, возможно, мне нужно общение с другими людьми, а не закрываться в себе, хотя друзей я тут вряд ли заведу.

— Ты молода, и многие годы жизни проведешь здесь, все их ты проведешь здесь. Без друзей жить очень тяжело, и я думаю, что рано или поздно ты обзаведешься ими.

— Без обид, — я невольно усмехнулась, — но за всю мою жизнь у меня был лишь один друг, это мой отец, отчим. Мама вообще запрещала мне заводить друзей, я могла об этом только мечтать. И когда я переехала жить к Олегу я общалась с Наташей, но и она не была мне подругой. У нее было бесчисленное количество друзей и знакомых, и никто из них не стал мне другом, хотя уже можно было, и заводить друзей мне никто не запрещал. Даже Егор, мой парень, который умер, не был мне другом. Он был моим мужчиной, моей большой любовью, любовником, соратником по интересам, но даже он не был мне другом. Так что я знаю, о чем говорю.

— Хорошо, подумаю, что для тебя будет лучше, одиночная или общая камера.

Выходя из кабинета и увидела проходящего мимо Глеба.

— О! Рита. Вы уже закончили со Светой?

— Да, и она сказала, что допустит меня до работы в медблоке. И я согласна там работать, и хочу приступить как можно раньше.

— Я рад! А что за рвение, что-то случилось?

— Я тебе потом скажу, — тихо ответила я, и с испугом покосилась на стоящего рядом со мной дагестанского охранника.

— Ладно, — сказал Глеб, сузив глаза, — я сейчас занят, а позже получу все бумажки и разрешения, накидаю график и план работ, и вечером зайду к тебе, обсудим все.

Охранник взял меня под руку, и мы уже двинулись вперед.

— А, Рита, как самочувствие? — сказал Глеб мне в спину, и мы с охранником остановились.

— Средней паршивости, но уже лучше. Спасибо за капельницу.

— Далгат, — обратился Глеб к моему охраннику, — зайди потом в медблок, я тебе шиповника дам для Риты, хорошо?

— Как скажете, Глеб Сергеевич, — покорно ответил тот.

С того момента этот охранник больше никогда не прикасался ко мне, даже сопровождая меня куда бы то ни было он никогда больше не брал меня под руку. Видимо Глеб имеет здесь влияние, подумала я, и он намеренно дал понять охраннику, что бы ко мне не лез. В любом случае, работая в медблоке, я буду под присмотром тех, кто не даст меня в обиду, и хотя бы днем я могу быть спокойна, и не буду бояться какого-либо насилия со стороны охраны. Именно поэтому я и согласилась там работать. Причины для страха были еще, но о них я узнала позже.

7

Вечером пришел Витя, и сказал, что меня переводят в общую камеру, на ПМЖ.

— Мне радоваться или плакать? — спросила я Витю, пока мы шли длинными пустынными коридорами.

— Тетки там жуткие, я тебе уже говорил, но там гораздо оживленнее и есть с кем пообщаться.

— Я не горю желанием ни с кем общаться, просто как-то привычнее, когда вокруг живые люди. А с кем я буду в камере, с маньячками-потрошительницами?

— Камера на два человека, твоей соседкой будет бывшая английская шпионка, двойной агент. Продавала стратегически важную информацию. Ее сокамерница месяц назад умерла, и та с ума сходит в одиночестве. Она любовница Борского, так что приставать не должна, — с улыбкой добавил он.

— Да что ж вы тут все на сексе помешанные?

— Подожди, посидишь годик-другой, посмотрим, на чем ты помешаешься!

— Что, думаешь буду кидаться на Далгата? — с улыбкой сказала я.

— А что, не такой уж плохой вариант. Он хотя бы молодой, всем мужикам уже почти за пятьдесят.

— Наверно ты прав, и тебе виднее. Но сейчас мне явно не до секса, — сказала я, инстинктивно положив руку на шею, и снова не нащупала там крестика.

— Постой, — сказал Витя, он порылся в кармане над коленом, и достал оттуда мою цепочку с крестиком, которую Гога подарил мне перед крещением, — на вот, разрешили отдать тебе, а я и забыл!

— Спасибо! — сказала я, и поцеловала крестик, потом надела цепочку на шею. — А зачем она спит с Борским, у них что, любовь?

— Не думаю, что там любовь.

— Зачем она тогда с ним спит? — совершенно искренне недоумевала я.

— Это дополнительные блага в камере и защита. Какая же ты все-таки наивная, вроде взрослая девка, взломала систему управления ядерным оружием, — Витя потряс указательным пальцем в воздухе, придавая этим жестом колоссальное значение моему преступлению, — а таких простых вещей не понимаешь.

Я надула губы и отвернулась от Вити. Он увидел это, и так, по-братски толкнул меня плечом в плечо, не обижайся мол.

Мы подходили к женскому блоку.

— Я сегодня здесь дежурю, — сказал Витя, — но ко мне лучше не обращайся, и вообще не разговаривай со мной. А то остальные тетки могут посчитать, что ты у меня на особом положении, а они не любят когда охрана кого-то выделяет. В общем, так для тебя же лучше будет. Когда будем проходить по коридору между камер не рассматривай их, и в столовке тоже. Вообще первое время веди себя тише воды, — Витя остановился и глянул на меня, — хотя ты и так как мышь.

Витя приложил ладонь к очередному электронному замку, дверь со щелчком открылась и мы вошли в большое помещение с высокими потолками. В нем было размещено три ряда камер, всего их было пятнадцать, но не все они были заняты, хотя женщин во всей тюрьме содержалось тридцать восемь. В некоторых камерах было по одной заключенной. Как только мы вошли, поднялся шум, меня здесь ждали. Слух о том, что привезли новую заключенную разнесся за час, а так как поступление новых людей было здесь редкостью, то на меня хотели поглазеть как на животное в зоопарке. Женщины были разных возрастов, внешний облик их тоже разнился. Все они прилипли к решеткам камер и кричали что-то типа «привет свежее мясо». Одна женщина лет пятидесяти просунула руку сквозь прутья решетки и схватила меня за волосы. Она резко притянула меня к решетке и провела своим носом вдоль моего лица снизу вверх.

— Хорошо пахнешь смугляночка, будешь меня ублажать, — громко сказала она.

Витя снял в пояса резиновую дубинку и со всей дури ударил женщину по руке, которой она меня держала. Та резко вскрикнула и выпустила меня.

— Ничего, завтра пойдем в душ, и там ты меня хорошенько помоешь, — процедила женщина сквозь зубы и оскалилась.

Поднялся гул, мне казалось, что я нахожусь посреди арены с гладиаторами в древнем Риме. Я стою на арене, а народ с трибун воет и требует моей смерти.

— Ну-ка заткнулись твари! — громко и требовательно крикнул кто-то сверху, и гул стих.

Я чувствовала, что вот-вот расплачусь, но сдерживала слезы, неизвестно какая еще у меня соседка. Я не чувствовала физической боли, хотя эта женщина сильно дернула меня за волосы, но мне было очень страшно, я была в ужасе, и со всей силой впивалась ногтями себе в ладони. Даже то, что Витя был рядом меня не сильно успокаивало, так как везде он со мной ходить не будет. Однако мне очень хотелось прижаться к нему, и зарыться головой ему в грудь, мне очень хотелось, чтобы он меня обнял и сказал, что не даст меня в обиду. Мне хотелось хотя бы просто взять его за руку, почувствовать рядом с собой мужчину и защитника, но от этого порыва я тоже себя удержала, так я сделала бы себе только хуже. Здесь нельзя показывать слабости.

Я подняла голову вверх и увидела, что по периметру всего этого помещения был балкон, он возвышался над всеми камерами, образовывая еще один этаж со вторым светом. Там было три охранника, позже и Витя присоединился к ним, все они сидели в четырех углах. Моя камера была последней в центральном ряду, дальше стена, на ней висели большие круглые часы. Господи, спасибо тебе за это!

Когда я вошла в камеру и Витя запер за мной дверь я застыла в нерешительности. В камере, точнее во всем помещении горел свет, потолок камеры был частично решетчатым, и свет на потолке самого этого помещения освещал камеры. Я увидела свою соседку, она лежала на кровати.

— Не бойся, я не кусаюсь, — сказала она, — и к близости склонять не буду.

— Спасибо и на том.

— Так и будешь стоять возле двери? Проходи и осваивайся, теперь это твой дом. Меня зовут Ира.

— Рита.

Я отлипла от решетки, в которую инстинктивно вжалась и подошла к свободной кровати.

— Это моя? — спросила я, указывая пальцем на койку.

— Да. Я застелила тебе постельное белье, все равно делать нечего.

— Спасибо.

— Я надеюсь, мы станем подругами.

— Без обид, но я не завожу друзей.

— А вот и зря. Ты когда-нибудь сидела?

— Нет.

— Тогда я тебе расскажу, как устроена жизнь в таких местах. Здесь своя иерархия, и ты можешь быть сама по себе только если можешь за себя постоять, или спишь с охранником, который может за тебя постоять. В противном случае, такие как Людка, та бабища, что потрепала тебе шевелюру, заставят тебя прислуживать им, и не только. Хочешь спать с охранником?

— Нет.

— Тогда нам лучше дружить. Я здесь давно, а чем дольше человек здесь находится, тем больше у него авторитета, тем более у меня хороший покровитель, так что я смогу тебя защитить.

— И что попросишь взамен?

— Ну что за мысли? Дружба ведь дело бескорыстное.

— Ага. Ну давай допустим, что мы познакомились поближе и я тебе не понравилась, что тогда? Друзья ведь не родители, их как раз таки выбирают, и выбирают по интересам и доверию. Может мы с тобой не сойдемся и ты не захочешь иметь такую подругу как я, что тогда попросишь взамен защиты?

— Говорят ты врач?

— Я программист.

— Но будешь работать в медблоке.

— Да.

— Ну, если мы с тобой не сойдемся, то обсудим варианты, — с улыбкой сказала Ира.

Хитрая гадина, подумала я, но хотя бы приличная. Ире было сорок два года, и последние четырнадцать лет она провела здесь. Она была очень красивая и даже интеллигентная, глядя на нее, я часто думала, что и ей в этой тюрьме тоже не место. Но так же часто я убеждалась в том, что это не так. Она была очень властна и умела очень изящно манипулировать людьми. Она была миловидной и даже трогательной, иногда она смотрела на жертву такими щенячьими глазами, что хотелось весь мир предать ради нее. Она была очень умной и эрудированной, казалось, что она может поддержать совершенно любую беседу, от большого взрыва и вымирания динозавров до личной жизни Ким Кардашьян; от рецепта бисквитного торта до оружия ближнего боя; от прививок для кошек до истории древнего Египта; от политики до генной инженерии. Иногда я думала, что она знает совершенно все. Казалось бы, что ей здесь делать? Ведь спецслужбы вербуют таких как она, и те живут в мире людей и применяют свои навыки на деле. Здесь находятся только опасные для России люди, те, которых сложно удержать под контролем. Ира была именно такой, ради власти она была готова не просто убивать, а развязывать войны, что почти и сделала, но ей помешали и упекли сюда. У нее в глазах горел опасный и очень страшный огонек жажды победы любой ценой, и этим она была крайне опасна.

Наша камера была довольно большой, как и все остальные здесь, по моим прикидкам метров двадцать. В ней было две кровати, возле каждой кровати пластиковая тумбочка, два стола и два стула. На стене над столом со стороны Иры был наклеен плакат имитирующий вид из окна, вид был на море и пальмы. С противоположной стороны от входа в камеру был туалет, он был отгорожен стеной, потолок туалета не был решетчатым, а полностью закрытым, и это было единственное место где можно уединиться. Был один минус — двери не было. В туалете Ире разрешили организовать и душ, и это было похоже на санузел где-нибудь в Камбодже. В стене рядом с унитазом был вделан кран, к нему подведен душевой шланг с лейкой, в полу была дырка для стока воды. Такой душ Ире разрешил организовать Борский.

Я лежала на своей кровати, простынь была колючая и я никак не могла заснуть. Свет давно выключили, и слышались тихие разговоры заключенных.

— Можно вопрос, — негромко спросила я Иру.

— Валяй.

— Ты ведь обладаешь гораздо большей информацией, чем я, скажи, почему нас тут держат? Не проще ли всех нас просто убить?

— Ты же сказала что не заводишь друзей?

— Я и не набиваюсь в друзья, а просто спрашиваю. Нам вместе жить в этой клетке еще много, очень много лет, ничто не мешает нам просто общаться. Да, я понимаю, что и ты не горишь желанием открывать передо мной душу, тебе видимо просто нужны какие-то препараты, и скорее всего наркотические, видимо для обмена или продажи, ты не похожа на наркоманку, а все эти препараты находятся в медблоке, в котором буду находиться и я. Я все это понимаю, и наверное просто так отреагировала на слово дружба, это долгая и личная история, которой я не буду делиться. Это простое общение, никто никому ничего не должен, ты мне защиты, а я тебе наркоты. Что скажешь?

— Другое дело смугляночка, — Ира улыбнулась, ее белоснежные зубы блеснули в темноте.

На какое-то время она сбросила маску крутой тетки, которая сдала на отлично экзамен по тюремной жизни, а мечты по захвату мира отступили на несколько часов.

— Хорошо, расскажу тебе, зачем на самом деле нас тут держат. Ты права, нас всех проще тупо расстрелять, но мы можем пригодиться своей стране.

— Я точно не пригожусь. Я и мои навыки полезны сейчас, может еще два-три года, а потом все. Все технологии и программное обеспечение обновляется по несколько раз в год, и за всем этим нужно следить, отставать нельзя, а то выпадешь и станешь бесполезен, а к компьютеру меня больше близко не подпустят.

— Мы нужны не только по нашим навыкам. Да и многие из них не так быстротечны как твои. До тебя у меня была соседка. Ее звали Зуля, она была чеченской террористкой. Но она была не просто вшивой смертницей с поясом шахида, она была лично знакома со всеми лидерами террористических группировок, и была с ними на короткой ноге. Все ее уважали и боялись, она была очень страшной женщиной. Она многих в узде держала, многих шишек исламского террористического мира, и это притом, что она была женщиной. В исламе женщина ниже мужчины, и об этом четко прописано в Коране, и вообще, день ее 8 марта, а место на кухне, но Зуля заправляла такими делами, что и подумать страшно. Зуля была единственной в своем роде, одна такая на всей планете.

Ира замолчала и задумалась, а мне уже стало очень интересно услышать эту историю, я даже села в кровати.

— Так что с ней дальше произошло? — с нескрываемым любопытством спросила я.

— Ее отправили в Сирию, эта война слишком затянулась. Она должна была провести там спецоперацию, в чем именно она заключалась я не знаю, даже сама Зуля не знала, в подробности ее должны были посвятить уже на месте. С самого начала 2019 года ее постоянно допрашивали, она не могла разглашать тем допросов, поэтому она ничего мне не рассказывала. Потом ее забрали, а спустя месяц мне сказали, что Зуля умерла, в подробности не посвятили. Я прожила с ней в одной камере четырнадцать лет, и мы были с ней подругами.

— Сочувствую, правда, я знаю каково это, терять друзей. А зачем здесь держат остальных?

— Те от кого толку меньше чем пользы участвуют в разных исследованиях, и конечно против своей воли. Короче они подопытные крысы для ученых. Ведь сейчас изобретают все новые пути войны. Война с участием армии и человеческих ресурсов давно отошла на второй план. Сейчас война информационная, биологическая, климатическая и какая угодно еще, даже ядерная, но уже давно не человеческая. Это очень подходящее слово — нечеловеческая, потому что то, что творят люди это зверство, это геноцид, но это работает.

Я была в шоке, хотя за последние несколько дней я получила столько шокирующей информации, что уже начинала привыкать.

— То есть надо мной будут проводить опыты? — с ужасом спросила я.

— Нет, ты ведь будешь работать в медблоке, а значит будешь при важном деле и будешь востребована.

Моя рука невольно потянулась к крестику на шее, этот рефлекс выработался у меня с детства, так мне казалось, что я прикасаюсь к богу, и это помогало мне пережить многое.

— А ты значит верующая? — с сарказмом спросила Ира.

— Да.

— Бог тебя бросил, как и всех нас. Тебе никогда не говорили, что ты веришь в сказки? — после некоторого молчания добавила она.

— Говорили очень часто, и так же часто смеялись надо мной из-за этого.

— И ты все равно веришь?

— Моя вера не зависит от чужого мнения.

— И что тебе это дает? Посмотри где ты оказалась. Чем теперь тебе поможет твоя вера?

— Ты ничего не знаешь о моей жизни, а потому не суди.

— Ну ладно, не дуйся. Расскажи, что значит для тебя вера. Я много лет прожила с мусульманкой, и она каждый божий день талдычила про своего Аллаха, молилась тут пять раз в день, а толку… Но суть не в том. Ислам это основа жизни любого мусульманина, их с рождения учат тому, что бог есть, у них первое слово Аллах, а не мама, там все решено еще до рождения человека. Но у нас ведь не так, у нас есть свобода выбора — верить или не верить. Люди ведь выбирают верить не просто так, вера им что-то дает, и именно поэтому они обретают веру. Мне интересно как это видишь ты, православная.

— Да, ты права, она дает нам, мне лично очень много. Что значит обрести веру? Обрести веру — это обрести надежду, потому что вера это как соломинка, за которую хватается утопающий. Когда у верующего случается горе, то это можно сравнить с тем, что он находится в воде без спасательного жилета посреди Тихого океана в двенадцатибальный шторм и держится за соломинку веры, и пока он за нее держится, он не утонет, не захлебнется. Ему очень тяжело и силы почти на исходе, но пока есть соломинка, он жив. И вот буря проходит. Шторм в двенадцать баллов сменяется штилем. Верующий пережил шторм, он жив. Жив благодаря соломинке. Поэтому вера очень важна, и человек обретший веру обретает дополнительные силы, второе дыхание. Вера это очень много, а иногда, вера это все.

— Ты так сказала, как будто где-то в книге это прочитала.

— Моя мама однажды задала мне тот же вопрос — что для меня значит вера, и зачем она мне так нужна. Я не смогла ей сразу ответить, но мне хотелось, чтобы она поняла меня, и тогда я написала это, как школьное сочинение на тему «что дает вера». Я помню эти слова наизусть, потому что мне часто задавали этот вопрос, и я всегда отвечала вот так. Поверь мне, чужой атеизм, смешки и нападки это ничто в сравнении с этой соломинкой, и сейчас она мне как никогда нужна, потому что я нахожусь в воде без спасательного жилета посреди Тихого океана в двенадцатибальный шторм.

Ночью мне снились кошмары, я бегала по лабиринту, за мной гонялись чудища и хотели сожрать. Во сне мне было не страшно умереть, мне было страшно оттого, что если они меня поймают, то заживо раздерут на части и обглодают мои кости. Я пряталась за поворотами и углами лабиринта, и все отчаянно искала выход. Я была уверена, что он есть, мне только нужно его найти. Во сне наше подсознание решает житейские проблемы, пролистывает все возможные варианты решения и выбирает наиболее подходящий. Вероятно и мое подсознание искало выход из той ситуации в которой я оказалась. Только выхода не было, сколько вариантов не пролистывай. Эта тюрьма мое пристанище, я должна принять этот факт и как-то наладить здесь свое существование.

Утром я проснулась от громких звуков, это надзиратель бил металлической бейсбольной битой по решеткам.

— Подъем суки! — кричал он, проходя между рядами камер.

Мне еще снился сон, я убегала от очередного чудища по коридору лабиринта. От криков и звуков я вдруг подорвалась с кровати и почему-то рванула к решетке камеры. Я еще не проснулась, и вообще не соображала что делаю. Я схватила обеими руками решетчатую дверь камеры и начала изо всех сил трясти ее. Я была на миллиард процентов уверена в том, что это и есть выход из лабиринта, я знала, что за мной бежит чудище, и должна была выйти любой ценой. Тут я очнулась, Ира трясла меня за плечи с криками «да проснись же ты!», а я от нее отбивалась, приняв за чудище. Я кричала так, что сбежались охранники, они посчитали, что Ира напала на меня.

— Отпустила ее! Быстро! — кричал один из охранников Ире, открывая дверь камеры.

Тут до меня дошло, что все выглядит не так как есть на самом деле, и Ира сейчас огребет из-за того, что хотела мне помочь.

— Нет! Все нормально! Она ничего плохого мне не делает! — крикнула я.

Один из охранников уже летел на Иру с резиновой дубинкой в руке, его мозг еще не успел обработать сказанных мною слов, и тело опережало разум. И тут я совершенно бессознательно закрыла Иру собой. Я получила два удара дубинкой, один по плечу, второй по спине. Это было очень больно, я даже не представляла, что обычная резиновая дубинка может причинить такую дикую боль. Я с криком повалилась на пол, и лишь тогда разум охранника догнал тело. Все это произошло в считанные секунды. Ира присела ко мне и объяснила охранникам ситуацию. Тот что нападал крикнул что-то о том, что нас шизонутых бабищ не поймешь, и вышел из камеры, заперев дверь.

— Ну и что это был за альтруизм? — спросила Ира, помогая мне подняться с пола.

— Сама не знаю, видимо просто рефлекс. Ты ни в чем не виновата, и вообще хотела мне помочь. Было бы не справедливо, если бы он тебя избил.

— Жизнь вообще несправедливая штука. Сними футболку, посмотрим на твою спину. Я не раз получала этими дубинками, и знаю что это очень больно, ими и ребра можно сломать.

Я сняла футболку, и Ира скривила лицо.

— Что, все так плохо?

— Кровоподтек приличный.

— Ладно, у меня сегодня первый день в медблоке, чем-нибудь намажу.

Спустя полчаса Ира сказала что пора идти на завтрак. Для этого мы встали перед дверью и ждали когда ее откроют, такие правила. Подошел охранник и выпустил нас, мы подошли к общей двери и стали возле стены, туда же в ряд становились все заключенные. На сопровождение в столовую охранников было больше, я насчитала десять человек. Всего в этом блоке была двадцать одна заключенная, я хотела спросить у Иры, где остальные женщины, но охранник погрозил мне дубинкой, и сказал, что во время похода в столовую никто не разговаривает. До столовой мы шли колонной по одному человеку, рядом, второй колонной, но с большим разрывом шли охранники. Путь наш был недолог, так как столовая была соседним помещением с нашим. Теперь мне стало понятно, откуда пахнет едой. Помещение столовой было того же размера, что и наш женский блок. Слева от входа находилась линия раздачи, за ней стояли столы на четыре человека в несколько рядов. От запаха еды мой желудок тут же подал знак, что в него пора бы закинуть что-нибудь более калорийное, чем йогурт и яблоки. Я знала, что нельзя налегать на еду, так как я еще не отошла от действия всех препаратов, что мне вкололи за последние дни. К линии раздачи мы прошли той же колонной, а охранники рассредоточились по периметру столовой.

Я взяла себе немного ненавистной овсяной каши, омлет и чай. Я помнила, что Витя сказал мне никого не разглядывать, и смотрела исключительно перед собой. В столовой уже можно было разговаривать между собой и со всех сторон слышались негромкие разговоры. Мы с Ирой сели за стол, и я уставилась в свою тарелку. Вся посуда, как и приборы, были силиконовые, я таких никогда не видела. Хорошо, что не получу удар металлической вилкой в спину, подумала я. Мне хотелось побыстрее поесть и смыться в медблок. Я глотала не жуя и не чувствуя вкуса пищи. Мне казалось, что все на меня смотрят и хотят сделать своей шестеркой.

К нам подсели две женщины, они были как Тимон и Пумба. Пумбой была большая и толстая женщина с коротко стрижеными темными волосами и грубыми чертами лица. Тимоном была невысокая и худенькая женщина. У нее были волосы неестественно желтого цвета, было видно, что они накручены на бигуди, они были как пух одуванчика, и разлетались при любом движении головой. Маленькие глазки, носик, ротик, всем своим видом она напоминала цыпленка. Обеим женщинам на вид было около шестидесяти лет.

— Ну что, давай знакомиться смугляночка? — сказала толстая женщина.

Голос у нее был грубый и прокуренный. Мне было так страшно, что даже мой внутренний маячок, который ловит чужие эмоции замер в оцепенении и ничего мне не передавал.

— Почему меня все называют смугляночкой? — спросила я, — не такая уж и смуглая у меня кожа.

— Потому что ты свежая, здесь всех новеньких так называют. Мы сидим годами в этом гребаном подземелье, и оттого все бледные как рыбьи задницы. Вот посидишь здесь годик-другой и сравняешься с нами. Так что, имя у тебя есть?

— Рита.

Женщина говорила громко, но видимо у нее от природы был такой голос, и в нем не было агрессии.

— Я Неля, а эта доходяга Василиса, почти блядь прекрасная, — сказала она, указывая пальцем в свою соседку, и звучно рассмеялась.

Я хотела было сказать «очень приятно», но решила, что мою вежливость здесь могут принять за жеманность и промолчала, лишь кивнула головой.

— Ну почему это почти? — спросила Василиса тоненьким писклявым голоском, — любая женщина прекрасна независимо от имени, даже такая жирная коровища как ты.

Василиса была полной противоположностью Нели не только внешне. Она казалась мне такой воздушной, парящей, и чем-то напоминала мне Марину Цветаеву. Позже я узнала, что Василиса тут местная поэтесса.

— Только потому, что с этим птенцом я живу в одной клетке вот уже тридцать восемь лет, я не выбью ей зубы, — пробасила Неля, — но ты только попробуй назвать меня коровищей, твои зубы точно посчитаю.

— Василиса права, все женщины прекрасны, — тихо сказала я.

Я невольно провела языком по зубам с внутренней их стороны, у меня были хорошие зубы, и я этим почти гордилась.

— А ты значит хакерша? — спросила Неля.

— Да.

Я не стала говорить о том, что я программист, а не хакер, и что оказалась здесь случайно и по глупости, и что в моем понимании хакер — это человек, который постоянно занимается незаконным взломом всего что ни попади с целью навредить, а я нет.

— И как я вижу не особо разговорчивая. Ну да ладно, обвыкнешься. А я вот компьютер только лет десять назад первый раз и увидела, на полиграфе, его тогда привезли, и всех нас гоняли по допросам. Я сюда попала в 1981 году, и тогда еще не было ни сыворотки правды, ни полиграфа, был только пыточный арсенал, — она выставила перед моим лицом обе ладони и пошевелила культями мизинцев, от них осталось лишь по одной фаланге. — А тебя я смотрю, даже не били. Что сама все выложила? Скрысила и сдала всех своих? — уже со злостью спросила она, глядя на меня в упор.

— Мне некого было сдавать, всех убили.

— Ааа, — Неля звонко цокнула языком и отвернулась.

— Чего ты разозлилась-то? — сказала Василиса, — девка ведь не виновата, что времена сейчас другие.

— Да ты, птенец, всех защищать готова, только сюда всех подряд уголовников не шлют, ты видимо забыла.

Тут я почувствовала, что меня кто-то хлопнул по плечу, и попал именно в то место, куда пришелся удар дубинкой. Это была Люда, та женщина, которая вчера схватила меня за волосы. Всю мою руку пронзила боль, и я громко вскрикнула, выронив вилку.

— Ну что смугляночка, пожрала? Пошли в душ, — просипела она мне прямо в ухо.

Она все сильнее сжимала в своей ручище мое плечо. Боль была невыносимой, и я, не думая о последствиях, вскочила со стула и вырвалась и ее клешни. Видимо она не ожидала того что я могу дать сдачи и не успела среагировать. Я схватила ее за затылок и со всей дури ударила ее лицом об стол. Брызнула кровь. Нос сломан, успела диагностировать я, в то время как на меня кинулись три здоровенные тетки, которые были с Людой. Со всех сторон посыпались удары по лицу, потом они повалили меня на пол и начали бить ногами. Я свернулась в позу зародыша и закрыла голову руками. Еще минута и мне отобьют почки, ну же, охрана, где вы? Неужели меня никто не защитит?

— Отзови своих доберманов, если не хочешь в ШИЗО на месяц, — спокойно сказала Ира моей обидчице.

— Хватит! — рявкнула та, и тетки перестали делать из меня отбивную.

Люда присела ко мне, из ее носа текла кровь, и она капала прямо мне на лицо.

— Мы с тобой еще не закончили, гнида, — прошипела она как змея, потом встала и ушла, за ней поплелись ее сообщницы.

— Так и будешь валяться? — спросила Ира, поднимая меня с пола.

— Спасибо что заступилась, но я тебя об этом не просила, и поэтому ничего тебе не должна.

— Ты мне утром тоже ничего не была должна, а просто закрыла меня от дубинки, — с легкой улыбкой ответила Ира.

— Смотрите-ка, а смугляночка не так проста, как кажется! — сказала Неля и громко рассмеялась, — этой мразоте давно нужно было наподдать, ее тут никто не любит.

— Здесь никто никого не любит, — с какой-то горечью в голосе сказала Василиса.

— Я тебя люблю, пизда ты желтушная.

— Ты просто слишком давно со мной живешь.

— Ну чё раскудахталась? — сказала Неля, крепко обняв Василису за плечи одной рукой, — куда ты без меня? Уже давно подохла бы, цыплячье ты отродье.

— Кто без кого подох бы еще не ясно. Уже давно бы загнилась своими чирьями, если бы я их тебе не выдавливала.

Я сидела на стуле и уже могла свободно дышать. Я наблюдала за этой странной парочкой, вытирая салфеткой кровь с лица, и думала, что в таких местах друзьями становятся совершенно разные люди. Наверное, в обычной жизни они бы и не плюнули в сторону друг друга, а здесь, после стольких лет как родные.

Подошел Витя и сказал что пора в медблок.

— Почему мне никто не помог когда они на меня накинулись? — спросила я Витю, когда мы вышли из столовой и остались одни.

— Потому что ты первая начала, здесь так заведено, и причины не важны. Я понимаю, что ты не выдержала потому и врезала ей, но лучше терпеть до последнего, тогда на помощь придет охрана. А я не думал, что ты можешь дать сдачи, — с улыбкой добавил он.

— Внешность обманчива. Может здесь есть свод правил в бумажном виде, чтобы я прочитала и усвоила, а не узнавала по ходу дела, рискуя своим здоровьем?

— Это чуть ли не единственное правило. Ничего, привыкнешь.

Я не хотела к этому привыкать, все внутри меня кричало и противилось местной жизни. Мне здесь не место! Эту фразу я повторяла про себя чуть ли не каждый день. Мне здесь не место!

— Вижу, ты познакомилась с местным отребьем, — сказал Глеб, увидев меня.

— Нормально все, заживет как на собаке.

— Что с внутренними органами?

— Повреждений вроде бы нет, к вечеру будет виднее. Единственное, можно рентген сделать, мне утром дубинкой по ребрам досталось, я не чувствую перелома, но может быть трещина.

Глеб дал мне заживляющую мазь, когда я умылась и привела себя в порядок. Сделали рентген, ни перелома, ни трещины не было.

— Глеб, давай обсудим мою «зарплату».

— Что, захотела жить наверху?

— Не знаю пока. Скажи, есть ли возможность мне не встречаться с другими заключенными в местах общего пользования?

— Если твоя цель в том чтобы больше не контактировать с местным сбродом, то да. Но так чтобы вообще ни с кем не видеться нет. В проживании наверху есть еще один плюс, там отдельная столовая, санузел в камере с душем и даже ванной. В женской половине там живет всего восемь человек, как я уже сказал у них своя столовая. Может быть там и не элита, но люди вполне приличные, и под чужой кулак ты там не попадешь.

— Хорошо. Так значит, ты устроишь меня туда?

— Да. И я давно поговорил об этом с Борским, он не против. Можешь перебраться туда завтра вечером, Витя тебя отведет.

— Ты знал, что так будет?

— Конечно знал, я много лет тут работаю. В камере ремонт начали делать еще до того как тебя сюда доставили.

— Если не секрет, сколько ты тут работаешь?

— Двадцать восемь лет, второй срок пошел. Это странное и жуткое место стало моим домом, не смог уйти после первого срока. Я здесь нужен.

Нет, никому ты так безгранично не нужен, нет незаменимых, просто ты уже не сможешь жить в нормальном мире, подумала я, двадцать лет это очень много, это половина сознательной и взрослой жизни.

Днем привезли вакцину от гепатита А и туберкулеза, и я ее сортировала. На днях должна была начаться вакцинация, а это означало, что я увижу всех здешних заключенных. Я пыталась найти записи о том, когда и кому делали различные прививки, но прививочных сертификатов я найти не могла, Глеб сказал порыться у него в столе. Стол Глеба представлял собой огромное сооружение, в который был вделан сейф, картотека, куча всяких ящиков, часть которых были на замках. Во всей этой документации сломали бы себе ноги все черти ада. Я пыталась найти хоть что-то полезное в кипе беспорядочно сложенных бумаг, вперемешку с картами, рентгеновскими снимками и бог знает чем еще.

— Глеб, твой стол это помойка! Как ты там хоть что-нибудь находишь?

— Я часто не нахожу, но у меня все в голове.

— Только в твою голову я забраться не могу. Мне нужны нормальные карты с отдельным вкладышем о прививках. Я понимаю, что к компьютеру меня не допустят, но ты ведь можешь упорядочить все в электронном виде, твои каракули я вообще разобрать не могу.

— Я и сам их не особо разбираю, — с улыбкой сказал Глеб.

— А мне вот не смешно, я не могу работать в обстановке твоего хаоса. Если ты хочешь чтобы я была твоим помощником, то мне нужна информация. Я понимаю, что людей здесь не так много и вы с Сашей все обо всех на память знаете, но я-то нет.

Глеб смотрел на меня хлопая глазами.

— Видимо нам не хватало женщины, лаборантка Лена вообще сюда не касается. Знаешь что, я могу испросить разрешения у Борского, чтобы ты привела хаос в порядок, и чтобы для этих целей тебе дали компьютер. Ты ведь без интернета не сможешь ничего взломать?

— Смогу, и честно тебе об этом говорю, и даже раздобыть интернет там, где его и близко нет тоже смогу, но делать этого не буду. Я не хочу возвращаться к этим теткам. Глеб, они очень страшные, и мне рядом с ними тоже очень страшно.

На последней фразе мой голос дрогнул, и я чуть не расплакалась. Я сама не знаю почему вдруг разоткровенничалась с Глебом, и осознав это резко замолчала. Глеб погладил меня по плечу и понимающе улыбнулся.

— Я поговорю с Борским, может он предложит варианты.

Так как Саше нашли замену в виде меня, то его контракт согласились закрыть на месяц раньше, и он боялся дышать на меня, даже обед принес мне в медблок, чтобы я не шла на новое побоище. Губа у меня распухла, на скуле была объемная ссадина, левый глаз опух, живот и спина были в синяках и кровоподтеках и сильно болели, щиколотка стесана, меня тошнило, потому что у меня было легкое сотрясение. Я сказала, что лучше помру с голоду, но в столовую больше не пойду, и Саша принес мне обед в медблок.

До конца дня я пыталась хотя бы частично разобрать картотеку, но к пяти часам вечера у меня закружилась голова, и Глеб отправил меня в камеру.

— А можно мне сегодня переехать наверх?

— Там давно никто не жил, и углы покрылись плесенью. Сейчас в камере заново оштукатурили и покрасили стены и им нужно время просохнуть, как раз к завтрашнему дню все будет готово, потерпи немножко, — ласково сказал он.

— А ты ко всем так хорошо относишься?

— Нет. Ты похожа на мою сестру, ее звали Владлена, какое красивое имя. Нас воспитывала бабушка, а когда она умерла, мы остались с ней вдвоем и были очень близки. Ей было всего двадцать лет, когда она умерла от дизентерии. На следующий день после похорон мне предложили работу здесь, и я согласился. Мы были очень бедными, практически нищими и у нас не было денег сфотографироваться. Она осталась только в моей памяти, а ты очень похожа на нее, и как будто живая фотография. И даже почти в том же возрасте.

— Я не знаю, что тебе сказать, я не умею этого делать, но я чувствую твои эмоции и сочувствую тебе. Это не просто слова, потому что я чувствую то же самое от потери своего отца. Я думала, что боль от утраты кого-то очень родного со временем проходит, но теперь вижу что это не так. Я тебе сочувствую.

— Спасибо Рита. Ну иди, пока мы не начали слезы лить.

Незнакомый охранник отвел меня в камеру. Я напилась обезболивающих, еще раз намазала себя мазью везде, где достала и легла на кровать. Иры в камере не было. Вокруг было тихо, слышались мерные голоса, какая-то женщина пела мелодичную песню под гитару и я заснула. Проснулась я от лязга металла, это Иру впускали в камеру.

— Сколько времени? — спросила я ее.

— Девятый час. Ты так крепко спала, и я не стала будить тебя к ужину, думаю, ты все равно бы туда не пошла.

— Тут ты права. Я сказала себе, что помру с голоду, но в столовку больше ни ногой. А ты где была? Когда я вернулась тебя не было.

— Играла с девками в карты, смотри, что я для нас выиграла, — Ира достала из кармана крем для рук, — и еще я из столовки прихватила бутерброд для тебя, положила в твою тумбочку. Витя разрешил забрать, ты ему по ходу нравишься.

— Спасибо, — улыбнулась я.

Я чувствовала от Иры искреннее сочувствие, ей хотелось меня обнять, не знаю что вызывало в ней это чувство, но это было так, я четко это ощущала. Еще было в ней что-то материнское, иногда я улавливала это незнакомое мне чувство, когда тетя Марина обнимала Наташку. И мне самой почему-то захотелось обнять Иру, но ни одна из нас не сделала этого.

— Ир, ты хотела бы жить наверху?

— Да кто ж не хочет, конечно хотела бы. Ты просто не жила очень долго без окна, от этого подземелья с ума потихоньку сходишь.

Глеб сказал мне никому не говорить о том, что я переезжаю наверх, потому что за это на меня могли бы обозлиться и даже убить из зависти, такое уже бывало.

Я не стала есть принесенный Ирой бутерброд, решила оставить его на завтрак, чтобы не идти в столовую. Обед и ужин попрошу принести Глеба, так как Саша уже уехал домой с машиной, что привезла вакцину. И на завтрак уже пойду в новую столовую, где можно будет спокойно кушать, без страха быть избитой или вообще убитой.

Утром в медблоке я продолжила разбирать картотеку, позже пришел Глеб, он улыбался и напевал какую-то песенку, в руке у него был пакет, содержимого я не видела.

— Маргарита Олеговна, имею честь сообщить Вам, что господин Борский соизволили дать Вам доступ к аппарату, — с этими словами Глеб достал из пакета мой ноутбук, который был изъят из общаги.

— Да ладно! — я не верила своим глазам, я вообще уже не мечтала о компьютере и уж тем более о своем. Я гордо и с поклоном приняла его из рук Глеба, дабы не нарушать заданный им тон прошлого века, и прижала ноутбук к груди как живого человека, а потом поцеловала, — привет мой родной! Ты скучал по мне? Ты можешь поверить, мы снова вместе!

— Его правда полностью почистили, — прервал Глеб мои сюсюканья с ноутбуком, — и Борский разрешил пользоваться им только в медблоке, так что теперь он собственность тюрьмы. И ты будешь раз в неделю проходить полиграф. Согласна?

— Ой, да брось, типа кого-то интересует мое согласие.

— Я создаю иллюзию выбора, согласись, так жить приятнее.

— Ну все, я думаю, что к концу дня разгребу твой свинарник и завтра начну вносить данные. Тебе понравится, не криви носом, хорошо когда все на своих местах и под рукой.

— Я никогда не был женат и никогда не работал с женщинами, так что может быть мне и понравится.

— Глеб, у меня вопрос не по теме. Я живу в камере с Рогожиной Ирой, помнишь ее?

— Как же не помнить любовницу Борского. А в чем вопрос?

— Я могу забрать ее с собой наверх?

Глеб молчал и задумчиво тер подбородок, я не мешала ему думать.

— Я поговорю с Борским, думаю, что он разрешит. А ты ей уже что-то пообещала?

— Нет, ты же сказал что нельзя никому говорить, я и не говорила. Ты же знаешь, что я послушная девочка. Глеб, а можно еще вопрос? Ты же видишь, что я не опасна, скажи, почему меня здесь держат? Ведь я готова на любые соглашения, на вербовку, да на что угодно, лишь бы вернуться к нормальной жизни. Я говорила об этом Борскому, и на полиграфе. Почему бы не договориться со мной и не отпустить?

— Я не могу об этом говорить. Единственное что могу сказать, и это должно остаться между нами, так это то, что готовится очень серьезный проект, в котором будут участвовать многие из вас.

— Если можешь, скажи насколько это страшно? Ира уже рассказала мне об опытах на людях. Я знаю, что это секретно, и я вообще не должна об этом знать, но Борский делится с Ирой некоторой информацией, а она по непонятной для меня причине доверяет мне, и рассказала об этом. С тобой ведь я могу это обсудить.

— Это менее страшно, чем опыты на людях, извини, но это все, что я могу тебе сказать.

— Хорошо, спасибо и за это. Глеб, может быть я и кажусь каменным истуканом и острова Пасхи, но я очень благодарна тебе за хорошее отношение. Для меня это очень много значит.

8

Я снова зарылась в бумажки, карты, снимки, выписки и прочее, и не заметила как прошло время. Пришел Глеб и принес мне обед, я его об этом еще даже попросить не успела, так как потерялась во времени.

— Я поговорил с Борским на счет Рогожиной, — сказал Глеб, пока я уплетала куриный суп, — он согласился, но при условии, что она будет работать парикмахером, она отлично стрижет. Если он просто так разрешит ей переехать наверх, то это будет выглядеть плохо, у нее и так куча всяких привилегий.

— Спасибо, Глеб! И за обед тоже.

Вечером, вернувшись в камеру, я застала Иру в грусти и печали.

— Что случилось? — спросила я, присев к ней на кровать.

— Да ничего, иногда накатывает какая-то хандра. На улицу хочу, скорее бы уже разрешили листву собирать.

— Ирка, гони свою хандру лесом, у меня отличная новость. За работу в медблоке Глеб мне выбил камеру наверху, и мне разрешили забрать тебя с собой.

Ира сидела на кровати не шевелясь, а из глаз ее лились слезы.

— Ну ты чего мать? Новость ведь хорошая.

— Спасибо, — ответила она и обняла меня, продолжая плакать.

— Ааааа, больно, — застонала я, так как все тело у меня болело, а Ира крепко обняла меня. Когда я застонала она поцеловала меня в щеку и отпустила.

— Тебе правда придется работать парикмахером, ты не против? Глеб сказал, что у тебя и так много всяких привилегий, и Борский не хочет тебя выделять.

— Конечно не против, я за жизнь наверху что угодно буду делать, только мне никто таких предложений не делает. — Ира замолчала, и внимательно посмотрела на меня, потом продолжила, — зачем ты это делаешь? Я ведь тебе никто, и ты меня знаешь всего несколько дней.

— Сама не знаю. Я никогда не жила одна, а вдвоем веселее. К тому же ты нормальная. Была бы ты как Неля, я бы тебя с собой не позвала.

— Да ладно, Нелька нормальная баба.

— Может и так, но я ее боюсь, а тебе почему-то доверяю. Ну так что, будешь слезы лить или шмотье паковать? Через полчаса за нами охранник придет.

Ира тут же подскочила с кровати и вытерла слезы. Она сняла с подушки наволочку и сгребла в нее шампунь, кремы, которые дарил ей Борский, (Ира была единственной во всей тюрьме у кого была французская косметика) свои личные вещи и белье. Все уместилось в наволочку. У меня же вообще ничего кроме зубной щетки, лекарств и мази, которую дал мне сегодня Глеб не было, весь мой багаж уместился у меня в карманах.

Я действительно и сама не знала почему взяла Иру с собой наверх. Вероятно меня манило то материнское что в ней было, и это что-то она направляла на меня.

Пришел Витя, он сопроводил нас в новую камеру. Ира прижимала к груди свой скарб в наволочке как самое ценное что у нее было. Я чувствовала исходящие от нее трепет и волнение, как будто она переезжала в королевский дворец. Эти чувства передались и мне, мне хотелось поскорее посмотреть на свое новое жилище. Наверх мы поднялись на лифте, там я узнала, что здание тюрьмы состояло из восьми этажей, мы находились на четвертом. Я удивилась тому, что здесь так много этажей, мне хотелось спросить об этом Витю или Иру, но они оба сохраняли полное молчание, как и при любом сопровождении. Витя не сказал мне ни слова, и я решила, что значит так надо, и даже при Ире нужно держать дистанцию.

Когда мы вышли из лифта на первом этаже, я почувствовала запах пыли и сухих прошлогодних листьев. Окна были открыты, и в здание врывался ветер, принося с собой ароматы весны. Ира вдруг остановилась и, закрыв глаза глубоко вдохнула этот воздух. Когда он добрался до моих ноздрей, я поняла, как хорошо выбраться из подземелья, а ведь я пробыла там всего несколько дней, а Ира четырнадцать лет.

— Пойдем, нельзя останавливаться, — сказал Витя, легонько подтолкнув Иру, — в камере откроете окно на всю, и будете дышать пока легкие не лопнут.

Мы двинулись дальше. Повернув за угол мы попали в небольшой коридор, по обе его стороны были тяжелые металлические двери, здесь камеры не просматривались со всех сторон. На стенах между дверями висели кашпо с цветами, и Ира провела рукой по листве одного из них. Было ощущение, что она никогда не видела живое растение. В конце коридора было большое окно, и в него лился свет.

Наша камера была угловой, Витя приложил ладонь к электронному замку и послышался щелчок. Он распахнул перед нами дверь, и мы чуть ли не толкая друг друга рванули вперед.

— Ну, осваивайтесь, — сказал Витя, и дверь со щелчком захлопнулась.

Перед нашим взором открылась большая комната в двадцать метров, в ней было аж два окна, так как комната была угловой. Она совершенно отличалась от камер внизу, если забыть о том, что дверь на замке, то вполне можно было поверить, что ты живешь нормальной жизнью. Комната была прямоугольной, справа от входной двери сразу была стена с первым окном, сразу за окном стоял добротный трехстворчатый шкаф. Дальше шла другая стена, сразу после шкафа стоял диван темно-бордового цвета с деревянными подлокотниками, рядом такое же кресло, за ним второе окно. В углу между диваном и шкафом был большой раскидистый фикус в деревянной кадке. Напротив дивана стояли две нормальные современные кровати с матрасом, а не койки с металлической сеткой, пружины которых скрипят при малейшем движении. На полу между диваном и кроватями лежал ковер. Возле каждой кровати стояла тумбочка, между кроватями стоял стол со стулом, и на столе стояли часы, что обрадовало меня больше всего. Над столом висело зеркало, и я сразу же в него посмотрелась, так как не видела себя с того самого момента как попала сюда. Зеркало не было стеклянным, Ира постучала по нему ногтем, и послышался звук ударов по пластику. Мы решили, что это какое-то недавнее изобретение. Дальше, следом за вторым окном была дверь в санузел, замка на ней не было, но сама дверь была, и это не могло не радовать. Между дверью в Санузел и одной из кроватей стоял небольшой открытый стеллаж с книгами, и это поразило меня больше всего.

Санузел тоже был большим, разделенным как бы на три секции. Прямо напротив двери были две раковины, над ними висело такое же зеркало, как и над столом в самой комнате. Рядом с раковинами был унитаз. Дальше оставшееся помещение разделялось пополам стеной, с одной стороны была ванна, а с другой открытый душ с дыркой в полу для стока. В санузле уже была зубная паста, и мыло, и туалетная бумага, и полотенца, и даже два вафельных халата, так что нам не нужно было ждать, когда все это выдадут.

— Знаешь, — сказала Ира, открывая настежь окна, — я бы тебя сейчас так обняла, что тебе дышать бы трудно стало, но я знаю, что у тебя все болит, и поэтому не буду, но знай, что я хочу это сделать!

Она остановилась возле окна и глубоко дышала пыльным воздухом. Снег недавно растаял, все высохло, и ветер поднимал песок в воздух. Я начала открывать тумбочки и ящики стола, в них были расчески, тетради с ручками, даже совершенно новая гигиеническая помада. В шкафу я нашла несколько пар белья и носки, сменную тюремную форму и другую одежду.

— О! Меня не оставят жить в одних трусах до конца моих дней, — сказала я, — да тут прямо как в отеле.

— Главное теперь не накосячить, чтобы не потерять все это.

— Я буду тише воды, можешь мне поверить.

— Это ты сейчас так говоришь. Некоторые возвращались отсюда назад, а некоторые решали, что ни за что не вернутся и кончали жизнь самоубийством. Когда смотришь в окно, начинаешь понимать, что там есть нормальная жизнь, что ты лучше умрешь, чем вернешься в это подземелье. Вид из окна подбивает человека к побегу.

— Значит я постараюсь вести себя хорошо, — сказала я, подойдя к Ире.

Виды из разных окон были разными. Сейчас мы смотрели на густой смешанный лес, который начинался сразу за зданием тюрьмы. Уже смеркалось, и хорошо разглядеть можно было лишь те места, которые были освещены фонарями. Из другого окна было видно небольшое здание из красного кирпича с железной крышей, за ним была заасфальтированная площадка, на ней была разметка, но ее было плохо видно, так как она находилась вдали от фонарей. Дальше был все тот же лес. Я обратила внимание на то, что забора не было.

— Ир, а прочему забора нет?

— Он есть, просто его не видно. Когда тебе разрешат выйти на улицу, то покажут, как он выглядит на компьютере. Он лазерный, и его лучи изрубят тебя в котлету, если попытаешься пройти сквозь него. Видишь вон те столбы? Между ними лазерная сетка, ячейки два на два сантиметра. Они разрезают все, даже пролетающие мимо листья с деревьев.

— Не хило! А как же животные? — ужаснулась я, — забора ведь не видно, и они идут куда хотят.

— По периметру стоят отпугиватели для животных, но иногда птицы попадают, очень редко зайцы, мыши всякие. Один раз лось зашел, и всем наглядно показали, что будет с человеком — куча фарша.

— А как можно выйти на улицу, за что туда выпускают?

— Ни за что, а для чего. Зимой снег чистить, осенью листья убирать, и весной тоже старую листву собирать и жечь. Мужикам больше везет, им разрешают разгружать машины с продуктами. Когда подходит сезон составляют бланк очереди. Все рвутся делать какую угодно работу лишь бы выйти на улицу хотя бы на несколько часов. Так в течение года все хотя бы по одному разу бывают на улице. Сейчас уже должны составлять бланк на очередь прошлогоднюю листву собирать и жечь.

— Сегодня третье мая, а здесь только снег сошел, мы наверное где-то в Сибири.

Ира лишь улыбнулась мне. Мы еще долго стояли и молчали возле открытого окна.

Ночью пошел дождь, из-за открытого окна в камере было холодно, но Ира ходила как пьяная от запаха дождя, и я не стала закрывать окно, лишь посильнее закуталась в одеяло. Утром я проснулась от звука сирены, он лился из небольшого динамика, который висел над входной дверью, это был сигнал к подъему. Семь часов — подъем, восемь — завтрак, девять — начало рабочего дня, час — обед, шесть — конец рабочего дня, семь — ужин. Таков был распорядок дня, он висел на входной двери.

Ира уже встала, и была в ванной. Я подошла к окну, которое выходило на кирпичное здание и площадку. Сейчас, при свете дня все можно было хорошо разглядеть. На заасфальтированной площадке за кирпичным зданием была разметка желтого цвета, сейчас ее хорошо было видно, и я поняла, что это вертолетная площадка, она плавно переходила во взлетную полосу. Длина ее была на глаз около километра, и я поняла, что если здесь и садятся самолеты, то маленькие типа Кукурузников, максимум Яки.

Лес был по большей части хвойным, деревья очень высокие. Даже в воздухе пахло хвоей, я хорошо знала этот запах, ведь мы не один раз укрывались в тайге на несколько месяцев. Тюрьма называется «Енисей», как и одноименная река в Сибири, мы в тайге, на улице градусов семь-десять тепла, не больше, притом, что сейчас май. Из всего этого, и судя по климату и разнообразию флоры я сделала вывод, что тюрьма находится где-то в Красноярском крае, в центральной и западной его части. Да, отсюда действительно нет смысла сбегать, если не хочешь быть задранным медведем или волком, съеденным комарами и муравьями, или утопнуть в бесчисленном количестве здешних болот летом, а зимой замерзнуть насмерть.

Когда я впервые попала в тайгу Красноярского края, она поразила меня своей чистотой и дикостью, безлюдностью, первозданностью. Тайга в Якутии другая, не такая как здесь, более безжизненная и пустая, так как природа там более скупая. Здесь же таежный лес завораживает. Деревья такие высокие, что шея затекает пока ты, подняв голову, пытаешься рассмотреть верхушку сосны или пихты. Кедры же здесь не такие высокие, но имеют свой, неповторимый аромат, выделяющийся из остальных хвойных запахов. Тайга так же страшна, как и красива. Если ты не знаешь местности и заблудился, то считай ты труп, и умрешь страшной смертью.

Только сейчас, на шестой день своего нахождения в тюрьме «Енисей», до моего сознания четко дошло то, что я больше никогда отсюда не выйду, а если каким-то чудом мне удастся сбежать, то умру в первую же неделю. Я навсегда останусь в этом месте. От этой мысли мне вдруг стало очень страшно, и я невольно расплакалась. Из ванны вышла Ира, она подошла ко мне и очень ласково погладила по голове.

— Я хотела сказать «доброе утро», но вижу, что оно недоброе, раз ты плачешь. Что случилось?

— Я вдруг поняла, что все это навсегда. Я никогда отсюда не выйду, я проживу здесь очень много лет, а потом умру, и все это будет здесь. Ира, моя жизнь закончилась!

В восемь часов послышался щелчок в двери, но в камеру никто не вошел, и тогда я решила попробовать открыть дверь, она поддалась. Мы с Ирой вышли в коридор и встали возле стенки. Там же мы увидели всех остальных заключенных живущих на первом этаже, все они стояли у стен возле своих камер. Я знала, что здесь всего восемь женщин, с нами теперь десять, одной сейчас не хватало, и мы ждали, когда же она появится. Я стояла и думала, что это там должна быть за шишка такая, которая позволяет себе опаздывать, и заставлять себя ждать, а ждали последнюю заключенную не только все остальные, охранники тоже ждали вместе со всеми, и никто из них даже не пискнул, что было нехарактерно для них. И тут я увидела эту загадочную заключенную, ею оказалась женщина лет шестидесяти пяти, она бодренько вышла из камеры, и встала к стене.

— Простите девочки, никак не могла справиться с линзами, все не могу привыкнуть к ним, зрение начало меня подводить, — сказала она.

Никто не сказал ей ни слова, и даже охранники не заткнули ее на полуслове. Я обернулась на Иру, и как бы спросила взглядом «это кто, мать твою?!». Она же кинула мне взгляд, говорящий «я знаю, потом расскажу».

Охранник во главе колонны дал отмашку, и мы двинулись вперед. Всего охранников было пятеро, ни одного из них я раньше не видела. Видимо не только заключенные здесь были элитные, а и охранники тоже, я рассмотрела их, пока мы ждали бабулю. Все были приличными на вид мужчинами тридцати-сорока лет, подтянутые, рожи не пропитые, зубы не гнилые, внизу таких полно.

Столовая здесь была организована так же как и внизу, только на меньшее количество человек, и столы здесь были на два человека, а не на четыре. Здесь и работал тот шеф повар, о котором рассказывал мне Глеб. Кухня здесь была на две столовые сразу, по одну ее сторону была столовая женского блока, а по другую мужского. Таким образом мужчины и женщины не встречались и были разделены. Пока мы стояли в очереди к раздаче, я чуть не захлебнулась слюной. Здесь хлеб пекли сами, и в воздухе стоял аромат свежайшей выпечки, а также вареных сосисок, омлетов, гренок жареных на хорошем сливочном масле, свежим творогом, и даже ненавистная мною овсяная каша пахла так, что мне хотелось ее съесть. Позже я узнала, что ни я, ни мама, ни даже Гога просто не умели ее правильно сварить. А еще пахло свежим кофе.

— Боже, мы на курорте! — тихо сказала Ира в воздух, поливая очищенное яйцо всмятку голландским соусом.

— Ир, так что это за бабка?

— А, это баба Нюра, я тебе потом про нее расскажу, здесь много ушей, — ответила Ира, наклонившись ко мне.

— Ладно.

Помещение столовой было очень светлым, на окнах висели прозрачные шторы, вдоль одной из стен стояли диваны и стеллажи с книгами. Здесь же была и зона отдыха с шахматными досками, картами, и прочими играми. Здесь после приема пищи можно было посидеть и почитать, поиграть, пообщаться с другими заключенными. К девяти часам всех отводили к местам их работы. Мы с Ирой позавтракали, и просто сидели и наслаждались второй чашкой кофе. Весь первый этаж больше был похож на дом престарелых, или психушку для небуйных больных, нежели на тюрьму.

Без пяти девять охранник сказал, чтобы все потихоньку собирались. Мы нехотя стали к стене. Охранники называли фамилии тех, кого сопровождали. Я услышала свою фамилию, и встала рядом со своим охранником, к нам присоединилась очень грустная женщина, и мы двинулись по направлению к лифту. Дверь открылась на четвертом этаже, там меня забрал другой охранник, а они поехали дальше.

— Ну как новая камера? — с улыбкой спросил меня Глеб.

— Ты же и сам понимаешь, что я не скажу «так себе». Думаю если бы я пробыла здесь большее количество времени, то оценила бы это сильнее. Ты бы видел Иру, вид у нее такой, будто ее вообще на волю отпустили.

— Ну и славненько.

Я хотела было идти дальше разбирать картотеку, но Глеб меня остановил.

— Пойдем со мной, нам нужно провести тебе одну процедуру.

— Расскажешь, что именно это будет? — спросила я, садясь на кушетку.

— Да. Вместе с вакциной привезли твой имплантат, а я и забыл про него.

— Ааа, я помню, была коробочка с какими-то иероглифами, и ни слова по-русски.

— Да. Это противозачаточный имплантат, он вводится под кожу, и выполняет свои функции в течение десяти лет. Он крошечный, ты его и не почувствуешь. Закатай рукав, мне нужно плечо. Больно почти не будет.

В руке у Глеба был хромированный пистолет, для введения этого имплантата, выглядел он как орудие пытки.

— Я не понимаю, зачем это мне? Я не собираюсь спать с охранниками.

— Во-первых, это ты сейчас так говоришь, во-вторых, ты будешь общаться не только с охранниками, а и другими представителями администрации, и заключенными мужчинами, так как работаешь здесь. Даже если ты и правда больше никогда в своей жизни не займешься сексом, то это все равно нужно сделать. Такие правила.

Глеб протер спиртом мое плечо и прислонил к нему пистолет.

— Внимание, сейчас вылетит птичка, — сказал он и нажал на спусковое устройство.

Я резко вскрикнула.

— Будет почти не больно? Ты серьезно? Это очень даже больно!

— Я знаю, но у меня это привычка, говорить, что будет не больно. До этого места я работал в детской больнице педиатром.

— Уверена, что тебя любили дети, добрый доктор Неболит.

— Ну все, можешь идти. Ты вообще когда закончишь разгребать все? Надо начинать вакцинацию.

— Сегодня разберу, завтра начнем.

Я снова зарылась в кипу бумаг. Я раскладывала их перед собой на полу, на столах, на кушетках, короче везде, где было свободное место. За два дня я перебрала столько бумажек, что уже запомнила половину фамилий, так как подкладывала отдельные исследования, результаты анализов, рентгеновские снимки, и нужные мне прививочные сертификаты к медицинским картам. На каждой карте была наклеена фотография заключенного. Тут мне на глаза попалась толстенная карта, на ней было фото бабы Нюры. Помимо фото, на титульном листе карты были написаны ФИО, дата рождения, и дата поступления в тюрьму. Я взяла в руки карту и бегло прочитала титульный лист. Савельева Анна Тимофеевна, дата рождения 6 ноября 1893 года, дата поступления 14 мая 1940 года. Я положила карту на пустое место к картам на букву «С», и начала искать рентгеновский снимок, потому что он буквально пять минут назад попался мне на глаза. И ту до меня дошло, что-то не так с датой рождения этой бабули. Я снова взяла карту, дата рождения 6 ноября 1893 года. Да быть этого не может, ей что 126 лет? Я ее сегодня утром собственными глазами видела, ей лет шестьдесят пять, не больше, а то и меньше. Да и не бывает такого. Хотя чему я удивляюсь? Ладно, расспрошу Иру вечером, или даже можно у Глеба спросить, вдруг расскажет. Карта была очень толстой, прямо том «Война и мир», мне стало любопытно, и я открыла карту. На мое удивление карта была застенографирована. Сейчас стенографией уже никто не пользуется, но дата последней записи была прошлогодняя, это еще сильнее разогрело мой интерес. Я бросила карту и пошла к Глебу. Я не успела даже задать вопрос, как в медблок зашел охранник для того, чтобы отвести меня в столовую на обед.

— Ир, я нашла медицинскую карту этой бабки, ей 126 лет! — шепотом сказала я.

— Я знаю, но здесь об этом знаю только я. Вечером расскажу.

— Блин, я ж теперь умру от любопытства!

Всю оставшуюся часть дня я не отрывалась от вороха бумаг и картотеки. Мне оставалось совсем немного, когда за мной пришел Витя. Я спросила у Глеба можно ли мне доделать работу и поужинать здесь, он разрешил, и Витя пошел за моим ужином. Без пяти девять я потянулась и крикнула «аллилуйя». Витя поднял голову с кушетки, на которой лежал, в ожидании меня.

— Что все?

— Ага, можем отчаливать.

Когда я вошла в камеру Ира сидела возле открытого окна.

— А я уже решила, что ты там ночевать останешься, — сказала она.

— Там немного оставалось, и я решила закончить все сегодня. Ира, рассказывай про эту волшебную бабку, а то она мне покоя не дает, — сказала я, растягиваясь на диване.

— Бабка и правда волшебная. Она ученый-генетик, я много знаю о ее работе, потому что собирала о ней информацию одно время, когда еще жила в Англии. У нее оставались последователи, с ними я и работала, потом их всех убили. Короче баба Нюра изобрела эликсир бессмертия, для начала опробовала его на себе, потом продала его Елизавете II. Елизавета отдала этот препарат своим ученым, так как баба Нюра продала ей готовый препарат, а не рецепт. Те исследовали его вдоль и поперек, но рецепта так и не узнали. И вот наконец, спустя сорок лет, в 1990 году Елизавете делают инъекцию, и она перестает стареть. Спустя годы народ начал это подмечать, и ей сменили имидж, перестали красить волосы, и она стала естественно седой, начали одевать ее в старушечьи наряды и так далее. Естественный процесс старения происходит, но он очень сильно замедлен, и когда человек должен бы умереть, то этот процесс полностью останавливается. То есть человек не становится благодаря этому препарату вечно молодым, но и не умирает. Хотя об этом можно будет судить лет через сто.

— Охренеть! А я и думаю, почему это Елизавета никак помирать не хочет, и такая бодренькая бегает, и сиськи об колени не бьются, хотя ей уже за девяносто, а оно вон в чем дело! Слушай, а почему она его англичанам продала, а не своим, она ведь русская?

— Англичане купили полмира, и платят они хорошо, вот и баба Нюра продалась. Изначально она работала на Сталина, это он собственно дал ей такое задание — изобрести эликсир бессмертия, у препарата было кодовое название ЭЛБ-12. Сталин вообще такие эксперименты делал! У нас тут был один его доктор Франкенштейн, он был очень болтливым, и всем подряд рассказывал, что он под руководством Сталина делал. Пока снег с ним на улице расчистишь весь мозг засрет. Много придумывал, потому что под конец жизни умом тронулся, он очень старый был. Бывает, слушаешь его и не поймешь, правду рассказывает или сочиняет на ходу.

— А почему ЭЛБ-12? Было еще одиннадцать версий?

— Да, с двенадцатой попытки вышло, бабка вообще гениальная.

— А почему к ней все с таким уважением относятся, если никто не знает за что она здесь?

— Охрана знает, а остальные выдумали ей столько всяких легенд, что дошло до того, что она воду в вино превращает. Короче сами выдумали, сами поверили, и сами боятся.

— Теперь я понимаю, почему у нее такая толстенная медицинская карта, и почему там все зашифровано. Они над ней какие-то опыты проводили?

— И не только опыты, что они с ней только ни делали, только рецепт она не выдает. Полиграф она обманывать умеет, сыворотка правды ее не берет. Она сама призналась, что провела сама над собой столько всяких опытов, что у нее уже и состав крови другой, и организм ее работает не так, как у всех, и что она уже вообще не человек, а новый вид. Когда ее привезли сюда, то понятное дело пытали, она не раскалывалась. Избивали ее до полусмерти, пока она в сознание не переставала приходить, только тогда оставляли на день-другой, чтобы очухалась. А у нее за этот день-другой все раны заживали так, как будто она неделю в санатории отдыхала.

— А почему ее наверх поселили, если она не идет на контакт?

— Она помогла лекарство от рака придумать.

— Лекарство от рака? — удивленно переспросила я, и даже приподнялась с дивана.

— Нет, эликсир бессмертия ее значит не шокирует, а лекарство от рака да! — смеялась Ира.

— Просто умирают все, от смерти лекарства нет, точнее не было. А рак такая болезнь, от которой рано или поздно придумают лекарство. Это как изобретение антибиотиков, это очень важная вещь, революционная, это прорыв в медицине, выход на новый виток развития, понимаешь? А эликсир бессмертия, это как что-то из рода фантастики, и все равно каждый человек на планете его не получит, он не будет в общем доступе, как те же антибиотики.

— Ну в общем да, она помогла придумать лекарство от рака.

— А как давно это случилось? И почему люди все еще умирают от этой болезни, если есть лекарство?

— Давно уже, лет двадцать назад, — от удивления мои брови все сильнее ползли вверх, — этот препарат не попадет в общий доступ, и его можно сравнить с ЭЛБ-12, потому что получают его только важные люди. Ты не обращала внимания на то, что от рака умирают ежегодно миллионы человек, но от этой болезни еще не умер ни один президент, король, эмир, и прочий глава государства ни одной страны?

Я тяжело вздохнула.

— Знаешь, все это очень интересно, но вместе с тем очень страшно. Глеб как-то сказал, что все люди находящиеся здесь в своем роде уникальны, мы как личная коллекция России, и я с ним начинаю соглашаться. Я тут столько всего узнала, что волосы дыбом встают. Все это шокирует в хорошем и плохом смысле одновременно. Мне сейчас даже кажется, что я больше не хочу ни о ком здесь ничего узнавать, мне становится страшно, люди ужасные существа. Знаешь, я даже согласна с тем человеком, который вообще создал эту тюрьму. Здесь и правда многие опасны для мира, и их нужно держать в клетках.

— Ты поражаешь меня своей наивностью, — с улыбкой сказала Ира, она сидела на диване, а моя голова лежала у нее на коленях, и она бездумно гладила меня по волосам, — ты вроде бы все понимаешь, но все равно удивляешься.

— По мне может и не скажешь, но я люблю верить в сказки, и в то, что мир хорошее место.

Я действительно люблю верить в сказки. Когда в моей жизни появился Гога, то он из кожи вон лез, только бы оградить меня от воздействия той жизни, которой жила мама, потому что сама мама никогда особо не думала о том, как все это влияет на мою психику. А за те недолгие годы до появления Гоги, моя психика и так уже сильно травмировалась. Гога был замечательным отцом. Он придумывал для меня волшебные миры, в которых мама не наркодиллер и киллер, а чудо-женщина имеющая сверхспособности. Что во время «отхода» мы не убегаем от полиции и других бандитов, а едем в сказочное путешествие, и жить будем не в заброшенной егерской сторожке без воды и с туалетом на улице, а в избушке на курьих ножках. Я искренне верила, что избушка встает на свои курьи ножки, и гуляет по тайге ночью, когда мы спим, а днем прикидывается совершенно обычной хатой. Гога был для меня добрым батюшкой королем, а мама злой мачехой. Даже в гараже у Олега в глубине своего сознания я представляла, что играю в Айболита.

Без Гоги мне было очень плохо, без Гоги мир перестал быть розовым, а стал жестоким и ополчился против меня. Теперь я осталась одна в целом мире, и начала самостоятельно выдумывать для себя очередной волшебный мир. Я представляла себе, что попала в уникальное, удивительное место, где собрали супергероев, и у всех разные силы. Я как будто попала в фильм «Люди икс», и подпитывала свои иллюзии чем только могла. Мне было очень любопытно узнавать об очередных способностях наших супергероев, но время от времени реальность отрезвляла мое сознание, и мне становилось очень страшно. Тогда я пыталась снова погрузиться в мир фантазий, который рисовала моя нездоровая психика, я с детства привыкла укрываться в этом мире иллюзий. Но сейчас это не получалось сделать, видимо потому, что больше не было Гоги, которому я безгранично верила. Например, он говорил мне, что в Амуре водятся русалки, и он видел их своими глазами, и я ему верила, мне тогда было девятнадцать лет. Несмотря на то, что я выросла, он по-прежнему выдумывал для меня миры, в которых я могла укрыться от всего того безумия, что происходило вокруг. С одной стороны хорошо то, что я работала в гараже с Олегом с тринадцати лет, благодаря этому я стала врачом, и кто бы мог подумать, благодаря этому сейчас живу в камере класса люкс самой страшной тюрьмы России. Но плохо то, что я навидалась таких страшных вещей. Больница и гараж это небо и земля. Понятное дело, если разрезать человека, то внутри мы все одинаковы, в больнице мы или в самодельной операционной гаража. Травма есть травма, куда с ней не обратись. Разница в том, что здесь операции проводились без анестезии, а если анестезия и давалась, то в виде героина. Разница в том, что в больнице, во время операции родственники больного тихо плачут в зале ожидания или палате, а не блюют в желтое пластиковое ведро, не пьют из горла водку, и не орут чистым матом, стоя у тебя за спиной и сбивая тебя с толку, пока ты ковыряешься в чужом животе. Разница в том, что в больнице есть морг, и трупы отправляются туда, а не лежат на столе, обложенные мешками со льдом, дожидаясь «своего» человека Олега из морга больницы. Более того, там трупы забирают, и с почестями проводят похороны. Здесь же тебе могут кинуть пакет с деньгами, и больше не иметь к этому отношения.

Сейчас мне очень хотелось, что бы появился человек, который не будет рассказывать мне страшных историй о том, за что тут кто сидит, и о том, насколько страшное место под названием мир. Но такого человека не было, и Ира, и Глеб, и Витя, и даже Борский хорошо ко мне относились, но все они окунали меня в реальность, из которой я так рьяно хотела сбежать. У меня больше не получалось погружаться в иллюзорный мир, и я постепенно впала в моральный ступор. Трудности закаляют характер и психику человека, делают его жестче и менее восприимчивым к потрясениям, казалось бы, что и со мной должно было быть так, но со мной так не случилось. Я была слаба духом, и отчаянно нуждалась в другом человеке, в защитнике.

9

Сегодня началась вакцинация от гепатита, она была разбита на два дня. В первый день прививали персонал, во второй день заключенных.

Само помещение медблока было достаточно большим, и делилось на несколько комнат. Войдя в медблок попадаешь в широкий коридор, вдоль его левой стены стоит ряд стульев для ожидающих своей очереди посетителей, мы называли его приемной. Дальше был кабинет Глеба, в нем же был и второй стол, его должен был занимать Саша, но он за ним редко работал, говорил, что у него все в голове, а марать бумажки он не любит. Теперь на нем стоял мой ноутбук, но к нему я еще и не подходила, так как пока что было не до этого. Дальше коридор сворачивал налево, из него попадаешь в стационар. В нем было десять коек, по пять с каждой стороны. Возле каждой койки стояла стойка для капельниц и небольшая тумбочка с тремя выдвижными ящиками, эти ящики служили аптечкой для оказания первой помощи. Также в стационаре был «смотровой кабинет», это была просто койка отгороженная двумя ширмами. Дальше была кладовка, в ней хранилась тележка для реанимации, передвижной аппарат УЗИ и портативный рентген аппарат. Напротив нее был санузел. Эта кладовка открывалась пластиковой картой-ключом, который мне сегодня и выдали. Дальше помещение делилось на две части, одним из них была операционная, другим склад с лекарствами и медицинским оборудованием, склад тоже открывался картой-ключом. Дальше через стену была лаборатория, но в нее был отдельный вход, и там я еще ни разу не была.

Мы с Глебом вдвоем делали прививки в стационаре, и сегодня я увидела всех работников администрации, всех охранников, весь персонал. Люди постепенно менялись, одни приходили, другие уходили. Некоторые меня побаивались, и стремились попасть не ко мне, а к Глебу. Меня это не удивляло, и даже не расстраивало, на их месте у меня была бы такая же реакция. Людям нужно время, чтобы ко мне привыкнуть. Я обратила внимание на то, что среди персонала было довольно много женщин, около двадцати процентов, и поняла, что скоро обзаведусь своими пациентами, так как раньше оба врача здесь были мужчины, а ко мне потянется женская часть. Борский же демонстративно прошагал ко мне, пытаясь привлечь при этом к своему поступку максимум внимания. Тем самым он хотел показать, что мне можно доверять.

Вечером мы с Глебом сделали прививки друг другу. Я отказывалась, но Глеб сказал, что так положено, и вообще после вакцинации мне нужно будет провести полное обследование и завести на меня карту.

— Но ведь это необязательные прививки, зачем нам их делать?

— Во-первых, ты врач, и всем работникам в медицинских учреждениях делаются прививки. Во-вторых, ты в тюрьме, да еще и под землей, не забывай об этом. Каждый год одна из прививок меняется, сейчас от желтухи, а вот от туберкулеза делают каждые семь лет уже лет тридцать всем заключенным всех тюрем России. К тому же у нас не районная поликлиника, и вакцина не для всех, а хорошая.

— Глеб, пожалуйста, перестань рассказывать мне о том, в каком дерьмовом мире мы живем. Я ничего больше не хочу об этом знать. Я не хочу знать того, что в районных поликлиниках людей обкалывают не пойми чем, и в случае чего прививка им не поможет, но вот фармацевтические компании обогатятся на выпуске вакцины из физраствора.

— Так ты ведь сама все знаешь, и только что об этом сказала.

— Я просто не хочу об этом слышать. Пока ты не подтвердил информацию, это всего лишь мои догадки.

Глеб посмотрел на меня с сочувствием, и хотел что-то ответить, но промолчал.

Следующим утром началась вакцинация заключенных, сначала были женщины, потом мужчины. Сегодня я увидела почти всех заключенных. Каждый, садясь на кушетку, называл фамилию и имя, а я искала карту. Большинство женщин меня уже видели, а вот мужчины все рвались попасть ко мне. Они с любопытством меня разглядывали, некоторые пытались поговорить, некоторые пошутить, а некоторые даже ухватить за филейную часть. В стационаре и в приемной было много охраны, и когда мы начали прививать мужчин, рядом со мной уселся Витя. За все время нашего с ним знакомства мы с ним так и не поговорили, и я так и не узнала, почему он меня оберегал, и в самые сложные моменты всегда оказывался рядом. Не думаю, что он имел на меня виды как на женщину, там было больше семейной опеки, как если бы он был моим старшим братом. Всякий раз, когда на мою кушетку усаживался очередной «долгорукий» заключенный, Витя брался за резиновую дубинку и грозил ею. Один раз он правда не доглядел, но я отомстила сама, ведь в моей руке был шприц.

Тут в стационар вошел очередной заключенный, и я, увидев его, инстинктивно отшатнулась в сторону Вити, и прижалась к нему правым боком.

— Не бойся, он только с виду страшный, — сказал Витя, и легонько подтолкнул меня к кушетке, на которую уже уселся мой пациент, — он у нас весельчак и балагур. Правда, Гулливер? Не будешь обижать нашего нового врача?

— Я? Ее обижать? Вот эту мелочь? Да я ее грудью защищать готов! — с улыбкой сказал мужчина, — раздеваться надо?

— Нет, только рукав закатать, — совершенно искренне сказала я.

— Да он стебется над тобой, не обращай внимания, а то ты всему подряд веришь, и правду от шутки не отличишь, — сказал Витя.

— Фамилия? — спросила я у пациента.

— Нефёдов Дмитрий Иванович, 1973 года рождения, — отчеканил он как в армии, громко и четко.

— Достаточно одной фамилии, — все так же искренне сказала я.

Я стояла и невольно разглядывала сидевшего передо мной мужчину. Он был просто огромный, рост два метра и два сантиметра, вес сто двадцать килограммов, об этом я прочитала в его карте, и именно поэтому ему дали прозвище Гулливер. У него было суровое лицо, но глаза очень добрые если присмотреться, и когда он улыбался, то на его покрытых трехдневной щетиной щеках появлялись ямочки. У него были каштановые волосы, но половину их покрыла седина, щетина на лице тоже была с проседью, глаза светло-карие, почти желтые, как у кошки и очень живые, а над ними густые, кустистые брови. Левую бровь рассекал толстый застарелый шрам, он протянулся вниз до скулы, проходя в паре миллиметров от глаза, и от этого уголок глаза был чуть опущен. Он сидел на кушетке, упираясь руками в колени, ладони его были огромные, пальцы и кисти рук покрыты волосами. Он так же разглядывал меня, это длилось примерно минуту, потом Витя закашлялся, прерывая наше обоюдное разглядывание.

Я повернулась к тумбочке, на которой лежали карты, и начала перебирать их. У меня напрочь вылетела из головы его фамилия, и я пыталась найти его по фото на титульном листе карты, для этого мне пришлось перебрать все карты, а не только на букву, с которой начиналась его фамилия.

— Ну ты долго будешь там копошиться, жучок? — спросил меня Дима, — я очень прививку хочу, страсть как боюсь заразиться гепатитом С!

— Скажи еще раз фамилию.

— Нефёдов Дмитрий Иванович, 1973 года рождения, — все так же ясно и четко сказал он.

— Прививка от гепатита А, а не С.

— Да какая разница, один хрен гепатит.

— Большая, гепатит А это простая желтуха, а гепатит С очень серьезное заболевание, от него и умереть можно. И прививок он него нет, — ответила я, найдя карту.

— Ого! Такая маленькая, а уже такая умная!

— Чего это я маленькая? Я не маленькая, и не жучок, и не мелочь, — почти обиженно сказала я.

— Правда? Сколько в тебе роста? Наверное метр пятьдесят, не больше.

— Больше! Метр шестьдесят пять, и это средний рост для женщины. А рядом с такой дылдой как ты любая будет мелочью!

— Гулливер, прекращай, — с улыбкой сказал Витя, — у нее в руке шприц!

— Да ладно, дай поюморить, ведь не каждый день такая наивня попадается. Ради такого дела я готов потерпеть укол!

Я протерла его плечо спиртом, и взяла в руку шприц. Дима глянул на меня, а потом как ребенок перед уколом глубоко и шумно вдохнул и задержал дыхание, следом зажмурил глаза, готовясь к боли. Мне почему-то стало от этого тепло на душе, и моя почти детская обида отступила. Я улыбнулась и наименее болезненно и аккуратно ввела иглу под кожу.

— Совсем даже и не больно, — сказал Дима, открыв один глаз. — Ладно, не злись на меня, здесь без юмора и свихнуться недолго, — уже искренне сказал он, и погладил меня своей огромной ладонью по плечу.

Витя кинул на него настороженный взгляд, но ничего не сказал.

Было девять заключенных, которые были особо опасны, и жили в одиночных камерах на пятом этаже, там были и мужчины и женщины. У них были большие камеры, в которых было все, и место для отдыха, и книги, и некоторые спортивные тренажеры. Они никогда не выходили из камер без особой надобности, еду им тоже приносили в камеру. Им Глеб сам провел вакцинацию, так сказать на дому.

На следующий день Глеб начал мое полное обследование, с моим здоровьем все было в норме, и я начала создавать электронную картотеку. Она так же была разбита на персонал и заключенных. Если на разбор карт и прочей документации у меня ушло два дня, то на создание электронной картотеки мне понадобился месяц. Теперь я знала клиническую картину почти каждого человека здесь, но в голове у меня конечно все не отложилось. Помимо бабы Нюры было еще несколько человек, карты которых были застенографированы, и Глеб сказал, чтобы я их вообще не трогала, ко мне эти заключенные в виде пациентов все равно не попадут. Ну что ж, нет, так нет, не очень-то и хотелось. Я больше не стремилась узнать историю каждого заключенного, и чем он так уникален, что попал сюда.

Спустя месяц после вакцинации от гепатита А, должна была начаться вакцинация от туберкулеза. Предварительно все должны были пройти ежегодную флюорографию, для этого пригнали фургон с аппаратом. Пользоваться я им не умела, но Глеб сказал, что там ничего сложного, и показал, как все работает.

— Два щелчка мышкой, тут и тут, ведь с компьютером ты сумеешь справиться, — говорил Глеб.

— Да, это гораздо проще, чем я себе представляла.

— Ну вот, увидишь затемнение — фоткай еще раз, уверен, что с диагностированием у тебя тоже проблем не возникнет. А мне нужно будет уехать на пару дней. Так совпало, что и флюорограф у нас заберут через эти два дня. Ты справишься, я в тебе не сомневаюсь. Особо опасным я уже сделал снимки, так что вообще никаких проблем не будет.

— Это действительно так, или ты включил доктора Неболит?

— Действительно так, там делов на пять копеек, не переживай.

— Я могу спросить, куда ты уезжаешь?

— Можешь, но я не отвечу.

— Злой ты, — сказала я, притворно надув губы.

— Смотрите-ка, кто это у нас проявляет хоть какие-то эмоции, и даже пытается шутить!

— Это не я. Ничего не знаю. Ничего не чувствую и не хочу, — вдруг опомнилась я.

Прежде чем мы с Глебом вышли на улицу, чтобы попасть в фургончик, меня тщательно проинструктировали относительно лазерного забора, показали, как он выглядит, и напугали фотографией изрубленного в мелкие кусочки лося. Еще заставили надеть специальный балахон, такие надевали совершенно все, кто выходил на улицу, неважно для каких целей, и неважно заключенный это был или человек из персонала тюрьмы.

Следующим утром я засела в фургончик с флюорографом, со мной сидел охранник Женя, и читал книгу. Вообще, им на посту этого делать нельзя, но многие здесь мне доверяли. Несмотря на мои заверения в том, что мы с ним сидя рядом с аппаратом не получим никакого облучения, он напялил свинцовый фартук. Было седьмое июня, и на улице было тепло, поэтому окно в фургоне я открыла.

— Ты упаришься тут целый день сидеть в свинцовом фартуке, и он тяжелый, — сказала я Жене.

— Нормально, почти как бронежилет. Если бы ты в полной амуниции, которая весит почти двадцать килограммов, по пустыням Сирии побегала пару суток, то не говорила бы так.

— Нет уж, спасибо. Мне еще войны не хватало. Достаточно с меня и этой тюрьмы.

Первый день так же был персонал, а на второй пошли заключенные. Женя был со мной оба дня. До обеда я сделала снимки всем женщинам, а после обеда пошли мужчины.

Фургончик с флюорографом устроен следующим образом: вход с конца кузова, сразу организована раздевалка со стульями и вешалками, дальше перекрытие с дверью, за ним находится сам аппарат слева, и врач проводящий процедуру находится справа. Один человек выходит, другой заходит.

Когда вышел очередной заключенный, то я почувствовала, как фургончик затрясся, и сразу поняла, что это идет огромный Дима-Гулливер. Я уже морально приготовилась к его сарказму и приколам надо мной.

— Привет жучок! Нёфедов Дмитрий Иванович, 1973 года рождения поступил под ваше руководство! Чего надо делать? — серьезным тоном спросил он, просунув голову в дверь.

Голос у него был очень приятный, и если закрыть глаза, то даже и не скажешь, что он представляет собой копию горы Эверест.

— А ты как будто сам не знаешь? — спросила я, и глянула на титульный лист карты, — поступил 26 сентября 2013 года. Ты тут уже шестой год, флюорография проводится раз в год, а ты все никак не запомнишь что нужно делать?

— Ну так мне ведь гляди уже сколько лет, старею, память дырявая!

Я решила не сцепляться с ним языками, и подыграть, тогда ему станет неинтересно, и он от меня отстанет.

— Раздевайся по пояс.

Дима скрылся в помещении раздевалки, и через полминуты показался в дверях. Он действительно по пояс разделся, только не сверху, а снизу, и встал передо мной с довольной улыбкой, и сверкая своими причиндалами. Я невольно рассмеялась и отвернулась, так как его причинное место было прямо на уровне моего лица, а он встал ко мне довольно близко. Женя тоже закатился смехом.

— А что смешного? — все на том же серьезе спросил Дима, наклонившись вниз, и разглядывая свое хозяйство, — по-моему, выглядит ничего.

— Верх снимай, Дима, — продолжила подыгрывать я, так как понимала, что тут любое действие или слово будет бесполезно, — я тебе легкие фотографировать буду, а не яйца.

— Серьезно? Вот я олень! — ответил он, и стянул с себя тюремную рубаху, — так нормально? — уже с улыбкой спросил он.

Я повернула голову, и увидела, что Дима стоит передо мной совершенно голый. Пригнув голову, он затылком подпирал потолок фургончика.

— Женя, сделай с ним что-нибудь, я не могу, — сквозь смех сказала я своему охраннику.

Женя заливался смехом, держась за живот, вероятно пока я отвернулась Дима делал какие-то похабные движения. Я поняла, что придется самой справляться с этим огромным Атлантом, держащим небо. Я повернулась к Диме, и хотела пошутить, что если он пойдет голый в кабину флюорографа, то его облучит, и член у него больше никогда в жизни не встанет, но застыла и засмеялась еще сильнее. Пока я отвернулась к Жене, Дима тихо подошел ко мне еще ближе, и сейчас был в двадцати сантиметрах от меня. Я выставила руку, и, прислонив ее к Диминому животу, пыталась отодвинуть его от себя, но сделать это было не так-то просто.

— Дима, я тебя сейчас убью, — говорила я, упираясь в него уже двумя руками.

И тут я вдруг оставила попытки сдвинуть Диму с места и перестала смеяться. Дима был очень волосатый, шея, грудь, живот, даже плечи и спина были покрыты мехом, на спине и плечах волосы были реже, но тоже присутствовали. Упираясь руками ему в живот, я ощутила какие они на ощупь, а они были мягкими и приятными, а не колючими и жесткими. Таким же приятным на ощупь мехом был покрыт и Гога. Когда я была маленькая, мне нравилось сидеть на коленях у Гоги, уткнувшись щекой в его мохнатую грудь. Иногда мне было достаточно одного подобного прикосновения, чтобы почувствовать себя под его защитой, и все вокруг становилось не так уж и плохо. Сейчас Дима увидел, что со мной что-то не так, и отошел от меня, прикрываясь снятой с себя рубахой.

— Эй, жучок, ты чего? Не обижайся на старого медведя, — сказал он, гладя меня по плечу, — я могу перегнуть с шутками.

Я чувствовала, что сейчас заплачу. Мне так хотелось встать со стула и прижаться щекой к Диминой груди, и я вцепилась в сиденье своего кресла, чтобы не поддаться порыву, и не сделать этого. Несколько раз такие вот мелочи вырывали меня из морального ступора, и тогда мне становилось невыносимо больно, и я начинала рыдать. Ира один раз была свидетелем такого момента, она прижимала меня к себе и гладила по голове, она ничего не говорила и не расспрашивала ни о чем, просто прижимала меня к себе, и держала, пока во мне не осталось слез.

— Ничего, все нормально, — ответила я.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Я знаю. Ты не обидел. Просто ты напомнил моего отца, он тоже был очень волосатым.

— Что с ним случилось? — очень ласково спросил Дима.

— Его убили, когда меня брали. Всю мою семью убили из-за меня. Ладно, все нормально, надевай штаны и иди в кабину.

Дима вышел в раздевалку и надел штаны, а вернувшись, протянул мне розу, скрученную из салфетки.

Когда Глеб вернулся, я продолжила доделывать электронную картотеку, мне оставалось немного. И тут я наткнулась на карту моей Иры. У меня были отдельные папки для каждого человека, в папках разные файлы по разным отраслям медицины: кардиология, неврология, гастроэнтерология и прочее. Добравшись до Ириной гинекологии я была в шоке, оказалось, что двенадцать лет назад в тюрьме Ира родила ребенка. Я сидела остолбенев над ее картой, несколько раз перечитывая одно и то же, и никак не могла поверить своим глазам. Куда они дели этого ребенка? Я встала и пошла к Глебу.

— Я дошла до карты моей соседки Иры Рогожиной, она родила здесь ребенка?

— Да.

Я стояла в ожидании продолжения рассказа, но Глеб молча смотрел на меня.

— И?

— Ты же сама говорила, чтобы я не рассказывал тебе страшных историй.

— Рассказывай. Это все-таки моя Ира, я хочу знать.

— Когда она сюда поступила, ей было двадцать восемь лет. Она была молода и очень красива, она и сейчас красива, но тогда была просто глаз не оторвать. Борский влюбился в нее и сделал своей любовницей. Через год она забеременела. Я предложил ей сделать аборт, так как ребенка у нее все равно заберут и отправят в детдом. По нашему уставу вообще никому из администрации не разрешается иметь детей от заключенных, и если вдруг беременность наступает, то делают аборт, если женщина не согласна, то его делают принудительно, даже если мать из персонала, а не заключенная. Ребенка разрешено оставить только в случае, если оба родителя заключенные, после рождения его передают в детский дом. Только потому, что ребенок был от самого Борского, ей предоставили выбор. Она некоторое время думала, но в итоге решила, что все равно родит этого ребенка. Борский ее уговаривал сделать аборт, потому что не хотел отдавать собственного ребенка в детдом, но она уперлась. В итоге все выставили так, будто она переспала с заключенным, и ребенок этот был от него. Вот так-то. Вообще это печальная история, мы тут все горючими слезами обливались, не в том месте все это произошло, совсем не в том. У них родилась девочка, назвали Аллой, в Борского пошла, темноволосая и зеленоглазая. Я помню, как после рождения положил младенца ей на грудь, и как потом сожалел об этом, потому что нет в этом мире ничего чудовищнее, чем вырывать из рук у матери ее новорожденного ребенка. Именно после этой истории Борский принял решение всем женщинам вводить эти противозачаточные имплантаты, они японские, и очень надежные.

— Глеб, скажи мне, что не так с нашим миром? Что нужно из него убрать, чтобы он стал хотя бы приемлемым?

— Мы в нем не такие Рита. Людей надо убрать. Наш мир прекрасен, а мы его портим, и все что в нем есть хорошего сводим на нет.

Ира сидела на диване возле открытого окна, когда я вошла в камеру. Она читала книгу. Я села на диван и прижалась к ней плечом.

— Что у тебя стряслось, малой? — спросила она.

— Ничего, все нормально.

— Если не хочешь говорить, то так и скажи, но не надо меня обманывать.

— Все правда нормально, я просто кое-что узнала, — я не удержалась, и поцеловала Иру в щеку.

— Дошла до моей карты?

— Да. Глеб мне рассказал.

— 16 июля ей исполнится двенадцать лет. Я часто думаю о том, как она сейчас выглядит. Мне кажется, что она похожа на тебя, — Ира повернула ко мне голову, и провела рукой по моим волосам, — у нее такие же черные, слегка вьющиеся волосы и зеленые глаза. Конечно все это с возрастом меняется, но я запомнила ее такой, такой она навсегда со мной и останется.

Я не сдержалась и расплакалась.

— Ира, зачем ты ее родила? Ты же знала что так будет.

— Да, знала. И так же знала, что остаток жизни проведу в этой тюрьме, и мне хотелось испытать на себе материнство, хотя бы на несколько минут. Прекращай плакать, а то и я сейчас заплачу.

Тогда я поняла, что меня тянуло к Ире. Она не была мне подругой, и порой меня пугали ее захватнические мысли, но в ней было то материнское, чего не было в моей собственной маме, и иногда Ира проявляла этот инстинкт на мне.

10

Жизнь постепенно начала входить в накатанную колею. Когда вторая волна прививок, уже от туберкулеза прошла, на мою кушетку попала Люда, та тетка, что напала на меня в столовой, но со мной конечно же был Витя, и ей оставалось только шипеть пустые угрозы. Появились и другие недоброжелатели, многие посчитали нечестным то, что не успела я попасть в тюрьму, как меня тут же перевели наверх. Их не интересовало то, что я выполняла достаточно ответственную и в определенном смысле сложную работу, так как случись что с моими пациентами началось бы разбирательство. Независимо от моего отношения к своим подопечным я должна была оказать им первоклассную помощь, а так как в моем досье были указаны все мои медицинские навыки, я не могла перевести стрелки на Глеба, и сказать что я в общем-то не врач, и не все умею.

Глеб здесь был практически незаменимым специалистом, так как был универсальным врачом по всем направлениям и хирургом в одном флаконе, короче и чтец, и жнец, и на дуде игрец. Глеб умел все. Здесь редко разворачивалась операционная, но операции случались. Как ни крути, та охрана, что отработала здесь почти полный срок, была более расслаблена, и между заключенными случались драки с тяжелыми травмами.

Однажды привели одну из тех устрашающих и жутких на вид бабищ снизу. Там были свои группировки, и между собой у них велись вечные разборки и войны за первенство. У бабищи была моя любимая травма — в живот, правда не ножевая, а колотая. Само собой эта бабища меня не любила, и по ее мнению наверх я попала совершенно незаслуженно, внизу, мол, шестерок не хватает, а я меня сюда посадили — бумажки перебирать и пластыри клеить. Когда ее привели мы с Глебом сидели в кабинете и болтали ни о чем, болтал как всегда по большей части Глеб.

— Посмотришь что там? — спросил он меня, когда бабищу с окровавленным животом провели в стационар.

Я молча встала и пошла, Глеб был ленив, и если была возможность скинуть на кого-то другого свою работу, то он всегда это делал. Но он очень хорошо ко мне относился, и поэтому я прощала ему лень, не так уж и много работы тут было. Я задрала рубаху и осмотрела рану, мне нужно было определить насколько она глубокая.

— Чем тебя проткнули? — спросила я бабищу.

Та посмотрела на меня злобно, и промолчала. Я была врачам, а значит частью администрации, а значит ее врагом. Не имело значения, что я была такая же заключенная как она. Внизу хоть и велись войны за первенство, но заключенные друг друга не сдавали.

— Мне совершенно все равно что там произошло, и кто виновен в дырке в твоем животе. Мне лишь нужно знать насколько глубокая рана, и только колотая, или еще и резаная. От этого может зависеть твоя жизнь.

По поводу жизни я конечно наврала, иногда чужое невежество в медицине очень помогает врачу. Мне сейчас тоже помогло.

— Заточкой из зубной щетки.

— Край был тоже острым, как лезвие ножа, или только острый колющий конец?

— Да, только острый конец.

Был бы с заостренным лезвием, она бы уже умерла, так как удар пришелся близко к брюшной аорте, но крупный сосуд был поврежден, так как кровотечение было сильным.

— Сама справишься? — услышала я крик Глеба из кабинета, он не удосужился даже встать со стула.

— Да.

Глеб был специалистом во всех областях, но он не был анестезиологом, и если операция была плановая, то анестезиолога вызывали из вне. Все остальные операции проводились с местной или эпидуральной анестезией.

— Нужно отвести ее в операционную, — сказала я охранникам.

Бабища посмотрела на меня слегка испуганно, но потом пробасила что-то о том, что если я ее убью, то мне точно несдобровать, и ее подельницы со мной разберутся.

— Я врач, а не убийца, врачи спасают людей, а не убивают. К тому же я верующая, — я достала из-под рубахи крестик и поцеловала его, — так что мне твои угрозы не страшны, бога я боюсь больше.

Пришлось потрудиться над бабищей, из всех ранений в живот ее рана была почти самой серьезной из всех, что мне доводилось видеть, в процессе даже пришлось подключить Глеба в качестве ассистента.

После этой истории негатив ко мне со стороны буйных теток снизу несколько уменьшился. Она пролежала в стационаре четыре дня, пока я не сняла швы. За это время она поняла, что я им не враг, и даже занята полезным делом. В течение этих четырех дней приходили с жалобами на «вылетевший» позвоночный диск, и я его «вправляла», попутно рассказывая о том, что же на самом деле происходит с позвоночником, и что никакими массажами его на место не поставить, а надо лечить. Приходили с жалобой «текущий» глаз, и я диагностировала хроническое воспаление среднего уха. Оказалось, что с ним в эту тюрьму заключенный и поступил девять лет назад, но на это никто не обратил внимания, так как он периодически затыкал его ваткой пропитанной оливковым маслом, что снимало признаки воспаления, но не лечило саму болезнь. Приходила тетка из администрации с проблемами по гинекологии, и выяснилось, что ей раньше лечили несуществующую болезнь, а на ту, что надо бы лечить не обращали внимания. Бабища снизу увидела, что отношение у меня ко всем больным одинаковое, и что всем им я стремлюсь помочь независимо от того заключенный это или персонал тюрьмы.

Жизнь шла по накатанной и без особых потрясений. Я окончательно впала в свой моральный ступор и казалась окружающим безэмоциональным роботом. Ира предпринимала некоторые попытки растормошить меня, но я сказала ей, что так мне лучше. Так прошел год.

Настало время ежегодной флюорографии. Диму все так же тянуло заголиться передо мной.

— Дима, уже не оригинально и не смешно, — сказала я, когда он с довольным видом предстал передо мной совершенно голый в фургоне с флюорографом.

— Правда? Я что, снова на те же грабли? Я ведь помню, что в прошлый раз полностью раздевался, вот и решил, что сейчас тоже надо, — он замолчал и улыбнулся, — а что же ты тогда отворачиваешься, раз мой прекрасный жезл тебе уже приелся?

Я повернула к нему голову и уставилась на прекрасный жезл, может быть тогда он отстанет. Но не тут-то было.

— Что скажешь, может он на пару сантиметров подрос?

— Нет, Дима, член растет до двадцати лет, а потом все, довольствуйся тем, что выросло.

— Как думаешь, сколько в нем сантиметров? — не унимался Дима, а мой охранник Антон ржал вовсю.

— Так не определишь, надо измерять в возбужденном состоянии, — с улыбкой сказала я, решив поддержать эту совершенно неуместную беседу.

— Так ты пуговки на халате расстегни, можно даже две, мне хватит, аппарат хорошо работает, и мы сейчас измеряем, а то я знаешь, никогда в жизни этого не делал. Антоха, есть линейка?

— Ах ты старый пердун, тебе не стыдно? Я тебе в дочери гожусь.

— Ну так ты ж мне и не дочь, так что вопрос морали отпадает.

Дима стоял в той же позе, что и в прошлом году, нагнув голову упирался затылком в потолок фургончика, руками упираясь в бока, и я вспомнила что тогда внутри себя сравнила его с Атлантом.

— Что мне с тобой делать, Атлант? — с улыбкой спросила я.

— Я ж тебе сказал, расстегивай пуговки. А я пока подержу небо.

Я с нескрываемым удивлением посмотрела на Диму.

— Да-а. А ты думала, что одна тут такая образованная и умная? У меня между прочим два высших образования, и с греческой мифологией я знаком.

— Ну что ж, Атлант со знанием греческой мифологии и двумя высшими образованиями, давай измеряем твой прекрасный жезл.

Я медленно расстегнула две пуговицы медицинского халата. Обычно я надевала его поверх тюремной формы, а летом снимала рубаху и футболку, но оставалась в штанах. Пуговицы я расстегнула снизу, а не сверху. Халат был мне по колено, и ничего даже с намеком на эротику в этом не было.

— Ты не с той стороны пуговки расстегнула. Так реакции не будет.

— Так ты не уточнил с какого конца нужно расстегивать, — с улыбкой сказала я.

Дима скривил обиженную детскую гримасу, поджал нижнюю губу и отвернулся от меня. Передо мной полубоком стоял двухметровый ребенок имитирующий обиду, который не умещался в габариты фургона, и меня это умилило. Я подошла к нему, и как ребенка начала успокаивать, гладя рукой по спине.

— Тетя доктор злая, обидела мальчика, — говорила я сюсюкающим тоном, — ну все, пойдем в кабинку, фотографироваться будем, да? Ой как там интересно! А потом вместе посмотрим снимок. Ну что, пойдем фотографироваться?

Дима шмыгнул носом и гордо ступил в кабину флюорографа.

Что бы он ни делал, как бы ни обидел, ни разозли и ни задел меня, когда он прикидывался ребенком весь мой негатив отступал, потому что он был каким угодно, но только не маленьким, а вид огромного волосатого детины очень забавляет.

Дима периодически приходил ко мне в медблок в качестве пациента. Он работал на самом нижнем, восьмом этаже, там находились все системы жизнеобеспечения нашей тюрьмы. По сути, это здание было бункером, но по назначению использовалось лишь раз — в годы Великой Отечественной. По образованию Дима был инженером, и отлично разбирался во всей технике, электрике и прочем. На самом деле руки у него были очень даже из плеч, и на все их он был мастер. За работу в самом низу, он жил на самом верху, на первом этаже в мужской части здания.

Однажды, году в восьмидесятом, заключенные подняли бунт, и чуть было не сбежали. Тогда двери тюрьмы заперли и тюрьму перевели в режим бункера. Лишь первый этаж, находящийся над землей не был изолирован. Когда все под землей начали задыхаться, то стало ясно, что системы подачи, очистки и фильтрации воздуха вышли из строя. Бункер расконсервировали и приняли решение заменить все системы жизнеобеспечения на более современные, что и было сделано. Для профилактики новых систем раз в девяносто дней на одни сутки здание тюрьмы переходило в режим бункера. Так продолжалось последние почти сорок лет. В течение этого времени некоторые системы обновились и модернизировались. Система отопления работала круглый год и требовала регулярного ремонта. Бюджета на это выделялось мало, а когда в тюрьме появился Дима, то вообще практически прекратилось. Дима умел сделать из говна конфетку, переварить старые детали неизвестно от чего и сделать из них новые. В таких условиях сложно соблюдать технику безопасности, и Дима периодически получал различные травмы, в основном ожоги и раны. По этой причине он и был моим частым пациентом. В те сутки, когда тюрьма переходила в режим бункера, дверь не могла открыться раньше истечения двадцати четырех часов, так как была запрограммирована на этот интервал времени. Все кто на момент закрытия двери находился на первом этаже не мог попасть под землю и наоборот. Спустя девяносто дней механизм снова срабатывал автоматически, и тюрьма переходила в режим бункера.

Была зима, Глеб уезжал куда-то раз в сезон на два дня, мне он не говорил куда ездит. Как раз сейчас он был в отъезде. Сегодня в девять часов утра должно было состояться профилактическое закрытие бункера. Об этом всегда сообщалось по громкой связи, и все были подготовлены. Так как Глеба не было, то я на сутки оставалась в медблоке на случай ЧП. Я собрала себе наволочку с зубной щеткой и пастой, книгой и сменным бельем. Да, в качестве сумки для переноса вещей здесь использовали наволочку. Я решила не носить с собой свои вещи, а зайти за ними в камеру после завтрака. Сегодня из столовой в медблок меня сопровождал новый охранник Юра, он поступил неделю назад, и все над ним прикалывались, делая суровый вид и кидая невыполнимые угрозы. Я в этом издевательстве над бедным парнем не участвовала, но он все равно ждал от меня подвоха. Рабочий день начинался в девять утра, и в связи с переходом тюрьмы в режим бункера все должны были быть на местах уже без пятнадцати девять.

— Юр, мы быстренько забежим в мою камеру за вещами, ладно? — сказала я, когда мы вышли из столовой. Сегодня он сопровождал только меня.

— А мы успеем? — Юра глянул на свои наручные часы, — без пятнадцати девять.

— Мы бегом, там уже чемодан собран, я только заберу и все, две секунды дела. Дверь все равно закроется ровно в девять часов, десять раз еще успеем.

Юра нехотя согласился. Мы зашли в мою камеру, я забрала наволочку и тут же вышла.

— Вот видишь, две секунды дела, — сказала я Юре с улыбкой.

Мы вышли в коридор и направились к лифту, и тут я услышала крики.

— Бегом Романову приведите, пока дверь не закрылась! — послышался голос одного из охранников.

Через секунду из-за поворота выбежал охранник Валера из нашей столовой, он схватил меня за руку и, не говоря ни слова, потащил за собой. Юра растерялся, и кинулся за нами.

— Валера, что случилось? — спросила я.

— Рому пекаря током шандарахнуло, там замыкание видимо, — испуганно выпалил он.

— Он без сознания?

— Да.

Мы вбежали на кухню, Рома безжизненно лежал на полу. Метрах в десяти один из охранников стоял на резиновом коврике и поливал из огнетушителя покрытый пламенем конвектомат. Я послушала дыхание, пощупала пульс, ни того ни другого не было. Я начала делать массаж сердца, перемежая с искусственным дыханием, Рома не приходил в себя.

— Давай, Рома, дыши, пожалуйста, — бормотала я.

Спустя две минуты Рома пришел в себя.

— Ну слава богу, — выдохнула я, — надо тебя в медблок доставить.

— Дверь закрывается через четыре минуты, — послышался голос из громкоговорителя.

Когда до закрытия двери оставалось десять минут, то оповещение с отсчетом времени было каждую минуту. Вокруг нас собрались все кто был на первом этаже.

— Давайте, ребята, хватайте его, и пошли бегом, нам надо в медблок, здесь нет нужных препаратов!

Рому подняли двое охранников и поволокли к выходу, он пришел в себя, но пока что идти самостоятельно не мог, и ноги его не слушались.

— Дверь закрывается через две минуты.

Мы уже стояли возле двери лифта, и он поднимался бесконечно долго.

— Что будет, если мы не успеем? — спросил у меня один из охранников.

Рома смотрел на меня с надеждой, но я знала, что если мы не успеем, то до открытия двери он не доживет. Он держал в руке металлический поддон из конвектомата, прижимая его к груди в тот момент, когда по непонятным мне причинам вырвался ток. Ток вошел в руку и прошел через сердце, от резкого рывка Рома прислонился к конвектомату головой, и ток прошел через мозг, потом его оторвали от конвектомата деревянной шваброй. Рому оттолкали в сторону, а конвектомат вспыхнул. Я удивлялась тому, что он вообще выжил.

— Мы должны успеть, — ответила я.

Дверь лифта наконец-то открылась, но лифт не двинулся с места, потому что время вышло.

— Внимание! Дверь закрывается, — сказал голос из громкоговорителя, и в коридоре повис полумрак, освещаемый лишь красной лампой над дверью лифта.

Мы вернулись назад, уложили Рому на кровать его камеры, он тоже жил наверху, и укрыли одеялом. Борский ходил чернее тучи, он время от времени разговаривал с кем-то посредством гарнитуры вставленной в ухо, с такими тут ходили и все охранники. Он ходил из угла в угол, и все боялись даже смотреть в его сторону.

— Да, — сказал он, в очередной раз, коснувшись пальцем гарнитуры, — да. Все здесь. Да. Твою мать!!!

Я думала, что от его крика вылетят стекла. Он повернулся и внимательно посмотрел на каждого из нас. Потом его взгляд вернулся ко мне.

— Пошли со мной, — отрезал он и вышел в коридор.

Я послушно последовала за ним. Мы молча дошли до комнаты в которой он жил. Борский прислонил ладонь к электронному замку и дверь со щелчком открылась. Но за этой дверью была еще одна, на ней был замок с распознавателем сетчатки глаз. После второй двери мы вошли в комнату, прошли ее всю и подошли к стене. На первый взгляд это была самая обычная, покрашенная светло-желтой краской стена, но если присмотреться, то можно увидеть в ней дверь, Борский отпер ее с помощью карты-ключа. Войдя в эту дверь мы попали в комнату наполненную всяческим оборудованием. Были мониторы видеонаблюдения, два компьютера и серверы.

— Здесь находятся мозги всей системы, — сказал Борский, — нужно перепрограммировать дверь и открыть ее, ты сможешь?

— А ваши айтишники?

— Один уехал на три дня, у него дочь родила, и я его отпустил, второй в отпуске. Так что, сможешь?

— Надо посмотреть, но нет ничего невозможного, — сказала я, садясь за компьютер.

— Рита, послушай меня, это очень важно. Внизу, на восьмом этаже произошла авария в электростанции, видимо поэтому и конвектомат переклинило. Система подачи воздуха накрылась, понимаешь меня? Там Гулливер, но он один не справится, все остальные техники здесь, еще сюда уже едет специальная бригада аварийки. Рита, нужно открыть дверь любой ценой, ты меня понимаешь?

— Да. Сколько у меня времени?

— Максимум час, там пожар, его пытаются потушить.

— Но он съедает кислород, я поняла. Не отвлекайте меня, даже если будут звать к Роме, он все равно умрет в течение этого часа.

Я повернулась к компьютеру и выключила все свои органы чувств, оставив лишь зрение. Это состояние помогало мне работать наиболее продуктивно. Когда мы с Борей соревновались в том кто круче, мы устраивали себе и такие состязания — на время, и время это было очень ограниченным. Что бы ни происходило вокруг, я этого не воспринимала, я могла слышать голоса на заднем плане, но не понимала их сути. Сейчас я слышала, что Борский что-то говорит, но не обращала на него внимания. Я следила за временем по часам стоящим на столе. Прошло двадцать шесть минут. Я уже нашла как поменять настройки и пыталась перепрограммировать команды. Оставалось совсем чуть-чуть.

— Илья Николаевич, мне нужны коды для перепрограммирования.

— Да я тебе битых полчаса пытаюсь всучить их, — сказал Борский, протягивая мне бумагу, на которой были от руки написаны коды. Я внесла цифры, и Борский тут же порвал бумажку в мелкие клочья, — так значит получается?

— Да. Ваша бригада аварийки еще далеко?

— Они уже десять минут как стоят наготове возле двери лифта.

— Вы так во мне уверены?

— Внимание! Дверь открыта. Дверь закроется через восемьдесят девять дней, двадцать два часа и двадцать шесть минут, — услышали мы голос из громкоговорителя.

— Да Рита, уверен.

— Что с Ромой?

— Умер.

— Внизу есть пострадавшие? — спросила я, когда мы выходили из комнаты Борского.

— Только Гулливер, на момент аварии он один был в помещении, потом другие работники пришли на подмогу, пожар долго тушили, но больше никто не пострадал.

Мы с Борским подошли к лифту, бригада аварийки уже была на восьмом этаже и устраняла последствия аварии. Ожидая лифт я опомнилась, что мы с Борским вдвоем, без охраны.

— Мне подождать охранника? — спросила я.

— Поехали, внизу тебя кто-нибудь заберет.

Когда дверь лифта открылась на четвертом этаже мы не увидели там охранника, хотя на каждом этаже кто-то постоянно должен дежурить. Борский ехал на восьмой этаж, и с ним я была транзитом. Я стояла в нерешительности и ждала указаний. Борский коснулся пальцем гарнитуры в ухе.

— Где охрана на четвертом?! — крикнул он, — ладно, отбой. Рита, иди сама в медблок.

Я молча вышла из лифта и двинулась вперед.

— Не обмани моего доверия, — крикнул мне в след Борский.

Я остановилась и повернулась к нему.

— Если бы я хотела сбежать, то не старалась бы перепрограммировать дверь, чтобы открыть ее. Мне больше некуда бежать, меня никто не ждет, вы всех убили. Да, теперь я знаю, как отключить лазерный забор. Передайте это айтишнику когда вернется. Пусть защиту туда поставит.

Я развернулась и пошла в медблок. В приемной сидел Антон.

— Ты одна? — спросил он, — где твое сопровождение?

— Убила, — Антон выкатил на меня глаза, — да шучу! С Борским на лифте спустилась, он меня одну отпустил, а сам на восьмой поехал. Позвони ему, спроси, если не веришь.

Антон вышел из медблока, а я пошла в стационар, там сидел Витя, а Дима лежал на кушетке, которая была переведена в полусидячее положение.

— Привет жучок, я к тебе в гости решил зайти, а тебя и нету. Вот так буду умирать, а с тобой и не попрощаться.

— Ты даже при смерти шутить будешь?

— А как же? Без шутки и умирать скучно.

— Ладно, давай посмотрим, с чем ты ко мне в гости пожаловал.

Левое плечо Димы от ключицы и почти до локтя с передней стороны было покрыто обширным ожогом третьей степени. Я надела перчатки и осмотрела рану.

— Чем тебя обожгло?

— Паром. Трансформатор загорелся, а рядом трубопровод под давлением. Рванул и как раз в меня. Жить-то буду?

— А куда же ты денешься? На моем столе умирают только обреченные. Это хорошо, что тебя обожгло паром, а не огнем, рана не будет глубокой. Сейчас расскажу, что я делаю и буду делать дальше. Я поставила тебе катетер в вену, и ввожу морфий, для обезболивания, потом разрежу твою рубаху, чтобы получить полный доступ к ране и сниму ее, хорошо?

— Ты же знаешь, я люблю перед тобой заголяться, — с улыбкой сказал он, — а дальше что? Врачи никогда не рассказывают что делают, а ведь интересно же.

— А дальше нужно будет удалить мертвые участки кожи и материи от рубахи. Сразу скажу, будет адски больно.

— Злая ты. Глеб вот всегда говорит, что будет не больно.

— Я не злая, я честная.

Я разрезала на Диме рубаху, и вырезала круг вокруг ожога, так как ткань рубахи расплавилась от высокой температуры и приварилась к коже. Все плечо представляло собой месиво из расплавленной кожи и ткани рубахи. Витя невольно отвернулся.

— Ничего шашлычок, да? Есть хочешь, жучок?

— Дима, я знаю, что тебе очень больно, и несмотря на то что обезболивающие здесь не очень помогут я тебе сейчас еще одну дозу морфия вкачу, но больше нельзя, а то сердце остановится. И только поэтому ты можешь шутить сколько влезет, даже похабно, если тебе так легче, сейчас я тебе все прощу.

— Правда? Тогда иди ко мне, я тебя поцелую, а то потом буду кричать от боли, и могу даже описаться, — сказал Дима, притянув меня к себе за талию правой рукой.

Я не растерялась, и решила, что это ему уже двойная доза морфия в голову ударила. Неожиданно для самой себя я наклонилась к Диме и коротко поцеловала его в губы. Зачем я это сделала я и сама объяснить не смогу. Дима лежал не шевелясь. Он мне не ответил, так как не успел среагировать.

— Витя, ты тоже это видел, или у меня уже галлюцинации пошли?

— Видел, так что если умрешь, то счастливым.

Я начала снимать омертвелые слои кожи. Дима лежал закрыв глаза, время от времени из него вырывались глухие стоны, правой рукой он вцепился в край койки. На самом деле это ужасный процесс, крайне болезненный и неприятный для выполняющего процедуру. Тут у любого, даже самого бессердечного сдадут нервы. Спустя некоторое время Витя не выдержал и вышел из стационара.

— Мы сейчас сделаем перерыв, — сказала я, гладя Диму по руке, — ты молодец.

— Ага, пока не описался.

Я сняла перчатки и села на табурет рядом с койкой. Я смотрела на этого огромного и в данный момент беспомощного мужчину, на его мохнатую грудь и живот, и мне вдруг захотелось к нему прикоснуться, я почувствовала влечение к нему. Это еще что?! Может Витя был прав, и теперь и меня переклинило на интимные мысли? Но к кому? К Диме? Ему сорок семь лет, и совсем скоро будет сорок восемь, он старый и совсем несимпатичный. Хотя он и не урод, просто обычный среднестатистический мужчина, и даже шрам его не портит, а его желтые кошачьи глаза даже добавляют некой изюминки. Но он старый! Он мне в отцы годится. К тому же мне никогда не нравились сильно волосатые мужики, что со мной творится? Я перевела взгляд на кисть его руки, которой он держался за край койки, и бездумно провела пальцем по волосам на тыльной стороне ладони.

— Там еще много, жучок?

— А? — я аж подскочила от неожиданности, так глубоко я погрузилась в свои мысли.

— Ты где витаешь?

— Лучше тебе не знать.

— Я говорю много там еще осталось?

— Большую часть я уже сняла.

Дима оторвал свою огромную ладонь от края койки и взял в нее мою руку, он начал медленно поглаживать мои пальцы.

— Так о чем задумалась, жучок?

Дима как-то необычно на меня смотрел, раньше я никогда не видела у него такого взгляда. Было в нем что-то лукавое и загадочное.

— Да о тебе думаю, — бездумно сказала я, но тут же поняла что нельзя об этом говорить, и запинаясь начала оправдываться, — точнее о твоем ожоге, думаю, что лучше дать тебе.

— Что дать мне? — все с тем же лукавым взглядом переспросил Дима.

— В смысле, чем лечить тебя, какое лекарство давать.

Я продолжала тараторить, перебирать вслух препараты, как бы разговаривая сама с собой, а Дима продолжал гладить мои пальцы и внимательно на меня смотрел, как будто увидел во мне что-то скрытое ото всех. Я очень давно не чувствовала такого сексуального возбуждения. Да чего уж там, и никогда такого не чувствовала. И от чего? От прикосновения к руке и поглаживания пальцев? Это точно сказывается длительное отсутствие секса.

— Ладно ты — молодая, красивая девочка, ты всем нравишься, — вдруг совершенно серьезно, без шуток и сарказма сказал Дима, — но ведь я старый и страшный, я не могу тебе нравиться.

— Ты не страшный, — почему-то ответила я, слова сами срывались с моего языка, — старый да, но не страшный. И у тебя очень добрые глаза, — и тут я вдруг очнулась, — с чего вообще вдруг такие разговоры?

— А у меня внутри маячок есть, он передает мне чувства и эмоции окружающих людей. И я сейчас от тебя почувствовал… нет, это наверное морфий. Кстати, можно мне еще дозу?

— Нет, больше нельзя. Я тебе сейчас еще местный укол сделаю, и продолжим, хорошо?

— Давай жучок, побыстрее закончим, и пойду домой, спать.

— Это ты сильно размечтался. Будешь спать здесь, неделю минимум, а там посмотрим.

— А ты со мной спать будешь? Смотри сколько тут пустых коек, — Дима перешел на свою обычную шуточную манеру разговора, — вдвоем на одной койке мы не поместимся, но можешь придвинуть ко мне соседнюю, вон ту, что справа, а то левой рукой шевелить больно.

Я надела новые перчатки и взяла в руку пинцет.

— Дима, я начинаю, помолчи.

Я снова окунулась в свои мысли. У него тоже внутри маячок? А я думала, что я одна такая. Мать твою! Так это он почувствовал мое к нему влечение?! Как бы не провалиться сквозь землю. Ладно, он под морфием, сам же сказал. Все это какое-то временное помутнение рассудка и скоро пройдет.

Я закончила с очищением раны и наложила специальную мазь, следом так же специальную повязку.

— Дим, ты сможешь немного на бок повернуться? Надо укол сделать.

— Ты же мне в вену эту хреновину вставила?

— Это антибиотик, их лучше колоть в мышцу, катетер для обезболивающих и капельниц. Если не сможешь повернуться я уколю в ногу, но у меня это не очень хорошо получается, я вечно умудряюсь проткнуть сосуд.

С моей помощью Дима кряхтя чуть развернулся на правый бок и я сделала укол.

— Ну вот, плечо болит, теперь еще и жопа будет болеть. Хоть бы пожалела меня, жучок.

— Мне тебя и так жалко. Что ты хочешь чтобы я сделала?

— Полежи со мной, — сказал Дима, отодвигаясь к левому краю кровати.

Я знала, что он как всегда прикалывается, но решила ему подыграть.

— Уверен? Я ведь сейчас и правда лягу.

— Уверен, — вдруг очень искренне и без капли сарказма сказал он, — ложись.

Мой внутренний маячок передал мне, что он действительно очень хочет, чтобы я просто легла рядом с ним, ощутить рядом с собой теплоту моего тела, ощутить рядом женщину, которой он может быть нужен.

Это был очень интимный момент, без намека на эротику. Дима лежал на спине, он откинул правую руку, как бы приглашая меня к себе под крыло. Я обошла больничную койку и перевела ее в горизонтальное положение. Я аккуратно легла на бок и прижалась к Диме, он тут же обнял меня правой рукой. Я прижималась к нему всей длиной своего тела, от головы до пальцев ног. Когда моя щека коснулась его мохнатой груди мне сразу стало так хорошо. Мой моральный ступор куда-то отступил. Все вокруг исчезло, и тюрьма, и смерть моей семьи, и мое чувство вины за это, и то, что и моя собственная жизнь закончилась, все исчезло. Была лишь я в объятиях большого и сильного мужчины, который защитит меня от всего мира, оградит от его жестокости и несправедливости. Я не знаю, откуда взялось это чувство, потому что я не знала какой Дима вне своей оболочки шута и балагура, какой он под той кожей, которую он вырастил для защиты от боли и страданий, ведь именно это он маскировал всем своим шутовством. Я не знаю почему вдруг он показался мне защитником, вероятно, я почувствовала это от него, мой маячок передал мне это. Я чувствовала, что ему не хватает самореализации, а мужчине нужно чувствовать себя главой, в хорошем смысле этого слова. Я не знала, была ли у него в прошлой жизни семья, я вообще ничего о нем не знала, даже того, за что он попал сюда. Но я на сто процентов знала то, что с ним, как и с Гогой я могу оставаться маленькой шестилетней девочкой, несмотря на то, что я уже давно выросла.

— Это морфий, жучок, — сказал Дима, как бы разговаривая со своей галлюцинацией, — так не бывает. Большой старый Медведь не нужен маленькой красивой Маше. Это все морфий. А если вдруг нет, то давай останемся здесь вот так лежать навечно.

— Нельзя, надо капельницу ставить, ожог это серьезная травма. И, знаешь что? Маленькой Маше очень нужен, и даже жизненно необходим большой старый Медведь. Потому что в лесу одной очень страшно, и она одна без него просто умрет.

Дима повернул голову и поцеловал меня в лоб.

— Хорошо жучок, капельницу, так капельницу, я тебе доверяю.

Подобные слова от таких людей как Дима крайне редки, обычно такие люди никому не доверяют, и говорят это лишь немногим. Я встала так же аккуратно, как и легла, укрыла Диму одеялом и поставила капельницу.

Он заснул, а я все размышляла над тем, что произошло в последние двадцать минут. Это у Димы морфий, и он обосновывает наши эмоции и чувства его действием, а у меня-то что? Я понимаю и осознаю что это все наяву, а не галлюцинация. В медблок вошел Витя и прервал мои мысли.

— Я к тебе до конца дня. Как Гулливер?

— Не очень, у него серьезный ожог. А как там внизу?

— Пока запустили резервные генераторы. Сейчас устраняют последствия аварии. Там не сильно все пострадало.

— Хорошо, что не сильно. Там точно больше нет раненых? Может мне сходить туда на всякий случай?

— Нет. В бригаде аварийки есть свой врач, он осмотрел всех, кто был там во время аварии и пожара, все нормально.

Витя посмотрел на Диму, потом на меня, потом снова на Диму.

— Мне стоит волноваться? — наконец спросил он.

— Не знаю Витя. Но не думаю, что он меня обидит.

Дима проспал три часа, и проснулся перед тем, как я собиралась идти на обед. Я сидела на соседней с Димой койке и заполняла карту. Мне не хотелось его бросать, не хотелось даже уходить в кабинет, чтобы не заниматься ручной писаниной, а сразу внести все в компьютер. Рядом с ним мне было спокойнее. За него. И за себя тоже. Откуда вдруг взялись эти чувства? Ведь я его уже полтора года как регулярно вижу и общаюсь с ним. Почему раньше ничего этого не возникало? Вероятно потому, что сегодня мы впервые остались с ним наедине, он впервые отпустил шутки и был самим собой, пусть и под действием морфия.

— Привет жучок, — Дима протянул правую руку и схватил меня ею за коленку, — мне тут такой сон снился, или это галюны от морфия.

Он вдруг замолчал и посмотрел на меня, его ладонь продолжала тихонько поглаживать мою коленку. Я не убирала его руку.

— Что за сон?

— Как будто бы ты лежала со мной на этой койке, а я обнимал тебя. И ты прижималась ко мне так, как будто вся твоя жизнь заключена во мне, — сказал Дима без всякого сарказма.

— Это был не сон, и не галюны от морфия.

Дима молча смотрел на меня, как будто ожидая подвоха.

— А еще мы разговаривали о Маше и Медведе. И ты говорила, что Маше очень нужен Медведь.

— Да, я действительно это говорила.

— Я не знаю что у вас тут за разговоры о сказках, — услышала я голос Вити, стоящего в дверях стационара, — но и Маше и Медведю нужно кушать. Так что Рита, пошли в столовую.

— Особенно обожженному Медведю, — сказала я, глядя на Диму, — так что я принесу тебе обед.

В стационар вошел охранник Валера и сказал, что мы можем уходить.

В столовой я встретилась с Ирой.

— Привет героиня. Борский сказал, что ты нас всех спасла.

— Да. Только знаешь, я об этом не думала, о том, что спасаю всех людей, которые были в бункере. Для меня это было как соревнование с Борей, помнишь, я тебе о нем рассказывала. Так что Ира, я плохой человек, которому тупо нужно было подняться в собственных глазах на новый уровень, и сделать то, чего раньше не делала. Я плохой человек, и точно не героиня.

— О, у кого-то появились эмоции.

Я не стала комментировать Ирины слова. Я считала, что завтра утром приедет Глеб, мы с Димой больше не будем оставаться наедине, и все встанет на свои места.

На кухне уже приготовили обед для Димы, так как в таком замкнутом пространстве новости разлетаются быстро. Все знали, что он пострадал и лежит в стационаре.

— Так ты сегодня вечером придешь или нет? Раз бункер открыли, то и не надо быть в медблоке все сутки? — спросила Ира.

— Глеба нет, а там Дима лежит, так что я останусь с ним, на всякий случай, у него серьезный ожог.

Я кормила Диму с ложки, так как он очень просил об этом. Просил он в шутку, но я чувствовала, что ему действительно этого очень хочется. Он улыбался и был рад тому, что за ним кто-то ухаживает. Так как с нами все время был Витя, Дима вел себя в своей обычной манере, и больше не спрашивал о моменте нашей платонической близости. Но когда я подходила к нему сменить повязку, или поставить капельницу, измерить температуру и давление, или покормить, Дима тихонько, чтобы Витя не видел, брал меня за свободную руку, и гладил по пальцам. Или нежно гладил по ноге, не позволяя себе лишнего. Или аккуратно обнимал за талию. Он не упускал возможности прикоснуться ко мне. В этих прикосновениях не было ничего похабного или грубого, я чувствовала, что Диме просто нравится меня трогать. И каждый раз, касаясь меня он как будто следил за моей реакцией, не уберу ли я его руку, не отпряну ли от него, как будто хотел убедиться, что то, что возникло между нами, не было галлюцинацией от морфия. Иногда я намеренно, как бы невзначай, подставляла руку, или прижималась к нему телом, в такие моменты Дима невольно улыбался, и я тоже улыбалась. Мы вели себя как влюбленные школьники. Витя не был слепым, и конечно все замечал.

— А на ночь ты в камеру пойдешь, или здесь останешься, — спросил меня Витя.

— Здесь останусь, на всякий случай.

Вечером Витя спросил, нужно ли присылать кого-то на ночь, так как обычно ночью в медблоке не дежурили, даже если в стационаре лежал больной. Но если оставался врач, то с ним всегда была охрана. Я сказала, что никого присылать не надо, пусть только не забудут утром меня на завтрак отвести.

Витя пожелал спокойной ночи и ушел. Мы с Димой остались вдвоем. Я растянулась на соседней с Димой койке.

— Что жучок, уморил я тебя?

— Нет. Бывало гораздо хуже. Я привыкла к таким условиям работы, когда нет медсестер, сиделок и санитарок, лаборанток, а есть только ты. Привезли тебе среди ночи полудохлого больного, и делай с ним что хочешь.

— Я не понял, так ты что, не в больнице работала?

— Нет. Я тебе больше скажу — по сути, я даже не врач.

— Как так? А ну-ка, расскажи поподробнее.

— Мне тогда тебе полжизни рассказать придется.

— А разве мы куда-то спешим? Давай, жучок, своди меня в туалет, а потом ложись ко мне, как утром, и рассказывай, хорошо?

Я невольно улыбнулась и встала с койки.

— Хорошо. Почему-то сегодня я не могу тебе отказать.

Я помогла Диме встать с кровати и отвела его в санузел, который находился напротив кладовки в стационаре. До этого в туалет его водил Витя. Я подвела его к унитазу, и Дима начал стягивать с себя штаны. Я отпустила его руку и развернулась к выходу.

— Да ладно, жучок, чего ты там не видела?

— Я подожду тебя за дверью, — с улыбкой сказала я.

Уложив Диму на кровать, я ушла в кладовку за инфракрасной лампой. Сняв повязку и очистив рану от остатков мази я установила ее над ожогом. Потом сняла халат и аккуратно легла к Диме, так же как и утром.

— А это для чего? — спросил Дима, кивая головой в сторону лампы.

— Это инфракрасная лампа, она поможет ожогу подсохнуть, чтобы в нем не разводились бактерии.

Дима крепко обнял меня правой рукой и повернул ко мне лицо. Он поднес к моим волосам свой нос и глубоко вдохнул.

— От тебя хорошо пахнет, вишневой косточкой, — Дима замолчал, потом улыбнулся, не отрывая носа от моих волос. — Линейка есть? Сейчас можно измерить мои сантиметры, — со смехом добавил он. Я тоже рассмеялась.

— Веди себя прилично, а то я сейчас перелягу на другую кровать.

Дима еще крепче прижал меня к себе правой рукой. В его объятиях я была как котенок в руках ребенка, вроде бы оба маленькие, но ребенок может удержать кота и одной рукой.

— А ты попробуй вырваться, — с улыбкой сказал Дима, — ладно, обещаю вести себя хорошо, только ты прекрати поглаживать меня по животу, это возбуждает, тем более что здесь секс с живой женщиной великая редкость, так что возбуждают любые прикосновения. Будь поаккуратнее, я же сейчас недееспособен, но желание от этого никуда не девается.

Я оторвала руку от Диминого живота, я даже не заметила, как положила ее туда. Хорошо хоть в трусы ему руку не сунула!

— А с живым мужчиной? — со смехом спросила я.

— Не! Я не из этих. Я люблю, когда рядом мягкая теплая девочка, пахнущая вишневой косточкой. А мальчик с мальчиком это мерзко и вообще, противоестественно. Ну так что, рассказывай где ты врачевала в прошлой жизни.

— В гараже у Дяди Олежи, — я замолчала, и подбирала слова, чтобы объяснить, кем мне приходился Олег.

— Серьезно?! — удивился Дима, он даже оторвался от моих волос.

— Да, ты его знал?

— Да кто ж его не знал? К нему в гараж половину Москвы возили. И сам я бывал у него на столе, — Дима указал пальцем на шрам на животе. — А я помню, говорили, что у него там маленькая помощница была, вроде как племянница.

— Да, мы говорили, что я племянница тем, кто не знал маму с Гогой.

— Что за Гога? Кем была твоя мать? Может, я и ее знаю.

— Гога мой отец, точнее отчим. И совсем он не Гога, это я его так называла, его звали Вахтанг. Ты вряд ли их знал, мама вела очень закрытую жизнь, и я знала практически всех, с кем она периодически пересекалась. Если бы ты был знаком с мамой, то и я бы тебя знала.

— А к Олеже ты как попала, и кем ему приходилась?

— Да никем, он меня просто можно сказать подобрал, из жалости. Это долгая история, и для меня не очень приятная.

— Если не хочешь, то не рассказывай, — сказал Дима, и поцеловал меня в лоб.

— Ладно, раз пошла такая пьянка… я просто никогда никому об этом не рассказывала. Если ты не заметил, я вообще очень скрытная. Это все мама, она не разрешала мне иметь друзей, я мало с кем общалась, да и вообще разговаривала, люди наверное со стороны думали, что я вообще немая. Сама мама мною не занималась, и вообще жалела, что родила меня. Но ведь родила, уже деваться некуда, не выкинешь же, хотя думаю, что такие мысли у нее были. Потом в моей жизни появился Гога, он любил меня как родную дочь, был и за папу и за маму и за друга. За всех. Я не смогу выразить словами, кем он для меня был и как много значил.

Я замолчала, так как почувствовала, что сейчас заплачу. Я пыталась сдержать слезы, но не смогла. Я вжалась лицом в Димину грудь и зарыдала.

— Эй, жучок, ты чего это плакать надумала? — сказал Дима растерянно, гладя меня по голове, — я ведь сейчас и сам расплачусь. Я боюсь женских слез, и у меня сердце разрывается, когда такая красивая девочка плачет.

Я не могла остановиться, я рыдала так, что у меня самой казалось сейчас разорвется сердце. Я каждый день видела перед собой Гогу с дырой в голове, и каждый день гнала от себя эту картину, и мой моральный ступор помогал мне в этом. За те долгие месяцы с момента его смерти, я ни разу о нем не заплакала. Я иногда, очень редко плакала, но я оплакивала себя, не Гогу. А сейчас я вспомнила его, и меня вдруг прорвало, моральный ступор больше не защищал меня. Дима перестал говорить, и просто прижимал меня к себе и целовал в лоб. Мне не нужно было объяснять ему причину своего срыва, он и так все чувствовал.

Наревевшись от души я встала и пошла в санузел, там умылась, намочила маленькое полотенце, вернулась в стационар и вытерла им Диму.

— Прости, за то, что подмочила тебя.

— Тебе не за что извиняться, жучок, — сказал Дима очень ласково, — ложись назад, мне без тебя холодно.

Я улыбнулась и легла назад.

— Может быть я когда-нибудь расскажу тебе обо всем этом подробнее, но не сейчас. Короче я очень хотела нормальной жизни. Был один момент, когда выяснилось, что я вообще ничего о жизни не знаю, что я дикая, потому что мною никто не занимался. Я вообще ни с кем не разговаривала, даже в школе. Я знаю, что в это сложно поверить, но так и было. Я в тринадцать лет узнала, что такое секс, когда многие мои сверстницы им уже занимались. И то узнала от Олега, он для меня в тринадцать лет мир открыл. Если бы не Олег я вообще не знаю, что бы со мной было. Маме было на меня глубоко наплевать, а Гога видел во мне маленькую девочку, и не замечал, что я расту. И он был грузином, у них там другие понятия обо всем этом, там девочками занимаются женщины. У него даже мысли не было о том, что я дикая, что мама со мной вообще ни о чем не разговаривает, пока Олег ему об этом не сказал, он вообще меня называл Маугли. Короче, когда выяснилось, что родители не знают что со мной делать, и не смогут дать мне нормальной жизни Олег предложил меня к себе забрать. По сути они, Олег с женой, меня удочерили. Отца у меня не было, а маме организовали свидетельство о смерти. Так я попала к Олеже.

— И он заставил тебя в гараже помогать?

— Нет, что ты, он вообще никогда и ничего не заставлял меня делать. Врачом я стала по собственному желанию. У меня было два замечательных отца, и обоих из-за меня убили.

— Олежу тоже убили?!

— Всех убили. Мы были у него на даче, у Гоги был день рождения. Были Олег, его жена и дочь со своим парнем, и я с Гогой и мамой. Всех убили, даже деда, который жил там круглый год и следил за домом. Даже соседскую собаку, потому что разлаялась не вовремя.

— Только не плачь снова, пожалуйста, пожалей старика. Я еще раз это не переживу, у меня сердце остановится. С меня лучше еще раз расплавленную кожу снять, но только не твои слезы.

— Какие вы мужики нежные, уже и слезу не пустишь, — сказала я с улыбкой. — Олег тоже не знал что делать, когда тетя Марина или Наташка плакали, это его жена и дочь. Говорил, что лучше десять ампутаций без анестезии проведет, но только не женские слезы.

— Потому что женщины не должны плакать, жучок. Мужчины должны делать все, лишь бы женщины не плакали.

Я улыбнулась и бездумно поцеловала Диму в грудь.

— Я больше не буду так делать, — тут же осеклась я.

— А разве я сказал, что мне это не нравится? У тебя очень нежные губы. Я просто все время боюсь, что ты встанешь, рассмеешься, и скажешь что я старый мудила, над которым подшутили. Что ты во мне нашла, жучок? Что вдруг случилось?

— Я и сама не знаю. Но знаю что Маше очень нужен большой Медведь. У меня всегда был Медведь — Гога, с ним все было нипочем, и совсем не было страшно. С ним я бы и на Плутон полетела. А потом я вдруг осталась одна, и забрела при этом в самую страшную чащу своей жизни. А я не хочу быть одна, я вообще не приспособлена к жизни, я как гриб, который вырастает на дереве и живет за его счет. Я не умею жить одна, я даже Ирку с собой наверх забрала лишь бы не оставаться одной.

— Но здесь ведь полно мужиков, почему я? Витя вон к тебе явно не ровно дышит.

— Нормально он ко мне дышит. Это вы мужики во всем интим видите. Я не знаю, почему ты, но мне с тобой хорошо и спокойно, как будто ты можешь меня от всего мира защитить. Я правда не знаю, нужно ли это тебе. Кажется что да, у меня тоже внутренний маячок есть. И мне кажется, что тебе, как большому Медведю, нужна маленькая Маша. А мне нужен большой Медведь.

— Мне очень нужна маленькая Маша, даже больше, чем ты можешь себе представить. Но мне всю жизнь встречались очень самостоятельные женщины, которые сами могут и за себя, и за того парня. А мне всегда хотелось маленькую Машу, которая без меня никуда. Именно то, о чем ты сейчас говоришь.

Дима повернул ко мне голову, и погладил меня большим пальцем правой руки по щеке. Я чувствовала от него такое тепло. Он нежно поцеловал меня в лоб, потом в щеку. Я чувствовала, что он хочет поцеловать меня в губы, но не дотянется до них, так как моя голова лежала на его груди. Я привстала и чуть подтянулась вверх, подставляя ему свои губы, теперь они были прямо напротив его губ. Я никогда в жизни не целовалась с таким взрослым мужчиной, и это было совсем не так, как со сверстником, даже не так, как было с Егором. И мне это очень понравилось.

— Жучок, ты еще здесь? Ты точно не галлюцинация? — спросил Дима, оторвавшись от моих губ.

— Точно, действие морфия уже давно прошло.

— Тогда неси линейку, или больше не целуй меня, — с улыбкой сказал он.

— Да, я сейчас тоже очень жалею, что ты еле двигаешься, — так же с улыбкой ответила я, — завтра вернется Глеб, и наедине мы больше не останемся.

— Тогда давай, отвлеки меня, расскажи еще что-нибудь.

— Нет, лучше ты мне расскажи, я ведь совсем ничего о тебе не знаю. У тебя была раньше семья?

— Нет, я всю жизнь прожил один. Говорю же, не было Маши.

— А за что ты сюда попал? Я уже давно не расспрашиваю Иру и Глеба, кто здесь за что сидит. Я наслушалась такого, что волосы дыбом, и в какой-то момент решила, что больше ничего знать не хочу. Но про тебя я хочу узнать. Наверное ты был каким-нибудь маньяком?

— Нет, жучок, я здесь, как и ты, случайно. Я просто не на того нарвался. Не такие уж и страшные вещи я делал, и я даже считаю, что хорошие это были вещи. Это тоже долгая история, поэтому я тебя сначала еще раз поцелую, невзирая на эрекцию, а потом расскажу.

У Димы были мягкие и нежные губы, и мне было очень приятно целоваться с ним. Я встала, чтобы выключить инфракрасную лампу. Без Диминой руки на моей талии мне было уже как-то не по себе, и я поспешила вернуться назад, как только я легла к нему, Дима сразу обнял и прижал меня к себе, как будто и ему без меня под боком уже чего-то не хватало.

— Рассказывай.

И Дима рассказал мне очередную страшную историю, от которой хотелось отвернуться и не верить в нее. Я изо всех сил не хотела верить в то, что мир так гадок.

Был 1992 год, и у Димы пошел второй год в армии. Однажды к ним заявился какой-то военный чиновник, и предложил некоторым служившим ребятам сделку. Нужно было отправиться в Чечню для выполнения одной секретной операции рассчитанной на месяц, не больше. За это в армию они больше не вернутся, а по документам все будет так, будто они отслужили положенный срок. После распада СССР в Чечне началась собственная перестройка, и зачинщиков революции нужно было устранить. Дима и еще двое парней согласились. В Чечне он пробыл гораздо дольше планируемого, он пробыл там полгода. Но за это время он увидел, что такое революция и боевые действия, и как страшно для простого народа, когда жаждущие власти начинают разрывать страну на части. Официально война еще не началась, но боевые действия уже шли вовсю. Цели, которые нужно было устранить периодически менялись и добавлялись. В конце концов стало понятно, что войне быть, потому что теми силами которые были задействованы не победить. Спустя полгода их распустили по домам.

В 1994 году официально началась война, и Дима вернулся в Чечню по контракту. Он прошел всю Первую Чеченскую Войну, все два года, что она длилась он был там. Им обещали золотые горы и безумные льготы по окончании войны, и он жил этими обещаниями. Но реализации их он так и не увидел. Страна, за которую он воевал, бросила его, как и многих других. Ветеранов просили подождать и потерпеть. Их пенсия составляла около 500 рублей в месяц, тогда как средняя зарплата была около 1000 рублей. Тем, кто не имел собственного жилья обещали дать квартиры, и это было единственным, что Дима выбил. Квартиру ему дали в Зеленограде. Ни о каких других льготах и речи не было. Ветеранам было крайне сложно устроиться на работу, так как их все боялись, и думали, что от человека побывавшего на войне можно ожидать чего угодно. Дима перебивался временными заработками, он не отказывался ни от какой работы.

Спустя полгода Димина мать заболела пневмонией. Ее положили в инфекционную больницу, там она подцепила какой-то вирус, что усугубило болезнь, и была при смерти. Лекарств в больнице не было, и Диме предложили их купить самостоятельно. Препараты были дорогостоящими, и ему оказались не по карману. Мать умирала, денег не было, лекарств не было, желания помочь со стороны больницы без денег тоже не было. Дима пытался выбить субсидии для ветеранов. Субсидий не давали. Мать умерла спустя месяц, она просто захлебнулась жидкостью в легких. Она умирала страшной, долгой и мучительной смертью. Отец повесился в день похорон матери.

Пока Дима ходил по собесам он познакомился с другими ветеранами, среди них были инвалиды первой группы, для которых страна так же не делала ровным счетом ничего. И тогда Дима понял, что это не его одного игнорируют, игнорируют всех. Идите воевать, отдавайте свои жизни и здоровье за родину, и родина скажет вам за это спасибо, и это все что она для вас сделает. Этот вывод его поразил. Так же Дима узнавал, что параллельно нищенскому существованию, которое вели миллионы людей в России, чиновники воровали миллиарды, и воровали их просто потому, что имели возможность. Коррупция в те времена была просто ужасающей, дикой, деньги греблись экскаваторами, а не лопатами. Дима считал, что это нечестно, несправедливо, и что так нельзя.

Он — ветеран, который участвовал во многих боевых действиях, который терял друзей на поле боя, который защищал тех людей, что хотели просто жить, а не участвовать в политических распрях. Он — неделями спал в окопах, обнимая автомат. Он — видел, как его сослуживцы становятся наркоманами, потому что, не уколовшись героином очень страшно идти на смерть каждый день. Он — видел, как чеченские боевики насилуют русских женщин, которые случайно подвернулись им под руку. И это лишь капля в море из того, что он увидел на войне. Чистенький, холеный чиновник с пухлыми ручками и щечками сдох бы там в первые же пять минут. Возможно его самого изнасиловали бы чеченские боевики, а потом повесили бы на собственных кишках на мосту, предварительно отрезав ему уши, из которых они делали ожерелья, и носили как трофеи.

И вот, в один прекрасный момент, пресытившись желчью несправедливости, Дима начал делать то, за что угодил в «Енисей». Он стал современным Робин Гудом. Он воровал деньги у чистеньких холеных чиновников, и раздавал их ветеранам, спонсировал больницы и детдома, специальные учреждения для детей и людей с ограниченными возможностями, помогал старикам и просто нуждающимся. У него была группировка из пяти человек, он сам организовал и возглавлял ее. Хищение денег и других ценностей происходило разным образом, от ограбления домов и загородных дач, до перехвата инкассаторских машин, которые перевозили награбленные деньги чиновников. Позже, с появлением и массовым распространением информационных технологий были задействованы и они. По инкассаторским машинам давались наводки «своего» человека. Как ни странно, выяснилось, что этим человеком был наш общий знакомый Никифор. Позже я узнала, что именно он дал наводку спецслужбе, которая завербовала его, не только на Диму, но и на меня.

Однажды, Дима получил очередную наводку на инкассаторскую машину. В ней был очень крупный куш, который Дима со своей командой благополучно забрали. Дима не всегда разбирал чьи деньги он переворовывает, ему был важен факт — забрать у богатых и отдать нищим. Вышло так, что в последней инкассаторской машине с большим кушем были деньги родного брата премьер-министра России[3]. Он был очень честолюбив, и был в шоке от того, что какой-то сброд посмел его обокрасть. Он орал благим матом о том, что «завтра этот сраный ветеранишка доберется и до его, премьер-министрского кармана, а послезавтра и до кармана президента», и о том, что его непременно надо ликвидировать. Но сам премьер-министр понимал, что таких людей убивать нельзя, их надо пользовать, и для таких есть свое место — тюрьма «Енисей».

— Зачем ты рассказал мне про войну? И про то, что ветеранов вот так бросали? И про родителей? И про то, какими объемами гребли деньги чиновники? — спросила я, когда Дима закончил свой рассказ.

— Чтобы ты понимала мои мотивы. Я не бездельник, который не хочет работать, а хочет воровать, и жить за чужой счет. Я считаю, что исправлял недостатки, насколько это вообще было возможно.

Дима посмотрел на меня, я лежала как маленький ребенок, прижимаясь одной щекой к Диминой груди, а вторую накрыла кулачком, как будто хотела защититься от услышанных мною слов.

— Какой же ты у меня наивный, жучок, — сказал Дима с улыбкой, — тебе сколько лет?

— Двадцать пять не так давно исполнилось.

— Смотри какая уже большая девочка! А все не хочешь верить, что мир совсем не розовый?

— Не хочу, Дима. Не хочу! Я отказываюсь все это принимать.

— Слушай, ты же вроде не в царской семье выросла, откуда столько наивности и веры в хорошее?

— Гога превращал для меня плохое в хорошее, он ограждал меня от всего. Я же говорю, я не приспособлена к самостоятельной жизни.

— Ладно, мой маленький жучок, я буду украшать твой мир как смогу.

— Значит, ты хочешь быть моим Медведем? — сказала я с надеждой глядя на Диму, и убрав кулачок со щеки.

— Хочу, жучок, и буду.

Мы с Димой еще долго лежали в обнимку и разговаривали. Я держалась до последнего, хотя мне очень хотелось спать. Но я знала, что завтра вернется Глеб, и такого рая в шалаше больше не будет.

Ночью я проснулась от того, что мне было очень жарко. Дима сбросил с нас одеяло, потому что весь горел. Он не спал. Я потрогала его лоб и шею, и встала за капельницей, я даже не стала измерять температуру.

— Почему ты меня не разбудил?

— Мне не хотелось отпускать тебя ни на секунду. Ты так трогательно спишь, и так посапываешь, как маленький ребенок. Мы ведь наверное больше никогда не будем спать вместе.

Утром приехал Глеб, было очень рано, седьмой час. Я лежала на соседней с Димой койке, и проснулась от их голосов.

— Сейчас мы его и опробуем, — говорил Глеб, роясь в большой спортивной сумке.

— Привет, — сказала я сонно.

— Доброе утро Рита, мы тебя разбудили?

— Ничего страшного, а что ты там привез?

Глеб всегда из своих поездок привозил какое-нибудь новомодное устройство, или новый тестовый препарат.

— Это жидкая кожа, представляешь! — Глеб достал из сумки баллончик с распылителем, — есть для каждой группы крови. Просто распыляешь на рану, и частицы этого вещества сами начинают клонировать живые клетки, с которыми соприкасаются, и делают это очень быстро! Таким образом появляется новый слой кожи в считанные дни, и пересадка больше не нужна. Это просто чудо-изобретение! Наши придумали, а не какие-нибудь там американцы, — гордо добавил Глеб. — Риточка, раз ты проснулась, то очисти рану, а я пока сбегаю, переоденусь, я прямо с самолета сюда. Мне еще в пути рассказали, что у вас тут произошло. Так что я мигом, переоденусь и назад, и будем распылять чудо-кожу!

Глеб весь светился, и был как на иголках от азарта испробовать новый препарат. Он всегда так реагировал на что-то действительно стоящее. Глеб ушел, а я подошла к Диме и перевела его кровать в полусидячее положение. Я взяла его большую ладонь и прислонила к своей щеке.

— Доброе утро, Медведь, — сказала я, целуя его ладонь.

— Доброе утро, Маша, — с улыбкой ответил Дима.

Пока я очищала рану от остатков мази, Дима внюхивался в мои волосы и кожу и улыбался. Пришел Глеб, и с горящими глазами распылил часть содержимого баллончика. Потом отпустил меня к себе в камеру, дал мне отгул так сказать, потому что я пробыла в медблоке последние сутки. Мне не хотелось уходить, но Глеб меня практически выгнал.

— Что это вдруг за рвение такое к работе? — спрашивал он меня, — ты конечно девочка ответственная, но и стахановкой никогда не была.

Мне хотелось ответить, что здесь мой Медведь, и я не хочу его бросать, но конечно же я этого не сказала.

— Тем более ты здесь мир спасла, пока меня не было, так что я тебе два отгула даю. И чтобы я тебя в ближайшие два дня тут не видел, — строго добавил он.

— А с этого момента поподробнее, — сказал Дима, — когда это ты успела мир спасти?

— Ну не весь мир, а только наш, — сказал Глеб, — ты что, ему не рассказала? Скромничаешь? Ладно, иди, я сам расскажу.

Я надула губы, обняла свою наволочку с вещами, и стала ждать охранника.

Войдя в свою камеру я рухнула на кровать, но сна не было ни в одном глазу. Ира пошевелилась в кровати, а потом громко зевнула и потянулась.

— Доброе утро, малой.

— И тебе доброе. Меня мама иногда так называла — малой.

— Как там Гулливер?

Я вдруг невольно расплылась в улыбке, а Ира привстала в кровати, и с интересом меня разглядывала.

— Уже лучше. А еще Глеб привез какой-то новый препарат, жидкую кожу!

Я повернулась к Ире, и начала рассказывать об этом волшебном баллончике.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила я Иру, закончив свой рассказ.

— Ритка, что с тобой случилось? Я в тебе столько эмоций в жизни не видела! Колись давай, что там с тобой произошло? Что тебя вырвало из этого твоего морального ступора?

— Давай вечером. Я все это сама спокойно обдумаю, мне Глеб целых два отгула дал. Я еще сама не осознаю всего этого, и боюсь верить.

— Такое чувство, что ты влюбилась.

— У меня тоже такое чувство, — с улыбкой сказала я, и накрылась с головой одеялом, — поговорим вечером.

Я проспала весь день, и проснулась только к ужину. В столовой Ира накинулась на меня с расспросами, не случилось ли чего.

— Да нет, все нормально, я просто спала. Ира, мне кажется, или на меня все смотрят?

— На тебя действительно все смотрят, потому что ты улыбаешься и вся светишься, а такой тебя тут еще никто не видел, даже я. Ты расскажешь мне что произошло?

— Дома.

Я с жадностью накинулась на еду, мне казалось я съем половину всей еды в столовой.

— Вот это аппетит! — сказала Ира, глядя как я уплетаю вторую куриную ногу, закусывая бутербродом с колбасой, попутно запихивая в рот кусок соленого огурца, и прихлебывая чаем. — Малой, только не говори, что ты беременна, — аккуратно сказала Ира.

— Если только от святого духа. У меня просто проснулся аппетит, и настроение хорошее.

Войдя в камеру я рухнула на диван, Ира слегка приоткрыла окно, впуская в камеру морозный воздух.

— Я сейчас лопну, я так обожралась! Не разрешай мне больше столько есть, а то разжирею и в дверь буду только боком проходить, — сказала я, поглаживая свой живот.

— При условии, что ты мне наконец расскажешь, что случилось.

— Ты права Ира, я влюбилась. И ты сейчас поразишься тому в кого именно, я и сама в шоке. Я влюбилась в Диму.

— В Гулливера?! — уточнила Ира, выкатив на меня глаза.

— Да. В него.

— И как… как… я не понимаю, почему в него? Что ты в нем нашла? Он же старше меня! Я знала, что рано или поздно ты заведешь мужика, но Гулливер?! Я была уверена, что это будет Витя, все были в этом уверены.

— Да что вы все прицепились к этому Вите? Он замечательный парень, и как брат мне, и совершенно меня не интересует, да и я его тоже. А Дима, он мне просто нравится, мы ведь не выбираем в кого влюбиться, это само собой происходит.

Мне не хотелось делиться с Ирой тем сокровенным, что ожило у меня в сердце. Я не хотела рассказывать ей про свою семью и свое детство, про Гогу, и про то, как много он значил для меня, что он был моим миром, и моим большим Медведем. Что я не приспособлена к самостоятельной жизни, и когда он умер, я потерялась в густой чаще своей жизни без него. Что все это время я сидела и рыдала в дремучем лесу. А вчера вдруг пришел большой Медведь и взял меня на руки, и я наконец перестала плакать, потому что вновь обрела человека, с которым дальше буду идти держась за руку, и что он мою руку никогда не отпустит. Что вчера со мной произошло то, что уже происходило девятнадцать лет назад, когда мы с Гогой впервые остались наедине, без мамы, и он в фартуке, надетым на голое тело жарил для меня блинчики, а потом сказал, что хочет подружиться со мной. Тогда мне было шесть лет, и я не вполне осознавала, какое великое это событие. Теперь я понимала это каждой клеточкой своего тела, и это было очень личным, почти интимным, только моим, и мне не хотелось делиться этим ни с кем. Только с Димой.

— И что между вами произошло?

— Да ничего особенного. Точнее ничего интимного. Он и так еле шевелится, у него серьезный ожог.

— Что, вообще ничего? Ничего-ничегошеньки? — с любопытством спросила Ира.

Интересные вещи тут случались редко, и когда случались, то обрастали сплетнями и слухами в два счета. А уж услышать что-то из первых уст было великим делом. Короче как в деревне.

— Ну, мы с ним целовались, и полночи спали в обнимку.

— Ты хочешь заняться с ним сексом? — с тем же энтузиазмом расспрашивала Ира.

— Хочу, — сказала я и улыбнулась, потом закрыла руками лицо.

Почему-то мне было стыдно за это желание, и то, что всех вокруг не в хорошем смысле удивит мой выбор меня тоже беспокоило. Но они ведь и понятия не имеют о том, кто он для мня! Подумаешь, он старше меня. Ну и что? Мне почему-то стало совершенно все равно, сколько ему лет, хоть девяносто.

— Только наверное этого никогда не произойдет, — рассуждала я вслух, — пока он в медблоке — он недееспособен, а потом его переведут назад в камеру, и мы с ним больше никогда не останемся наедине. Это вчера так вышло из-за всей этой суматохи с бункером.

— Вот ты Рита не хочешь слушать сплетни, а иногда они могут быть и полезны, — с хитрой улыбкой сказала Ира. — Здесь немало парочек, которым Борский разрешает свидания наедине раз в неделю, за хорошее поведение и активную помощь администрации тюрьмы. А ты ведь как раз это и делаешь.

— То есть я могу попросить у него свидания? — с удивлением спросила я, подскочив с дивана, и случайно больно ударившись ногой об угол.

— Ага.

— А это не будет наглостью с моей стороны? Я ведь тут недавно.

— Не знаю. У Илюши все по наитию, он вообще человек настроения. Так что лови его хороший настрой и дерзай. Вообще я не думаю, что он откажет, с вами обоими еще ни разу не было никаких проблем.

Я задрала штанину и посмотрела на ногу, на щиколотке сиял большой красный кровоподтек.

— Я пошла в медблок, у меня мазь закончилась от ушибов.

— Да там же еще почти полный тюбик лежит, — сказала Ира, а потом опомнилась, — ааа, ну да, иди, — она посмотрела на меня очень нежно, — знаешь, когда-то и я была влюблена в Борского, и с таким же вот энтузиазмом бежала к нему по любому поводу. Может быть поэтому я и родила Аллу. Будь аккуратнее, и никогда не забывай о том, где ты находишься, и о том, что здесь совсем другая жизнь. Здесь как на свободе не будет, здесь все по-другому, даже любовь.

Я подошла к двери, и нажала на кнопку вызова охранника. Подошел Юра.

— Мне надо в медблок, — сказала я ему, когда тот открыл окошко в двери.

— Зачем?

— Мне мазь нужна.

— Какая, я принесу.

— Время десять часов вечера, там уже никого нет. Ты не знаешь, что и где лежит, а я знаю, так как работаю в медблоке, более того, у тебя нет ключа от склада с лекарствами, а у меня есть, — я показала в окошко ключ-карту. — Кроме того, там лежит мой пациент, я заодно и его посмотрю.

Юра перестраховывался по поводу и без, так как работал тут всего неделю. Он еще не знал, кому можно доверять, а кому нет. Он достал планшет, и начал проверять информацию, есть ли у меня доступ к медблоку в нерабочее время и складу с лекарствами.

— Здесь указано, что у тебя два отгула, — сказал он, оторвавшись от планшета.

— Я и не собираюсь работать, я просто возьму мазь, а на больного взгляну заодно, раз уж буду там.

Я уже не была рада своей затее, и надо же было случиться Юре на моем пути! Любой другой охранник даже спрашивать бы не стал зачем мне туда надо, я там работаю, все, на этом все вопросы отпадают, потому что медицинская помощь может понадобиться человеку в любой момент, хоть среди ночи. Я поняла, что Юра меня одну в медблоке не оставит, и будет везде ходить за мной по пятам, и с Димой спокойно поговорить и помиловаться не даст. Он стоял в раздумьях и смотрел на меня сквозь окошко.

— Ир, ты говорила, что у тебя оставалось немного мази, дашь мне?

— Да, конечно, — ответила Ира.

— Все, тогда не надо, — сказала я Юре через окошко, — я завтра кого-нибудь попрошу, когда Глеб будет в медблоке.

Юра захлопнул окошко, а я, надув губы поплелась к кровати.

Следующим утром, во время завтрака ко мне подошел охранник Сережа, и сказал, что Борский меня вызывает. Я послушно поплелась за ним. Что еще Борскому от меня может быть надо?

Когда мы вошли в кабинет начальника тюрьмы, тот сидел за столом, с обреченным лицом, и бездумно жал на все подряд клавиши компьютера. Он посмотрел на меня с надеждой и отпустил охранника.

— Рита, у меня тут что-то с компьютером случилось. Все как назло сломалось именно в тот момент, когда все компьютерщики уехали.

— Я конечно не смею оспаривать ваши решения, но как можно было отпустить единственного айтишника не попросив замены? Здесь ведь столько электроники, и многие системы на компьютерах завязаны. Здесь обязательно должен быть хотя бы один технический специалист.

Я вдруг замолчала, потому что до меня дошло, что сейчас я тыкаю Борского мордой в его ошибку, которая чуть было не привела к катастрофе. Я промямлила «извините», заткнулась и уставилась в пол.

— Хоть мне и неприятно это признавать, но ты отчасти права. Я отпустил технарей только потому, что у нас есть ты, и в случае чего можешь помочь. Ну так что, глянешь мой компьютер?

Я обошла стол и посмотрела на монитор. Я невольно растянулась в улыбке, так как на мониторе был изображен танк, перечеркнутый красным крест-накрест.

— Ого, — сказала я, — мой вирус начали распространять. Наверное это Денис пользует мое наследие, вот урод!

— Расскажешь, что это такое?

— Это вирус, который вы подцепили, скачивая одну из популярных игрушек. И вирус этот обойти очень сложно, так как написала его я, когда училась на четвертом курсе. Так что вам повезло. Можно мне сесть? Разблокировка займет какое-то время.

— Да-да, конечно, — пробормотал Борский, уступая мне кресло. Ему было стыдно, что он, большой и грозный мужик был пойман на скачивании компьютерных игр, да еще и умудрился подцепить вирус. — А зачем ты его сделала? — спросил он, пытаясь сменить тему.

— Можно сказать по спецзаказу. Помните, я в институте занималась мелким хакерством для девочек, которые хотели следить за своими мальчиками? Ну так вот, однажды ко мне пришла девочка, которая хотела, чтобы ее мальчик отлип от видеоигр и обратил внимание на нее. Я ей намекнула, что вероятно игры для него интереснее, чем она, и даже сломай я его компьютер, он вряд ли переключит свое внимание на нее. Но девочка не сдавалась, и сказала, чтобы я что-нибудь придумала, чтобы он вообще ни на каком устройстве играть не смог, ни на компьютере, ни на планшете, ни даже на телефоне. И я написала этот вирус, подпольное название «Антитанк». Он скачивается вместе со всеми популярными игрушками, и самостоятельно устанавливается на устройство, тем самым блокируя его работу. Что сейчас и произошло с вашим компьютером. Но дальше института он не ушел, потому как контролировала вирус только я. Теперь видимо Денис, тот парень, с которым мы соревновались во взломе, подобрал к нему доступ, больше некому. Ну вот и все, — я нажала определенную комбинацию клавиш, и картинка с перечеркнутым танком исчезла.

Теперь я смотрела на фотографию девочки, которая служила заставкой на рабочем столе. Я сразу поняла, что это Алла, у нее были длинные, черные, слегка вьющиеся волосы и зеленые глаза, на этом наше с ней сходство заканчивалось. Но удивило меня другое — это было не фото младенца, а фото подростка, коим сейчас и была Алла. Борский заметил, что я с любопытством разглядываю фотографию, и мне стало неловко. Это не мое дело, подумала я, меня это не касается. Я встала с кресла и направилась к двери.

— Да, Рита, я хочу тебя отблагодарить за помощь с бункером, так что готов выполнить какую-нибудь просьбу. Сама понимаешь, просьба должна быть в пределах разумного. Подумай, завтра скажешь.

— А я могу сегодня сказать? У меня есть готовая просьба.

— Да, конечно можешь и сегодня, но рекомендую хорошо подумать, неизвестно когда еще представится возможность что-нибудь нужного из меня выбить.

— У меня и так все есть, и мне здесь очень хорошо живется. Мне не хватает только одного — мужчины.

Я залилась краской и уставилась в пол. Слова застревали у меня в горле, но момент — лучше не придумаешь, надо просить сейчас.

— Хм, — Борский улыбнулся, — речь идет о ком-то конкретном?

— Да. Мне сказали, что вы за хорошее поведение разрешаете свидания наедине. Я хочу попросить о таких же свиданиях. Да, я имею в виду конкретного человека, и вы сейчас, как и все остальные будете удивлены моему выбору, но он какой есть, такой есть. Я хотела бы свидания с Димой. Эээ, Гулливером, — уточнила я.

Мне казалось, что я сейчас провалюсь сквозь землю, я заикалась и у меня заплетался язык, но я все же сказала это. Я закрыла глаза, чтобы не видеть реакции Борского.

— Нда, выбор действительно странный.

— Пожалуйста, не говорите ничего про Витю, — перебила я его, — нет у него ко мне никакой симпатии. Извините, что перебила. Я очень волнуюсь.

Я открыла глаза, и увидела, что Борский пытается подавить улыбку. Он все же сделал серьезное лицо и продолжил.

— Хорошо. Обычно я разрешаю свидания на два часа один раз в неделю. Вам двоим, в качестве ордена на грудь, за спасение нашей тюрьмы и моей репутации, я разрешаю свидания на целую ночь и два раза в неделю. Если бы это был не Гулливер, все было бы как у других, но он там в одиночку боролся с аварией, и в итоге серьезно пострадал, хотя мог бы просто законсервировать этаж и бросить аварию на волю судьбы. Так что я разрешаю свидания в его камере, когда выпишешь его из медблока.

— Спасибо большое, — я улыбнулась и вышла за дверь.

Пока мы с охранником шли по коридору я думала об Ире, что мне делать? Рассказывать ли ей про фото Аллы на компьютере Борского? Я случайно увидела то, чего не должна была видеть, и теперь не знала, как мне распорядиться этой информацией. Но немного поразмыслив, я пришла к выводу, что лучше ничего ей не говорить. К чему бередить старые раны, тем более что Ира все равно никогда не увидит свою дочь, от этого ей будет только больнее.

Вернувшись в камеру я подошла к окну. На улице валил снег, зима здесь была самым долгожданным временем года, так как все заключенные периодически выходили на улицу чистить снег. Когда кто-то улетал или прилетал, то чистили взлетную полосу, для этого выпускали на улицу по десять человек. Несмотря на то, что имелся трактор, и полосу мог бы расчистить и один человек, Борский разрешал делать это вручную. Он был жестким и серьезным мужиком, у которого не забалуешь, но понимал, что все заключенные здесь тоже люди, и звереют от вечного сидения в подземелье.

Я не могла представить каково просидеть в открытой, просматриваемой со всех сторон камере под землей больше десяти лет, а ведь многие сидели там гораздо дольше десяти лет. Наверное, даже самые спокойные превращаются в злобных монстров от такой жизни. Становятся злыми и жестокими. Собака бывает кусачей только от жизни собачей. Это у меня есть работа, и мне есть чем заняться, а у многих внизу ее нет. К тому же я люблю свою работу, и считаю себя нужным членом команды. Я живу наверху, и могу смотреть в окно, на то как падает пушистый снег, могу открыть окно и вдохнуть аромат трескучего мороза и хвои, а они нет. Ко мне здесь все без исключения хорошо относятся, и другие заключенные с первого этажа, и охранники, и другие члены администрации. А там любят немногих.

Почему люди превращаются в таких зверей? Потому что один первый кидается, а другой вынужден защищаться? Но ведь бог сказал, что нужно подставить вторую щеку. Что случится, если ее действительно подставить? Если снести один удар и получить второй, будет ли третий? Я не знаю, потому что со всеми моими ударами раньше разбирался Гога. Наверное, каждому человеку нужен свой большой Медведь. И каждому человеку нужен второй человек, потому что одиночество это очень страшно. Вероятно, именно поэтому люди становятся злые как дикие звери. Злые потому что несчастные и очень одинокие. Ведь счастье в нашем мире исчисляется количеством одиночества. Я вспомнила Нелю с Василисой, эту странную парочку. Две совершенно разные женщины встретились здесь, и помогают своей любовью выжить друг другу. Они не одиноки, а значит счастливы.

Теперь и я не одинока, у меня есть свой большой Медведь, в чью шерсть можно зарыться, и весь мир перестанет существовать. И тут у меня вдруг началась паника. Я выпросила у Борского свидания, а вдруг Дима не захочет этого? Может быть все было так замечательно именно оттого, что продолжение было практически невозможным? Весь остаток дня я только об этом и думала. Я не могла успокоиться, и нарезала круги по камере, как тигр в клетке. Да уж, сравнение как нельзя к месту. Я не выдержала и вызвонила охранника, окошко моей камеры открыл Женя.

— Жень, позвони пожалуйста Глебу, спроси, можно ли мне сегодня на работу прийти? Я тут с ума от безделья схожу.

— Я даже звонить не буду, — сказал Женя, доставая планшет, — смотри, — он ткнул пальцем в пометку напротив моей фамилии, там было написано большими буквами «Романова М. О. — В МЕДБЛОК НЕ ПУСКАТЬ!!!».

— Отведи меня тогда в столовую что ли, может книгу какую почитаю.

В столовой я нашла новый кроссворд и занялась им. Помогло, дурные мысли отступили. До обеда я разгадала кроссворд полностью, все десять страниц. Часы над раздачей показывали без двадцати час. За эти двадцать минут я снова погрузилась в свои тревожные мысли. Пришла Ира, и я рассказала ей о решении Борского, и поделилась своими страхами.

— Ты зря переживаешь, он должен быть полным мудаком, чтобы отказаться от такого, — сказала Ира.

После обеда я осталась в столовой и читала книгу. Я не могла дождаться, когда же закончится этот бесконечный день. После ужина я залегла в ванну, я любила зимой погреться в горячей воде. Не успела я выйти из ванной, как окошко двери открылось, и я услышала голос Вити, зовущий меня. Был десятый час вечера.

— Одевайся. Пойдем со мной прямо сейчас, — сказал он и закрыл окно.

Я в растерянности натянула на себя домашнюю одежду — трикотажные спортивные штаны и тонкий кашемировый свитер. На день рождения нам разрешалось заказать себе какой-нибудь предмет одежды, и этот свитер был моим прошлогодним подарком. Я даже не надела под него лифчик, хорошо хоть трусы успела натянуть. Я заколола мокрые волосы и постучала в дверь.

— Ты прям как в армии, — сказал Витя, — собралась меньше чем за минуту.

— Моя мама была лучше генерала, мы столько раз переезжали с места на место, и все это происходило очень быстро. Нужно было одеться и забрать приготовленную для отходов сумку, времени отводилось не больше минуты, если я мешкала, то получала ремня от мамы. Так что привычка быстро собираться есть, это уже практически инстинкт. Так что случилось, куда мы идем?

— Это сюрприз, — сказал Витя с улыбкой.

Мы вышли из лифта на четвертом этаже и направились к медблоку. Возле входа в него Витя сказал мне, что через час заберет меня, и ушел. В приемной было темно, лишь в стационаре горел одинокий светильник. Дима сидел на кровати и улыбался.

— Привет жучок, — ласково сказал он.

— Привет Медведь.

Я включила в стационаре полное освещение и подошла к Диме. Потрогала лоб и шею, «температуры нет» прокомментировала я. Аккуратно сняв повязку я осмотрела ожог, «выглядит очень даже хорошо». Дима легонько обнял меня правой рукой за талию и поглаживал по спине, потом притянул меня к себе и поднес свой нос к моим волосам.

— Когда волосы мокрые, то еще сильнее пахнут вишневой косточкой. Откуда у тебя этот аромат?

— Не знаю, от меня всегда так пахло, это все замечают.

Я погладила Диму по щеке и поцеловала в губы. Девятнадцать месяцев я прожила без чувств и эмоций, а сейчас, когда моральный ступор отступил, они накатывали на меня огромными волнами. Во мне было столько эмоций, и все они рвались из меня, как свора собак с поводков. Из Димы они тоже рвались.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, оторвавшись от его губ и продолжая нежно целовать его в небритую щеку и висок.

— Теперь гораздо лучше.

— Это ты попросил Витю меня привести?

— Да, соскучился по тебе за два дня.

— Я хотела прийти, но Глеб устроил мне настоящую блокаду.

— Он рассказал мне о том, что произошло в день аварии. Я и не знал, что местные компьютерщики разъехались. Так что ты мне получается жизнь спасла.

— И не только тебе.

— Моя маленькая вишневая героиня, — Дима не мог оторваться от моих волос. — Давай полежим вместе?

— Давай. Только я еще раз хочу посмотреть на ожог. Пожалуйста, не трогай меня одну минуту, а то у меня сразу мысли не о том, когда ты ко мне прикасаешься, или начинаешь обнюхивать, а мне интересно посмотреть на действие этой жидкой кожи.

— Вот так значит, променяешь мои прикосновения на достижения науки?

— Да, так что убери свою руку с моей спины.

Я развернула Диму к свету и внимательно посмотрела на ожог. Удивительно, но всего за два дня он покрылся тонюсеньким, в миллиметр толщиной, но новым слоем кожи. Я надела перчатку и аккуратно прикоснулась пальцем.

— Чувствительность восстановилась? — спросила я.

Дима кивнул головой, и видимо хотел сказать что-то похабное о чувствительности явно не относящейся к ожогу.

— Нет, никаких шуточек! Дай мне изучить толком.

Я рассматривала ожог, трогала его в разных местах и проводила тест на чувствительность. Потом взяла карту и начала читать записи Глеба.

— Жучок, у нас всего лишь час, неужели ты хочешь сейчас читать карту?

Я отложила карту и посмотрела на Диму. Вот он, этот момент, сейчас я скажу ему про свидания. Я умру на месте, если он откажется, даже если эта идея ему просто не особо понравится я тоже умру на месте, ведь даже если он мне об этом не скажет, я все равно это почувствую. Волнение накатило на меня, и я чувствовала, как вспотели мои ладони.

— Малыш мой, что случилось? — удивленно спросил Дима, беря меня за руку.

— У меня есть одна новость, но я не знаю понравится ли она тебе. Я сегодня выпросила у Борского для нас свидания. Два раза в неделю на всю ночь в твоей камере. Но я не сразу подумала о том, что может быть ты не захочешь этого. Так что ты мне честно скажи, а то я себя так глупо сейчас чувствую, и кажется что сейчас сквозь землю провалюсь.

Я наконец замолчала. Я говорила все в одно предложение, без точек и запятых, заикаясь и шатаясь, хорошо, что Дима держал меня за руку. Я смотрела на него в ожидании какого-то ответа, а он просто улыбался и ничего не отвечал.

— Дима, скажи что-нибудь, а то я сейчас упаду в обморок.

— Ты мой маленький глупенький жучок, — сказал Дима, притянув меня к себе и крепко прижав к себе правой рукой, — как в твою прекрасную головку вообще могла забраться мысль, что я могу этого не хотеть? Да я о таком даже и мечтать не мог! Конечно я хочу, и это просто замечательная новость!

Дима поцеловал меня и крепко обнял, потом со стоном оторвался от меня, потому что я на радостях прижалась к нему всем телом, и задела ожог.

— Прости меня, — причитала я, и дула на ожог, как на разбитую коленку.

Дима смеялся с меня, а я надувала губы и делала вид что обижаюсь. Мы лежали в обнимку и болтали. Я прижималась щекой к его мохнатой груди, и весь мир вокруг снова становился розовым.

Спустя какое-то время мы услышали, как открывается дверь медблока, это Витя пришел за мной, час пролетел очень быстро. Но мы знали, что теперь у нас будут целые ночи.

— До завтра, — сказала я, целуя Диму.

— Обещай, что приснишься мне этой ночью.

— Обещаю.

В лифте я обняла Витю с криками «спасибо». Витя улыбался и говорил, что теперь я его должница.

Дима пробыл в медблоке еще две недели. Эта жидкая кожа творила чудеса. Такие ожоги как у Димы заживают полтора-два месяца, это минимум, но здесь новый слой кожи вырастал на глазах. Мы миловались и обжимались всегда, когда представлялась возможность. В свои выходные я не знала куда себя деть.

Однажды со мной в медблоке дежурил Юра. Когда он вышел на минуту из стационара я мерила Диме давление, и он схватил меня за задницу своей медвежьей лапищей. В этот момент в стационар вернулся Юра. Он схватился за резиновую дубинку и уже летел на Диму.

— Юра, успокойся, все нормально, — крикнула я, тот остановился, и недоуменно посмотрел на меня.

— Значит ты не против, что тебя лапают?! — с удивлением спросил он.

— Если это Дима, то не против, — Юра все так же таращил на меня глаза, — мы с ним вместе, ты не знал?

— Я слышал, что-то такое говорили, но решил, что это просто сплетни.

— Видишь? — сказал Дима с досадой, — даже охранники не верят! Ты точно мой и только мой, жучок?

— Ну а чей еще? — с улыбкой сказала я, и поцеловала Диму.

Юра стоял как громом пораженный. Он даже не сделал нам замечание, хотя нам не разрешалось обниматься и целоваться вне свидания. Весть о том, что мы с Димой вместе разнеслась как песчаная буря, все были в шоке и некоторые в это не верили. Диму это обижало, он театрально надувал губы и превращался в огромного обиженного ребенка, а я зацеловывала его и успокаивала, говорила, что он самый лучший на свете, и мне никого другого и близко не надо. Собственно ради этих слов и зацеловываний и был этот спектакль с мнимыми обидами.

Спустя две недели ожог полностью покрылся новым слоем кожи и не болел. И мы с Глебом со спокойной душой его выписали. Мы с Димой не могли дождаться этого момента, ведь он означал, что у нас наконец-то будет свидание, а значит и долгожданный секс.

Было 26 декабря 2020 года, и наше первое свидание. Я вышла из ванной и в панике начала перебирать свой скудный гардероб.

— Ира, что мне лучше надеть? У меня даже приличного белья нету!

— Я думаю ему будет глубоко наплевать что на тебе надето, и на белье тоже.

— Жаль, что у меня нет платья. Может этот свитер? Он вроде бы ничего.

Ира сидела на диване и с улыбкой наблюдала, как я надеваю на себя то одно, то другое, и совершенно мне не помогала.

— Ирка, ну скажи что-нибудь.

— Я тебе уже сказала — ему все равно, что на тебе одето.

— У меня сто лет не было секса, и мне хочется быть желанной и привлекательной.

Я стояла перед зеркалом в своем «неприличном» белье — спортивном лифчике и обычных хлопковых трусах, это белье было у всех заключенных одинаковое. Я втягивала живот и говорила, что я толстая, и грудь у меня маленькая, и жопа целлюлитная, и вообще Дима меня такую не захочет, а эти ужасные трусы вообще отобьют все желание. Ира смеялась надо мной уже в голос. Я услышала, как открылось окно в двери камеры, а потом голос Вити.

— Рита, ты готова?

— Нет. Я никогда не буду готова, — страдальческим голосом ответила я, — сейчас, одну минуту. Витя, скажи честно, я толстая?

— Ты глупая, — ответил он смеясь.

Окошко закрылось. Я психанула, сняла с себя и лифчик и трусы, и надела свой домашний наряд на голое тело и постучала в дверь.

Мы стояли перед дверью в Димину камеру, и я думала, что у меня сейчас сердце выскочит от волнения. Витя сказал, что заберет меня завтра без пятнадцати восемь, и отведет на завтрак. Он приложил ладонь к электронному замку и дверь открылась. Я стояла не шевелясь и Витя легонько подтолкнул меня внутрь камеры и закрыл дверь. Дима стоял и улыбался, на нем тоже была домашняя одежда, и я впервые увидела его без тюремной формы.

— Привет жучок.

— Привет Медведь.

— Ты так и будешь в пороге стоять?

Дима взял меня за руку, и провел вглубь камеры. Камера у него была такая же, как и у нас с Ирой, только в ней стояла одна большая двуспальная кровать, позже Дима сказал мне, что это его подарок на грядущий в январе день рождения, и еще на десять вперед.

— Почему ты дрожишь, жучок? — спросил Дима, обнимая меня, — если ты не захочешь, то ничего не будет.

— Нет, я очень даже хочу, я просто боюсь, что ты меня не захочешь. Я толстая, и грудь у меня маленькая, и трусы ужасные, а нормальных нет, поэтому я не стала их надевать, и на мне вообще нет белья. И я так боюсь, что я тебе не понравлюсь, и ты сбежишь от меня, и я сейчас в обморок упаду.

Дима засмеялся и нежно поцеловал меня.

— Ты говоришь полную ерунду, мой вишневый жучок. Ты самая красивая девочка на свете, и совсем ни капельки не толстая, и грудь у тебя замечательная, а без трусов ты нравишься мне еще больше, хотя мне совершенно все равно какие на тебе трусы. Так что не надо так волноваться, и тем более падать в обморок, врач из нас двоих ты, так что я сам рядом с тобой в обморок упаду, и будем лежать тут вдвоем, таким и будет наше первое свидание. А вообще, это я переживаю, потому что ты молодая и красивая, а я старый и страшный. Сделаю что-нибудь не так, и ты больше не захочешь иметь со мной дел, и вся тюрьма будет надо мной смеяться, а не завидовать, — Дима улыбался и гладил меня по щеке своей огромной ладонью. — У меня кое-что есть, мне Борский в честь предстоящего нового года бутылку вина выдал, и она даже в стеклянной бутылке и закрытая, штопор прилагается. Правда завтра утром пустую бутылку и штопор надо будет сдать охране. А еще есть фрукты. Хочешь вина с фруктами?

Дима говорил со мной как с маленькой, пусть это и глупо, но это всегда меня успокаивало, так со мной разговаривал и Гога, когда я сильно переживала. От Диминых слов я вдруг успокоилась, и мне захотелось прижаться к его обнаженному телу, но он был в одежде.

— Нет, я не хочу ни вина, ни фруктов, вообще хочу, но потом. А сейчас я хочу, чтобы ты поцеловал меня, а потом раздел.

— А потом что? — с улыбкой спросил Дима, целуя меня в щеку, и приближаясь к губам.

— Я уверена, что ты разберешься, что потом делать.

— Сколько времени? Я не могу жить без часов.

Дима встал с кровати и достал из ящика стола небольшие часы в силиконовой оболочке.

— Все для тебя мой вишневый жучок. Время половина четвертого.

Дима разлил по стаканам оставшееся вино и вернулся в постель. Мы впервые спали вместе, без оглядки на то, что сейчас кто-нибудь войдет и помешает нам.

— Дима?

— Умм?

— Мне никогда в жизни еще не было так хорошо и спокойно.

— Это означает, что надо мной не будет смеяться вся тюрьма? — с улыбкой спросил он.

— Я не это имею ввиду, но и секс мне очень понравился, все четыре захода, так что вся тюрьма может официально начинать тебе завидовать.

Я прижалась щекой к его мохнатой груди и заснула.

11

Мне действительно никогда в жизни не было так хорошо и спокойно, как рядом с Димой. Мне казалось, что я утопаю я счастье, и весь мир вокруг растворялся, когда меня касалась большая Димина ладонь. Теперь Дима и был для меня всем миром, и другого мира мне было не нужно.

Я никогда не думала, что существует мужчина, который мог бы заменить мне Гогу. Нет, это не то слово, никто и никогда не смог бы заменить мне Гогу. Все мужчины рядом с ним терялись. Все они были молоды, веселы и хотели жить. Хотели пить жизнь как шампанское из бутылки, ведь пока ты молод вся жизнь это праздник, по поводу которого заветная бутылка шампанского и открывается. Все они хотели веселиться и делить со мной это веселье, но никто не хотел заботиться обо мне, взять на себя за меня ответственность, хотя у меня никогда не возникало мысли о том, что такое вообще возможно. Для этого есть отец, и он у меня был, и был самым лучшим из отцов. Но ведь отец в жизни бывает только один, а что же делать когда его не станет? Я поняла, что мужчина, мой мужчина, должен быть опорой, а не только разбавлять весельем мою жизнь. Должен делить со мной и страхи и горести, а не только радости. А страхов во мне было столько, что и не перечислить. Дима был моей опорой. Он был тем, кто и в радости и в горести, и тем, кто не боялся моих страхов и неприспособленности к жизни. Он был тем, кому все это было нужно. Он был не просто моим Медведем, как Гога, он был еще и моим мужчиной, с которым меня связывают и интимные отношения.

Мы слились с Димой как Инь и Ян, мы были совершенно не похожи друг на друга, и были полной противоположностью. Дима — большой и сильный, и не только из-за своего телосложения и роста. Он был силен духом и это выражалось во всем и просто ощущалось рядом с ним. В нем было столько воли, столько уверенности в своих силах, столько мужества и благородства, что я иногда завидовала сама себе. Я бесконечно им гордилась. Дима никогда не кичился своими достоинствами, но мой внутренний маячок передавал мне все его духовное богатство. Я же — маленькая заплаканная девочка, которая самостоятельно не может и шагу ступить. Без чужой поддержки вся моя уверенность в себе испарялась как утренний туман. Я не могла как Дима спокойно воспринимать все ужасы окружающего мира, потому что не хотела принимать его и смиряться с этим. Я обижалась на любую несправедливость, даже если она не касалась меня лично, и Дима брал меня на руки, тогда вся эта несправедливость куда-то исчезала. Дима веселый и импульсивный, он делает что в голову взбредет и меня подбивает на шалости. Он живой и подвижный. Я же смеюсь над его шутками и следую его импульсам, с ним мне интересно и весело, но сама я не умею даже приличную шутку выдумать. Дима весь наизнанку, а я вся внутри. Весь мой мир разворачивается внутри меня, когда-то Олег сказал, что у меня внутри вулкан, и он был прав. Просто взрыв вулкана вызывает повышенное внимание, а я всегда должна была быть тише мыши, так приучила меня мама, и это стало моей натурой. Но внутри меня разворачивались те миры, которые раньше создавал для меня Гога, у меня очень богатая фантазия, но она не идет дальше моего сознания, и редко выходит в люди.

Дима нуждался в моей несамостоятельности, моих страхах, потому что человеку необходимо быть нужным и востребованным, а я в нем очень нуждалась. Мы с ним сошлись в потребностях, и сполна давали друг другу то в чем так нуждались. Это больше чем любовь. Но и любовь тоже была. Мы ею захлебывались. Мы не ждали друг от друга каких-то признаний, все и так было ясно как белый день. Любовь была чем-то совершенно неотъемлемым в наших отношениях. Она была как настройка по умолчанию.

Я была влюблена во многих, любила лишь некоторых, но Диму я ждала как второго пришествия. Прибывая в своем глубоком моральном ступоре, я не осознавала того, что подсознательно я ищу такого мужчину, который будет и отцом, и любовником, и любимым в одном флаконе. Лишь когда я впервые легла к Диме, прижалась щекой к его груди, обняла его и провалилась в него, я осознала, что я искала его. Я была готова отдать себя тому, кто меня полюбит, найдет в лесу и заберет с собой. Я готова была отдать ему все что имею и в тысячу раз больше. Я готова была создавать то чего у меня нет, учиться тому чего не умела. Если бы появился тот, кто сказал бы что любит меня и нуждается в моей любви, я бы сделала невозможное. Я бы превратилась в бога и создала бы новый мир, угодный моему любимому. Я создала бы новые материки и океаны и населила бы их драконами и единорогами и всем тем чего не существует. Для него я сотворила бы чудо. Пока не появился Дима, я была глубоко одинока. По сравнению с моим опустошением Марианская впадина была лишь мелкой лужицей в парке, в которой купаются воробьи. Космос и тот не всегда мог вместить все мое одиночество. Я чувствовала то же самое и от Димы. А потом мы соприкоснулись. Я жалела о каждой секунде, потерянной из тех долгих девятнадцати месяцев, что мы не были вместе, несмотря на то, что уже были знакомы. Мы познакомились, но не знали друг друга.

В тот момент, когда пал железный занавес моего морального ступора Дима начал ощущать меня, его внутренний маячок начал распознавать мои вновь появившиеся эмоции. Он был удивлен тому, что они у меня вообще есть. Дима признался, что до этого момента он меня побаивался, потому что никогда не встречал людей без эмоций. Дима меня чувствовал. Раньше Наташка ругала меня и кричала, что не все такие телепаты как я, и что надо говорить о своих желаниях и чувствах, если я хочу получить на них какой-то ответ. Я не понимала почему меня никто не чувствует, ведь это же так просто. Всего-то и надо немного приглядеться к человеку, и не быть равнодушным. В глубине души мне казалось, что люди просто слишком заняты собой и своими страданиями, без которых жить не могут, и так как собственное эго застилает им обзор они и не чувствуют других людей. Дима не был занят собой, он хотел себя в кого-то вложить, и потому чувствовал других. Потому и почувствовал меня. Он был потрясен тем, что мы подходили друг другу как шуруп и гайка.

Я для него так же была не просто маленькой Машей, которая требует круглосуточного внимания, я была и его женщиной. Такого секса как с Димой у меня раньше не было ни с кем. Он говорил, что в постели из маленькой Маши я превращаюсь во взрослую Марию, искушенную и развратную, что ему очень нравилось. И это действительно было так. Всех своих предыдущих любовников я несколько стеснялась и не могла полностью раскрепоститься. Здесь же я знала, что Дима принимает меня любой. Он ведь был не против, а очень даже за моей несамостоятельности, наивности и некоторой инфантильности, а никто до Димы не принимал это во мне, даже Егор. Ему я казалась чудо-женщиной, которая не боится разрезать человека на живую, и может отличить кишечник от печени, когда все в крови, и выглядит одним сплошным куском мяса. Которая не боится открытых переломов и диких криков пострадавших. У чудо-женщин нет страхов и слабостей. Егор любил не меня, а свое представление обо мне, он любил свою иллюзию. Дима же любил меня со всеми недостатками и страхами, он любил меня со всем моим дерьмом, которого было немало. Видимо поэтому Диму я не стеснялась, и поэтому с Димой у меня был самый умопомрачительный секс.

Иногда я говорила и делала такие вещи, которых я и сама от себя не ожидала. Однажды Дима пришел ко мне в медблок с очередной несуществующей болячкой. Он сидел на кушетке и прижимал меня к себе. Его привел охранник Женя, который не отлипал от телефона с играми, если он сопровождал кого-то спокойного и адекватного, то с телефоном не расставался. Он вообще не видел, что творится вокруг него. Дима ловил момент единения Жени и его телефона. Он прижимал меня к себе все крепче, и ему в рот попала мочка моего уха.

— Дима прекрати, меня это возбуждает. Я думаю если мы прямо здесь займемся сексом Женя точно заметит.

— Да? А что еще тебя возбуждает? — спросил он, не отрываясь от моего уха.

— Иногда я смотрю на твои большие руки, — моя рука спустилась к его ладони, пальцами я обхватила два Диминых пальца, указательный и средний, — и представляю, что твои пальцы оказались во мне. Это меня очень возбуждает, — говорила я томным голосом Диме на ухо.

Повисла пятисекундная пауза.

— Блин Рита, ну ты что творишь? — Дима отлип от моего уха и прижался к моей ноге своим возбужденным членом, — смотри, что ты сделала, хулиганка моя.

— Ты ведь сам спросил, — совершенно невинным тоном ответила я.

Да, с Димой у меня был самый умопомрачительный секс, но в нем была не только страсть, в нем было и нечто новое для меня — погружение друг в друга.

Когда мы уже перестали кидаться друг на друга как дикие звери оголодавшие без секса, мы пробовали друг друга. И ничего вкуснее нам еще не попадалось. Во время близости я чувствовала его любовь и обожание, каждое его прикосновение было как к чему-то драгоценному и не имеющему цены. Мне казалось, что на моем теле не осталось миллиметра, который он еще не поцеловал. Во время близости мне казалось, что мы сливаемся в одно существо, у которого одна общая нервная система, и я чувствовала его наслаждение, а он мое, и все это сливалось в один общий бездонный экстаз.

С ним у меня появились новые ощущения, и я по-новому их выражала. У меня появилась новая привычка во время секса называть его имя, никогда раньше я этого не делала.

— Дима… боже мой… Дима, — вырывалось из меня сквозь стоны.

— Я делаю что-то не так, малыш? — спросил он, когда я впервые назвала его имя.

— Нет, ты все делаешь как нельзя лучше, просто продолжай… боже мой… Дима…

Позже он сказал, что ему это очень понравилось. Я и сама не знаю, что побуждало меня постоянно повторять его имя, но я это делала.

Мы много общались. Иногда, когда назавтра после свидания у нас обоих выпадал выходной, Витя забирал меня только к обеду, за что мы оба были ему бесконечно благодарны. Сколько бы времени мы ни проводили вместе нам этого было мало, и мы радовались каждой лишней минуте.

Время от времени Дима не выдерживал разлуки и приходил ко мне в медблок с мнимыми болячками. Он приходил с такими царапинами, которые я даже пластырем не заклеивала, но входя в медблок он громогласно заявлял, что пожаловал с тяжелой травмой. Он притягивал меня к себе и зарывался лицом в мои волосы, а я прижималась к его груди, и мне хотелось плакать от счастья. Мне казалось, что мое чувство так велико, что не вмещается во мне, и я сейчас лопну от переизбытка любви. Мы стояли так несколько минут, потом Дима целовал меня так, что земля уплывала из-под ног, и уходил. Глеб говорил, что уже наблюдал подобную картину у Борского и Иры, только их любовь печально закончилась после рождения Аллы. Они все еще вместе, но больше не любят друг друга. Теперь они просто топят друг в друге свое одиночество.

Постепенно я рассказала Диме всю свою жизнь, а он мне свою. Иногда мы не разговаривали, а тихо лежали в обнимку, задыхаясь от счастья. Нам вместе было хорошо и говорить и молчать. Если мы были вместе, то было совершенно все равно чем заняться, главное делать это вместе. Мне было так хорошо и спокойно, что иногда я даже забывала о том, что мы в тюрьме.

Так прошло полгода и наступило лето.

Мы с Димой лежали в постели и занимались нашим любимым делом — мечтали о том, что было бы если бы мы оказались на свободе. Было утро, и вчера Витя сказал, что заберет меня только к обеду, так как сегодня у нас с Димой выпал общий выходной. Я сидела верхом на Диме, потом легла на него и поджала под себя руки, а Дима гладил меня по спине.

— У меня никогда не было дома, дольше всего на одном месте я прожила в институтской общаге, почти семь лет, и то на летние каникулы мы с Наташкой уезжали к Олегу на дачу. Нет такого места куда бы меня тянуло, где я провела бы детство и так далее, ты понимаешь о чем я говорю? — Дима кивнул головой, — и сейчас очень странно осознавать, что я наконец-то обрела дом, но этот дом тюрьма.

— Тогда давай представим, что у нас есть свой дом. Ты хотела бы жить со мной, жучок?

— Конечно хотела бы. А каким будет наш дом, или это квартира?

— Я всегда хотел жить в своем доме, а ты?

— А я всегда хотела просто жить на одном месте и не переезжать с места на место каждые полгода. Но у нас был классный дом в Тбилиси, в грузинском стиле, с красной черепичной крышей и балконом с арабесками по всей окружности второго этажа. В моей комнате была кровать с балдахином, и там Гога читал мне грузинские сказки, — Дима прижал меня к себе и поцеловал в лоб, он всегда так делал, когда я упоминала Гогу, это помогало мне не расплакаться, — а еще там рядом был старинный монастырь, очень красивый. Вообще Грузия удивительная страна, там как будто сплелся восток и запад. Логичнее было бы, если бы у них был ислам, а не христианство, потому что многие обычаи там строгие, восточные. Вообще там классно, с одной стороны море, с другой горы и термальные источники, и все такое колоритное, и еще там очень вкусный чай. И все это на клочке одной небольшой страны. Скажи что мы когда-нибудь съездим туда?

— Конечно съездим малыш.

— Я иногда говорю полный бред, почему ты меня поддерживаешь?

— Потому что я люблю тебя. И ведь никто не знает, что будет завтра, мало ли власть переменится, и нас, адекватных, распустят по домам, тогда мы и правда когда-нибудь съездим в Грузию. Ты заставляешь меня мечтать, и с тобой я чувствую себя гораздо моложе.

— Ну ладно, тогда продолжаем веселиться. Так значит у нас будет свой дом?

— Да, хочу дом.

— Каким он будет? — я закрыла глаза и приготовилась смотреть на наш дом.

— Он недалеко от города, но рядом лес. Дом двухэтажный, из красного кирпича с деревянной верандой, на которой мы с тобой по вечерам пьем чай. В доме есть камин и большая кухня, ты готовишь там свои грузинские деликатесы, а я сижу с тобой, чищу картошку и режу лук, и разглагольствую о том, какие дерьмовые и никчемные наши политики, — Дима усмехнулся, — будешь любить меня такого?

— Я тебя любого буду любить, тем более если ты будешь чистить картошку и резать лук. А что еще там есть?

— Там есть собака, хочешь собаку?

— Хочу! Хочу! Большую и добрую, лабрадора, можно?

— Тебе все можно жучок. Ну вот, а на улице, возле дома ты сажаешь клумбы, и там так красиво, что все вокруг завидуют. А еще я посажу рядом с домом пихту, чтобы она напоминала тебе о Якутии. Она конечно не вырастет такой высокой как там, но тоже ничего, правда? — я кивнула головой, и Дима продолжил. — В нашей спальне огромная кровать, а в ванной мозаика на все стены с подводным миром, акулами и коралловыми рифами, что скажешь?

— Я уже хочу жить в этом доме. А еще там на кухне на стенах висят декоративные тарелки под хохлому и гжель, а на подоконниках стоят цветы, и в гостиной одна стена завешана нашими с тобой фотографиями. И еще над камином стоит наша коллекция ангелочков, нам будут их дарить друзья на новый год, и привозить из разных поездок.

— А детская есть в нашем доме?

Я молчала, а потом встала с Димы и оказалась в сидячем положении.

— Ты хочешь детей?

— Я уже очень старый, и давно попрощался с этой мечтой. Но мы ведь сейчас говорим обо всем несбыточном.

— Я думаю, что из меня получилась бы плохая мама. Я ведь и сама пожизненный ребенок. К тому же у меня не было нормального детства и юношества, и я понятия не имею каким все это должно быть. Я не знаю, что такое быть нормальным человеком, а малыш это очень ответственное дело, уж я об этом очень хорошо знаю.

— То есть если бы мы были на свободе, ты бы отказала мне?

— Не знаю, наверно нет, я тебе вообще ни в чем не могу отказать. Но я никогда всерьез не думала о детях. Хотя иногда Ира на меня так смотрит, как будто хочет обнять меня и обнюхивать, облизывать. Материнство это нечто животное, и иногда мне хочется это испытать, — я замолчала и внимательно посмотрела на Диму, — я думаю, что можно было бы обсудить варианты. С тобой мне ничего не страшно.

Вдруг мы услышали шум самолета. Я не знала, что кто-то улетал, или должен был прилететь. У тюрьмы был свой самолет, и я точно знала, что сейчас он стоит в ангаре, так как вчера вечером ко мне пришел пилот. У него была высокая температура и сильные хрипы в легких. Я побоялась, что это может быть началом пневмонии, и оставила его в медблоке на ночь, на капельницу.

— Это кто-то прилетел, у меня наш пилот в медблоке лежит, — сказала я настороженно.

— Не переживай малыш, все будет хорошо.

В «Енисей» крайне редко заглядывали гости, при мне тут такого вообще не случалось, а я пробыла в тюрьме уже чуть больше двух лет. Но я знала, что ничего хорошего такие визиты не предвещают, Ира рассказывала мне разное, Дима уже не рассказывал мне страшных историй. Мы услышали беготню в коридорах, потом окошко в двери открылось, и я услышала голос Вити.

— Рита! Одевайся и выходи. Очень быстро, как в детстве!

Не дожидаясь пока Витя закроет окошко, я вскочила с кровати, мне было все равно, что он может увидеть меня в неглиже. Как в детстве я за две секунды надела на себя штаны и футболку и постучала в дверь, я даже не поцеловала Диму на прощание.

— Что случилось? — спросила я Витю, — кто-то важный прилетел?

— Видимо да. Мы сами ничего не знаем, они явились без предупреждения.

Витя вел меня в мою камеру, я видела, как другие охранники разводят по камерам других заключенных, тех, кто сегодня уже были на рабочем месте или местах отдыха, всех вели назад. Ира нарезала круги по камере и нервно чесалась, она всегда так реагировала на неопределенность.

— Тебе Борский ничего не говорил, как я понимаю, — констатировала я.

— Нет. Ничего зараза не говорил, видимо там действительно что-то важное, — Ира остановилась и посмотрела на меня, — тебе Глеб тоже ничего не рассказывал? Он такой болтливый.

— Нет. Такой информацией я бы с тобой уж точно поделилась.

Мы просидели на диване еще с полчаса, потом услышали звук открывающихся замков всех камер и вышли в коридор.

— Все идем в актовый зал, построились, — сказал охранник, — и ведите себя прилично, тут важные шишки.

— А когда мы вели себя плохо? — спросила баба Нюра.

— Анна Тимофеевна, вашу дверь открыли по ошибке, возвращайтесь в камеру, — сказал другой охранник, просматривая список заключенных на планшете, — остальные пошли.

Нас привели в актовый зал, я была здесь всего два раза, в этом помещении все встречают новый год. Все потихоньку рассаживались, по сцене ходили два мужика в военной форме, на одном из них форма была не такая как у всех. Я не заметила как рядом со мной сел Дима, он положил руку мне на коленку, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

— Ты чего жучок? Это же я.

— Я не заметила, как ты подошел. Я почему-то очень переживаю.

— Что бы ни случилось, помни — я с тобой, хорошо?

— Хорошо Медведь.

Дима взял мою руку в свою огромную ладонь, и мне стало спокойнее. Когда он рядом, и держит меня за руку, то все не так уж и страшно. Я обратила внимание, что здесь не все заключенные нашей тюрьмы. Не было особо опасных, и некоторых снизу. Когда все заключенные сидели на местах, мужик в необычной военной форме взял микрофон.

— Дим, а почему у него такая форма?

— Это генеральская форма.

— Ну охренеть теперь.

И вот что поведал нам этот генерал. Всем, кто находился в актовом зале предложили поучаствовать в секретном научном проекте под названием «Феникс». Суть проекта состоит в том, чтобы попытаться выжить в условиях ядерной зимы[4]. Наступление ядерной войны неизбежно, неизвестно когда, но рано или поздно ей быть, и по мнению военных аналитиков она случится скорее рано, чем поздно. Наша задача это изучение последствий и выживание. Нам придется жить в Арктике, в условиях крайнего севера в течение десяти лет. У нас будут ресурсы для жизни, лаборатории и ученые. У каждого будет своя работа и обязанности. Для проекта уже построен научно-жилой комплекс на острове Комсомолец в архипелаге Северная Земля. Проект рассчитан на десять лет, но возможно все важные и нужны показатели будут получены уже через семь лет. И наконец самое важное — всех, кто будет участвовать в проекте по его окончании отпустят на свободу, дадут новые имена и даже некую материальную компенсацию. Мы станем невыездными, и раз в полгода будем проходить полиграф, но мы будем свободны. Генерал разрешил задавать вопросы, и они обрушились на него как пулеметный огонь. Вопросы были и глупые и по существу, он ответил на все без исключения, и даже шутил.

— А все не так плохо, и даже хорошо, — сказала я шепотом Диме, он смотрел на меня с улыбкой и надеждой.

— Скажи, что ты согласна, я тебя очень прошу, скажи, что ты поедешь.

— За тобой я поеду хоть на край света, наверное в Арктике он и находится. Так что снимай наволочку и пакуй пожитки дорогой, мы переезжаем!

Ира выглядела озадаченной и продолжала нарезать круги по камере.

— Что с тобой? — спросила я ее.

— Нет, я не поеду, — Ира говорила как будто сама с собой, — что я там делать буду одна? Нет, я останусь здесь, двадцать шесть лет это очень много. Я уже просидев здесь шестнадцать лет не знаю, как жить в нормальном мире, а через десять лет совсем одичаю. И к тому же я буду совсем бабкой, мне будет пятьдесят четыре года, кому я там буду нужна? — Ира остановилась и уставилась на меня, — здесь у меня хотя бы Илья есть, я знаю, что он останется на второй срок, потому что уже и сам отвык от нормальной жизни, мы это обсуждали. А там что? Нет, Рита, я не поеду.

Я смотрела на Иру и знала, что она совершит ошибку оставшись здесь. Я решила рассказать ей свой маленький секрет.

— Ира, сядь на диван и послушай меня, я сейчас скажу тебе одну очень важную вещь.

Ира удивилась моей решимости и послушно села на диван. Я села рядом с ней.

— Я не говорила тебе об этом раньше, так как не было смысла, и я хотела оградить тебя от лишних страданий. Короче, полгода назад у Борского были проблемы с компьютером, и я ему помогала. Ира, у него на рабочем столе висит фото девочки с черными вьющимися волосами и зелеными глазами. Ира, этой девочке лет четырнадцать, сколько сейчас и должно быть Алле. Глеб уезжает куда-то раз в сезон, куда он ездит я не знаю, потому что он мне не говорит, а он рассказывает мне почти все, ты сама знаешь, что он очень болтливый. Перед этими поездками Борский всегда приходит в медблок, и они там закрываются в кабинете, о чем они разговаривают я тоже не знаю. Ира, я уверена в том, что Борский знает где находится Алла, и через Глеба получает о ней информацию. Ты должна поехать, если хочешь увидеть свою дочь, и возможно быть с ней рядом.

Пока я все это говорила лицо Иры менялось, оно становилось все мрачнее и мрачнее. Когда я договорила она вскочила с дивана, подошла к двери и начала жать на кнопку вызова охранника.

— Вот тварь! Как он мог скрывать это от меня? Я ему яйца вырву! Я его ненавижу!

Я подошла к Ире и попыталась ее утихомирить.

— Он все правильно сделал, он хотел тебя оградить. Он сделал это для тебя, а не против тебя.

Ира уставилась на меня, из ее глаз летели искры. В этот момент открылось окошко.

— Чё надо? — спросил запыхавшийся охранник.

— Мне надо к Борскому, немедленно! — сказала Ира.

— Ага, а мне надо кого-нибудь трахнуть. Тоже немедленно! Сидите и не рыпайтесь пока делегация не улетит, потом отведу.

Он закрыл окошко не дожидаясь того, что скажет Ира и убежал. Мы слышали как все носятся по коридорам. Ира со злостью ударила кулаком в дверь и зарыдала.

— Ир, успокойся, что толку сейчас поднимать скандалы? — я обнимала ее и гладила по спине, — зато теперь у тебя есть шанс познакомиться с Аллой. Ну не плачь, не все так плохо, и даже хорошо, не плачь.

— Ты не понимаешь. Она думает, что я ее бросила, выбросила как ненужную вещь и забыла как страшный сон! Но это не так! Она снится мне каждый день, четырнадцать лет каждый день я думаю о ней, и никогда, никогда я о ней не забывала. Я о ней даже молюсь, хотя я не верю в твоего бога. Невозможно перестать быть матерью только потому, что твоего ребенка нет с тобой, этому нельзя разучиться, даже если твой ребенок умер, ты всегда остаешься матерью, до самой своей смерти. Я тысячу раз за нее умру, а она считает, что я ее бросила!

— Ты же не знаешь, как там все на деле есть. Это вообще лишь мои предположения, вдруг на том фото и не она, а с Глебом у Борского совсем другие дела. Я отчасти еще поэтому не говорила, это только мои домыслы.

— Нет, это она, я уверена. Илья иногда напьется, и давай мечтать о том, как он ее в зоопарк поведет, или на выпускной в школе, замуж будет выдавать. И все эти мечты соответствуют ее возрасту, я это сама уже давно заподозрила, и информацию умею из людей вытягивать, ты же знаешь. Так что иной раз, по пьяни он может ляпнуть какую-нибудь мелочь. Из всех этих мелочей и выходит, что он все знает о моей девочке.

Ира успокоилась и села на кровать. Мы еще долго разговаривали, и пришли к выводу, что им нужно просто поговорить обо всем этом, когда генерал со своей свитой улетит. А улетел он поздно, в девять вечера мы услышали гул взлетающего самолета. Чуть позже за Ирой пришел охранник, Борский сам ее позвал.

Ира ушла, и я осталась наедине со своими мыслями. Теперь все эти мечты, которые мы с Димой нагородили, могут исполниться. Я впервые задумалась о том, что у меня может быть реальная семья. У меня может быть двухэтажный дом с клумбами, пихтой и лабрадором, тарелками под хохлому и камином, и коллекцией ангелочков на нем, мозаикой с акулами в ванной, и даже возможно с детской. Мне так захотелось обнять Диму и сказать ему, что мы все переживем. Крайний север — страшно и опасно, иначе туда не посылали бы тех, кто уже имеет настоящие могилы на настоящих кладбищах, кого уже похоронили, а значит никто и не расстроится, если мы вдруг погибнем «при исполнении». Без сомнений будет тяжело, и десять лет это много, но мы будем вместе, а значит, все переживем.

Было уже очень поздно, а Иры все не было, и я легла спать так и не дождавшись ее. Утром мы встретились в столовой, Ира вся сияла.

— Мы едем, — сказала она шепотом, — мы оба едем, я тебе вечером все расскажу.

— Оба едем? У вас что мир-дружба-жвачка?

— Угу.

— Ты же ему только вчера грозилась яйца вырвать?

— Я решила, что они мне еще пригодятся.

Оба едем? А кто же здесь останется тюрьмой управлять? Ира молча уплетала за обе щеки, и даже не думала продолжать разговор. Ладно, выспрошу что-нибудь у Глеба. А Глеб был грустный и молчаливый.

— Что за грусть-печаль? — спросила я его.

— То, что вы все уезжаете радость только для вас, а для меня сплошное расстройство. Вот ты сейчас уедешь, бросишь меня тут одного, как же тут веселиться?

— Ты так уверен, что я уеду? А может я решу остаться здесь?

— Тогда ты будешь самой глупой девочкой, которую я когда-либо встречал. Сегодня будут формировать списки тех, кто согласился ехать. Я могу тебе сказать с полной уверенностью, что будут и те, кто откажутся, и ими будут наши старожилы, которые прожили здесь по двадцать-тридцать лет и более. Все эти люди уже адаптировались к местной жизни. За эти годы многое изменилось, появились компьютерные технологии, телефоны, интернет и бог знает что еще. Выйти сейчас из тюрьмы равносильно тому, что попасть в будущее, а это страшно и тяжело. Но ты здесь недавно, думаю что все, кто пробыл здесь не более десяти лет даже думать не будут.

День прошел сумбурно. Несмотря на то, что списки покидающих «Енисей» еще не были составлены, начали прибывать небольшие группы людей для обследования. Мы с Глебом должны были закрыть все медицинские карты и написать заключения. Я надеялась, что сегодня придет и Дима, и мы сможем хотя бы немного обсудить все это. Генерал дал нам время для обдумываний, составления списков, сборов и всего прочего две недели. Я не успела толком расспросить Глеба обо всем, так как начали поступать люди. Но он успел мне сказать, что многие останутся при своих должностях, а я вообще буду заведовать медблоком на новом месте, так как там много новейших технологических разработок, а я и врач и программист в одном лице, так что с компьютерными технологиями разберусь. К тому же здесь я заслужила доверие, и уже знаю всех заключенных, клиническую картину каждого и прочее.

Вечером Борский принес списки. Всего переезжал 51 человек, здесь оставалось 16 особо опасных заключенных и 17 снизу, все кто жил наверху переезжали.

— Илья Николаевич, можно вас немного расспросить? — пристала я к Борскому.

— Что ты хочешь узнать?

— Вы с нами уезжаете?

— Да. Буду руководить всеми вами. Спроси у Иры, она тебе расскажет, а мне сейчас некогда.

Я последовала его совету. И вот что мне рассказала Ира. Как только Аллу передали в детский дом, Борский нашел для нее приемную семью которой доверял, и они ее удочерили. Эти люди тоже были военными, и были знакомыми Борского. Каждый месяц он переводил им крупную сумму денег, чтобы она ни в чем не нуждалась. Алла со своими приемными родителями живет в Красноярске, и Глеб действительно ездит к ним четыре раза в год, об этом Борский сразу договорился с приемной семьей. Почему этим человеком был именно Глеб? Потому что с Борским они были друзьями, но главное, потому что Глеб был врачом, а у Аллы было редкое генетическое заболевание, и он следил за ее здоровьем и лечением.

Борский знал, что планируется какой-то секретный научный проект, но сути его не знал, и того условия, что всех нас потом отпустят на свободу тоже. Теперь, когда появился шанс для Иры выйти на свободу, он хочет им воспользоваться, и проследить лично, что Ира не натворит делов за эти десять лет, не попытается сбежать, и не будет устраивать заговоров и революций. Генерал сам предложил ему поучаствовать в проекте, так как всех заключенных он знает как облупленных, знает наши плюсы и минусы, навыки и способности каждого, и кто на что горазд. За это ему посулил небывалые привилегии по окончании проекта. А начальником тюрьмы станет Глеб.

Еще Ира сообщила замечательную для меня новость, в научно-исследовательском центре «Феникс», в котором мы будем жить, есть семейный сектор, и всем парочкам, которым Борский разрешал здесь свидания, при желании разрешат жить все эти десять лет вместе.

— Он и мне предложил жить с ним, — сказала Ира, глядя в потолок, — знаешь, мне даже кажется, что у меня снова появились к нему чувства. Если он вернет мне мою дочь, то я могу и влюбиться в него по второму кругу.

— Ну и слава богу, я очень рада, что ты поедешь, и что вы с Борским будете вместе.

— Он даже предложил мне пожениться, когда у меня будут новые документы.

— И вы поженитесь?

— Наверно. Нас слишком многое связывает. К сожалению больше плохого, чем хорошего, но все эти потрясения сближают. К тому же он знает меня, знает всю мою подноготную, и все равно любит меня. Мы с ним так долго вместе, и все эти годы прошли здесь. Мы оба уже не знаем, как жить в нормальном мире, и это сближает нас еще сильнее, поодиночке мы бы не смогли вернуться в люди.

Следующим утром прием переезжающих продолжался. Днем пришел Дима, и я шепнула ему на ушко о семейном секторе. Дима был так рад, что схватил меня на руки и закружил, невзирая на охранников.

Через два дня у нас было очередное свидание, и мы наконец могли все спокойно обсудить. Когда я пришла к нему в камеру Дима был задумчивый и тихий, и даже не шутил.

— Что с тобой Медведь? — спросила я, забравшись к нему на колени.

Дима смотрел на меня, и как будто не хотел озвучивать свои мысли. Я чувствовала, что его что-то гнетет, и ему очень больно.

— Димочка, золотой мой, хороший, любимый, ненаглядный, самый лучший, скажи мне что случилось, а то я сейчас умру от незнания. Скажи, чем тебе помочь, я все для тебя сделаю.

Дима улыбнулся, и прижал меня к себе, потом тяжело вздохнул.

— Я много думал эти дни, и пришел к выводу, что я не имею права держать тебя возле себя. Мы ведь никогда не думали, что выйдем отсюда, а теперь это возможно. Когда проект закончится мне будет пятьдесят восемь лет, а тебе всего тридцать шесть. Ты будешь еще молода, и всегда будешь красива. Ты встретишь мужика помоложе, и того, кто сможет дать тебе стабильное будущее, и не будет иметь такого прошлого как я. Я буду старый и никчемный, я умею воевать и воровать, и больнее ничего. Я не представляю себе жизни на свободе, а ты встретишь хорошего мужика, и у тебя обязательно будут дети. Я не имею права отнимать у тебя жизнь и нормальное будущее.

— Дима, что ты несешь?! — перебила я его, — замолчи! Я не хочу слышать всего этого. Ты вообще думаешь, что говоришь? Я не смогу без тебя жить, и главное — не хочу. Как ты вообще можешь даже думать об этом?!

— Я думаю о тебе и твоем будущем.

— Нет, я не согласна с этим, я тогда вообще никуда не поеду. Ты что не понимаешь? Я не хочу жить без тебя! Мне не нужно будущее без тебя! Не нужна свобода без тебя! Мне ничего не нужно без тебя! — слезы ручьем хлынули из моих глаз, и у Димы внутри все сжалось.

— Только не плачь, малыш, пожалуйста, — Дима укачивал меня на руках как ребенка, а я вцепилась в него мертвой хваткой, как когда-то в Гогу, когда он решился уйти, — что мне сделать, чтобы ты перестала плакать?

— Выбросить эту чушь из головы! Больше никогда не говорить, что ты хочешь меня бросить, и никогда меня не бросать.

— Я и не хочу тебя бросать, и я сам умру без тебя. Но для тебя так будет лучше.

— Нет, мне не может быть лучше без тебя, как же ты не понимаешь? Дима я никуда не поеду, если ты не пообещаешь мне выкинуть из головы эти мысли.

Дима вытирал мои слезы и молчал.

— Ты меня слышишь? Пообещай мне!

Я почувствовала, что та ниточка, которая связывала его истинные желания и то, что ему казалось правильным поступком оборвалась, и вперед выступило желание быть со мной до последней секунды, и никогда не расставаться.

— Хорошо, я обещаю.

— А теперь пообещай, что никогда меня не бросишь.

— Я никогда тебя не брошу. Обещаю.

— Дом, собака, камин, акулы в ванной и даже детская, я согласна — у нас будут дети. Я на все согласна, но только с тобой. Скажи еще раз.

— Обещаю.

Часть третья

«Феникс»

12

Мы с Ирой сидели на диване в ожидании когда откроют дверь. Весь наш багаж уместился в небольшие сумки, которые нам выдали для переезда. Внутри у меня было волнение и страх, мы отправлялись в неизвестность, но в конце этого тоннеля был виден свет. Ира была само спокойствие, она держала меня за руку, и это меня немного успокаивало.

Сегодня улетала первая группа. В нее входили почти все, кто жил наверху, так как все мы были ценными кадрами на новом месте. Я заведовала медблоком. Ира по образованию была ботаником, и даже несколько лет работала в каком-то НИИ, и теперь входила в группу ученых как младший специалист. Дима был в группе инженеров. Борский руководил всеми заключенными, но теперь он не был самым главным, и его власть была ограничена.

Мы услышали рев садящегося самолета, через некоторое время двери почти всех наших камер открылись. Только баба Нюра оставалась в «Енисее».

— Ну вот и все малой, — сказала Ира, вставая с дивана, — нас ждет новая жизнь, пойдем.

Мы взяли свои сумки и вышли из камеры. В коридоре, перед дверью на улицу охранники всем выдавали утепленные куртки и шапки.

— Ну что жучок, тебе тепло? — услышала я голос Димы позади себя.

Я обернулась и увидела его в застегнутой под горло куртке и накинутом на голову капюшоне. Он напялил на себя даже лыжную шапку и перчатки.

— Ты похож на снежного человека, — с улыбкой сказала я, — и ты зря полностью оделся, ты упаришься.

— Да я уже упарился, — сказал Дима, снимая шапку и перчатки.

Во главе нашей колонны был Борский, замыкал ее Витя, он тоже уезжал с нами. Так как на данный момент в тюрьме оставалось совсем мало народу, то и половина персонала переезжала с нами, им так же были предложены особые условия, и многие согласились. На улице было тепло, июнь как-никак, было аж двадцать градусов. Это был последний теплый день в моей жизни.

Самолет был небольшой, я на таких никогда не летала. Было по два кресла в два ряда, кресла были похожи на сиденья маршрутки, причем не первой свежести, обтянутые синей материей, на которой местами виднелись латки, а кое-где и дыры. Ну ладно, спасибо хоть не на полу сидеть. Нам разрешили сесть по своему желанию, и Дима тут же плюхнулся рядом со мной. Я, зная то, что он конечно полетит со мной села на кресло в первом ряду, так как впереди было достаточно места, куда поместились бы Димины ноги. Всего было тридцать человек, десять из которых были охранниками, они сидели через ряд.

Командовал нашим полетом незнакомый мне мужик. Он был очень неприятный, невысокого роста и коренастый, лысый, но с казацкими усами, которые были желтые с одной стороны, видимо от никотина. Зубы его тоже были желтые там, где не были черными. У мужика была явно бандитская рожа, а глубокая впадина на переносице говорила о давно сломанном носе. Мужик постоянно матерился и сплевывал прямо на пол салона самолета. Так как мы с Димой сидели в первом ряду он стоял рядом с нами, а потом и летел на откидном кресле прямо напротив Димы.

— Ну что, отбросы, все расселись? — спросил он стоя посреди прохода, когда дверь самолета закрыли. — Я ваш почтальон, а вы мои посылки. Сидим и не рыпаемся. В туалет никто не ходит, нам лететь всего два с половиной часа. Если вдруг станет плохо, в подлокотнике каждого кресла есть блевательные пакеты. Если пакет не помогает — ваши проблемы. Никто не встает с кресла, ни под каким предлогом, а если найдется отважный мудила, то получит вот этим, — он вынул из кобуры на поясе под курткой большой длинный нож с зазубринами на противоположном конце лезвия.

— У нас на борту есть врач, если кому-то станет плохо, — сказал Борский.

— Папаша, слушай сюда, — ответил мужик, — не у вас на борту, а у меня, это мое такси, и сейчас командир тут не ты, а я. Если тебя что-то не устраивает, то вали нахрен из моего самолета, усек? — Борский промолчал, я видела, как Ира впилась ему ногтями в руку, так как они сидели рядом с нами с другой стороны прохода. — Еще раз для особо тупых — никто не встает! Если кто-то из вас решит сдохнуть в пути, то он сдохнет в своем кресле. Хотите ссать, ссыте в штаны, жрать будете на месте, пить тоже. Все сидят и не пикаю! Погнали, капитан! — он звучно похлопал ладонью по двери в кабину пилота.

Я сидела возле окна, и прижалась к Диминому плечу, мне хотелось отгородиться от этого мерзкого мужика. Дима почувствовал это, он перекинул через меня руку и обнял за плечо.

— Тут вам не дом свиданий, — крикнул мужик, нагнувшись близко ко мне и брызгая слюной прямо мне в лицо, — на месте будете обниматься, можете хоть пошпилиться на льдине, а моржи будут вам аплодировать, — он усмехнулся собственной шутке и отодвинулся от меня.

Дима убрал с меня руку, но я увидела как его ладонь сжалась в кулак.

— Спокойно, пожалуйста, — тихо сказала я, — не дай бог нас оставят здесь из-за этого, потерпи.

Дима закрыл глаза и выдохнул. Его кулак медленно разжался. Мне стало жарко, и я расстегнула куртку, но снять ее мне не дал наш злобный надзиратель.

— Никто не раздевается! — рявкнул он на меня, и я тут же оставила попытки снять куртку. — Привыкай к этой тужурке, ты на крайний север летишь, там холодно как в пизде у Снегурочки. Щас взлетим и в салоне станет холодно, — уже более спокойным тоном добавил он.

Самолет заревел мотором и покатил по взлетной полосе. Когда мы взлетели, я с интересом смотрела в окно. Вид открывался на зеленые леса, а когда мы взлетели выше я увидела реку Енисей, она раскинулась во всем своем величии. Небо было чистое и безоблачное, и мне вдруг стало страшно. Я четко осознала то, что мы летим в неизвестность. Я всегда боялась перемен и была консервативной. Я привыкла к тюремной жизни, и в общем-то жизнь эта была очень даже ничего. Я довольно быстро приспособилась к ограниченному пространству и действиям, возможно мне в этом помог мой моральный ступор, но даже в то время когда мы с Димой еще не были вместе моя жизнь казалась мне вполне приемлемой. А уж когда в моей жизни появился Дима, то она вообще показалась мне малиной, хотя Ира все время меня предостерегала.

Человек вообще самый большой приспособленец. Наша сила в нашем разуме. Возможно после атомной войны и выживут крысы и тараканы, но среди них однозначно затиснется и пара-тройка людей. Может быть наше физическое тело не так хорошо приспособлено к экстремальным условиям, но разум точно приспособлен. Люди выживают в жутких, нечеловеческих условиях, и спустя какое-то время смиряются с тем, что есть, а потом начинают подстраиваться под внешние условия, приспосабливаются к ним, и спустя уже месяц налаживают свой быт и темп жизни. Человек очень гибкое существо, и я думаю, может подстроиться вообще под любые психологические условия. Мне было страшно лететь в Арктику, но я знала, что я приспособлюсь к новым условиям, и уже через месяц станция «Феникс» станет моим полноценным домом, тем более со мной будет Дима. Ради того чтобы прийти вечером домой, лечь к нему в постель, обнять и прижаться щекой к его мохнатой груди я переживу что угодно, и буду переживать каждый день и изо дня в день.

Когда мы подлетали к острову Комсомолец я снова с интересом уставилась в окно. Сейчас льды отступили от берега, и он четко вырисовывался на фоне устрашающего почти черного цвета Северного Ледовитого океана. Большая часть острова все же была покрыта ледником круглый год, именно в этой части и располагался научно-исследовательский центр «Феникс». Ближе к берегу почва была серо-бурого цвета, каменистая и безжизненная. Само здание станции с воздуха напоминало гигантского металлического паука, был большой круглый центр, от него в разные стороны расходились шесть лап, на концах которых так же были круглые помещения.

Наш доберман не обманул, на острове было холодно, минус четыре градуса. Ветер чуть не сбил меня с ног, как только я сошла с самолета, хорошо Дима успел подхватить меня под руку.

— Ты чего, жучок, решила поцеловать свободную землю? — с улыбкой сказал Дима.

Я даже не скривила обиженную гримасу, хотя всегда так делала, когда Дима стебался надо мной. От ветра у меня перехватило дыхание, и я чуть не задохнулась. Дима увидел это и развернул меня спиной к ветру, тогда я смогла дышать свободно.

Я огляделась вокруг — бескрайняя снежная пустыня. Нас встречал наш новый великий начальник. Им был мужчина тридцати пяти лет, одетый в какой-то костюм серебристого цвета, и напоминало его одеяние обычный легкий спортивный костюм. Звали его Миша. Я решила, что он морж или сверхчеловек раз ему не холодно в этих тоненьких портках, но вопросов задавать не стала.

Он привел нас в здание станции и провел в большой зал. Там мы все расселись, и он рассказал нам о самой станции, местном климате, правилах поведения и задачах. Я слушала его открыв рот, мне казалось, что я попала на другую планету. Эта станция была и научной, и исследовательской, и экспериментальной одновременно. Вообще эта станция была первой в своем роде, подобных ей в мире больше не существует. Станция была разделена на шесть секторов: жилой, лабораторию, технический, два био сектора — растения и животные и научный сектор. В центре была администрация. Научный сектор представлял для меня самый большой интерес, там разрабатывались совершенно новые технологии разных направлений, и медицинские, и технические, и информационные. Но в полный экстаз меня вводили нанотехнологии. Вся эта огромная станция была построена из совершенно новых очень легких, и в то же время сверхпрочных материалов. На станции не было ни электричества, ни отопления, ни даже привычной нам канализации, но при этом станция была самой передовой и технологичной, потому что в качестве всего вышеперечисленного выступали нанотехнологии и технологии совершенно новые, ранее неизвестные человечеству. Всего на станции было 308 человек, включая 87 наших.

Нас также ознакомили с местным климатом и провели технику безопасности. Сейчас на острове царил полярный день, который начинался здесь с середины апреля, а с конца сентября начнется полярная ночь. В этих условиях трудно соблюдать обычный режим, поэтому на станции было четкое круглогодичное расписание. Климат здесь арктический, и температура редко поднимается выше нуля, такое бывает лишь летом, но и тогда температура в основном минусовая, самый жаркий месяц июль, тогда температура может подняться до четырех-шести градусов тепла. Зимой средняя температура минус двадцать пять-тридцать градусов. Но страшнее и опаснее всего здесь штормовые ветры, которые дуют со скоростью сорок метров в секунду.

Здесь не тюрьма, и отныне передвигаться мы будем свободно. У каждого будет работа в соответствии с его навыками, и так же доступ в различные сектора. Здесь не было ни лазерного, ни какого-либо другого забора, но это было и не нужно, сбежать со станции это верная смерть. На материк можно было попасть только по воздуху или воде. Зимой льдами покрывался весь архипелаг Северная Земля, и льды соединяли все острова. Но материка льды не достигали. За последние пару десятков лет климат на всей нашей планете сильно изменился, еще двадцать лет назад льды достигали материка, но сейчас, в связи с глобальным потеплением нет. К тому же дисциплина была строгой, здесь не давали шанса оправдаться, и при первом же, даже мелком нарушении местного свода законов отправляли назад в «Енисей».

— Учи наизусть местный кодекс, и не смей его преступать, — говорила я Диме.

— Ну да, буян тут я, ты у меня очень послушная девочка.

После беседы нас отвели в жилой сектор и показали каждому свои новые жилища. Жилой сектор был первой левой лапой железного паука нашей станции. Он делился на три секции: женская, мужская и семейная. В замыкающей круглой части лапы была размещена столовая.

Мы с Димой застыли войдя в нашу комнату. Она была довольно большой, примерно такого же размера, что и наши камеры наверху в тюрьме. Если камеры в «Енисее» были больше похожи на обычные жилые комнаты, то тут все было совершенно иначе. Было ощущение, что мы попали на космический корабль из фантастического фильма о будущем. Комната была в стиле хай-тек, мне этот стиль не нравился, я была согласна с теми, кто говорил, что люди начали делать ремонт, потом устали от него, бросили наполовину недоделанным и сказали «хай так и будет».

Преобладали бежевые и серебристые цвета, хром и металл, даже постельное белье было светло-серого цвета. Прямо напротив входной двери было окно, оно напоминало мне окно в поезде, оно было таким же обтекаемым по углам и сделано из сплошного куска стекла, окно не открывалось. Позже я узнала, что материал, из которого сделано окно совсем даже не стекло и не пластик, а какая-то новая технология, это окно невозможно разбить, оно не пропускает холод, и всегда поддерживает температуру внутри помещения. Если прикоснуться к стеклу, даже когда на улице минус сорок, оно будет теплым. Справа на стене был вделан небольшой пульт управления, можно было выставить фон, вид из окна, фон был разный, и закат на море с пальмами, и снежные горы, и залитые солнцем поля, и горные реки, были даже темы космоса. Также стекло можно было засветлить или затемнить, эта функция сильно помогала во время полярных дней и ночей, которые длились здесь примерно по четыре-пять месяцев.

С правой стороны от входной двери вся стена представляла собой встроенный шкаф. Вид он имел конечно фантастический и был светло-серого цвета с хромированными ручками на многочисленных дверцах. Внутри этого гигантского шкафа была вся наша жизнь. Когда я открыла первую попавшуюся дверцу, то услышала голос, который исходил из динамика вмонтированного в основание шкафа сверху, он располагался по центру.

— Вас приветствует электронный помощник. Меня зовут Гриша, и я познакомлю вас со всем оснащением хозяйственного отсека. Я постараюсь ответить на все ваши вопросы.

— О как, — сказала я, глядя на Диму, — значит хозяйственный отсек, а я все шкаф, да шкаф.

— Вы можете называть это шкафом, я внесу этот термин применительно к хозяйственному отсеку.

— Гриша, а ты живой или искусственный? — спросил Дима.

— Я являюсь искусственным интеллектом.

— Охренеть, — тихо сказал Дима.

— Прошу прощения Дмитрий, не мог бы ты перефразировать? Мой словарный запас ограничен, но он пополняется с лексиконом моих хозяев.

— Это значит, что я удивлен. Готовь блокнот побольше, твой словарный запас очень сильно пополнится.

— Благодарю за совет, но я компьютер, и не делаю записей, поэтому блокнот мне не понадобится.

— Это был сарказм. Ты знаешь, что это такое? — с улыбкой спросил Дима.

— Сарказм — это язвительная насмешка, едкая ирония.

— Дима прекрати, он же робот.

— Да ты шутишь?! Это же бескрайнее поле для стеба.

— Ладно, я поняла, что это бесполезно. Гриша, скажи, откуда ты знаешь как нас зовут? Или ты знаешь как зовут только одного из нас?

— Тебя зовут Маргарита, но тебе не нравится, когда тебя называют полным именем, и предпочитаешь обращение Рита. Я знаю не только ваши имена, но и многие другие данные, так как в меня были закачаны досье вас обоих. Вы можете дополнить эти данные любыми другими, и я буду создавать для вас комфортную обстановку.

— Какие например данные?

— Комфортную температуру воздуха и воды, любимую музыку, фильмы, книги. Также цветовую гамму, я могу поменять цвет стен и мебели в комнате. Я могу отрегулировать освещение и управлять окном. Также я могу дистанционно использовать всю бытовую технику находящуюся в комнате, например, сварить кофе или поджарить тосты, включить массажер встроенный в матрас кровати, и многое другое.

— Охренеть, — сказал Дима, — а где здесь кофеварка?

— Ты удивлен, я понял, ха-ха-ха, — Гриша засмеялся неестественным смехом, — Открой самую последнюю дверцу со стороны окна.

Эта дверца была самой большой и широкой. Мы с Димой с любопытством рванули к ней. Когда Дима открыл ее, то перед нами показалась маленькая кухня. Был стеллаж со встроенной в него различной бытовой техникой: кофеваркой, каким-то другим прибором, назначения которого я не знала, было много всяких странных конструкций похожих на поднос на ножке. Там же была некоторая посуда, несколько тарелок, чашки и приборы. Я взяла чашку в руку, для меня она была маленькой, Гога еще в Грузии приучил меня к ведерным чашками, все остальные казались мне мензурками.

— А чашка-то маловата будет, — сказала я, вертя одну из них в руке.

— Это можно исправить, — отозвался Гриша, — открой соседнюю дверцу, ту, что сверху.

Я последовала его указаниям. За дверцей было пусто, и из задней стенки виднелся непонятный выступ. Я смотрела на пустоту этого ящика, и не могла сообразить, что мне делать дальше.

— Посмотри на чашку, — сказал Гриша, — сбоку, с левой стороны ты увидишь небольшую впадину.

— Ага, вижу, что дальше?

— Прислони эту впадину к выступу на стенке той секции, что ты открыла.

Я послушно выполнила указание робота. Как только пазы сошлись этот выступ зашевелился, и из него вылез как бы зажим, он обхватил чашку сверху, и я убрала руку, теперь чашка висела самостоятельно.

— Какого объема тебе нужна чашка? — спросил Гриша.

— Пол-литровая была бы в самый раз.

— Задача ясна. Выполняю.

И тут что-то загудело и чашка начала раздуваться в размере, это продолжалось буквально десять секунд.

— Я могу изменить форму и цвет чашки, сделать это?

Я стояла с выпученными глазами, все мои слова застряли где-то в горле от увиденного. Я почувствовала себя полной дикаркой, которая впервые увидела электрическую лампочку. В это время Дима уже совал в волшебную секцию другую чашку, и тоже увеличивал ее.

— Можешь подписать чашку? — спросил Дима, — а то вдруг я перепутаю, и случайно возьму не свою.

— Да. Что мне написать на чашке?

— Напиши на одной Рита, а на другой Дима.

— Ага, значит твой член у меня во рту, или твой язык у меня между ног это ничего, а пить из одной чашки это уже фу и гадость? — с улыбкой спросила я, отойдя от первого шока.

— В слизистой и секрете половых органов и ротовой полости схожая микрофлора, хотя и живут разные бактерии, поэтому при оральном сексе высока вероятность заражения различными инфекциями, в том числе и инфекциями передающимися половым путем, — прокомментировал Гриша, в то время как на моей новой чашке начали появляться буквы составляющие мое имя.

— Я в курсе Григорий, я врач, так что не умничай.

— Я могу поддерживать беседу, как я делаю это сейчас, а могу отвечать лишь на вопросы и команды, для этого меня нужно перепрограммировать, вы можете сделать это самостоятельно, без чужой помощи.

— Тебя ведь можно просто прервать во время твоих комментариев? — спросил Дима.

— Да.

— Тогда пока оставим все как есть, ты для нас чудо техники, и пока не надоешь, можешь болтать сколько влезет. Да жучок?

— Пусть болтает.

— Дмитрий, здесь не может быть насекомых.

— Есть тут один, — сказал Дима с улыбкой обнимая мня, — так я называю Риту, так что запомни.

— Ладно, все это весело и интересно, но давайте лучше делом займемся, — сказала я, — Гриша, мне холодно, скажи, как можно включить обогреватель, или здесь другая система?

— Открой третий ящик слева.

Я последовала указаниям. Ящик был довольно большой, примерно мне по пояс. В нем лежали какие-то брусочки размером со спичечный коробок, на полке выше лежали металлические пластины.

— Это еще что за херня? — сказала я, взяв в руку один брусочек, он был практически невесомым, — Гриша, ты знаешь слово чертовщина?

— Знаю, а слово херня нет.

— Ну вот это синоним. Так что это за херня?

— Возьми один брусок и положи его на пластину, что лежат сверху.

Как только я это сделала брусочек начал сиять, он стал темно-красного цвета, и от него повеяло теплом.

— Охренеть! — сказала я, сжимая в руке теплый брусочек.

— Вероятно это слово вы часто используете, я могу также внести его и в свой лексикон, чтобы вам было максимально комфортно со мной общаться.

Дима засмеялся.

— Конечно вноси, через пару недель вообще будем по фене ботать!

— А это выражение я знаю. Ты предпочитаешь общаться на жаргоне?

— Дима прекрати, — со смехом сказала я, — потом постебешься над ним, давай сначала во всем разберемся. Гриша, эта херня уже становится горячей, скажи, я могу ее поставить куда-нибудь? Ничего не загорится, если я это сделаю?

— Эта херня называется термоблок. Оглядись, по периметру всей комнаты стоят специальные подставки черного цвета.

— Ага, я вижу, на подставку можно поставить, да?

— Да, эти подставки предназначены специально для термоблоков. Если вдруг термоблок сойдет с подставки, а вы не заметите, то я сообщу об этом. На подставке есть ручной регулятор температуры.

— А сколько их нужно чтобы было тепло, градусов двадцать пять?

— Два термоблока.

— И на какое время его хватает?

— Одного термоблока хватает на полгода. Вы имеете запас на все десять лет жизни здесь.

Я положила на металлическую пластину еще один термоблок и поставила его на подставку.

— Гриша, давай, рассказывай, что тут в остальных отсеках, — сказала я, открывая все дверцы подряд.

— Я рекомендовал бы заняться этим позже. На станции есть расписание, и через пять минут начинается обед.

— А где можно посмотреть это расписание?

— Оно весит на входной двери.

Я не заметила его сразу. На двери висел небольшой ящик, в нем было расписание работ различных отделов станции, карта самой станции, и самое главное — свод законов.

— Хорошо Гриша, спасибо за подсказку. Дима пошли мыть руки, наверное ванная там.

Слева от окна была дверь, за ней действительно оказался санузел. Он был небольшим, справа две раковины и унитаз, дальше стиральная машина, слева ванна, между ними огромное зеркало во всю стену. Я посмотрела на раковину, мыла не было, вообще ничего не было.

— Гриша, ты меня здесь слышишь?

— Да Рита, — послышался голос из динамика над дверью в ванной.

— Здесь есть мыло и полотенца?

— Прикоснись полной ладонью к зеркалу прямо по центру, и слегка нажми.

Первая моя мысль была о том, что на зеркале останется пятно от ладони, но я все же выполнила указание. Как только я коснулась зеркала, вся стена ушла вглубь и развернулась на сто восемьдесят градусов, теперь передо мной был огромный стеллаж со всякими шампунями, мылом, зубной пастой и прочим, а также полотенцами и махровыми халатами. Пока я мыла руки Дима не стесняясь моего присутствия справлял малую нужду.

— Ну вот тебе и семейная жизнь, — заметила я, — теперь и писать будем друг при друге.

— По статистике семейные пары, — начал было Гриша.

— Спасибо Гриша, — прервала я его комментарий, — сегодня я ничего не хочу знать о статистике семейных пар.

— Хорошо, замолкаю.

Когда зеркальная стена развернулась назад, я обратила внимание на само зеркало, следа ладони на нем не осталось, и я решила, что это тоже какая-то новая технология. Я не стала спрашивать об этом у Гриши, так как мне очень хотелось есть.

Пока мы были в ванной в комнате стало ощутимо теплее, и я даже разделась. Здесь нам разрешали не носить форму, и поэтому я осталась в своей обычной одежде — свитере и джинсах. Дима тоже снял с себя десять кофт и утепленный комбинезон, которые нас обязали одеть перед полетом.

— Ну что, пошли на обед жучок?

— Приятного аппетита, — послышался Гришин голос.

— Спасибо Гриша, — сказала я, и мы вышли в коридор.

Было непривычно то, что дверь не была на замке, и мы могли свободно выйти и передвигаться по станции. Столовая тоже была в стиле хай-тек, с металлическими столами и стульями. Сама столовая была организована так же как и все столовые, линия раздачи, далее столы и стулья. Зоны отдыха здесь не было. Да и к чему она здесь? Теперь мы могли ходить друг к другу в гости. Еда была вкусной и ароматной, я даже не заметила подвоха. Мы с Димой набрали себе всего и направились в зал. Я увидела Иру с Борским и подошла к ним.

— К вам можно? — спросила я, растерянно глядя на Борского.

— Можно, — ответил тот.

— Ну как вам мир будущего? — спросила Ира.

— У нас в комнате есть Гриша, — сказала я.

— У нас тоже, Илья уже нашел с ним общий язык.

— А Дима застебет беднягу Григория, от него даже робот повесится!

Мне было непривычно сидеть с Борским за одним столом, и я чувствовала себя неуютно. Мне хотелось поскорее поесть и вернуться в свою комнату, продолжить разбирать все эти новомодные штучки. Дима же чувствовал себя вполне свободно, они с Борским обсуждали Гришу, а потом перешли на искусственный интеллект в целом.

Когда мы вернулись в комнату я начала разбираться с тем, что за непонятные мне приспособления были в отсеке с кухней. Я вытащила все это на стол стоящий рядом с окном.

— Гриша, рассказывай, что все это за херня, и для чего она предназначена.

— Рита, сейчас я тебя не вижу, а только слышу, и не понимаю о какой именно херне ты говоришь.

— Что мне сделать, чтобы ты меня видел?

— Включи телевизор, он находится на противоположной стене от хозяйственного отсека, или шкафа.

Я обернулась назад, но ничего не увидела. На стене висела лишь сюрреалистическая картина.

— Гриша, может быть я слепая, но там кроме картины ничего нет.

Дима в это время рассматривал пульт от окна.

— Кажется я нашел, — Дима нажимал какие-то кнопки, и вдруг картина выдвинулась вперед, а потом развернулась с ног на голову и перевернулась изнанкой в комнату. Теперь это был телевизор. Мы с Димой молча пялились на него.

— Охренеть, да? — пошутил Гриша.

— Это точно. А ты мне нравишься Григорий! — с улыбкой сказал Дима.

— Спустя две недели я полностью распознаю ваши манеры разговора и лексикон, внесу их в свои базы и буду разговаривать с вами обоими так же как разговариваете и вы сами. Стану вашим дружбаном, да, Дима?

— Дружбаном? Ну посмотрим, можно ли тебе доверять. Ты ведь служишь не нам, а тем, кто тебя создал?

— Сейчас я служу вам, и делаю все возможное, чтобы скрасить ваш быт.

— Гляди как ушел от ответа, гавнюк! — усмехнулся Дима, глядя на меня.

— Ну а что ты хотел чтобы он тебе ответил? Ладно, давай, включай телевизор.

Дима снова куда-то потыкал, и на экране телевизора появилось изображение молодого мужчины лет тридцати, он был блондином с голубыми глазами, и сияющей улыбкой.

— Теперь мы друг друга видим. Поздравляю Дмитрий! В твоем досье сказано, что ты любишь добиваться целей без чьей-либо помощи, поэтому я не стал включать телевизор самостоятельно, и дал тебе возможность разобраться в этом самому.

— Ну спасибо, дружбан!

Гриша помог нам разобраться со всей техникой, что была в кухонном отсеке. Те подносы на ножках были подписаны снизу, одним был чайник, другим микроволновка, третьим сковорода, еще было несколько холодильных полок. Холодильник поразил меня больше всего. Продукт или готовое блюдо нужно было просто поставить на поднос и дать команду Грише, он выставлял нужную температуру, или сделать это самостоятельно, для всей техники был один отдельный пульт управления. Этот поднос был как бы накрыт терморегулирующим колпаком, но по факту никакого колпака не было. Я просто опускала руку, и она погружалась в холодный воздух, поднимала руку, и снова попадала в температуру комнаты, граница холода и тепла ощущалась, и мы с Димой несколько минут просто стояли и тыкали в нее пальцами, как в холодное желе. Это было самое настоящее чудо. Еще одним подносом был чайник, не менее удивительное изобретение. На него ставилась чашка с холодной водой, или кастрюля, также давалась команда Грише или пульту, и вода в поставленном на чайник сосуде закипала в считанные секунды, при этом поверхность самого этого подноса оставалась холодной, и даже не билась током. Была сковорода, работающая по тому же принципу, это напоминало индукционную печь. Вся посуда имела эти небольшие выемки, и любой ее предмет можно было изменить в том отсеке, в котором я изменила размер своей чашки. Первые недели мы с Димой развлекались как могли с посудой и Гришей. Вся эта чудо-техника не требовала подключения к электросети, не нужна была даже батарейка. Гриша пытался объяснить мне за счет чего все это работает, но я была далека от физики, и быстро отказалась от идеи понять устройство местной техники.

Так же в хозяйственном отсеке было и много других удивительных вещей. В нем был и отсек с одеждой. Но одежда эта было не простая, и даже не золотая, а являлась продуктом нанотехнологии. Тот спортивный костюм, в котором нас встретил руководитель «Феникса» был ничем иным, как зимней одежной. Она была создана из специального материала, и удерживала естественное тепло тела. Эта материя тоже была умной, она подстраивалась под каждого человека, распознавала его температуру, реакцию на снег, холод, ветер, дождь, жару (чего здесь никогда не было, но ткань была предназначена также и для условия в тропическом поясе и пустынях). Она была как бронекостюм от погодных условий, непромокаемая, не пропускающая ветер и холод, но при этом дышащая и совсем невесомая, как шифон, в одежде из этой материи никогда не было жарко и душно. Изобретение подобной материи также было для меня самым настоящим чудом. Да чего уж там, почти все здесь было для меня настоящим чудом!

Дальше было освещение, очередное чудо. Так как электричества на станции не было логично подумать, что не было и света, но конечно это было не так. В качестве осветительных приборов были тонкие палочки, пять сантиметров в длину и полсантиметра в ширину. Эту палочку нужно было потереть между ладонями, и она начинала светиться и освещать довольно большое пространство вокруг себя, не выделяя при этом тепла. Чем дольше и сильнее тереть палочку, тем ярче она будет светить. Чтобы ее «выключить» нужно было просто подержать ее пять секунд между хорошо сомкнутыми ладонями. Эти палочки крепились к любой поверхности, нужно было просто прижать ее к стене, потолку, поверхности стола, да к чему угодно и она самостоятельно держалась. Чтобы осветить всю нашу комнату хватало две палочки, работать она могла так же в течение полугода на максимальной яркости. Этих палочек тоже был запас на десять лет жизни здесь. Назывались они люминеры.

Канализация была очередным чудом света. На станции была лишь пробурена скважина, кстати сказать артезианская, так как на острове господствовала вечная мерзлота, и грунтовые воды были заморожены круглый год. Канализация была отдельной технической конструкцией, которая была персональная в каждой комнате, а не была централизованной. Из стока вода сразу попадала в сложный многоступенчатый фильтр, на выходе из него получалась совершенно пригодная к употреблению вода, она шла к цистерне, из которой вода подавалась в краны санузла и кухни, и таким образом замыкалась. Отфильтрованные же отходы прессовались и отправлялись в специальный вакуумный бак. Там под воздействием каких-то веществ, о которых я естественно слыхом не слыхивала, они расщеплялись на атомы и превращались в энергию. Эта энергия питала генератор, который использовался в научном секторе. К этому генератору было подключено облако со всеми Гришами, от него же питалось некоторое оборудование в медблоках. Таким образом была организована канализация.

Последними в нашем хозяйственном отсеке я нашла непонятные металлические палки и какие-то панели. Из всего найденного мною в этом шкафу эти конструкции были самыми объемными, все остальное было крошечным. Из этих конструкций собиралась переносная станция, которую мы с Димой прозвали палаткой. На общей встрече сразу по прилету нам рассказывали о том, что мы будем по две недели один раз в три месяца работать вне станции. Работа наша заключалась в том, чтобы вырастить овощи, злаки, фрукты. Да, всего за две недели, не обошлось и без генной инженерии. Можно сказать, что вся эта конструкция была огромной палаткой, или даже шатром общей площадью тридцать квадратных метров, а в сложенном виде вся конструкция поместилась бы в женскую сумочку. И материал палатки, и ее опоры были сверхпрочные и выдерживали штормовой ветер до семидесяти метров в секунду не шелохнувшись. Материал был непроницаемым для осадков и температуры на улице, при этом палатка была «дышащей», и полностью прогревалась до температуры в двадцать восемь градусов одним термоблоком. Это был настоящий дом весом всего семьсот граммов.

Было также и все нужное для посадки самих овощей, а именно земля, складные в спичечный коробок ящики в качестве горшка, и сами семена. Земля, ящики и семена конечно же были волшебными. Землей был пакетик весом пятьдесят граммов с непонятной субстанций, в нее добавлялось несколько капель специального раствора, и она на глазах увеличивалась в размерах до ста литров земли. Ящики были пленочные, но пленка эта была очень прочной. Мы с Димой однажды пытались порвать ее, не получилось. Мы изощрялись как могли, я даже сломала нож в попытке проткнуть эту пленку. Семена были генномодифицированые и росли со скоростью звука. Уже через час семя прорастало и давало всход, а через неделю начинало цвести и плодоносить. Этим растениям не требовалось опыление. Я спрашивала у Гриши о вреде такой пищи, но данные были невелики, так как испытания еще велись, да и вообще результаты можно было оценить лишь спустя десять-пятнадцать лет. Но за время испытаний, которые длились уже два года, сильно выраженных побочных действий не было выявлено. В первый месяц потребления таких продуктов организм перестраивался, могла быть изжога и диарея, но потом все проходило. Здесь нас кормили как раз этими овощами и злаками.

Первый наш день пребывания на станции конечно был перегружен информацией и чудесами, и эмоциями связанными с этим. Впереди у нас было еще четыре свободных дня, за это время сюда перевезут всех из «Енисея», а потом начнется общая работа.

Мы с Димой лежали в постели и обсуждали прожитый день. Потом Дима развернулся ко мне с лукавой улыбкой, его рука скользнула вверх по моей ноге.

— Хватит разговоров жучок, давай обновим ношу новую кровать.

— Разве можно обновить то, что и так новое? — вдруг послышался голос Гриши.

— Мать твою! — вырвалось у меня от неожиданности, — Дима, я не могу при нем!

— Гриша, а тебя можно выключить? А то мне из-за тебя секса не видать, — сказал Дима.

— Вы можете воспринимать меня как домашнее животное и не обращать на меня внимания, а я уйду в режим молчания.

— Вот и отлично, — сказал Дима, поглаживая мою грудь.

— Нет, я так не могу, он же не собака. Гриша, так тебя можно совсем на время выключить?

— Можно. Просто дай команду, скажи «Гриша засыпай». Ты можешь задать время, на которое мне нужно заснуть и по прошествии этого времени я сам проснусь.

— Отлично, Гриша засыпай до семи часов утра, а как проснешься, то разбуди и нас.

— Задача ясна, выполняю.

В комнате стало очень тихо и я по-детски почувствовала что мы наконец остались одни.

— А теперь иди ко мне Медведь!

Мы с Димой проснулись от громкой музыки, играл панк-рок. Я открыла глаза и первую минуту осматривалась, я никак не могла понять, где я нахожусь.

— Гриша, выключи музыку, — сонно сказал Дима.

А, ну да, Гриша. Я ведь сама вчера сказала ему разбудить нас в семь утра.

— Гриш, а можно просто включить звуки будильника? — спросила я.

— Да, вы можете выбрать любую мелодию. У меня нет данных о том какую музыку вы любите, и поэтому я решил включить что-нибудь шумное.

— Ты решил? Ты что и думать можешь? — спросил Дима.

— Я анализирую доступные мне данные, и нахожу наилучшее решение, это и называется думать.

— Дим отстань от него, давай еще поспим.

— А зачем ты сказала ему разбудить нас в семь?

— По привычке, чтобы успеть собраться к завтраку. Но мы можем представить, что Витя заберет меня только к обеду, и немножко поголодать, но еще несколько часов побыть вдвоем.

— Я могу дать совет? — спросил Гриша.

— Да, давай.

— Впредь, перед тем как вставить свой комментарий я буду задавать этот вопрос. Так я буду тактичным, и не буду лезть в ваши разговоры, но в то же время всегда буду готов помочь вам.

— Это ты тоже сам придумал? — прервал его Дима.

— Когда я засыпаю, то я перестаю иметь доступ к своему хозяину, но я не засыпаю на самом деле, я вообще никогда не сплю. В это время я возвращаюсь в общее облако, и там продолжаю анализировать данные, полученные мною за тот промежуток времени, который я бодрствовал. За то время, которое я этой ночью пробыл в облаке, я проанализировал все данные, которые собрал за предыдущий день. Из всего нашего общения я понял, что вам нужна моя помощь, но вы не всегда хотите слушать мои комментарии, а так же то, что когда я говорю, вы не чувствуете себя наедине, особенно Рита.

— Ну ты мозг Гришаня! — сказал Дима.

— Я компьютер. Так я могу дать совет?

— Да Гриш, говори, что ты хотел? — вставила я, так как поняла, что у Димы уже проснулось желание подоставать беднягу Гришу.

— Если вы не пойдете на завтрак, то не обязательно останетесь голодными. Во-первых, вы можете взять к себе в комнату уже готовую еду из столовой. Здесь не тюрьма, не забывайте. Во-вторых, вы можете взять только продукты со склада, я подскажу, где он находится. И, в-третьих, вы можете подкрепиться той едой, которая предназначена для работы вне станции, а потом пополнить ее запас.

— Я и забыла про эту космическую еду в тюбиках! Спасибо за совет, он очень кстати!

— Я предлагаю пойти по первому пути, я сейчас схожу в столовую и возьму нам чего-нибудь, и мы еще поспим. Что скажешь малыш?

— Я согласна почти с любым твоим решением, — сказала я и прижалась к Диме.

— Тогда отпусти меня, чтобы я мог встать с кровати.

— Не пущу, — сказала я, вцепившись в Диму руками и ногами.

— Мой любимый вишневый жучок, я обязательно к тебе вернусь. А еще, здесь все по-другому, и больше тебя не заберут у меня, и не отведут в другую камеру. Мы увидимся уже через пять минут, а не через три дня, можешь засекать время.

Дима целовал мое плечо, а потом зарылся в мои волосы. В этот момент я чувствовала, что он очень счастлив.

— Хорошо Медведь, у тебя пять минут.

Дима сгреб меня в охапку и очень нежно поцеловал, потом встал с кровати, быстро натянул на себя спортивные штаны и футболку и вышел, даже не умылся и не расчесался. У него были вьющиеся волосы, и сейчас после ночи у него на голове было птичье гнездо. Я улыбнулась, глядя на моего взлохмаченного Медведя, и обняла его подушку. От подушки пахло Димой, от подушки пахло моей жизнью.

— Гриша, ты знаешь, что такое счастье?

— Я могу тебе зачитать, что означает это слово, но почувствовать, что это такое я не могу.

— Я очень тебе сочувствую Гриша, потому что жизнь без счастья не имеет совершенно никакого смысла.

Все здесь было новым для нас в плане технологий и прогресса, но непривычнее мне было то, что теперь мы с Димой не расставались. Он прав, теперь не придет охранник и не заберет меня, нас больше никто не разлучит.

Завтрак здесь был с семи до десяти утра, так как у всех работа начиналась в разное время. Дима пришел с большой тарелкой, на которой горой было навалено все подряд, изо рта у него торчала сосиска.

— Четыре минуты и сорок шесть секунд, — прокомментировал Гриша.

— Я же сказал, пять минут, я никогда не обманываю мою девочку. Мне нравится новая столовая и новые правила, сказал он, ложась в постель.

Я прижалась к Диме и вцепилась рукой в его плечо.

— Ты чего жучок?

— Я боюсь, что меня разбудят. Я знаю, что это глупо, и понимаю что все это реальность, а не сон. Просто все в моей жизни рушилось именно в тот момент, когда я была бесконечно счастлива. Мне кажется, что всей моей жизни не хватит, чтобы расплатиться за все мои грехи.

— Никто тебя не наказывает малыш, иногда некоторые вещи просто случаются. Будь немного пооптимистичнее.

— Ты думаешь что я пессимистка?

— В общем да, но я люблю в тебе и это.

Я проснулась от звуков голосов, Дима разговаривал с Гришей.

— Ты проснулась, красавица моя?

— Угу.

— Тогда вставай и будем завтракать. Я разобрался, как пользоваться всей этой мудреной техникой не подключая Гришу, оказывается все просто. Что ты хочешь съесть?

— Тебя, — сказала я, обнимая Диму.

— Я большой, тебе меня надолго хватит!

Я посмотрела на стол, Дима разогрел и разложил по тарелочкам всю ту гору еды, что он принес из столовой, и теперь все выглядело аппетитно.

— Гриша, ты говорил, что можешь сварить кофе, сваришь?

— Уже делаю Рита.

Загудела кофемашина, и через минуту я держала в руке свою новую пол-литровую чашку с ароматным напитком.

— Так непривычно, что никуда не надо идти. Что делать будем? У нас впереди еще целых четыре свободных дня.

— Предлагаю погулять по станции, у меня есть сюрприз для моей девочки.

— Ого! Не успели приехать, а уже сюрпризы?

— Мне Гриша кое-что подсказал, тебе понравится.

— Ну, я ведь теперь умру от любопытства, веди меня туда прямо сейчас!

— Нет, ты сначала умоешься, оденешься и поешь, а потом мы пойдем. Хорошо?

— Я тебя не люблю, — сказала я надув губы.

— Любишь, не ври, — улыбнулся Дима.

Мы вышли из жилого сектора и направились в центр, там была администрация и мой медблок, в который мне еще не сделали пропуск, и потому я могла только гадать, чем он оснащен. Также была общая комната отдыха, в ней были всякие игры и библиотека, общий продуктовый склад, и место куда мы шли — церковь. Она была маленькая, даже я бы сказала крошечная, комната в которой мы жили и то была больше. На стене напротив входа висели три иконы, рядом с ними подсвечники. Стены были просто белые, без росписи. При входе стояло семь стульев, это и было все убранство церквушки. Единственное что придавало правдоподобность этому месту был запах ладана.

Внутри у меня были смешанные чувства, но Диме я об этом не сказала, мне не хотелось портить его сюрприз.

— Что скажешь жучок? Хочешь побыть здесь? — я кивнула головой, — я тогда пойду, развлекусь с Гришей. А ты будь здесь сколько тебе нужно и потом приходи, хорошо?

— Хорошо, спасибо.

Дима ушел и я села на один из стульев. С того момента как я попала в «Енисей» я не разговаривала с богом. Сначала этому способствовал мой глубокий моральный ступор, а потом, когда я из него вышла, я не ощущала потребности в разговоре с ним. То что я сейчас чувствовала было обидой. Глубокой детской обидой на бога за то, что он меня бросил. За то, что меня закрыли в «Енисее». За то, что он допустил смерть Гоги. За то, что убили совершенно невинных людей. За все. Для меня бог был эталоном справедливости, и сейчас я его не понимала. Я относилась к богу как к человеку, может быть это и было моей ошибкой. Мне очень хотелось, чтобы он все исправил, но невозможно воскресить мертвых.

Я привыкла к тому, что в церкви надо говорить с богом, или что-нибудь у него просить. Сейчас я сидела без единой мысли в голове, я не хотела с ним разговаривать, и просить больше ничего не хотела. Я могла бы его поблагодарить за то, что я оказалась в этом месте, и что пусть и через долгие годы, но я выйду на свободу, за то, что у меня есть Дима. Но я считала все это компенсацией за свои страдания. То, что со мной случилось нечестно, несправедливо, не такие уж и тяжкие у меня грехи, чтобы так меня наказывать. Не такие уж тяжкие грехи и у Димы, чтобы так наказывать его. Ведь если разобраться, что мы такого делали? Мы оба помогали людям, пусть попутно и грешили, но цель оправдывает средства. За годы работы в гараже у Олежи я спасла сотни жизней, а ведь я не вела подсчетов. Жизнь самое большое творение бога, и я помогала ее сохранять. Дима помогал отвергнутым и покинутым, униженным и оскорбленным. Он помогал. Он не крал пенсии у старушек, которые живут на копейки, он помогал таким старушкам. Так за что нам все это? Я не понимала, и мое непонимание дополнялось вселенской обидой. В моем понимании обида, это не шалость и не каприз, и даже не способ манипуляции. Моя глубокая обида, это понимание того, что раз человек сделал мне так больно, то он понимал что делал, и раз он позволяет себе так ко мне относиться, то нам с ним больше в принципе не о чем разговаривать. Но хуже всего было то, что я больше не чувствовала присутствие бога. Никогда раньше я не нуждалась ни в каких доказательствах, потому что было то, что я чувствовала внутри себя, то самое знание на уровне подсознания, что бог существует. Сейчас я этого не чувствовала. Я пыталась найти это внутри своего сознания, заглядывала во все щелки, скребла по сусекам, но пока что безрезультатно. Мне не хватало бога, ведь он был моим другом, и от этого его несправедливость была еще больнее. Мне хотелось помириться с ним, но я не знала как это сделать, как это исправить. Я считала, что раз он виноват, то он должен сделать первый шаг к примирению.

Когда я вошла в нашу комнату Дима стебался над Гришей.

— Представляешь, малыш, этот гад научился обижаться! — с улыбкой сказал Дима.

— А ты Григорий действительно очень умный! Когда на него обижаются, он перестает стебаться. Откуда ты это узнал?

— Я проанализировал ваши отношения и поведение. Дима, как ты говоришь, стебется над тобой примерно раз в три часа, и продолжает это делать, пока ты не надуваешь губы, что в твоей мимике означает легкую обиду. После этого Дима прекращает.

— Видала до чего дошел прогресс? Лучше бы лекарство от рака придумали, — сказал Дима.

— Его придумали, и уже достаточно давно. Баба Нюра помогала, за это ее и поселили наверху.

— Да ладно? А ты откуда знаешь?

— Ира рассказала. Она мне много всего интересного рассказывала из того что недоступно простым смертным. Борский многим с ней делится.

Я посмотрела на телевизор, Гриша выглядел озадаченным.

— Ты чего Гриш?

— В меня загружено много информации, и часть ее секретная, как например лекарство от рака. Это сделано для того чтобы я знал границы в темах разговоров с вами, о чем можно говорить и о чем нельзя. Ты знаешь то, чего знать не должна и я должен внести эту информацию в общее облако, — Гриша замолчал, но по выражению его лица я видела, что он хочет сказать что-то еще.

— Договаривай, мы никому не расскажем.

— Если хотите поговорить о чем-то важном давайте мне команду заснуть, так я вас не услышу, а следовательно не буду в курсе сказанного вами.

Мы с Димой молча уставились на Гришу. Теперь мы поняли зачем селить уголовников в жилища с такой продвинутой технологией как искусственный разум — для того чтобы за нами следить.

— Зачем ты об этом рассказал? — спросили мы с Димой в один голос.

— Вы мне нравитесь.

— Мы не можем тебе нравиться, ты робот, который не испытывает чувств. Или я не права?

— Не придирайся к словам, я разговариваю на понятном вам языке. Я обладаю информацией о том, что такое хорошо, и что такое плохо, людям нравятся хорошие и не нравятся плохие. Проанализировав имеющиеся у меня данные из ваших досье и проведенного с вами времени, я пришел к выводу, что вы оба хорошие, потому я говорю, что вы мне нравитесь. Так вам более понятно и гораздо короче.

— Ладно, допустим мы хорошие, но ведь ты должен следить за нами вне зависимости от того хорошие мы или плохие?

— Я также анализирую то, насколько вы оба опасны для окружающих. Мой бывший хозяин немного меня переделал, и теперь я оцениваю риски не только для руководства станции, но и для своего хозяина. Если я вижу, что от ваших слов и действий именно вы получите больший вред, то могу не отправлять данные в общее облако. Так я оберегаю вас. Все что я сейчас вам сообщил конфиденциальная информация, только между мной и вами.

— Может он нас обманывает, чтобы мы доверяли ему, а потом использует это против нас? — сказала я Диме на ушко.

— Рита, я тебя слышу. Я распознаю любые, даже самые тихие звуковые вибрации. И нет, я вас не обманываю.

— Ладно, Гриша, засыпай, — сказал Дима, — а мы тут пока поболтаем.

— Задача ясна, выполняю.

— Не знаю как тебе малыш, а мне иногда кажется, что он очень даже настоящий. Ты могла бы поковыряться в нем и выяснить это? Мне кажется, что где-то здесь сидит живой парень, и делает вид, что он робот.

— Попытаться могла бы, вряд ли конечно что-то поняла бы, это совсем новые технологии, и я никогда не интересовалась созданием подобного. Зато Боря интересовался, уж он бы в нем порылся! Но я и близко к нему не подойду, мне нельзя пользоваться компьютером, кроме того что будет у меня в медблоке. Я не хочу назад в «Енисей», так что забудь об этом.

— Да, ты права. Значит думаешь что он может нас обманывать?

— Мама учила меня никому не доверять. Если бы он был живой, уж тогда бы мы с тобой почувствовали своими внутренними маячками, врет он нам или нет. А так, я даже не знаю. А ты сам что думаешь?

— Мне почему-то кажется, что он искренний. Интересно, робот может быть искренним?

— Не знаю, но лучше ничего важного при нем не обсуждать.

— Хорошо, на том и договоримся. А теперь расскажи, как тебе мой сюрприз?

— Не знаю. Впервые в жизни во мне появились сомнения. Нет, я все так же верю, что бог есть, но мое отношение к нему изменилось. Он несправедливый, а бог не может быть несправедливым. Я не понимаю, за что меня так сильно наказывают, нас обоих. Ведь то, что мы попали в «Енисей» это ужасно, неправильно, так не должно быть. Нам там не место. Нам и здесь не место. Мы здесь подопытные кролики, на которых испытывают новые изобретения. А если мы будем страдать, или заболеем, а может и умрем, то никто не расстроится. Дима, мы расходный материал, для всех этих ученых мы даже не люди, мы подопытные. Мы так радуемся тому, что нам представился шанс попасть сюда, потому что после этого мы выйдем на свободу. Но это лишь выбор «из худшего лучшее». Оттого что у нас появился шанс на свободу, это место не становится курортом. Мы всего этого не заслуживаем. Всю мою семью убили, и я не понимаю за что! Прости, но я сейчас заплачу. Дима, бог не может допустить таких вещей, но он и не ошибается, а значит он все же допустил, и я не могу с этим смириться.

Слезы лились сплошным потоком, и уже было не разобрать, что я говорю, потому я перестала. Дима прижимал мене к себе очень крепко, и мне казалось, что во мне вообще больше не осталось сил. Он взял меня на руки и сел вместе со мной на диван. Он укачивал меня как ребенка и гладил по голове.

Я провалилась в какое-то незабытье, и мне казалось, что я осталась одна на далеком Плутоне. Еще никогда в жизни я не испытывала такого опустошающего одиночества. Со мной был Дима, но у меня внутри было пусто. Раньше во мне был бог, а теперь там поселилось великое Ничто. Я гнала от себя эти мысли. Я верю в бога, я знаю, что он есть, пусть он и стал злым гением, но он есть, я в него верю. Я повторяла это как мантру, заставляя себя поверить в собственные слова.

13

— Гриша помогай мне, я не Дима, сама не догадаюсь.

Я была в своем новом медблоке и пыталась разобраться со всем этим фантастическим оборудованием. Чего там только не было! Мой медблок был только для больных, никаких испытаний здесь не проводилось. В научном секторе был отдельный медблок с полноценной научной лабораторией. Здесь было полно всякого оборудования. Было диагностическое кресло, в котором сканировался весь организм, и итоги сканирования выводились над креслом в виде голографического изображения. В подлокотник кресла была вмонтирована секция для анализа крови без прокола и забора самой крови. Было полно другого оборудования, но мне бы хватило и кресла, я привыкла к работе в совсем других условиях. Тут же был и стационар, в нем были специальные боксы, и они тоже творили чудеса, они были роботизированные. Была дистанционная операционная, и я могла проводить операции не прикасаясь к человеку, и даже не находясь с ним в одном помещении, я задавала программу операции, и робот-хирург самостоятельно ее выполнял, я лишь следила по мониторам и корректировала роботу. Здесь у меня было две медсестры, они работали в научной лаборатории и не находились постоянно в медблоке, а приходили по вызову.

Конечно во всей этой сложной технике мне самой было не разобраться, и меня должен был обучить специалист участвовавший в создании этого оборудования. Специалист должен был прилететь на станцию еще неделю назад и остаться здесь минимум на год, но что-то его задерживало, и мне выдали пособия и дали задание попробовать разобраться самой. Для этого мне также выдали Гришу. Это был наш с Димой Гриша, точнее его копия. Мой личный Гриша был помещен в умные наручные часы, в них были динамик и камера. На циферблате часов теперь красовалась Гришина физиономия, и он видел и слышал меня, и конечно мог говорить.

— Мне нужна инструкция от этой херни, — говорил Гриша.

Он уже подстроился под мою манеру разговора, и мы с ним общались на одном языке.

— Мне что тебе вслух ее читать?

— Нет. Просто приложи часы к блоку управления, по идее там должен быть и процессор, и я сам все считаю.

Так шло наше изучение оборудования. Дима бездельничал еще неделю, так как он заступал на смену инженеру, у которого через эту неделю заканчивался контракт, и пока он был там лишним. Мы с Гришей использовали Диму как подопытного. Ему это было интересно, и он с удовольствием согласился поучаствовать. Грише тоже нравилось разбираться с новым оборудованием, и мы с Димой все больше начинали думать, что он настоящий.

Я переделала базу данных с историями болезней и картами всех кто находится на станции, кроме тех, кто приехал из «Енисея». Подготавливая базу еще в тюрьме, я все сразу делала так, чтобы потом ничего не переделывать. Я не люблю делать двойную работу, и лучше сразу потрачу больше времени, но сделаю один раз. Ко мне начали приходить люди за оказанием медицинской помощи, и я постепенно знакомилась со всеми. Ира приходила ко мне полежать в волшебном кресле, оно было очень удобным, и в нем была функция лимфодренажа. Ира жаловалась, что у нее не так интересно на рабочем месте, там тоже много передового оборудования, но вся эта ботаника очень скучное дело. Она плакалась об этом Борскому, и тот выбил для нее ее старую работу, которой она занималась в тюрьме — ее перевели в парикмахеры. Для этого даже открыли маленький кабинет по инициативе трудящихся. Таким раскладом все были довольны. Ее кабинет находился так же в административном секторе, благодаря этому мы с ней часто виделись.

Мы с Димой встречались дома по вечерам и не могли привыкнуть к тому, что теперь каждую ночь мы будем спать вместе. Просыпаясь утром, я первым делом хваталась рукой за Диму, а он всегда целовал ее и говорил «я здесь, жучок». Мы все реже ходили в столовую, и все чаще выписывали продукты и готовили дома вместе. Дима замечательно готовил итальянскую кухню, я все время поражалась тому, что его огромные ручищи способны вылепливать малюсенькие аккуратные равиоли. Он с энтузиазмом рассказывал мне о тех чудесах и достижениях, которые были в техническом секторе, и ему было бесконечно интересно разбираться во всем этом. У нас образовались друзья, и мы ходили друг к другу в гости. Спустя месяц мы приспособились к новой жизни и все пошло по накатанной, ведь человек самый большой приспособленец.

Был составлен график работ вне станции, здесь называли это походом, и спустя полтора месяца подошла и наша с Димой очередь. Мы должны были уйти в полной амуниции, со складной суперпалаткой и всем, для выращивания овощей. Хорошо что наш первый раз был летом. Хотя был август, и температура воздуха уже упала до восьми градусов мороза, остров и океан еще не покрылись льдами. У меня было большое преимущество в виде моего личного Гришы в наручных часах. Мне оставили его, так как тот специалист, который должен был обучать меня работе с оборудованием пока так и не прилетел, и Гришу оставили мне на всякий случай для работы в медблоке, чему мы с Димой были очень рады. Гриша мог помочь в любой ситуации и не только информационно, к тому же мы уже привыкли к нему. В моих наручных часах Гриша был отдельным государством, и не был связан с общим облаком, но при желании мог держать с ним связь, и питался от часовой батарейки. Естественно батарейка эта была крайне долговечной, а сами часы выдержали бы атомный взрыв.

Нам дали все инструкции и напутствия, и выпустили из здания станции. С собой у нас было два огромных рюкзака, в которых было все необходимое. Несмотря на объемы рюкзаков вес их был невелик, так как все было крошечным и не требовалось в большом количестве. Объемными были лишь саженцы деревьев, они были помещены в пластиковые боксы, они-то и занимали больше всего места в рюкзаках. Дима набрал всякой нормальной еды, и только поэтому вес его рюкзака был аж двенадцать килограммов. Еда для походов была в тюбиках, как для космонавтов и в виде очередных волшебных порошков, которые превращались в еду при разбавлении их специальным раствором. Водой мы пользовались талой. Для этих целей были специальные термоблоки, на них можно было ставить емкость со льдом. На всех местах работы были оставлены врытые в снег огромные тазы для оттайки льда. Талую воду можно было и пить, но у нас были специальные таблетки фильтрующие воду. Уже давно с таянием ледников начали находить новые вирусы и бактерии, которые были заморожены возможно миллионы лет, а теперь размораживались и попадали в воду. Фильтрующие таблетки были и обеззараживающими и очищающими. Изначально они были придуманы именно для очистки воды от радиации, потому что при атомной войне радиационный фон неизбежно станет как минимум опасным для жизни, и все, и вода, и почва будут загрязнены радиацией, и станут непригодными для пользования. Таблетки были поистине волшебными, и очищали воду полностью даже при радиационном фоне в восемь тысяч рентген[5]. Материал наших палаток также не пропускал радиацию. Места работы были фиксированными, и по прошествии двух недель за нами приезжала машина и забирала нас и все выращенное нами.

Все места работы находились на удалении минимум трех километров от станции, это был тоже своего рода эксперимент. В случае ядерной зимы все то оборудование и семена, которые сейчас были в наших с Димой рюкзаках планировалось раздавать населению. Обучить каждого человека пользованию всего этого не представлялось возможным, уже на сегодняшний день население России составляло почти двести миллионов человек, и это без учета возможных беженцев. Ко всему полагалась подробная инструкция, и мы должны были выжить и вырастить для себя еду без предварительного обучения. Это получалось не у всех и качество выполненных работ разнилось. Каждый поход тщательно анализировался и модернизировался по возвращении на станцию, это и было экспериментом. Никто ранее не уходил в поход с Гришей, мы с Димой были первыми, и сейчас это было частью отдельного эксперимента. Помощью Гриши мы должны были пользоваться только в самых крайних случаях.

Одновременно в походы уходило двенадцать пар человек, не все они жили вместе, как мы с Димой. В процессе каждого похода выращивались различные культуры. Сейчас у нас с Димой были: картошка, овес, грибы вешенки и грузди, два вида салата, и два дерева, персик и апельсин. С деревьями была отдельная история. Наши ученые вывели новые виды растений, все деревья теперь представляли собой кустарники не выше метра в высоту, для развития корневой системы требовалось не более восьмидесяти литров земли. Они выращивались из саженца, а не из семени, так как в саженец семя вырастало в течение двух недель, и в течение еще двух цвело и начинало плодоносить. Плодов такой кустарник давал почти втрое больше чем дерево.

Когда мы отошли от станции на достаточно далекое расстояние мне стало страшно, и я вцепилась в Димину руку. Шел снег, что для арктического климата несвойственно в это время года. Вообще осадки здесь скудные. Ветер сбивал нас с ног, что сильно замедляло движение. Дима остановился, и развернул меня к себе.

— Малыш, все будет хорошо, не бойся. Я с тобой, и ни за что тебя не брошу. Ты мне веришь?

Я кивнула головой. И правда, чего я боюсь, со мной ведь Дима. Это я не приспособлена к жизни, и уж тем более к выживанию, а он нет.

— Ты похож на огромного инопланетянина, — сказала я с улыбкой.

— А ты на маленького инопланетянчика! Ты успокоилась? Мы можем идти дальше?

Я кивнула головой. Мне хотелось поцеловать Диму, но это было проблематично, и я просто взяла его за руку, и мы продолжили путь.

Мы действительно были похожи на инопланетян. На нас были одеты специальные костюмы, предназначенные для долгого пребывания на улице. Они были темно-синего цвета, и становились светло-серебристыми на улице, когда на них попадали солнечные лучи, так работали частицы светоотражающего фильтра. Костюм был облегающий и сплошной, и был похож на костюм водолаза. «Когда бы я еще напялил на себя лосины?» говорил Дима, надевая костюм. На голове также был плотно прилегающий капюшон, была лишь прорезь для глаз, сверху надевались горнолыжные очки. Так как наши рты и уши были прикрыты, в костюм были встроены микрофоны и динамики. Так мы с Димой спокойно общались. Материал костюма был очень гибким и тянущимся, поэтому не сковывал движения губ, вообще капюшон на голове практически не чувствовался. В костюме было тепло и комфортно, я не ощущала ни ветра, ни снега, это было удивительно. Я очень долго привыкала к этому, так как на улицу мы выходили редко. Ботинки были высокими и теплыми, но очень легкими, на подошвы крепились магнитные пластины, которые были усеяны острыми шипами, пластины легко снимались и надевались.

Так как из-за снега мы ничего дальше метра перед собой не видели, Гриша подсказывал, если мы сбивались с курса. Спустя полтора часа мы были на месте. В землю был вбит столб с цифрой 4, это был номер нашей пары. Рядом в ледник был врыт огромный таз для оттайки льда и обычное жестяное ведро. Мы долго пытались собрать из всех конструкций нашу палатку, не все сразу получалось, и сильный ветер очень мешал нам. Спустя еще полтора часа мы закрыли вход в наше временное жилище, и я смогла снять с головы капюшон костюма, мне очень хотелось пить.

— Боже, неужели мы все же собрали эту конченую палатку?!

— Если бы ты была одна, то до сих пор читала бы инструкцию, — усмехнулся Дима.

— Да кто ж спорит? Одна я бы ни за что не справилась.

— Слушай, а как же ты делала операции? Ведь это гораздо сложнее, чем собрать палатку, пусть и такую навороченную.

— Олег в меня всегда верил. Я не такая уж и беспомощная, если меня постоянно поддерживают. Просто я часто не верю сама в себя и в свои силы. Хирургия это навык, главное побороть первый страх, страх того, что ты ошибешься и сделаешь что-то не так, и случайно убьешь человека. Я верила в то, что надо хотя бы попытаться спасти человеку жизнь. Олег часто бросал людей у которых шансы выжить были 50/50, ему оставляли деньги на похороны и он успокаивался, и оставлял все на волю судьбы. Циничность Олега буквально заставила меня сделать первую операцию.

— Сколько тебе было лет?

— Пятнадцать. У меня был мужик с серьезной травмой, у него было сломано ребро, и осколком разрезан кишечник и часть печени. За два года теории я многое выучила досконально, потому что мне было это очень интересно. Я хорошо знала некоторые системы организма и анатомию, строение человека. Тогда я еще не знала, что Олегу оставляют деньги на похороны. Он просто говорил, что человек или выживет или нет. Я помню, как мы с ним тогда спорили, я говорила, что надо просто поднапрячься, сделать операцию, предлагала методики, я не буду сейчас вдаваться в подробности, ты все рано не поймешь. Это простая операция, и больной поправился бы гораздо быстрее. И Олег сказал, чтобы я брала и делала сама, раз такая умная. Я много раз видела операции и ассистировала ему, но сама ни разу еще ничего серьезного не делала. Я делала мелкие операции на открытых травмах, но никогда не разрезала человека, тем более без анестезии. Олег тогда сказал, что очень верит в меня, и все время будет рядом со мной и будет ассистировать. Мужику было все хуже и хуже, и я решила, что если я не попробую, то он и так умрет, так что если я его и убью, то перед этим хотя бы попытаюсь его спасти. Все получилось. Потом Олег сказал, что обманул меня, мужик бы не умер, он просто таким образом подтолкнул меня к действиям.

Мы с Димой лежали прямо на полу, и вставать не хотелось, но собрать палатку это лишь полдела, предстояло еще много работы. Дальше нужно было постелить на пол специальную пленку, внешне она была похожа на фольгу. Эта пленка была утеплителем, и нагревалась до температуры внутри самой палатки, и служила как бы теплым полом. Все помещение делилось на три секции, жилую, аграрную и санитарную, все они так и шли, по очереди и были разделены пленочными перекрытиями. Сразу при входе была жилая секция, слева была наша удивительная надувная кровать. Она была частью конструкции палатки, и тоже была пленочной, и в нее накачивался воздух маленьким, но очень мощным ручным насосом, он был похож на шариковую ручку. С собой у нас был спальный мешок, он был большим, на двоих. Мешок тоже складывался до размеров спичечной коробки, и был невесомым. Он также был сделан из наноматериала, был теплым и мягким. Справа был стол, тоже из раскладной конструкции. Дальше, по центру была аграрная секция, там мы выращивали еду. Она была самой большой, и занимала восемьдесят процентов всей палатки. Сразу за ней была санитарная секция, грубо говоря санузел. Здесь никто особо не заморачивался, туалетом служило ведро, а ванной тот огромный таз для оттайки льда.

— Это прямо из далекого будущего в далекое прошлое, — сказал Дима, глядя на нашу новую ванную комнату.

— Нда. Ладно, это всего лишь на две недели, это недолго, правда? — неуверенно спросила я.

— У меня в Чечне даже ведра не было, мы по нескольку дней в одном окопе и срали и спали, так что я переживу, бывало и хуже.

— А моим самым некомфортабельным жильем был егерский домик в тайге. Туалет был на улице, во дворе был колодец. Правда я была маленькая, и все это Гога превращал для меня в интересное приключение.

— Тогда давай и сейчас представим, что мы с тобой два исследователя-полярника. Будем выращивать волшебные бобы, а по вечерам к нам в гости будет приходить Умка.

— Умку не надо, белый медведь это страшный монстр. Я его боюсь, — детским голосом сказала я. Я мигом поверила в сказку о том, что мы здесь в волшебном путешествии, и чуть ли не алхимией будем заниматься.

— Мой вишневый малыш, — сказал Дима, прижимая меня к себе, — ты понимаешь, что мы с тобой два психически нездоровых человека? Ты бы видела сейчас свое выражение лица, тебе как будто пять лет, хотя через два месяца будет двадцать шесть. Но я люблю в тебе эту твою детскость, и ты мне как дочь, которую я при этом могу трахнуть. Может я латентный педофил? — добавил он с улыбкой.

— Фу ты придурок! — засмеялась я, тут же вернувшись в свои почти двадцать шесть лет. — Если честно, мне наплевать. Да, мы с тобой больные, я это прекрасно знаю. Я маленькая девочка, которая поселилась в теле здоровой дылды, а ты нереализовавшийся отец, которому нужно вложить себя в ребенка. Мы нашли друг друга, и мы счастливы, пусть и не совсем здоровы.

— Ты иногда можешь быть очень взрослой! — сказал Дима, целуя меня. — Ну так что, будем дальше думать, что мы в сказке?

— Да! — я тут же вернулась в пятилетний возраст, и Дима улыбнулся.

— Тогда давай представим, что к нам будет приходить хороший Умка, как из мультика, помнишь? — я закивала головой, — ну вот. Мы с тобой вырастим волшебные персики посреди Арктики, ведь это же самое настоящее чудо.

— Дима, я тебя очень люблю, — прервала я его, — ты даже не представляешь, как сильно я благодарна тебе за то, что ты принимаешь мои недостатки. Я сама их в себе не принимаю, а ты принимаешь. Спасибо тебе.

— Так ведь и ты меня принимаешь, жучок, — улыбнулся Дима.

Мы занялись главным, тем, ради чего пришли сюда — посадкой овощей. Дима продолжал на ходу выдумывать для меня сказки, покрытые волшебством, хотя то, что мы делали наверно и было чудом. Я с нескрываемым интересом глазела на то, как непонятная субстанция, похожая на содержимое мешка пылесоса на глазах увеличивалась в размерах, и становилась просто огромным количеством земли, всего-то и надо капнуть пару капель волшебной жидкости, Дима говорил, что это живая вода. Проращивать семена было не меньшим волшебством. Первым у нас был картофель, он был не целым клубнем. Одна картофелина была разрезана на несколько частей, в каждой был глазок, они были маленькими, примерно сантиметр на сантиметр. На каждый кусочек картофелины нужно было капнуть волшебной жидкостью, и воткнуть в землю. Потом был овес, на каждое семя также нужно было капнуть жидкостью, а потом посадить. С грибами и салатом было немного иначе, грибные споры и мелкие салатные семена мы сразу погружали в землю, а потом сверху поливали раствором воды с этой волшебной жидкостью. Пока мы сажали картошку, малыш термоблок нагрел воздух внутри палатки, и мы с Димой разделись. Потом мы посадили наши волшебные кустарники.

— Гляди, жучок, картошка уже взошла! — сказал Дима, когда мы посадили апельсин, и я обернулась. Сад и огород у нас был по разные стороны палатки.

— И правда, как круто! Слушай, это ведь и правда так круто! Завтра проснемся, а тут все в колорадских жуках! — смеялась я.

— Слава богу это нам не грозит, насекомые и сорняки больше не гроза картошечке.

Мы с Димой сидели на надувных пуфах, подобных кровати, и кушали. Мы были довольны собой, Гриша помогал нам только в сборе палатки, и то совсем чуть-чуть. Я не знаю, получилось ли бы у меня все это, не будь со мной рядом Димы, но сейчас я чувствовала такую гордость. Мы это сделали!

— Вода сейчас закипит, надо снять таз с термоблока, — сказал Гриша, и Дима рванул в нашу ванную. Мы и забыли, что поставили лед оттаиваться.

Кровать была не очень удобная и скрипела при любом движении, но мы с Димой так устали за день, что легли полежать и заснули, было четыре часа дня. Через час я проснулась, Дима читал книгу. У нас было подобие электронных книг, там были и другие функции, плеер и будильник, так что мы могли слушать музыку и смотреть фильмы. Также это были и рации. Мы называли это устройство телефоном. Мы разложили наш большой спальный мешок на кровати, и сейчас спали в нем. Я развернулась и прижалась к Диме.

— Проснулся, малыш?

— Угу.

— Что делать будем? У нас впереди две недели безделья. А здесь даже и пройтись негде, ни в столовую тебе сходить, ни в комнату отдыха, ни на работу.

Дима был прав, мы были практически заперты в небольшом помещении, большую часть которого занимал огород. Мы могли выйти на улицу, но делать нам там было нечего, ничего кроме льда там не было, даже в снежки не поиграть, так как все осадки мгновенно становились частью ледника. Внутри палатки нам тоже делать было нечего, ни сад, ни огород не требовали совершенно никакого ухода, даже полива, единственное, в аграрной секции всегда должны были гореть две люминеры, от чего в палатке круглосуточно было очень светло. Так что это было тоже некоторым испытанием для нас обоих. Несмотря на то, что мы были парой, любили друг друга, и ловили каждую минуту вместе, такое большое количество времени подряд мы еще никогда вместе не проводили.

— А что ты там читаешь? Что-то интересное?

— Да, очень интересная книга.

— И даже я, голая, сидя на тебе верхом не смогу отвлечь тебя от этой бесконечно интересной книги? — спросила я, забираясь на Диму.

— Уже отвлекла, — сказал он, откладывая телефон.

Так и получилось, что все эти две недели мы занимались сексом, и Дима шутил, что раньше детей делали от безделья. В перерывах мы смотрели фильмы, читали книги, купали друг друга в этом огромном тазу, что снова вело к сексу. Иногда Гриша развлекал нас рассказами о чем-нибудь историческом или просто познавательном. Спустя почти неделю наша палатка была насквозь пропитана безумным ароматом апельсиновых кустов, следом зацвели и персики. Каждый день мы вели фотоотчет нашего сада и огорода. Еще ничего более удивительного со мной в жизни не случалось. Всего в паре метрах от моей кровати росло самое настоящее микрополе овса, который вымахал мне почти по грудь, рядом были картофельные грядки, и мы с Димой даже выкопали несколько кустов, и ели молодую картошку с грибами, которые росли тут же, и росли очень густо, мы даже не ожидали такой плодовитости. А лежа на кровати я смотрела на цветущие фруктовые кусты, и все это было в условиях Арктики. Все-таки человек удивительное существо, только перед лицом реальной опасности вымирания человечества как вида, он способен создавать то, что еще вчера сам же называл нереальным чудом.

Два последних дня мы собирали урожай. Мы точно знали, во сколько за нами приедет машина, и сейчас паковали вещи и собирали палатку. Машина приехала ровно в десять часов утра. Войдя в свою комнату на станции, мы чуть ли не дрались за первенство посидеть на нормальном унитазе, а потом не могли дождаться обеда, чтобы поесть нормальной еды. Это был последний день лафы, завтра мы оба выходили на работу, но нас это радовало, мы устали от безделья, и оба жаждали деятельности.

В медблоке меня ждал сюрприз, наконец-то приехал тот специалист, который должен был обучать меня работе с оснащением медблока, хотя мы с Гришей уже давно сами во всем разобрались. Но сюрприз заключался в том, кем именно был этот человек. Им оказался мой старый институтский друг Боря. Я потеряла дар речи, когда его увидела, но он не был так сильно удивлен мне.

— А мир и правда очень тесен Борис! — сказала я с улыбкой, когда способность говорить вернулась ко мне.

— Чертовски тесен, подруга! — ответил Боря, обнимая меня.

— А ты как будто не удивлен мне! Может ты знал, что я здесь буду?

— Да, Рита, знал. И еще знаю все остальное. Это я сейчас тебе не удивлен, но ты бы видела мое лицо, когда я увидел фото в твоем досье, я ведь был на твоих похоронах.

Сегодня в медблоке было спокойно и безлюдно, и мы с Борей долго разговаривали. После института Олежа пристроил его на хорошую, высокооплачиваемую работу, там он познакомился с Мишей, нынешним начальником научно-исследовательского центра «Феникс». В тот момент проект только запускали, и шло строительство станции. Боря с Мишей были совершенно разные люди. Во-первых, они были разного круга и социального положения. Миша был богатеньким сыночком какого-то великого генерала, который и пристроил его в проект. Миша не был лидером, или даже хорошим руководителем, он не отличался знаниями или навыками, он просто родился в нужной семье. Во-вторых, Миша был гулякой и повесой, любил выпить и выкурить косячок-другой. Он был довольно симпатичным, и пользовался популярностью у женщин, и те менялись со скоростью звука. Серьезность и ответственность совсем не про Мишу, потому отец и выслал его сюда, где особо не разгуляешься, а может и ума наберешься. И в-третьих, Миша был очень заносчив, снобизм валил изо всех дыр, корона цеплялась за облака, но к голове была приколочена намертво. Он привык к тому, что все валится ему на голову, и все падают к его ногам. При этом он был мелочен и мстителен, злостен и обидчив. Я очень не любила такой тип людей, и будь мы в других обстоятельствах я бы, как говорила моя мама «на одном поле с ним срать не села». Я была удивлена тому, что при всех этих различиях они хорошо общались. Оказалось, что Боря спас Мишу от тюрьмы.

В той компании, куда Борю пристроил Олег были серьезные правила, компания занималась производством некоторой военной техники. Все сотрудники тщательно отбирались, и туда кто зря и с улицы не попадал. С каждым сотрудником заключался договор о неразглашении определенной информации. У Миши на тот момент были некие разногласия с отцом, и тот перестал давать ему деньги. Миша решил заработать их самостоятельно, незаконно продав чертежи какой-то новой и свежеизобретенной торпеды Ирану. Так как Миша не отличался умом, все операции по продаже чертежей он проводил с рабочего компьютера. Об этой утечке узнали, и началось расследование. Миша рвал и метал, это уголовное дело. Он признался во всем отцу, но тот сказал, что и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь ему. Пусть мол этот урок его хоть чему-то научит. Миша в отчаянии искал выход, и нашел его в виде Бори, он заплатил ему крупную сумму денег, и Боря удалил все компьютерные следы, которые оставил Миша. Сам Иран все отрицал, ничего мол не видели, не покупали, и вообще не знают о чем речь идет, на том дело и закончилось, а Миша чуть ли не на следующий день уволился. Но за это время они с Борей стали приятелями, они и сами не понимали, как так вышло. Буквально через три месяца здание станции было достроено и проект был запущен. Миша предложил Боре принять участие в проекте, и Боря с удовольствием согласился, ведь здесь руками человека творились настоящие чудеса, и Боря очень хотел во всех этих чудесах участвовать.

Спустя год он узнал о существовании тюрьмы «Енисей», так как было принято окончательное решение задействовать заключенных в проекте. Когда Боре сказали, что заведовать медблоком будет программист из нашего института, он сразу подумал обо мне. Ведь только я была и врачом и программистом в одном лице. Именно по этой причине меня не завербовали для работы на спецслужбы и не отпустили на свободу, а закрыли в «Енисее». Подобных специалистов не так много, и плюс к этому мне не нужно платить зарплату, которая у специалистов узкого профиля весьма и весьма недурна. Он был в шоке когда узнал за что меня туда посадили, и при каких обстоятельствах все это произошло. Сначала он подумал, что я работала на американцев, или кого-то еще, ведь зачем еще мне взламывать систему управления ядерным арсеналом нашей страны? А потом прочитал отчет о моих допросах в тюрьме, и узнал, как все было на самом деле. Боря был в шоке от такой жуткой несправедливости, и, зная, что уже через год я окажусь на станции «Феникс» решил помочь мне. Раньше Боря жил в нашей с Димой комнате, и был старым хозяином нашего Гриши. Именно Боря немного переделал его, и теперь Гриша в первую очередь оценивал риски для меня, и не всю полученную от нас с Димой информацию размещал в общем облаке.

Теперь от всего услышанного в шоке была я.

— А где ты был полтора месяца? Я все ждала этого загадочного специалиста, а он все не ехал и не ехал. Пришлось во всем разбираться самой.

— Я знал, что ты разберешься, ведь именно поэтому выбрали именно тебя, тем более с тобой был мой Гриша. У меня бабушка умерла, она долго болела, и я все это время был с ней.

— Мне очень жаль Борь.

— Да, спасибо. А мне очень жаль всех твоих, Наташку, и тем более Гогу, он был классным мужиком.

— Самым лучшим, — сказала я, сильно сжав Борину руку, чтобы не расплакаться.

— Теперь я здесь, так что буду помогать, если для вас будет какая-то угроза. Но ты же понимаешь, что об этом никто не должен знать?

— Конечно. Спасибо тебе.

— Это меньшее, что я могу для тебя сделать. То, что с тобой случилось неправильно, такого не должно происходить. Досье твоего мужика я кстати тоже изучил, и он тоже не такой уж и монстр, так что я на вашей стороне.

В этот момент в медблок вошел Миша. Мы встречались с ним всего два раза, первый был, когда он встречал нас всех с самолета, а второй, когда мы получали уличные «водолазные» костюмы перед походом. Они были очень дорогими и были по счету, выдавал их Миша лично под роспись. Боря прилетел сегодня утром, и Миша по нему скучился и пришел поболтать. Так как больных у меня сегодня не было, мы просто втроем сидели и болтали в медблоке. Я бы предпочла, чтобы они болтали где-то в другом месте. Миша мне сразу не понравился, была какая-то антипатия, как только я впервые увидела его возле самолета. К тому же я не любила брататься с начальством, и чувствовала себя скованно в его присутствии. Миша же вальяжно развалился в волшебном кресле и не стесняясь меня разглядывал. Спустя полчаса в медблок заглянула Ира, у нее сегодня тоже было скучно, и я смылась к ней в кабинет.

— Фу, он такой неприятный этот Миша, и он все время пялился на меня.

— Смотри Гулливеру об этом не скажи, а то еще заревнует, решит этому золотому мальчику физиономию подправить, и покатите вы назад в «Енисей».

— Ты думаешь?!

— Он реально неприятный тип, и если закрысит обиду, то точно выживет отсюда, мне Илья рассказывал о нем, он знает его отца. Так что будь аккуратнее малой.

— Только этого мне еще не хватало! Ира, ну почему все не может быть просто хорошо? Ну почему, как только все складывается, обязательно случается какое-то дерьмо?

— Не знаю, видно чтоб жизнь малиной не казалась.

14

Миша действительно для меня оказался проблемой, я ему сильно понравилась, и он никак не мог смириться с тем, что я не обращаю на него внимания, ведь он же красивый богатенький мальчик, а я уголовница со смутным будущим, которое наступит очень нескоро. Да как я вообще посмела не кинуться к его ногам?! И что это за дурость такая, жить с мужиком, который мне в отцы годится?

Сначала, время от времени Миша приходил ко мне в медблок якобы за медицинской помощью, хотя администрацию высоких должностей обслуживал медблок в научной лаборатории, а у меня была вся остальная челядь, и мои же тюремные собратья. Он все время флиртовал и заигрывал, я делала вид, что не замечаю этого. Я последовала совету Иры, и Мишино повышенное внимание для Димы оставалось секретом.

Позже Миша стал более настойчивым, он уже открыто приглашал меня «отужинать в капитанской каюте» и тому подобное.

— Михаил Иванович, если вы не знаете, я живу в семейном секторе, у меня есть мужчина, и он меня полностью и во всем устраивает. Спасибо за ваше приглашение, но я откажусь.

— Да ладно, какой я тебе Михаил Иванович? Давай перейдем «на ты», может выпьем на брудершафт? У меня в комнате есть отличное вино.

— Спасибо, я не пью.

Сначала я пыталась отшить его мягко и спокойно, и очень боялась обидеть. Но он наседал сильнее. Все это продолжалось два года, но чем больше я ему отказывала, тем сильнее в нем возрастал азарт. Его новой целью стала я, так как практически со всеми остальными симпатичными молодыми женщинами на станции он уже переспал. Он начал позволять себе больше, он мог попытаться обнять меня или поцеловать. Однажды он довел меня, о чем пожалел.

Я была в медблоке и изучала новые приборы для стоматологии, в этой области я была полным профаном, и никогда ее не изучала, теперь пришлось. Аппарат был разработан именно для тех, кто не был специалистом. В последний год в изобретении новых устройств был уклон на то, чтобы человек мог обслуживать себя полностью самостоятельно, и мог обходиться без врача. Машина была роботизированной, она самостоятельно оценивала гигиеническое состояние зубов и ротовой полости в целом, сама ставила диагноз, делала снимки, обезболивала и пломбировала зубы. Машина управлялась отдельным пультом. При всем этом, она конечно же была малогабаритной, по форме она напоминала зубную щетку.

Я не услышала, как сзади подкрался Миша, он быстро притянул меня к себе и обнял за талию.

— Привет красавица. Когда ты уже разрешишь мне снять с тебя этот халат?

Миша был довольно сильный, и вырваться из его рук мне было сложно. Сегодня он решил, что можно полапать меня, и одна его рука сжимала мою грудь. Это стало последней каплей. На расстоянии вытянутой руки, на металлическом столике лежала новая стоматологическая машина, и я уже полностью разобралась с пультом управления, который сейчас лежал в моем кармане. Я схватила машину и приставила ее к Мишиной ноге.

— Отпусти меня немедленно, или я тебе сейчас ногу просверлю!

— Да ладно, ты же добрая девочка, ты этого не сделаешь.

Я нажала на кнопку, и Миша завыл от боли и упал на пол.

— Еще раз меня тронешь — я тебя убью, — сказала я, затыкая дыру в ноге оставленную сверлом бормашины тампоном.

Миша посмотрел на меня так, как будто в первый раз увидел, потом поднялся с пола и вышел.

В тот день я не могла себя успокоить, и сидела в медблоке до последнего. Я знала, что Дима почувствует все, что творится у меня внутри, я больше не могла это скрывать, и очень боялась, что Дима не сдержится, и что-нибудь да выкинет. Я лежала в волшебном кресле и пыталась себя успокоить, перед тем как идти домой.

— Ты что здесь спать собралась? — услышала я голос Димы и открыла глаза.

Дима стоял надо мной и внимательно рассматривал.

— Что случилось малыш?

Я встала с кресла, уткнулась лицом в Димину грудь и зарыдала.

— Что случилось? Кто тебя обидел? Я чувствую, что тебя кто-то обидел, кто это? Скажи, я сейчас пойду и голову ему оторву!

— Именно поэтому я и не скажу, этому человеку нельзя отрывать голову, — говорила я сквозь слезы.

Дима взял меня на руки и сел со мной на кушетку.

— Ты мне сейчас все расскажешь, и мы вместе все решим, хорошо?

— Ладно, только пойдем домой, вдруг здесь нас услышат, — шепнула я Диме на ухо.

Я сняла халат и закрыла медблок. Придя домой я усадила Диму на диван и взяла с него обещание не делать резких движений. Я рассказала ему все с самого начала и до сегодняшнего происшествия.

— Почему ты все это время молчала?!

— А кокой смысл говорить? Сделать ему мы все равно ничего не сможем. Ты же понимаешь, что при любом конфликте нас отправят назад в тюрьму. Может быть после сегодняшнего меня одну отправят, откуда мне знать. Он ничего не сказал, просто ушел и все.

У меня снова полились слезы, я не знала что делать, я была почти в отчаянии. Дима встал и поцеловал меня в лоб.

— Не плач жучок, мы что-нибудь придумаем. Я сейчас схожу за Борским, он должен знать, чем повлиять на него. Ведь не так давно он сам был великим начальником, против которого не попрешь. Не плачь моя девочка, мы вместе решим эту задачу, ты зря столько времени переживала это одна.

Я успокоилась, и Дима привел Борского, с ним пришла и Ира. Я боялась, что могут пойти слухи и дойти до Димы, и поэтому ничего не рассказывала даже Ире. Она обняла меня, и сказала, что зря я ничего ей не рассказывала, что все вместе мы бы уже давно приструнили бы Мишу. Борский сказал, что ничем нельзя повлиять на Мишу, так как у того здесь неограниченная власть, а напиши я рапорт в вышестоящие органы, на него никто не обратил бы внимания. Кто я такая? Преступница, уголовница, моя мать была наркоторговкой, а потом и киллером, а яблочко от яблоньки недалеко падает, а потом меня воспитывал Олежа, которого боялся весь криминальный мир на сотни километров от Москвы. Кто меня послушает? Конечно я несу поклеп на идеального генеральского сына, который своей великолепной работой и выдающимися способностями добился такой высокой должности как директор секретной станции.

— Но не все так плохо, — продолжил Борский, — тебе повезло, что я дружу с его отцом, и тебе готов помочь. Я поговорю с ним. А пока ведите себя тихо и не высовывайтесь. А ты Гулливер держи себя в руках и не делай глупостей. Я понимаю, что это должно быть тяжело, не знаю чтобы делал я, если бы мою женщину домогались, но любым действием ты сделаешь только хуже. Рита возьми больничный и пару дней вообще не выходи из комнаты, пока я все не решу.

— Мне не придется, мы завтра утром идем в поход.

— Вот и отлично. За две недели все уладится. Тогда я не буду звонить Мишиному отцу, он через три дня прилетает с проверкой.

— Илья Николаевич, спасибо вам большое.

— Пока не за что. Я сделаю все, что от меня зависит, но вы не вернетесь в тюрьму. Вы оба этого не заслуживаете.

Следующим утром мы ушли в поход. Все две недели прошли на нервах, мы не знали к чему вернемся, ведь Борский может лишь попросить Мишиного отца повлиять на сына, но требовать этого он от него не может.

Когда Дима засыпал я выходила на улицу и разговаривала с богом. Я просила его помочь мне, разрешить эту ситуацию. Мне казалось, что таким образом я даю богу шанс помириться со мной. Я понимала, что это глупо, и что богу триста лет не нужна моя дружба, и что это я очень сильно нуждаюсь в нем и его дружбе, а он в моей нет. Я отчаянно хотела, чтобы он мне сейчас помог, тогда наш конфликт был бы исчерпан.

В такие минуты я снова улетала на Плутон, самую дальнюю и холодную планету нашей солнечной системы. Не зря ее назвали в честь римского бога загробного, подземного мира, ведь Плутон было одним из имен Аида. В одном из походов Гриша рассказывал нам об этом. С некоторых языков Плутон переводится как Яма или Страж ада. Любое из этих названий подходило к тому состоянию, в которое я погружалась в эти минуты. Оно меня до ужаса пугало, потому что было бездной, ямой и адом. Бог ускользал от меня. Всю свою жизнь я непоколебимо верила в него, он был внутри меня и был неотъемлемой частью меня. Я больше не чувствовала внутри бога, я чувствовала там пустоту, эту засасывающую черную бездну. Я не хотела об этом думать, в это верить и принимать это. Я не знала как жить без бога, не знала как выжить в двенадцатибальный шторм без этой соломинки. Я не умела жить без веры. Я была одна на далеком Плутоне и отчаянно звала на помощь, я знала, что никто не придет, и от этого мне становилось еще страшнее. Моя внутренняя Плутония так сильно пугала меня, что я впадала в ступор. Дима даже несколько раз просыпался от моего страха, так силен он был. Он выходил на улицу и забирал меня в палатку. Потом снимал с меня костюм и выводил из ступора.

— Рита, чем мне тебе помочь? Я не могу больше смотреть, как ты мучаешь себя, я вместе с тобой умираю.

— Ты ничем не можешь помочь, — говорила я сквозь слезы, — прости меня, я не хочу, чтобы ты из-за меня переживал.

— С ума сошла? За что ты извиняешься, за то, что тебе плохо? — я кивала головой, — ты же понимаешь какую глупость говоришь? Может ты расскажешь, что внутри тебя творится? Может быть я смогу помочь?

— Ты не сможешь, никто не сможет. Просто будь со мной, и никогда меня не бросай, — говорила я, вцепившись в Диму как в ту самую соломинку, — скажи, что ты всегда будешь со мной.

— Конечно буду моя девочка, я никогда тебя не брошу. Я чувствую, что ты переживаешь какую-то утрату. Я не знаю, кого или что ты теряешь, но знай, что меня ты не потеряешь.

— Мне кажется, что я теряю бога.

Это было единственным, что я сказала Диме, он больше никогда об этом не спрашивал. Он знал, что мои отношения с богом это нечто очень личное и даже интимное для меня, и что если я сама об этом не говорю, то не нужно меня расспрашивать. Он укачивал меня как ребенка, пока я не засыпала, и никогда не отпускал меня.

Прошло две недели, мы с Димой были полностью собраны и ждали машину. Была полярная ночь, и ничего вокруг не было видно. Издалека мы услышали шум приближающейся машины, а потом увидели и свет фар.

— Может сбежим? — спросила я Диму.

— Нет. Сдохнуть мы всегда успеем. Я чувствую, что все будет хорошо, по крайней мере сейчас.

Дима был прав, все было тихо. Борский сказал, что поговорил с генералом, и тот был в ярости. Сын не просто ничему не учится, а еще и опустился до домогательств, да еще и несвободной женщины, плевать что уголовницы, так недолго и до изнасилований докатиться. Он устроил Мише разнос, и сказал, что если тот не возьмется за голову, то он отправит его в Сирию, на фронт обычным солдатом.

Я не видела Мишу почти три месяца. Я была уверена, что это затишье перед бурей. Нас с Димой как будто не существовало, и я как будто не протыкала Мише ногу бормашиной. Я понимала, что он вынашивает какой-то план мести, чудес не бывает, это я уже хорошо усвоила.

Мои отношения с богом не изменились, потому что это было лишь временное отступление, но не капитуляция Миши, я это нутром чувствовала. Мои надежды рассыпались по кусочку. Каждый день я просила бога все уладить. Я простила бы ему все свои страдания и переживания, только бы он сейчас показал, что идет на примирение. Пока не случилось чего-то непоправимого у бога было время, и на протяжении этих трех месяцев у меня была пусть крошечная, но надежда.

Ира лежала в волшебном кресле и делилась со мной последними новостями. Ее дочь Алла знала, что ее родители ей не родные, а приемные, никто от нее этого не скрывал. Несколько месяцев назад умер ее приемный отец, с того момента Алла начала приставать к матери, чтобы она рассказала ей о биологических родителях. В очередной раз к ним приехал Глеб, он привез с собой фотографии, и вместе с матерью они все ей рассказали. Алла была в шоке, но ей все так же хотелось с ними познакомиться. Она очень любила приемных родителей, и никогда от них не отказывалась, даже сейчас, узнав, что биологические родители ее не бросили, а были вынуждены оставить. По понятным причинам Ира покинуть станцию не могла, Борский подавал какой-то там рапорт и прошения, но ему отказали отпустить Иру даже под конвоем. Сам же Борский по согласованию с Мишей мог покинуть станцию в любой момент, и через четыре дня он улетал в Красноярск.

— Я иногда ненавижу его, — говорила Ира со злостью, — он и так всю жизнь за ней следил, знал как она выглядит, чем живет, увлекается, знал о ее болезни. Он все о ней знал, а я нет. А теперь он летит к ней, а я остаюсь тут! Так бесит это, ты себе даже не представляешь!

— Зато она теперь все о вас знает, и через восемь лет, а может быть даже и через пять вы с ней встретитесь.

— Он мне то же самое говорит, только от этого легче не становится. Вчера даже притащил бутылку моего любимого вина, наверное посылкой заказывал, может придешь вечером, разопьем?

— Почему бы и нет, Дима все равно будет на дежурстве.

— Ааа, он же теперь крутой.

За последние три месяца в Диминой «карьере» произошли изменения. Так как он был заключенным доступ у него был ограниченный, он занимался всякой «черной» работой, сварить, прикрутить, отрезать, собрать. Раньше ни в каких испытаниях он не участвовал, так как тогда у него появился бы доступ к компьютеру и некоторым веществам, из которых можно было собрать бомбу и оружие. У него появился новый начальник, который видел Димины способности, и доверял ему все больше и больше. Он и настоял на том, чтобы Диме дали доступ к испытаниям новых машин. Более расширенный доступ для заключенных мог одобрить только Миша. Испытания велись в течение суток, и нужно было постоянно находиться в боксе и фиксировать показатели, дежурства были два раза в неделю. Мы оба радовались этому, не подозревая подвоха.

Сегодня утром Борский улетел в Красноярск на знакомство с дочерью, там он должен был пробыть три дня, потом заехать в «Енисей», Глебу нужна была помощь. Теперь он был начальником тюрьмы, и ему впервые должны были привезти нового заключенного.

У Димы сегодня было дежурство, и на обеде в столовой он рассказывал мне о каком-то новом чудо-изобретении, которое он сейчас тестировал. Я же сегодня занималась отчетом. Каждый месяц все сотрудники и заключенные, все кто находился на станции проходили обследование и исследование крови в моем волшебном кресле. Так отслеживалось воздействие на наши организмы всей той химии, что мы потребляли из генномодифицированной еды, воды, ношения одежды, и даже излучения термоблоков и люминер. Раз в месяц я сдавала отчеты обследований в научную лабораторию, и сегодня почти весь день составляла этот отчет. Я видела, что у некоторых уже были изменения, они были незначительными, но показатели росли и не уменьшались.

Был пятый час вечера, когда я услышала стук в дверь. Я оторвала глаза от компьютера и увидела стоящего в двери Мишу. Обычно он не стучал, а подкрадывался сзади и хватал меня за талию. Я не видела его ровно три месяца.

— Я могу войти? — спросил он с улыбкой.

— Конечно, — растерянно ответила я.

У меня внутри все сжалось в огромный ледяной комок, я чувствовала от Миши триумф, сейчас он был очень уверен в себе, при этом вел себя флегматично и расслабленно. Он медленно прошел от двери медблока к моему столу и сел на стул напротив меня.

— Как дела? — все так же дружелюбно спросил он.

— Все хорошо.

— Я рад.

Он молча смотрел на меня и улыбался, и я не выдержала.

— Вы что-то хотели?

— Да хочу, и не что-то, а очень много. Сегодня в десять часов вечера ты придешь ко мне в комнату, и я наконец-то сниму с тебя не только этот халат, а и все остальное. Если ты не придешь, то я подставлю Гулливера, сегодня он один в секции с боксами для тестировок, и как раз сегодня в эту секцию привезли заряды для новых торпед. Вот так совпадение! Там столько взрывчатки, что всю станцию можно на воздух поднять, и ко всему этому он имеет прямой доступ. Так что ты приходишь ко мне по доброй воле, или я сделаю так, что уже завтра Гулливер вернется в тюрьму, а ты останешься здесь.

Миша все так же дружелюбно улыбался, встал со стула и молча направился к двери.

— Да, и надень что-нибудь красивое, — добавил он, и закрыл за собой дверь.

Минут через пять Ира вошла в медблок. Я сидела, застыв в одной позе, и из моих глаз ручьем лились слезы.

— Я видела, как этот урод выходил из медблока, что ему надо?

Я не реагировала, и Ира поняла, что я впала в ступор, и начала растирать мне плечи.

— Что он тебе такого сказал, что ты вырубилась? — спросила она, когда я пришла в себя.

Я ей все рассказала, и Ира в шоке уселась рядом со мной. Мы обе понимали, что он выбрал идеальный момент, он долго его ждал, Борский уехал, так что единственный человек, который может нарушить его планы сейчас ему не помеха.

— И что ты будешь делать? — спросила Ира.

— Я не знаю, я еще ничего не успела обдумать. Но кажется, что выбора у меня нет.

— Хочешь стать его марионеткой?

— Нет конечно, но я не могу допустить того чтобы Диму отправили назад в тюрьму. Тем более он на него повесит такое, что его запрут в одиночке как особо опасного, а это тебе не жизнь наверху.

Мне было так страшно, что я не могла даже плакать. Бог меня не спас, не помог, он меня бросил. Я сняла со своей шеи цепочку с крестиком, и отдала Ире. Она смотрела на меня с сочувствием.

— Знаешь, это не так страшно как кажется. За годы работы на спецслужбы я не раз спала с теми, с кем мне совершенно не хотелось, и даже с теми, кто был мне противен. А тебе ведь даже не нужно притворяться, что он тебе симпатичен. Хотя все равно это отвратительно, и ты совсем не такая как я.

Ира замолчала и задумалась, в моей же голове вообще не было ни одной мысли, мне казалось, что все это какая-то злая шутка, что Миша придет и скажет, что он меня разыграл. Я не хотела верить в то, что это происходит на самом деле, и что никто мне не поможет.

— Нет, тебе не надо соглашаться, — сказала Ира, — ты себе не сможешь этого простить, и ваши отношения с Гулливером это разрушит. Ты не должна соглашаться. Пусть делает что хочет, вернется Илья и все исправит. Да он как раз будет в «Енисее», когда Гулливера туда вернут. Он что-нибудь придумает.

— Ира, он не всесильный, и теперь он в «Енисее» никто. Даже при всем своем желании он ничего не сможет сделать. Я пойду к Мише, и ты никому ничего не скажешь. На ужин в столовую Дима сегодня не придет, так что никто ничего не узнает.

— Ты делаешь ошибку, это разрушит ваши отношения.

— Зато никто не вернется в тюрьму.

Я сидела на кровати и беззвучно плакала. Я посмотрела на часы, времени без пяти десять, надо выходить, но ноги меня не слушаются, все мое тело протестует тому, чтобы встать с кровати и выйти из комнаты. Ира несколько раз приходила и пыталась меня отговорить, бесполезно. Я знаю, что будь у Димы выбор, он бы выбрал тюрьму, и была благодарна тому, что до завтра я его не увижу.

Собравшись с силами я встала с кровати и без оглядки вышла из комнаты. Ватные ноги привели меня к двери Мишиной комнаты, чужая рука, как будто не моя, постучала в дверь. Я чувствовала как Мишу распирает довольство собой даже через дверь. В комнате играла медленная музыка, на столе стояла бутылка вина и два бокала. Это бесполезно, подумала я, когда я сильно переживаю алкоголь не берет меня совершенно, сколько бы я ни выпила. Миша улыбаясь протянул мне бокал.

— Выпьем на брудершафт, и наконец-то перейдем «на ты», — сказал он, сплетая свою руку с моей.

Мне казалось, что душа покинула мое тело, и сейчас кукла набитая опилками пьет вино, а через секунду будет целоваться с самым отвратительным человеком, которого я встречала в своей жизни. Я закрыла глаза чтобы не видеть Мишу, я ему не отвечала, просто позволила себя поцеловать.

В этот момент дверь в комнату открылась, и в нее влетел Дима с бешеными глазами, за ним вошла Ира, и быстро закрыла за собой дверь.

— Гриша, звукоизоляция, — сказал Дима.

— Задача ясна, выполняю, — отозвался Гриша из моих наручных часов.

Миша испуганно пытался пробиться к двери, я сама испугалась Диму в этот момент, мне казалось, что он сейчас разорвет Мишу пополам голыми руками. Миша схватил меня за плечи и пытался закрыться мною как живым щитом, но это еще больше разозлило Диму. Он аккуратно отпихнул меня и одной рукой схватил Мишу за горло.

— Ты его убьешь! — сказала я, дергая Диму за руку.

— Именно это я и хочу сделать.

— Не надо сжимать его горло, — сказал Гриша, — если ты хочешь убить его, то лучше просто перекрыть доступ к кислороду, так будет труднее определить от чего он умер.

— Гриша, что ты несешь? Нашел где советовать! — сказала я.

— Он все равно его убьет, так что я сейчас просчитываю последствия. Моя задача защищать вас.

В это время Дима уже развернул Мишу спиной к себе и обездвижил, одной рукой он зажал ему нос и рот, а второй держал так, чтобы не оставить на нем следов борьбы. Мишино тело содрогалось в предсмертных конвульсиях, а потом замерло и обмякло. Дима опустил его на пол и подошел ко мне, он погладил меня по щеке своей большой ладонью и поцеловал в лоб. До моего сознания дошло все то, что произошло за последние несколько минут, и слезы не заставили себя ждать.

— Не плачь малыш, все хорошо, он больше никогда тебя не тронет, — говорил Дима, прижимая меня к себе.

— Что нам теперь делать? Что будет дальше? И как ты вообще здесь оказался?

— Я ему все рассказала, — вмешалась Ира, — можешь обижаться на меня сколько угодно, но так правильно.

— Что правильно? Что Дима его убил? Нам теперь всем дорога назад в «Енисей», и тебе возможно тоже, как соучастнице.

— У меня есть предложение, — сказал Гриша, — я просчитал все возможные варианты дальнейших событий, и у меня есть решение.

— Говори, — ответил Дима, — я немного успокоился, и до меня дошло, что мы в полнейшей жопе, и лично я готов выслушать любые предложения.

— Один вопрос, ты остановил работу тестировщика, когда уходил с рабочего места?

— Нет, перед тем как рассказать мне обо всем этом, Ира сначала заставила сказать что мне вдруг стало плохо, и попросить себе замену, что я и сделал.

— Отлично. Тогда слушайте что нужно сделать дальше.

Мы положились на Гришу, и четко выполняли все его инструкции. Все мы сейчас были на адреналине, а Гриша будучи роботом был безэмоционален, и рациональнее всех нас вместе взятых. У всех нас были одинаковые кровати, и Мишина не была исключением, в них был большой выдвижной ящик для хранения, туда мы и положили Мишу. К нему подложили две полки холодильника, одну разместив возле ног, другую возле головы, и выставили температуру минус двадцать градусов. Дальше нам нужно было убираться из комнаты Миши и подключить Борю, Гриша был уверен, что он нам обязательно поможет. На этом мы попрощались с Ирой, чтобы она больше нигде с нами не мелькала, и Ира ушла к себе в комнату. Боря был в шоке от услышанного, но согласился помочь нам. Он взломал личный доступ Миши к электронным журналам и сделал пометку в одном из них о том, что Миша взял снегоход. Снегоходы могли управляться дистанционно. Дальше Боря создал Мишино голографическое изображение, это была новейшая технология разработанная для военных, в темноте визуально голограмму было не отличить от живого человека. Мишина голограмма села на дистанционно управляемый Борей снегоход и выехала из здания станции. Нам было на руку то, что Миша никому не отчитывался, и мог свободно покидать станцию в любое время суток. Была полярная ночь, и никто не заметил, что на самом деле это был не Миша, а голограмма. Потом Боря стер из записей видеонаблюдения как я, а потом и Дима с Ирой входили в Мишину комнату, а потом и выходили из нее.

Сегодня звезды сложились как нельзя лучше не только для Миши, но и для нас с Димой. Было два спасающих нас фактора, завтра утром мы уходили в поход, и Витя завтра дежурил на выходе из станции. Всех покидающих станцию кроме узкого списка людей досматривали на выходе, чтобы не вынесли со станции чего-нибудь важного, не продали новейшие разработки и так далее. Уходя в поход все должны были иметь определенный набор вещей, и рюкзаки проверялись охранниками. Сейчас я направилась к Вите, чтобы попросить его об услуге. Так как Диме якобы стало плохо, то он должен был находиться в комнате, поэтому к Вите я пошла одна. Как и Боря, сначала Витя был в шоке, но потом согласился помочь. Мишу здесь никто не любил, я не скажу, что Витя был рад его убийству, но сказал, что понимает Диму, и на его месте скорее всего поступил бы так же. От Вити много и не требовалось, он должен был просто осмотрев рюкзаки выпустить нас со станции. Когда я вернулась в комнату мы с Димой начали собирать рюкзаки. Мы забили их по максимуму, так как в поход мы идти не собирались, мы планировали побег. Благо запас всего, что только может быть нужно был у нас в хозяйственном отсеке на весь срок нашего пребывания на станции, а именно на десять лет. Палатка, термоблоки, люминеры, земля и более приемлемые для нас семена для посадки овощей, волшебная жидкость для проращивания семян, еда в тюбиках и порошках, таблетки для фильтрации воды и многое другое, всем этим были забиты наши рюкзаки под завязку. Завтра мы должны были как обычно, не привлекая внимания пойти в поход. Неподалеку от нашего места работы Боря должен был пригнать тот снегоход, на котором якобы уехал Миша. Дальше мы должны были добраться на снегоходе до края льдов, и на данной нам Борей резиновой лодке попытаться доплыть до материка. Дальше наша судьба была в наших руках.

Мы с Димой лежали в кровати и пытались заснуть, но сна не было ни в одном глазу. Я прижималась к Диминой груди, и не могла прекратить плакать, Дима пытался меня успокоить, но тщетно.

— Ире не надо было вмешиваться, — говорила я сквозь слезы, — смотри чем это обернулось. Мы теперь беглецы. Что мы будем делать дальше? Допустим, доплывем мы до материка, в чем я сильно сомневаюсь, резиновая лодка не предназначена для плавания по морю, пусть она и сделана из наноматериала. А дальше что? Дима мы бомжи, у нас нет ничего. Хорошо, что Боря дал нам доступ к своим сбережениям, но до них нужно еще добраться, банкомат не стоит посреди тайги.

— У нас есть Гриша, завтра он отключится от общего облака и останется только с нами. Он поможет нам добраться до ближайшего населенного пункта, а там разберемся. Все будет хорошо, нам главное добраться до материка.

— А дальше Дима, как мы будем жить?

— Нам придется уехать из России, у меня осталось много знакомых которым можно доверять. Мы решим по ходу действия, я знаю, что тебе нужна уверенность в завтрашнем дне, но в данной ситуации сложно что-то гарантировать, что угодно может пойти не так, — Дима повернулся и внимательно посмотрел на меня. — Малыш, тебе не обязательно идти со мной, ты можешь свалить всю вину на меня, как собственно и было, и остаться здесь.

— Дима замолчи, а то я сейчас снова заплачу. Я пойду с тобой куда угодно, хоть на край света. Соглашаясь быть моим Медведем, ты подписался на пожизненное существование рядом со мной, так что так просто ты от меня не избавишься.

— Я очень боялся, что ты ответишь иначе, жучок. Давай постараемся заснуть, завтра нас ждет тяжелый день.

Утром я зашла попрощаться с Ирой. Потом мы как ни в чем не бывало пошли с Димой в столовую, и в восемь утра были готовы к выходу со станции. Пока Витя досматривал наши рюкзаки, Дима рассказывал какой-то анекдот, и все вокруг смеялись. Никто ничего не заподозрил, отсутствие Миши также пока никто не обнаружил. Витя шепнул мне «береги себя» и мы вышли со станции.

Вокруг была непроглядная темнота, но перемещаться в условиях полярной ночи мы уже привыкли, и спустя час были на месте. Мы забрали с собой таз и ведро, наши ванные атрибуты, и направились к снегоходу. Когда мы его нашли, Гриша отключился от общего облака, и теперь мог помогать нам в качестве навигатора. Был конец ноября, и весь архипелаг Северная Земля был скован льдами между собой, нам предстоял путь в четыреста километров на снегоходе. Благо, что снегоход работал на электричестве, и полного заряда хватало на тысячу километров. К концу дня мы должны были добраться до границы льдов. А дальше около сорока километров плыть по Карскому морю. Мне было очень страшно, я считала, что у нас не получится добраться до материка, и я изо всех сил вжималась в Димину спину. Спустя три часа мы сделали остановку, мы проехали всего сто пятьдесят километров, так как снегоход мог развивать максимальную скорость всего шестьдесят километров в час. Сейчас мы были на острове Октябрьской революции.

Мне не хотелось есть, но очень хотелось пить, и мы топили лед, термоблок предназначенный для оттайки льда работал как в палатке, так и на улице.

— Жучок, скажи, что ты успокоилась?

— Немного. Неужели ты сам не переживаешь?

— Я не имею права сейчас переживать. Вот выберемся отсюда, уедем из России, обоснуемся на новом месте, и когда нам больше ничего не будет угрожать я напьюсь и поплачу. А пока что я даже думать ни о чем не должен, только о том, что мне нужно вывезти тебя отсюда.

У меня внутри было странное чувство, как будто мой внутренний маячок передает мне чье-то волнение, но оно исходило не от Димы. Это чувство сопровождало меня весь наш путь, это не мог быть человек, и я посчитала, что мне это кажется. Но сейчас, когда мы остановились, задержались на одном месте, я поняла что это идет от самой земли. Но так ведь не бывает! Я не стала говорить об этом Диме, мы собрались и уже уселись на снегоход когда послышался треск. Мы были недалеко от берега, так как было темно океана я не видела, но слышала плеск волн, хотя здесь их быть не может, и я решила, что мне послышалось. Только когда Дима включил фары снегохода, мы увидели что лед трескается. Трещина росла с огромной скоростью, и приближалась прямо к нам. Дима быстро завел снегоход, и увел его дальше от трещины, потом остановился. Когда звуки ломающегося льда стихли, земля под нашими ногами зашевелилась, и в образовавшейся трещине появилась вода. Только когда я увидела это, до меня дошло что произошло.

— Дима, от острова откололась льдина, и мы с тобой теперь оказались на ней. Мы на долбаном айсберге! Дима, нам надо вернуться назад, на остров, пока нас не унесло далеко от берега!

Льдина очень быстро отдалялась от острова, более того, она качалась, и об ее берега бились волны. Спустя пять минут мы были глубоко в Карском море, и остров исчез из вида.

— Гриша, что происходит? Здесь не должно быть волн.

— Ты права, их не должно здесь быть, более того, здесь льды крайне редко откалываются от берега. Я не могу узнать что происходит, для этого мне нужно будет подключиться к общему облаку, и я автоматически передам координаты своего местонахождения. Я мог бы подключиться к Бориному Грише, но если он подключен к общему облаку, информация обо мне также передастся.

Я чувствовала как цепенеют мои руки, и изо всех сил пыталась уколоть себя ногтями, но сквозь ткань костюма я не чувствовала боли и впала в ступор. Дима заметил это и начал приводить меня в чувства.

— Прости меня, — сказала я, придя в себя, — это все из-за меня. Мы теперь точно умрем, а я еще и впадаю в ступор, только этого тебе еще не хватало.

— Все хорошо, мы что-нибудь придумаем, ты такая, какая есть, и я люблю тебя вместе с твоим ступором, так что даже не думай об этом. Гриша, ты можешь определить площадь этой льдины, скорость ее движения и направление?

— Да, все могу. Площадь сто сорок два метра, она длинная и узкая, потому она и качается. Движется со скоростью двадцать восемь метров в минуту, но скорость падает. Направление тоже меняется. Вообще льды не движутся с такой скоростью, тем более пока льдина в море, а не океане она должна двигаться гораздо медленнее. Сейчас льдину двигает не течение, а волны, и волны идут со стороны материка. Я бы сказал, что эти волны могут быть вызваны землетрясением, но в этом месте землетрясения быть не может, мы находимся практически в центре Евразийской литосферной плиты. Мне нужно две минуты подумать… стоп! — Гриша замолчал.

Мы с Димой стояли с молча смотрели друг на друга. Я вдруг ни с того ни с сего начала смеяться.

— Наверно это уже конец, — сказала я сквозь смех, — хуже быть уже просто некуда!

— Никогда не говори так жучок, накаркаешь.

— Ты прав, — отозвался Гриша, — все гораздо хуже, чем вы думаете. Сейчас со мной сам связался Борин Гриша. На земле произошли ужасные катастрофы, около трех часов назад взорвался вулкан Йеллоустон, через полтора часа после этого взорвался вулкан Эйра в Японии, и буквально полчаса назад взорвались Флегрейские поля в Италии. Прогнозы не утешительны, супервулканы связаны, и взрываются по цепочке, скорее всего будут еще извержения. Все это вызвало землетрясения и цунами, видимо поэтому льдина и откололась.

Теперь засмеялся и Дима.

— Что, и у тебя наконец сдали нервы? — с улыбкой спросила я. — Знаешь, а я наконец успокоилась. Теперь я знаю, что мы однозначно умрем, если не здесь, то там, куда нас принесет эта льдина.

— Я обоим вам предлагаю успокоиться, — строго сказал Гриша, и мы с Димой послушно перестали смеяться. — Послушайте меня, то, что я вам сейчас скажу очень важно. Уже к концу сегодняшнего дня Северную Америку и Европу смоет, а то, что останется заволочет пеплом. Но вы подготовлены к такому, проект «Феникс» разработан как раз для условий ядерной зимы, которая в течение нескольких дней и наступит. У вас есть все для выживания, это раз, вы уже больше двух лет прожили в условиях ядерной зимы. И самое главное, сейчас будет не до вас, и никто не кинется вас искать. Вы свободны, это два. Единственное, что вам сейчас нужно сделать — это успокоиться и выжить. С уверенностью в семьдесят восемь процентов я могу сказать, что будут еще отколовшиеся льдины, вам нужно только дожить до встречи с другой, более подходящей для выживания льдиной, и на ней вы неизбежно доберетесь до материка, или как минимум до Гренландии. Сейчас я буду мониторить все в радиусе десяти километров, и сообщу, как увижу подходящую льдину.

— Так что, значит мы не умрем? — спросила я.

— Я приложу для этого все силы. К тому же у нас есть Гриша, а это повышает наши шансы выжить. И он прав малыш, именно к этому мы и готовились, и именно в таких условиях и жили, и в наших рюкзаках есть все для выживания.

— Хорошо, я тебе верю, — сказала я, прижимаясь к Диме, — если бы на мне не было этого скафандра я бы тебя поцеловала. Так что нам дальше делать Гриш, просто сидеть и ждать другую льдину?

— Да Рита, палатку лучше не раскладывать. Так как направление течения постоянно меняется, и как только я найду вам подходящий вариант вам нужно будет без промедления перебраться на другую льдину.

Мы просидели два часа. Мое настроение снова успело поменяться, и я начала думать о том, что возможно другой льдины и не найдется, ведь такой вариант тоже есть, тогда мы неизбежно умрем. За это время взорвалось еще два супервулкана Таупо в Новой Зеландии и Лонг-Велли в Америке. Это настоящий апокалипсис, сейчас сбылись самые страшные прогнозы и реализовались фантастические фильмы. С одной стороны мы с Димой были рады, что в такой страшный момент оказались здесь, но мы даже не представляли, что теперь ждет нас впереди, теперь план покинуть Россию отменялся. Борин Гриша периодически связывался с нашим и обменивался с ним последними новостями.

Прошел еще час.

— Ура! — крикнул Гриша, — я вижу подходящую для нас льдину! Нам крупно повезло, это не просто льдина, это заброшенная дрейфующая станция. Странно, что она не растаяла. Видимо она сделала полный оборот и вернулась, нарастив новый слой льда.

— Какой оборот? Гришенька, мы же не такие умные как ты, расскажи нам что это вообще такое, я первый раз слышу о какой-то станции, да еще и дрейфующей.

— Есть большие льдины, толстые, их создают намеренно, откалывают, либо подбирают подходящие льдины. На них устраивают научно-исследовательские станции, привозят специальное оборудование, строят жилые помещения. Но льды движутся под действием течения и ветра, это и называется дрейфом льда, отсюда и название — дрейфующая станция. Здесь господствует Трансарктическое течение, и льды идут к Гренландскому морю и выходят в Атлантический океан, там они тают под воздействием теплых течений. Но иногда льды попадают в другое течение, и делают оборот вокруг Северного Ледовитого океана. У меня есть информация об одной секретной дрейфующей станции, которая вот так сделала оборот и застряла где-то возле Аляски, став частью недвижимого ледника. Рано или поздно она все равно должна отколоться, может быть это она и есть? Еще немного и она подойдет ближе, тогда я смогу распознать ее.

Мы все молчали, и ждали чуда. Ни я, ни Дима пока не думали о том, как же нам попасть на эту льдину, ведь она не подплывет вплотную к нашей льдине.

— И снова ура! — сказал Гриша, — это именно та станция, о которой я говорил. Она давно заброшена, и на ней кроме дома ничего нет, но это и не главное. Общая площадь льдины восемь километров, она почти круглая, девять с половиной метров толщиной, идеальный вариант!

— Гришенька, а как нам на нее попасть?

— Хороший вопрос. Я об этом уже думал. Я проанализировал движение нашей льдины, и той на которую нам надо попасть, и исходя из моих расчетов она подойдет к нам через восемь минут, но расстояние между льдами будет шесть метров и тринадцать сантиметров, вы успеете надуть лодку.

— Если хорошо разогнаться на снегоходе получится на нее перепрыгнуть? — спросил Дима.

— Да, траектория движения льдины позволит сделать это. Твоя идея даже лучше лодки.

— Давай малыш, забирайся скорее на снегоход, нам пора ехать.

Мы отъехали к самому краю нашей льдины, чтобы взять максимальный разгон. Гриша рассчитал все до секунды, и дал старт. Дрейфующая станция должна была подойти к нашей льдине с острого ее конца, и это давало нам преимущество.

— Держись крепче малыш, — крикнул Дима, и снегоход оторвался от льдины.

Ветер помог нам, и дрейфующая станция в последний момент подошла ближе рассчитанного Гришей расстояния. Она подошла на четыре метра, и спустя несколько секунд мы приземлились на нее. Но от резкого столкновения снегоход перевернулся, и я выпала из него, ударилась головой и отключилась.

15

Первое что я услышала придя в себя был голос Гриши. Было ощущение, что он разговаривает сам с собой. Я невольно вскрикнула, так как мою левую руку что-то ударило током.

— Рита, ты пришла в себя? — спросил Гриша.

— Насколько я знаю без сознания люди не кричат.

Я еще не могла понять что случилось и села. Тут же я увидела перевернутый снегоход, под ним виднелся Дима. Я сразу пришла в себя и кинулась к нему, он был без сознания. Снегоход оказался тяжелым, но я смогла сбросить его с Димы. Фара снегохода повредилась при падении, и теперь я была в полной темноте. Я не могла привести Диму в себя, я понимала, что он пострадал от падения, но без света не могла определить тяжести.

— Зажги люминеры, — подсказал мне Гриша.

— Да, Гриша, пожалуйста, помогай мне, я без Димы вообще ничего не могу. Я сейчас заплачу, и я очень боюсь, что впаду в ступор.

— Я привел тебя в чувства небольшим разрядом тока, думаю таким же образом смогу вывести тебя и из ступора. Плакать не надо, потому что тогда тебе придется снять очки, а на улице сейчас минус тридцать семь градусов, так что возьми себя в руки.

— Хорошо. Говори со мной, мне нужно чувствовать, что я не одна, говори что угодно, хоть стихи читай, только не замолкай, пожалуйста.

Я зажгла две люминеры, и теперь стало очень светло. Видимых повреждений у Димы я не видела, но Гриша подсказал мне, что это из-за костюма, он как бронежилет. Чтобы оценить повреждения мне нужно снять с него костюм, а для этого мне нужно разобрать палатку. Я посмотрела реакцию зрачков, она была, значит с мозгом все в порядке, конечности тоже реагировали, значит позвоночник не сломан. Самое страшное его не коснулось, и он придет в себя, просто на это может понадобиться больше времени.

На льдине была постройка, но она была старая и частично разрушенная, поэтому мне пришлось раскладывать палатку, благо теперь у меня это получалось гораздо быстрее, и я собрала ее за десять минут. Я постелила теплый пол и поставила термоблоки. Теперь предстояло самое сложное, затащить Диму в палатку. Он весил вдвое больше меня, и я не могла сдвинуть его с места. Не думать, главное не думать о происходящем, отключить чувства, говорила я себе. Если я сейчас поддамся панике, то потеряю время, а этого нельзя допускать, сейчас я должна оказать Диме помощь. Гриша подсказал мне как лучше взяться за Диму, и мне удалось сдвинуть его с места. Мне казалось, что прошла вечность пока я смогла затащить его в палатку. Воздух в ней уже очень хорошо нагрелся. Я снова попыталась привести Диму в себя, но ничего не выходило. Здесь я сама разделась, и уже можно было плакать. С горем пополам я сняла с Димы костюм. Проведя обследование, я поняла, что при падении он сломал ребро, и обломок хоть и неглубоко, но уходил внутрь живота. Скорее всего у него был распорот кишечник. Мне сразу вспомнился мужик, которому я делала первую в своей жизни операцию. Попав на станцию «Феникс» я поняла насколько в кустарных условиях мы работали с Олегом в гараже, но сейчас я мечтала оказаться там, потому что здесь у меня не было ровным счетом ничего, ни скальпеля, ни даже элементарного кухонного ножа, ни шовного материала, ни антибиотиков. У меня не было вообще ничего! Я не подумала о том, чтобы взять хотя бы элементарные таблетки, не то что инструменты, врач еще называется. Я села рядом с Димой и зарыдала. Он умрет, если я ничего не сделаю, но сделать я ничего не могла.

Я начала отчаянно молиться. Я обещала богу сделать что угодно, но пусть он спасет Диму. На самом деле я просила о чуде, потому что только оно могло спасти нас, спасти Диму, а значит и меня, потому что без него меня самой уже не существовало. Нас обоих по отдельности уже не было. Несмотря на всю свою силу, иногда Дима искал меня ночью в постели во сне, когда я вставала в туалет или попить. Это были самые трогательные моменты, потому что он был безоружным, и очень нуждался во мне. Никакие «я тебя люблю» не сравнятся с этим. Я не могла смириться с тем, что со вчерашнего вечера над нами прорвалось небо, и теперь все возможные беды изливались на нас сплошным потоком. Я уже боялась думать, что хуже уже некуда. Когда я услышала рев за пределами палатки, поняла, что хуже есть куда. Следом за ревом на стену палатки обрушился мощный удар.

— Гриша, что это? — устало спросила я, — это дьявол за нами пришел, чтобы лично доставить в ад?

— Нет, это белый медведь.

— Они всегда такие злые?

— Нет. Видимо у него здесь была берлога, а от землетрясений он проснулся.

— Я не удивлюсь, если ты скажешь, что он сможет прорвать палатку.

— Нет, не сможет.

— Ну спасибо хотя бы на этом. Гриша, что мне делать? Дима умрет, если не оказать ему помощь.

— Я не знаю, — как бы извиняясь сказал Гриша.

— Первый раз от тебя это слышу. Если Дима умрет я выйду к медведю. Пусть он меня съест.

— Белые медведи не питаются мясом, они едят жир и шкуру нерп и моржей.

— Скажи, что он меня хотя бы убьет.

— Если ты его разозлишь, то может.

— Ну вот хотя бы какой-то выход нашли.

— Это не выход. Ты должна выжить. Почему в тебе не говорит инстинкт самосохранения?

— Потому что без Димы нечего будет сохранять. Меня без него не станет.

Спустя некоторое время Дима пришел в себя, но он был в бреду, и весь горел. Мне казалось, что я уже выплакала все слезы. Мне ничего не оставалось, как ждать. Если он переживет первые сутки, возможно он выживет. Мне нужно было выйти на улицу за льдом, мне нужна была вода, но медведь ходил кругами вокруг палатки и ревел, периодически ударяя палатку лапой. Здесь я была взаперти. Был одиннадцатый час вечера, когда Гриша сказал, что медведь нырнул в море. Я поспешно натянула на себя костюм и наколола полный таз льда. Теперь у меня хотя бы была вода. Спустя какое-то время медведь вернулся, он оповестил о себе ревом и ударом о стену палатки. Борин Гриша сообщил нашему, что станцию «Феникс» эвакуируют на большую землю, так как там они сейчас очень нужны, и пришло время внедрять проект в массы.

Я сидела посреди пустой палатки, без огорода она казалась огромной. Рядом со мной на полу лежал Дима, и я держала его за руку, она была горячей и влажной. Про себя я бормотала какие-то молитвы, я уже сама не понимала смысла того, что говорила. В какой-то момент я остановилась. Я наконец поняла, что пытаюсь удержать то, что уже давно ушло. Я больше не верю в бога.

Что значит обрести веру? Обрести веру — это обрести надежду, потому что вера это как соломинка, за которую хватается утопающий. Когда у верующего случается горе, то это можно сравнить с тем, что он находится в воде без спасательного жилета посреди Тихого океана в двенадцатибальный шторм и держится за соломинку веры, и пока он за нее держится, он не утонет, не захлебнется. Ему очень тяжело и силы почти на исходе, но пока есть соломинка, он жив. И вот буря проходит. Шторм в двенадцать баллов сменяется штилем. Верующий пережил шторм, он жив. Жив благодаря соломинке. Поэтому вера очень важна, и человек обретший веру обретает дополнительные силы, второе дыхание. Вера это очень много, а иногда, вера это все.

Я вдруг четко осознала, что бога нет, его просто не существует, и никогда не существовало. Это чувство больше не было обидой на бога, или разочарованием в нем. Это было четкое осознание своей ошибки, я всю жизнь верила в свою иллюзию. А сейчас как будто фокусник раскрыл мне тайну фокуса, и он перестал быть чудом, и превратился в ловкость рук. Я выдумала бога, потому что мне был нужен друг, мне нужен был кто-то с кем всегда можно поговорить, и поговорить обо всем, даже о том, о чем с другими нельзя. Мне нужен был кто-то, кто примет мои надежды, кто-то, кого можно просить о самом сокровенном, ведь когда просишь что-то, ты рождаешь надежду на исполнение этого, а я жила в мире без надежды. Я жила в мире полном страха и одиночества, пока не появился Гога. Он был чудом в моей жизни, и я решила, что мне его дал бог. С того момента как я обрела бога я больше не была одна, и сейчас я поняла то, что бог мне был нужен как лекарство от одиночества. Без веры жить очень тяжело и страшно, потому что ты можешь надеяться и рассчитывать только на себя. Но человек не всесилен, и рассчитывать только на себя означает принять возможность провала, не иметь надежды, той самой соломинки. Оказалось, что разувериться очень страшно и невыносимо больно. Из меня словно вырвали веру, как ураган вырывает из земли дерево вместе с корневищем, и во всем моем теле, от груди до пупка зияла рваная рана, она сильно кровоточила, и от этого не было лекарства. Разувериться, это как смерть близкого, и сейчас во мне умер бог. Я снова стояла одна посреди далекого Плутона, но теперь я перестала звать на помощь. Я тихо села, и приняла эту Яму, я больше не бежала от нее. И только здесь случилось чудо — я взлетела и направилась к Земле, где вокруг полно людей, и много тех, кто может и хочет мне помочь, таких как Дима, Ира и Борский, Боря и Витя. Возможно были бы и другие, просто я больше ни у кого не просила помощи. Друзьями могут быть и люди.

Я отпустила соломинку. Я все еще на плаву.

Сейчас моя жизнь рушилась у меня на глазах. Я находилась в воде без спасательного жилета посреди Тихого океана в двенадцатибальный шторм, и у меня больше не было соломинки. У меня больше не было надежды, и теперь я могла рассчитывать только на себя.

— Гриша, сколько времени?

— Четыре утра. Ты бы поспала немного.

— Мне кажется, что если я засну, то Дима умрет. Я знаю, что это глупо, но я должна что-то сделать, я должна сама хоть раз в жизни принять какое-то решение. Знаешь, я тут подумала, скажи, ты можешь связаться с кораблями вокруг, ведь здесь же полно всего должно ходить?

— Не полно, но ледоколы есть, вижу канадский корабль, еще есть норвежский, но он далеко, вижу американский эсминец, есть еще наша атомная подлодка, она ближе всех. Я могу связаться с любым из них, ты хочешь, чтобы я это сделал?

— Я пока не решила, но рассматриваю такой вариант. Ты можешь узнать курс всех этих судов, куда они идут?

— Минуту. Все они идут к Атлантическому океану, только наша подлодка идет в сторону Северной Земли.

— А мы сами где сейчас?

— Мы держим курс на Землю Франца-Иосифа, мы прошли около ста километров. Скорость движения этой льдины меньше из-за ее площади, она гораздо больше и толще предыдущей льдины.

— Мы пересечемся с этой подлодкой?

— Да, примерно через полтора часа она должна быть под нами.

У меня был час на размышления. Сейчас я думала о том, что сделал бы Дима, как бы поступил он. Думаю, что он всеми силами попытался бы спасти мне жизнь.

— Гриша, как ты думаешь, если мы пошлем им сигнал сос, они поднимутся за нами?

— Скорее всего да.

— Как мне объяснить кто я такая, и как здесь оказалась? Мне нужно выдумать какую-нибудь историю, или сказать правду?

— Тебе придется сказать правду, так как ты не сможешь объяснить всего того, что находится в ваших рюкзаках, даже если они туда не заглянут, палатка и термокостюмы выдадут вас, такое каждый день не встречается. Но тебе не обязательно говорить кто ты такая, станцию эвакуировали, так что никто не раскроет ваши личности.

— Спасибо Гриша, ты совершенно прав. Пошли им сигнал сос, оправь наши координаты, и будь что будет.

— Выполняю.

Десять минут мы сидели в полной тишине. Я приняла решение, и теперь меня одолела дикая усталость. Было почти шесть утра, последние двое суток я не спала, так как и прошлой ночью мы с Димой не сомкнули глаз.

— Рита, мне прислали ответ, за нами поднимутся. Это будет примерно через двадцать минут.

— Хорошо, спасибо.

Я услышала рев медведя, всю свою злость он направил на снегоход, Гриша сказал, что он сбросил его в океан. Я подумала, что это хорошо, я скажу людям с подлодки, что льдина откололась от нашего острова Комсомолец, на Диму напал медведь, это все произошло сразу, как только мы собрали палатку. В этот раз наше место работы действительно находилось вблизи побережья, и эта история была вполне себе правдоподобной.

— Гриша, а как мне объяснить наше нахождение на дрейфующей станции? Ведь не эта льдина откололась от нашего острова.

— Скажешь, что она подошла вплотную, я вам сообщил о ее приближении, и вы успели собрать палатку. Скажешь, что медведь уже был здесь, как по факту и было. Обманывай только в мелочах, пытайся в общем говорить правду, так ты не запутаешься в собственной лжи.

Я не стала надевать на Диму костюм, а просто завернула его в спальный мешок, он хоть и выглядел марлей, но был очень теплым и прочным. В самый последний момент я надела костюм и выглянула из палатки, медведя не было, и я вышла. Через минуту показалась подлодка. У меня в руке была люминера, и мне все было отлично видно. Издалека мне сказали не подходить близко к лодке, голос показался мне знакомым. Из люка подлодки вылезло трое мужчин, и один из них подбежал ко мне и крепко обнял. Это был Витя. Я была без очков, и слезы тут же замерзали у меня на щеках.

— На лодке наши? — тихо спросила я Витю.

— Нет, только я. Всю станцию эвакуировали, но Мишу никак не могут найти, я здесь с поисковой группой. Всех, кто ушел вчера утром в поход бросили здесь умирать. Сейчас мы пытаемся отыскать и всех остальных, вы не единственные, кто остался запертым на отколовшейся льдине.

Говоря все это, Витя слегка подмигнул мне, так как к нам подошли двое других мужчин. Я поняла, что Витя сам на ходу выдумывает нам историю, и хорошо, что она совпадала с моей.

— На Диму напал медведь, и ему срочно нужна помощь, он без сознания.

Мужчины принесли носилки, и доставили Диму на подлодку. Как оказалось, они уже несколько часов кружат здесь в поиске выживших. Нам повезло, что у меня был Гриша, и он подал сигнал сос. Почти никому не удалось спастись, кроме нас они нашли всего одну пару, я встречалась с ними только в медблоке, и то по стандартным обследованиям, я даже не помнила как их зовут. Это было хорошо, и нам на руку. Как ни странно, но на спасательной подлодке не было врача, но врач мне был и не нужен, мне нужны были хирургические инструменты и лекарства. В местной аптечке кроме жгута и давно просроченного аспирина ничего не было, и капитан подлодки решил доставить нас на станцию «Феникс», так как оттуда уходили в спешке, и забрали только самое необходимое, мой же медблок они вообще не трогали. Это была самая лучшая новость за последние два дня.

Я рыдала на груди у Вити, вцепившись в него мертвой хваткой. Оставшись наедине, мы придумали общую легенду. Он сказал мне, что вся эта спасательная операция только ради Миши. Когда поняли, что на станции его нет, то начали искать, просмотрели журналы и видеозаписи с камер наблюдения, на них было четко видно, что Миша вышел из своей комнаты, взял снегоход и выехал среди ночи со станции, и так и не вернулся. Предположили версию, что когда ледник начал трескаться Миша попал в трещину или оказался на отколовшейся льдине, и отец отправил на его поиски подлодку.

Витя рассказал мне и последние новости, я была в шоке. Все то время, что мы находились на дрейфующей станции, я была поглощена собой и своим горем, я не думала о том, что на земле случился апокалипсис. Витя рассказывал мне что Португалии, Испании, Франции, Великобритании, Италии, и других стран, вплоть до Польши и Румынии больше не существует. Как и США, восточной части Канады, Центральной и Южной Америки полностью. На границе Чили, Боливии и Аргентины находилось целых девять опасных вулканов, и все они взорвались. В Индонезии также взорвался супервулкан, и теперь смыто все вплоть до северной части Китая. Всю восточную часть России и Японию также смыло с лица земли. Меньше всего пострадали Австралия, Африка и Россия. Все взорвавшиеся вулканы продолжали извергаться, и многие из них будут извергаться еще семь-десять дней, пепел уже разнесло по всей планете, и полярная ночь уже накрыла земной шар. Из-за сильных землетрясений были разрушены многие атомные электростанции, и теперь к вулканам добавился еще и высокий уровень радиации. Человеческие потери были колоссальными, по приблизительным подсчетам на данный момент выжило лишь двадцать процентов всего населения Земли. Я слушала Витю, и мне казалось, что я попала в фильм ужасов, но все это было на самом деле, и было лишь началом.

Через два с половиной часа мы высадились на берег. Так как у Вити оставался доступ ко всем замкам, то мы без проблем вошли в здание станции. Диму отнесли в медблок и после диагностического кресла поместили в операционный бокс. Я и без кресла точно определила с чем имею дело, но так как рядом не было «группы поддержки» то я во всем перестраховывалась. Мы с Димой остались вдвоем на всей станции, а подлодка продолжила искать Мишу и других выживших.

Я запустила программу операции, и начала расставлять термоблоки и люминеры на нужных мне отрезках станции.

— Операция успешно завершена, — услышала я голос робота-хирурга, — начать реабилитационные процедуры?

Я дала разрешение на реабилитацию, и операционный стол, на котором лежал Дима переехал в соседний бокс, загерметизировался, и началось волшебство. Теперь за работу принялся другой робот, он делал инъекции, заливал разрез жидкой кожей, это позволяло не накладывать швов, сканировал внутреннее восстановление, и делал еще кучу функций одновременно.

Теперь я могла не наблюдать за ходом действий робота. Реабилитация в Димином случае занимала восемнадцать часов, и я наконец-то выдохнула, и могла немного отдохнуть. Но перед этим я решила замести следы. Гриша сказал мне, что все видеокамеры были выключены, и сейчас за мной никто не наблюдает. Я пошла в комнату к Мише и вытащила его из ящика кровати. В гараже станции оставалось несколько снегоходов, я погрузила на один из них Мишу, и поехала к океану. С каким-то странным удовольствием я спихнула его с края ледяной скалы. Я не чувствовала греха, и это было очень странно, это было ново для меня. Вернувшись назад, я улеглась в волшебное кресло, и в следующую же секунду заснула мертвым сном.

Когда я проснулась, до конца Диминой реабилитации оставалось полчаса. Я знала, что взрыв Йеллоустонского супервулкана страшная вещь, и угрожает он не только Америке, а всему миру. А тут взорвалось такое количество вулканов, что страшно становилось. Я не могла себе представить, что же сейчас творится на большой земле, Арктика сейчас была самым безопасным местом, так как цунами покрыли всю землю. Помню, когда-то я читала одно предположение, что всемирный потоп действительно был, только это был не дождь, который лил сорок дней и сорок ночей, а что-то подобное тому, что происходит сейчас. Что-то спровоцировало сильнейшие землетрясения, и поднялись цунами, которые обернули вкруг земли несколько раз.

Я встала с кресла и подошла к боксу, в котором находился Дима. Я просмотрела отчеты реабилитации, они обновлялись каждые полчаса, все шло хорошо, и по окончании реабилитации Дима будет почти как новенький.

— Гриша, ты можешь рассказать мне, какие последствия ожидают нашу планету после всего этого?

— У меня нет таких данных, так как подобное еще никогда не происходило, а если и происходило, то человечество может лишь догадываться об этом. У меня есть информация о том, какие прогнозы строили на счет взрыва Йеллоустонского вулкана, рассказать?

— Да, давай. Умножим твой рассказ на двадцать, и получим приблизительную картину той громадной задницы, в которой мы оказались. Надо думать, как же нам жить дальше.

— По мощности взрыв этого вулкана можно сравнить с взрывом тысячи атомных бомб, около десяти тысяч мегатонн, а по факту вышло почти в два раза больше. Для США это конец существования. Йеллоустон уже взрывался три раза, и в каждое извержение наружу попадало более тысячи кубических километров магмы, а этого достаточно, чтобы покрыть большую часть США слоем пепла до сорока сантиметров в эпицентре катастрофы, и не менее десяти сантиметров по всей Америке, вплоть до побережья. Вулкан будет извергаться около десяти дней, нельзя предсказать точно, сколько магмы и пепла будет выброшено. Даже после извержения всего одного супервулкана в течение трех недель пепел обволочет весь земной шар, и температура воздуха понизится на три-пять градусов. У меня есть данные, что уже сейчас температура на всей планете понизилась на двадцать один градус, так как пеплом окутало весь земной шар еще вчера, так что Арктика сейчас везде Рита. Пепел постепенно осядет, на Йеллоустон отводилось до пяти лет, сейчас же, я не могу даже примерно назвать период времени, это будет не один десяток лет. Сейчас для выживания нужно пережить все те дни, что будут извергаться вулканы. Их активность начнет снижаться на четвертый, максимум шестой день. Для человека большую опасность будет представлять пепел, так как, попадая в легкие, он будет смешиваться с жидкостью в них и превращаться в цемент. Первые двадцать дней будут самыми страшными и губительными, потом основная часть пепла осядет, и уже не будет представлять такой угрозы. Но возникнет другая угроза — радиация, взрыв вулкана спровоцирует землетрясения, что может привести к разрушению атомных электростанций, уже сейчас повреждено четырнадцать. Вулканическая, или ядерная зима убьет все живое на планете, а пепел и радиация сделает почву непригодной для сельского хозяйства на многие десятки лет. Сейчас вы с Димой находитесь в самом защищенном месте России, здесь есть еда, вода, тепло и передовая техника и технологии, все это недоступно простым смертным. А также в здание станции не может проникнуть радиация, в этой станции со всем ее оснащением можно пережить все годы апокалипсиса. Честно говоря, мне непонятна логика правительства, вывозить отсюда людей было глупо, это практически верная смерть. Одно дело ученые, сейчас они нужны миру как никогда, но остальные…

— Витя сказал, что тех, кто позавчера утром ушел в поход бросили здесь умирать. Гриша, так может остальных просто убили?

— В таком случае должно быть большое скопление биомассы, ведь они должны были куда-то деть столько трупов, я могу поискать.

— Наверно их просто в океан сбросили, но ты давай, посмотри, мало ли

— Они здесь! — перебил меня Гриша, — я вижу большое скопление биомассы в техническом секторе. Там был ангар для авиатехники, все там.

— Реабилитация завершена успешно, — прозвучал голос робота, и я подскочила с кресла и кинулась к реабилитационному боксу.

Я увидела как Дима сел на столе и начал рассматривать свой живот. Потом он увидел меня и улыбнулся.

— Жучок, что происходит? Мы что умерли и попали в рай, а рай прямо как твой медблок на станции?

Я расконсервировала бокс и кинулась к Диме, я так крепко обнимала его, что он застонал.

— Ты меня задушишь, малыш.

— Я уже попрощалась с тобой, я думала, что ты умрешь, — говорила я сквозь слезы.

Пока Дима одевался я рассказала ему обо всем, что произошло в последние сутки, ведь когда мы попали в аварию на снегоходе, на большой земле все было куда лучше чем сейчас. Потом рассказала о том, что Гриша нашел людей в ангаре, и мы незамедлительно отправились туда. Я прижимала к себе Димину руку, и боялась выпустить ее хоть на долю секунды, а он смотрел на меня и улыбался.

— Знаешь, а в стрессовых ситуациях ты все же не теряешься. Моя маленькая вишневая героиня снова спасла мне жизнь, уже второй раз!

— Будешь должен, — с улыбкой ответила я.

Мы подошли к ангару технического сектора, дверь была законсервирована, Димин доступ больше не проходил.

— Прислони часы к панели управления, я попробую подобрать код, — сказал Гриша.

Спустя десять минут Гриша открыл дверь. Мы ужаснулись войдя внутрь. Здесь закрыли не только заключенных из «Енисея», а и большую часть остального персонала, тех, кто не представлял большой ценности. Мы с Димой были в термокостюмах, так как обогрева на станции не было. Люди лежали прямо на полу в своей обычной одежде, они были покрыты инеем, так как в ангаре было тридцать восемь градусов мороза. Еще никогда в своей жизни я не видела столько трупов одновременно, это была огромная братская могила.

Я увидела Иру и подошла к ней, она была синяя. Но когда я присела к ней и взяла ее за руку она приоткрыла глаза.

— Дима! Она жива! Ира жива!

Я сняла со своей руки часы с Гришей и отдала их Диме, он взял Иру на руки и побежал в медблок. Там Гриша сам запустит нужные программы реабилитации. Я же начала обходить и осматривать всех. Выживших было мало, всего восемнадцать человек из двухсот пятидесяти семи, станцию покинули лишь самые важные. Мы с Димой перенесли всех кто выжил в медблок, у всех были обширные обморожения, критическое переохлаждение и роботы работали на износ.

Я стояла возле бокса, в котором лежала Ира, Дима подошел ко мне сзади и крепко обнял.

— Я ничего не чувствовала когда умерла мама. Мне было жаль деда Петю больше чем ее, даже соседскую собаку мне было жаль больше. Я не могу сказать, что я была рада ее смерти, но я и не горевала. Я вообще ничего не чувствовала, как будто ее и не было в моей жизни. Но если сейчас умрет Ира, то мне будет очень больно.

— А что пишет робот?

— Что ей уже лучше. Я всех их ввела в искусственную кому, через десять часов можно будет делать точные прогнозы.

Я повернулась к Диме лицом и уткнулась ему в грудь. До меня как будто только сейчас начало доходить, что вообще случилось с нашим миром. Здесь, на станции, мы не ощущали на себе уже начавшихся последствий того ужаса, который происходил на большой земле. Здесь как было минус сорок, так и осталось, как была полярная ночь, так и есть, земля вокруг по-прежнему была стабильно безжизненной пустыней. Здесь кроме слегка поднявшегося радиационного фона ничего не изменилось, и от этого все казалось нереальным, как будто это все просто чужие выдумки.

— Дима, что с нами дальше будет?

— Тебе отвечать честно, или выдумать сказку?

— Я думаю, что даже у тебя не настолько хорошая фантазия, чтобы все это можно было превратить во что-то хорошее, в сказку.

— Наверно ты права. Я уверен в том, что они сюда вернутся, правительство точно сюда явится. Они оставили здесь очень много техники. Гриша просканировал все, все запасы, работу всего оборудования и систем, и сказал, что здесь можно жить припеваючи не меньше пятидесяти лет, и это из расчета на сто человек, а нас тут всего двадцать. Здесь очень большой запас продовольствия, его гораздо больше, чем нужно было даже на десять лет, и на то количество людей, что здесь было до эвакуации. Они рассчитывали на то, что здесь можно будет жить пятьдесят лет. Я думаю, что через десять, максимум двадцать дней, когда основная часть пепла осядет, и можно будет заводить самолеты, они явятся.

— Что же нам делать? Ведь они нас убьют.

— Будем воевать, это я умею.

Прошла неделя. Не всех, кто выжил в ангаре мне удалось спасти, восемь человек все же умерло. Моя Ира выжила, но ей пришлось ампутировать три пальца на левой руке из-за сильного обморожения. Вернулась подлодка, им никого больше не удалось найти. Мы рассказали им о том, что здесь заперли большую часть персонала и намеренно оставили умирать. Команда подлодки состояла из двадцати трех человек, все они захотели присоединиться к нам, теперь мы были сами по себе. Так как Витя был в охране, то знал, что на станции есть оружейная комната, и там был целый арсенал. Теперь я могла свободно пользоваться компьютером и всей остальной доступной мне техникой. Мы нашли операционный центр, и я взломала и перекодировала всю станцию, теперь у нас был доступ ко всему. Теперь станция была нашей, и я заперла все двери, и мы были тут как в крепости. Станция действительно была неприступна, я думаю, что сейчас во всем мире не было места лучше, чем наша станция «Феникс». Возродимся ли мы из пепла? Думаю должны. Так как общее облако со всеми Гришами базировалось на станции, теперь и весь искусственный разум тоже был наш. У нас был запас продуктов из сухих смесей и еды в тюбиках на пятьдесят лет, и это не говоря о том, что здесь был огромный запас семян для выращивания всего, что только могло быть нам нужно. Не было животных, их забрали, но был невероятный запас тушенки замороженного мяса, колбас, сосисок и прочего, а также сухого молока. Казалось, что ничто не сможет нарушить нашей идиллии в новом мире.

Мы с Димой нежились в нашей постели.

— Скоро все стихнет, с начала апокалипсиса прошло уже девять дней, — сказала я.

— Не бойся малыш, они не смогут сюда проникнуть, мы тут как у бога за пазухой.

— Ты наверно скажешь, что я глупая, но я думаю о том, что у нас столько ресурсов, мы могли бы спасти так много людей.

— Ты не глупая, ты добрая. Я тоже думал об этом, но сюда как зря не доберешься, а те, кто смогут добраться захотят убить нас. Так что наши двери останутся закрытыми. К тому же выживших осталось очень и очень мало, и все они прятались по бункерам, а это явно не простые смертные.

— Ира все время говорит о Борском и Алле, интересно, им удалось спастись? «Енисей» не отвечает, сколько раз я пыталась с ними связаться.

В этот момент в дверь постучали. Я встала с кровати, накинула на себя халат и открыла дверь.

— Они ответили! — практически крикнул мне Виталик, радист с подлодки, — почему ваш Гриша спит?

— Мы его иногда выключаем, чтобы побыть наедине. Кто ответил Виталик?

— «Енисей» ответил, кто ж еще? У них были проблемы со связью, но сейчас все починили, и с ними можно поговорить.

Я прямо в халате и босиком рванула к Ире в комнату.

— Пошли бегом, «Енисей» ответил! — сказала я, как только Ира открыла дверь, я схватила ее за руку и поволокла в центр управления станцией. Наши моряки называли это место мостиком, позже и мы начали его так называть.

Мы с Ирой сидели и терпеливо ждали, пока связь восстановится, так как были частые сбои.

— Рита, Рита, ты меня слышишь? — разорвал тишину голос Глеба.

— Слышу! Не кричи так, а то у нас барабанные перепонки лопнут, — с улыбкой сказала я, — как же я рада тебя слышать! Мы неделю не могли с вами связаться.

— У нас тут вышку снесло, пришлось ждать пока пепел осядет. Как вы там?

— У нас все хорошо. Глеб, тут со мной Ира, скажи, Борский выжил? Он с тобой?

— Они все со мной! И Борский, и Алла. Мать ее правда умерла, по пути сюда в ЧП попали, тут такое творилось, ты бы видела! Лес валило от землетрясений.

— Дай мне с ними поговорить, пожалуйста! — просила Ира.

Они долго разговаривали, и мы не стали им мешать, покинув мостик. Потом я разговаривала с Глебом, я рассказала ему все, кроме убийства Миши и нашей попытки побега. «Енисей» был военным объектом, Глеб сказал, что пока им не поступало никаких указаний, но возможно это из-за того, что не было связи. Как только они ее наладили, тут же получили кучу голосовых сообщений от меня, но со стороны правительства пока не было ничего. Я сказала, что им нужно немедленно добраться до станции, пока нас не оккупировали со всех сторон, и пока мы сможем впустить их.

— Глеб, подумай хорошо, если ты присоединишься к нам, то станешь изгоем и захватчиком станции. Борский в любом случае доберется до станции, потому что здесь Ира, а у тебя есть выбор.

— Лучше я буду изгоем и захватчиком, но живым. Здесь продовольствия на месяц максимум. Прошло достаточно времени, уже все поломки давно починили, но с нами никто не стремится связываться. Про нас забыли Рита, поэтому я согласен быть изгоем.

Борский был в Красноярске, когда начался апокалипсис. Когда-то, в начале своей карьеры он учился на пилота. Он воспользовался суматохой и угнал с аэродрома Кукурузник, на нем они добрались до тюрьмы, там закрылись в бункере и переждали волну вулканических взрывов. Сейчас было решено, что на этом самолете они доберутся до нас. Им придется сделать две остановки, так как дальность полета этого самолета низкая, всего девятьсот километров. Вылететь они должны были сегодня же.

— Глеб, а как же быть с остальными заключенными? Они хоть и очень страшные, но все же люди.

— Я оставлю все двери открытыми, и их выживание останется их делом.

— Заберите бабу Нюру с собой, такой экспонат ведь, да и хорошая она бабка.

Радиационный фон уже был такой, что без защиты на улице было находиться опасно. В «Енисее» были защитные костюмы и все остальное. У нас же радиационный фон был еще ниже, чем на большой земле, но все равно гораздо выше нормы. Наши уличные термокостюмы в которых мы ходили в походы служили еще и защитой от радиации до четырехсот рентген, а здание самой станции было герметично закрытым. Здесь мы были как в бункере.

Мы ожидали, что через шесть, максимум восемь часов прилетят наши друзья из «Енисея». Прошло уже двенадцать часов, их все не было, связаться мы с ними не могли. Удалось связаться с «Енисеем», там закрывшись в бункере остались некоторые из особо опасных заключенных. Нам сказали, что Глеб их выпустил и сразу же улетел, они его даже не видели.

Ира нарезала круги по комнате, я не знала как ее успокоить. Потом мне в голову пришла одна мысль. Теперь общее облако со всеми Гришами было нашим, а у Борского, как и у всех, кто находился на станции были умные часы. Они измеряли температуру, давление и снимали много других показателей, таким образом отслеживалось физическое состояние всех, кто потреблял химические продукты питания и прочее.

— Гриша, скажи, ты можешь подключиться к часам Борского, и таким образом установить с ним связь? — спросила я.

— Могу, но только если в его часы была загружена программа для моей установки. В твои часы меня загрузили намеренно, чтобы я помог тебе с оснащением медблока. Сейчас я посмотрю, секунду, — мы с Ирой застыли в ожидании, — нет, в его часах нет программы.

Я не унималась и начала смотреть, можно ли загрузить программу удаленно, так как все часы работали напрямую через спутник, а в космосе все было куда лучше чем на Земле, и помехи пока были небольшими. Я просидела за компьютером часа два, но все же нашла как это сделать, и запустила удаленную установку. Теперь самым важным было то, чтобы Борский не снимал часы, и они были при нем.

— Он мог их забыть, — сказала Ира, — он всегда на ночь снимает часы.

— Не накручивай себя, и побольше оптимизма.

— Жизнь надо мной как будто издевается, моя девочка так близко ко мне, а я ничем не могу ей помочь.

Пока устанавливалась программа на часы Борского я решила посмотреть что там с Бориными часами, с ним мне хотелось связаться не меньше, он мог рассказать мне о планах правительства. У Бори программа была, но сейчас она заблокирована. Когда я меняла общий доступ к облаку я заблокировала всех остальных Гриш, чтобы они не могли передавать информацию нашему теперь уже врагу. Несмотря на то, что пока нам никто не угрожал, мы понимали, что это лишь вопрос времени.

— Установка на часы Борского завершена, я подключаюсь, — сказал Гриша, и мы с Ирой снова застыли в ожидании.

— Что за херня? — послышался из динамиков голос Борского.

— Вероятно вы все любите это слово. Илья Николаевич, это Гриша, и теперь я в ваших наручных часах, посмотрите на циферблат.

Я вывела на монитор изображение с камеры встроенной в часы Борского и мы с Ирой увидели его удивленное лицо.

— Как ты тут оказался?

— Рита удаленно установила программу на ваши часы. Я сейчас переключу изображение, и вы будете видеть не меня, а ее.

Ира накинулась на Борского с расспросами, где они и что так долго.

— Понятия не имею где мы. Самолет накрылся, пеплом поршни двигателя засорило и нам пришлось сесть. Мы уже попрощались друг с другом и готовились умирать. У меня часы лежали в кармане защитного костюма, сам не знаю зачем сунул их туда, как жопой чуял, странная эта вещь интуиция.

— С Аллой все в порядке?

— Пока что со всеми все в порядке, если тебя это интересует, — нахмурив брови сказал Борский.

— Не придирайся, ты же знаешь как долго я ее ждала, и я не переживу если с ней что-то случится. Тебя я вижу, ты жив-здоров. Покажи мне ее, пожалуйста, покажи мне мою дочь.

Я думала, что Ира сейчас заплачет, но она содержалась. Борский повернул часы, и мы увидели Глеба, он о чем-то говорил с Аллой в паре метров от него.

— Вы находитесь на острове Малый Таймыр, — сказал Гриша, — не очень далеко от нас, четыреста семь километров. Какой у вас запас кислорода?

— Часа на два, может чуть больше. Есть сменные баллоны с кислородом.

— Значит на снегоходах мы забрать вас не успеем. Мне нужна минута, я просмотрю все возможные варианты.

— Покажи на карте где они, — сказал Саша, капитан подлодки, я не слышала, как он вошел на мостик.

Гриша вывел ему на монитор карты со спутника, с измерением толщины льдов, Саша изучил их и сказал, что сможет забрать их на лодке. Они находились далеко от берега острова, и им придется пешком пройти к нему, а это восемь километров.

На станции оставалось много техники, когда мы начали осматривать все, то нашли лодку с турбодвигателями, это был мини ледокол, лодка была маленькой, но очень тяжелой и мощной. Саша сразу обратил на нее внимание и изучал характеристики, лодка могла развивать скорость до двухсот сорока километров в час по льдам толщиной до метра. Все мы уже привыкли к чудесам, и нас уже мало что удивляло, но вот наши моряки неделю ходили с открытыми ртами. Сейчас Саше нетерпелось испытать чудо-лодку.

Все отправились в путь немедленно. Гриша в часах Борского координировал путь пешей группы, а Гриша в Сашиных часах держал с ними связь. Я же сидя перед мониторами на мостике видела и слышала всех. Ира поехала с лодкой невзирая на мои рекомендации не покидать станцию, так как она только что пережила несовместимое с жизнью переохлаждение, воспаление легких и ампутацию пальцев. Но она слишком долго ждала встречи с дочерью, шестнадцать лет, и теперь ее ничто не могло остановить.

Я сидела перед монитором, но ничего перед собой не видела, во мне появилось чувство, которого я никогда в жизни не испытывала, во мне кипела ревность. Пришел Дима, он принес мне поесть. Он поставил передо мной тарелку и поцеловал меня в макушку. Когда-то так делал и Гога, он всегда целовал меня в макушку ставя передо мной тарелку. Он говорил что глухонемые так желают приятного аппетита, наверное он это выдумал, но мне все равно было приятно, этот жест был только наш, и только мы с ним знали что он означает.

— Жучок, я чувствую от тебя бурю негативных эмоций, что случилось?

— Я очень плохой человек Медведь, я ревную Иру к Алле. Я знаю, что это очень плохо и неправильно, Алла ее дочь, а не я. Но так это мерзко оказывается! Ты меня больше не любишь, да?

— Да конечно, мечтай больше, — сказал Дима, накалывая на вилку сосиску, — открывай рот, — я откусила сосиску, и Дима наколол на вилку вареную картошку. — Ты от моей любви так просто не избавишься. Как там твой Гога говорил? Сиамская болезнь?

— Нет, мой золотой, это у них с мамой была болезнь, а у нас с тобой любовь. Совершенно другое чувство. Доброе и нежное, открытое, трогательное, возвышенное, только наше, личное и родное. Мы с тобой уже три года вместе, а ты все равно меня иногда кормишь, хотя я и сама вполне могу поесть. Так ты выражаешь свою обеспокоенность моим состоянием, и делаешь то, что нужно мне и помогает мне больше всего — проявляешь родительское, медвежье участие. Это любовь. А у них была болезнь, они не могли друг без друга жить, нуждались друг в друге как наркоманы. Они не были счастливы вместе, они просто не могли друг без друга. Это дурная привычка, зависимость, но не любовь. У нас не так.

— Я на продуктовом складе нашел грузинский чай, решил, что ты обязательно захочешь его попить и заварил, сейчас принесу.

Я взяла Димину ладонь и прислонила к своей щеке. Когда-то Дима сказал, что в таком положении он максимально меня чувствует, все мои ощущения и эмоции, всю меня, как оголенный провод. Тогда я пыталась рассказать, как сильно я люблю его, и мне не хватало слов. Сейчас это был наш жест, который понимали только мы, им я как будто говорила «я так сильно люблю тебя, что не смогу выразить это словами, но ты сможешь это почувствовать».

— А почему ты вдруг Иру заревновала? — спросил Дима, поставив передо мной чашку с чаем и поцеловав меня в макушку. — Ты же всегда знала, что у нее есть своя дочь, и как сильно она ее любит.

— Раньше я не думала, что они когда-нибудь встретятся, и всю свою материнскую любовь она выливала на меня. Мне просто хочется иметь маму. Я не знала, что это такое и зачем она вообще нужна пока не встретила Иру. Тетя Марина для меня была запретным плодом, чужой мамой, и я очень боялась, когда она проявляла на мне свое материнство. Я была безмерно счастлива тому, что мне просто разрешили побыть в их семье, у меня никогда и мысли не было о том, чтобы стать частью этой семьи. Знаешь, как если дворовую собаку пустить в дом она не будет хозяйски разгуливать по квартире, она будет бесконечно счастлива тому, что ей просто разрешили поспать в тепле на коврике в пороге. Я всегда ощущала себя такой собакой в их семье, хотя они всегда очень хорошо ко мне относились, и всегда приглашали в квартиру. Ирка всегда была только моей, а сейчас мне нужно будет отдать ее Алле, даже не поделиться с ней, а отдать Иру полностью. Сейчас они приедут, и Ирка забудет про меня и будет облизывать Аллу. Я ее уже невзлюбила только за это, хотя в глаза ее не видела. Я знаю, что это неправильно, но я это чувствую, и это очень неприятно.

Я чувствовала, что вот-вот расплачусь и всеми силами пыталась себя сдержать, но у меня не вышло, и я прижалась к Диминой груди.

— Не плач моя девочка, у тебя есть я. Я конечно не мама, но очень тебя люблю.

И правда, у меня ведь есть Дима, а это очень, очень много.

Я следила за передвижением пешей группы. Саша сказал, что за два часа должен добраться до места встречи, времени было в обрез.

— Рита, что делать, если мы не успеем? — спросил меня Борский.

— Вы снимете маски и будете дышать обычным воздухом. Чем дольше вы будете дышать, тем больше вы будете облучаться. Если вы на десять минут и разминетесь, то не смертельно, я вас вылечу, у меня уже все готово, и мы сразу начнем реабилитацию. Но вы все равно держитесь до последнего. Саша привезет вам наши уличные костюмы, там не нужен баллон с кислородом, материал костюма не пропускает радиацию и фильтрует воздух, но баллоны с кислородом он на всякий случай тоже прихватил.

Прошло еще минут двадцать, и я решила узнать как там дела на лодке.

— Саша, у вас все хорошо?

— Да все просто замечательно, это не лодка, а самолет, я даже не чувствую, что по льду иду. Думаю, мы даже раньше прибудем.

Пока все идет хорошо. У меня было время, и я решила поменять доступ на часах Бори и связаться с ним. Боря был рад меня слышать, он думал, что мы погибли во льдах. Его вывезли с группой других ученых, и сейчас они были в каком-то секретном бункере недалеко от Москвы. Он рассказал о том, что происходит в мире.

Сейчас все силы были брошены на то чтобы помочь всем выжившим. Были созданы пункты оказания помощи населению, но в них творился хаос, не хватало еды, медикаментов, воды и теплой одежды. Воду привозили машинами, и за ней стояли очереди, многие умирали в этих очередях. Сейчас деньги ни стоили ровным счетом ничего, и в очереди за водой умер генеральный директор Газпрома. Ни одна страна мира не была готова к подобному. Китай объединился с Россией, и на китайских заводах начали экстренно производить переносные станции, палатки с которыми мы ходили в походы и термокостюмы, на наших заводах начали изготавливать таблетки для фильтрации воды, термоблоки и люминеры, а так же волшебную жидкость для проращивания семян. Россия открыла границы для беженцев, и лавина людей хлынула на пограничные пункты. Там творился не хаос, а настоящий ад. Россия принимала беженцев с европейской части материка, Китай и Казахстан с азиатской. Так как теперь погодные условия везде были одинаковыми, а из-за взрывов атомных электростанций электричество, а соответственно и канализация — два неотъемлемых условия цивилизации были не во всех даже крупных городах. По этой причине всех перевозили в Сибирь, там сейчас было безопаснее всего, а уровень радиации ниже, чем на всей остальной планете. Люди вывозились группами, им выдавались палатки и все остальное, теперь все выжившие были в бесконечном походе.

Когда я спросила Борю о нашей станции и дальнейших планах правительства на нее, Боря замолчал. Потом рассказал, как их вывозили, как огласили решение вывезти со станции только ученых, и как поднялась волна протестов. Но после того как заместитель директора станции, который взял на себя полномочия когда стало ясно, что Миша пропал, начал стрелять в толпу возмущенных, и убил двоих, волнения стихли. О дальнейших планах на станцию вслух ничего не говорилось, но в замкнутых пространствах слухи очень быстро распространяются, и по слухам станция была запасным вариантом. Сейчас наш президент хотел оставаться так сказать в народе, не исчезать в бункерах и решать проблемы на месте. Многие из правительства его не поддерживали, и уже назревал бунт, каждый думал только о себе и собственном выживании. Многие также были против открытия границ для беженцев, но президент был непреклонен. Военные узнали, что станцию кто-то захватил в тот момент, когда все их Гриши были отключены от общего облака. Пока что выкуривать нас оттуда не планировалось, так как мы были далеко не первоочередной их проблемой. Мы с Борей договорились о том, что будем тайно держать связь, и если у нас будут намечаться проблемы, то он мне сообщит.

Все время моего разговора с Борей Дима был со мной, и был в курсе всего. Дима сидел на диване, и я забралась к нему на колени и свернулась в позу зародыша. На большом Диме в таком положении было сидеть гораздо удобнее, чем на костлявом Гоге.

— Я даже не могу представить, что там творится, мне даже немного стыдно, что мы здесь так хорошо устроились, а там умирают люди гораздо лучше нас.

— Жучок, ты что считаешь, что мы плохие люди?

— Хорошие не попадают в тюрьму.

— Ага, только такие наивные как ты.

— Ты считаешь, что мы заслужили здесь находиться?

— Уж я точно заслужил. Сейчас страна, за которую я воевал, и которая меня бросила с лихвой расплатится.

— Тогда была не наша страна, тогда вообще непонятно что было, уже не СССР, и еще не Россия, у нас лет пятнадцать была страна под названием «Перестройка».

— Подожди, бог с ней, со страной. Ты считаешь, что мы плохие люди?

— Не знаю Медведь, я уже ничего не знаю. Моя семья не жила по государственным законам, и потому не привила мне привычку соблюдать его, но я всегда жила по своим внутренним, божьим законам, а теперь бога нет, и я уже не знаю от чего отталкиваться. Как мне теперь понять что такое хорошо, и что такое плохо? Как мне оценить, кто чего заслуживает?

— Надо оценивать по результатам малыш.

— И не учитывать способов, которые привели к этому результату?

— Все это сложно. Там что-то происходит, — Дима ткнул пальцем в монитор, который показывал изображение с камеры на часах Борского, он прикрепил их к кислородной маске, и теперь они были у него на лбу, так я видела тот обзор, который видел он.

Я встала с Димы и подошла к монитору.

— Илья Николаевич, что там у вас творится?

— Алле плохо, из-за болезни она потребляет больше кислорода, у нее заканчивается последний баллон. Ни Глеб, ни Анна Тимофеевна ничем не могут ей помочь.

Я слышала, как дрожит голос Борского, у него сильно участилось сердцебиение.

— Вам надо успокоиться, так и вы сами потребляете больше кислорода. Гриша, сколько им осталось идти?

— Полтора километра.

— Где сейчас Саша, и через сколько он будет на месте?

— Он уже подходит к берегу, две минуты, и станет.

— Свяжи меня с Сашей.

— Секунду. Можешь говорить.

— Саша, вы сможете высадиться на берег?

— Да здесь хорошее место есть.

— Они от вас в полутора километре, дойди к ним пешком, там Алле плохо, у нее заканчивается кислород, а ей лучше не снимать маску. Только Ире не говори.

— Она была со мной и слышала все, что ты сказала, она схватила баллон с кислородом и уже полезла на берег.

— Бегом иди за ней!

— Как раз высаживаюсь на берег.

Я смотрела то на один монитор с камеры Борского, то на другой, с камеры Саши. Я видела, как он догоняет Иру. Видела, что Алла уже задыхается, и Ира с Сашей не успеют добраться до них вовремя. Тут Борский не выдержал, и решил отдать Алле свой кислородный баллон, но баба Нюра не дала ему этого сделать. Она сказала, что не проверяла, но скорее всего ей и радиация не страшна, и сняла свою маску, потом отдала свой кислородный баллон Алее. Через пять минут подоспели Ира с Сашей.

Спустя два часа все были на станции, и ее двери закрылись уже навсегда. Я провела обследование всей группы, со всеми все было хорошо, даже с бабой Нюрой, она была права, радиация ей не страшна.

— Дим, я ее боюсь, она прямо мутант какой-то.

— Ну она-то точно хорошая, хоть и мутантка, смотри сколько всего полезного сделала.

— Твои слова натолкнули меня на одну мысль. Я пойду, схожу к ней.

Баба Нюра с богатырским аппетитом уплетала наши химические яства, ей они очень нравились, и казались бесконечно вкусными, а так как никакая химия известная человечеству ее не брала, то она не ограничивала себя в количестве.

— Анна Тимофеевна, вы ведь генетик? — она молча кивнула головой, так как рот у нее был набит, — так может быть вы смогли бы вылечить Аллу?

— Смогла бы, — ответила она, когда прожевала, — я уже составила клиническую картину, но мне нужна лаборатория.

— Значит вы согласны попробовать?

— А почему нет? Я уже заржавела без работы за столько лет, а так хоть пригожусь.

— Тогда нужно посмотреть что там осталось в научной лаборатории, думаю в моем медблоке ничего полезного для вас не найдется.

Мы оделись, вооружились люминерами и направились в научный сектор. Лабораторию оставили нетронутой, было ощущение, что еще пять минут назад здесь были люди, и сейчас просто вышли, на одном из столов даже осталась чашка с недопитым чаем. Баба Нюра смотрела на все удивленными глазами, и я догадалась, что она понятия не имеет что все это такое. Я и сама с половиной всего этого оборудования не была знакома, а она, просидев восемьдесят три года в тюрьме, вообще как будто попала в будущее. Когда она помогала создавать лекарство от рака ее не пускали в лабораторию, а просто давали изучать результаты работ и исследований.

— Не переживайте, Гриша поможет со всем разобраться.

Она лишь неуверенно кивнула головой.

16

С начала апокалипсиса прошло два месяца, завтра мы встретим новый 2024 год. Еще ни один новый год не был такой грустный. Боря рассказывал мне о том, что происходит в мире, и мне все больше становилось стыдно за то, что мы захватили станцию. Хотя с другой стороны никто и не планировал отправлять сюда людей для спасения, а так как сам президент удерживал все правительство на большой земле, то нас пока никто вообще не трогал. Единственным положительным моментом во всем этом было то, что баба Нюра хоть и заржавела, но была гением. Она придумала лекарство для Аллы, и несколько дней назад они начали лечение.

Было 12 января, сегодня у Димы был день рождения, ему исполнился пятьдесят один год. Было утро, и я только проснулась, Дима еще спал. Я сходила в ванную, а потом вернулась в постель и прижалась к теплой Диминой груди. Что-то внутри меня было неспокойно, какое-то плохое предчувствие. Я гнала от себя эту мысль, мне просто снились плохие сны. Я почувствовала, как Дима поцеловал меня в лоб.

— С днем рождения, старикашка.

— Ты злая маленькая девочка, но спасибо.

— Я уже давно не маленькая, мне в следующем году тридцатник стукнет, если доживу. А если не доживу, то умру молодой и красивой.

— Нет, ты будешь жить вечно, потому что я без тебя не смогу — сказал Дима, зарываясь лицом в мои волосы.

У меня внутри все сжалось, эти же слова я говорила Гоге за несколько дней до его смерти.

— Что случилось малыш?

— Ничего. Пожалуйста, давай не будем это обсуждать, только не сегодня. Давай лучше займемся чем-нибудь приятным, — сказала я, садясь на Диму верхом.

— Хорошо. Хочешь заняться сексом со старикашкой? — с улыбкой спросил он.

— Да, обожаю секс со своим личным дедом.

— Тогда дай мне сначала в туалет сходить, а то ведь знаешь, старость не радость.

Вечером у нас была вечеринка в честь дня рождения. Весь день во мне росло чувство тревоги и сейчас оно достигло пика.

— Может ты все же расскажешь, что с тобой происходит? — спросил Дима, — я сам как на иголках от твоей встревоженности.

— Да ничего, просто плохое предчувствие. Не обращай внимания Медведь. Я наверное просто накручиваю себя, ведь мы уже давно ждем, что с нами свяжется правительство, а этого все не происходит. Видимо я просто не умею ждать.

— Я не помню, чтобы интуиция подводила тебя.

— Рита, с тобой пытается связаться Боря, подключить его? — спросил Гриша.

— Вот оно, — сказал Дима, — сейчас все и узнаем.

Мы с Димой вышли из нашей столовой, в которой была вечеринка в коридор.

— Гриша, включай Борю.

— Я думаю у вас назревают проблемы, — без приветствий сказал Боря.

— Рассказывай, что там случилось.

— Помнишь, я говорил, что многие не согласны с позицией нашего президента? Так вот, в правительстве организовалась группа повстанцев, ее возглавляет Адольский, родной брат нашего премьер-министра, тот который упек твоего Диму в «Енисей». Два часа назад они совершили переворот, и убили президента. Они захватили власть, и теперь в России диктатура, я сейчас вышлю тебе голосовое обращение по радио, ты кстати можешь и сама его настроить, и быть в курсе событий, теперь радио самая востребованная технология. Они объявили о разрыве отношений с Китаем и Казахстаном и закрыли границы. Они пустили ракеты и разбомбили китайские заводы, которые производили переносные станции и термокостюмы, чтобы у них не осталось данных об этих технологиях, и они не смогли бы их воспроизвести. Китай пока не объявлял нам войну, потому что сейчас не до войн, но проигнорировать они это тоже не смогут, и обязательно ответят. Адольский не дурак, и понимает это, а о собственной заднице он очень печется. Я знаю, что они планируют где-то засесть, но не знаю где именно, но думаю, что они захотят забрать станцию себе, так как нам уже прислали список ученых, которые поедут с ними, там почти все кто работал на станции, отказов они не принимают. Я буду среди них, так что точно буду знать, когда и куда они направятся, и сразу сообщу тебе.

— Скажи, а насколько станция вообще уязвима?

— Это крепость, если вы не сдадите станцию по доброй воле, то они никак не смогут в нее проникнуть. Если только разбомбить ядерной ракетой, но тогда от станции ничего не останется, и они сами не смогут ею пользоваться, а это глупо и бессмысленно. Я думаю, что переживать не о чем, я просто ставлю тебя в известность. Не ведитесь ни на какую провокацию, они не смогут проникнуть внутрь.

— Спасибо Боря, большое тебе спасибо за информацию.

— Видишь жучок, все хорошо, и как бы громко они не лаяли, укусить нас им все равно не удастся.

Я улыбнулась Диме, но внутри меня тревога не стала меньше. Все равно что-то случится, я это чувствую. Но сегодня у моего Медведя день рождения, и я не хочу портить его своими предчувствиями.

На следующий день Гриша настроил радио, и мы с ужасом слушали о том, что творит наше новое правительство. Они выслали группы зачистки в Сибирь, и всех беженцев, которых перевезли туда, дали палатки и семена, расстреляли этой ночью. Некоторым удалось спастись, и на них вели охоту как на диких зверей. Мы с ужасом осознавали, что Адольский это новый Гитлер, и сейчас он творит геноцид. По радио даже звучал лозунг «Россия для русских». Сейчас беженцы хлынули назад, им дали неделю, потом границы закроют даже на выход, и всех, кто не успел убраться убьют.

Прошла эта неделя, и началась самая настоящая охота. Новое правительство прекратило раздавать средства для выживания, и закрыло все пункты помощи населению, они говорили, что пусть выживут только сильнейшие, и естественный отбор сделает свое, а когда все закончится, на Земле останется одна сильнейшая раса людей. Появилась куча наемников, так как за головы не успевших покинуть Россию беженцев давали награду — все средства к выживанию, палатку, семена, таблетки для воды и прочее. Образовалось одно Европейское государство, оно так и называлось, находилось на территории Польши, Словакии, Венгрии и частично Чехии, Белоруссии, Украины, Молдовы и Румынии. На Украине и Румынии не была повреждена ни одна атомная электростанция. Их вовремя вывели из эксплуатации, а реакторы законсервировали. Сейчас все беженцы были там, и выживали как могли.

Спустя две недели после Диминого дня рождения со мной связался Боря, он сказал, что к нашей станции отправили армию. Дима был на мостике, и я направлялась туда сообщить ему новости. Лидерами на нашей станции были три человека — Дима, Борский, и Саша, капитан подлодки, они решали все проблемы и вопросы. Сейчас все они были на мостике и что-то обсуждали.

— У меня плохие новости, к нам отправили армию.

— Знаем малыш, с нами только что связался представитель Адольского, нас вежливо попросили освободить помещение, дали на это сутки. Если завтра в три часа дня мы не покинем станцию, то по ней начнут обстрел.

— Нас убьют?

— Нет. Помнишь, Боря сказал, что это крепость? Так они просто хотят напугать нас.

Я снова улыбнулась Диме, и оставила свою тревогу при себе, но Дима уловил это. Он отвел меня в сторонку и крепко обнял.

— Почему ты все равно переживаешь? Ведь для этого нет причин.

— Я не знаю, я просто чувствую, что все плохо. Я даже… мне можно тебе честно сказать о своих предчувствиях?

— Конечно малыш, со мной ты можешь делиться совершенно всем, неужели ты еще этого не знаешь?

— Мне кажется, что мы умрем. Я это чувствую. Дальше ничего нет. Я не знаю как это выразить словами, каждый день я чувствую, что завтра настанет, и послезавтра тоже. А тут я ничего не чувствую, дальше ничего нет. Может это глупости все, но я так чувствую, дальше пустота.

Дима нахмурил брови, он всегда верил в мои предчувствия, и он был прав, интуиция еще не подводила меня.

— Ты согласна с тем, что оставаться здесь это сейчас лучшее решение?

— Да, логически это лучше всего. Может быть во мне какой-то сбой, ведь рано или поздно все ошибаются, так может и я сейчас ошибаюсь? Сидеть и не рыпаться, так скажет любой, кто находится на станции. Не обращай внимания на мою тревогу, я и сама думаю, что она ложная.

В десять вечера Гриша сказал, что станция окружена.

— Гриша, ты можешь посмотреть какое у них с собой оружие и сколько человек?

— Да Дима, минуту. Гранатометы, автоматы, противотанковые мины, С4, ничего серьезного, и того, чем можно было бы открыть двери. С помощью С4 можно было бы открыть, но ее потребуется в таком количестве, что половину станции разворотит, а это не вариант. Всего их восемьдесят человек.

— Ты уверен, что опасности нет?

— Я даю стопроцентную гарантию, что тем оружием, которое у них есть дверь не открыть.

— Гришенька, изучи пожалуйста все известное тебе оружие, и скажи, чем вообще можно открыть двери, пробить брешь в стене, или каким-либо другим способом проникнуть на станцию.

— Минуту Рита. Только запуском ядерной ракеты, но это уничтожит станцию, и восстановлению подлежать она не будет.

— Хорошо, спасибо Гриша.

Триада наших лидеров и я были на мостике. Я сидела на коленях у Димы, свернувшись в позе зародыша, и не могла наладить мир в собственной голове. Совершенно все указывало на то, что здесь мы в безопасности, но моя тревога не проходила, она уже стала нормой. Дальше ничего нет, эта мысль не покидала меня. Я устала сама от себя и решила расслабиться, будь что будет. В конце концов, если нам суждено умереть, то мы умрем. Я вспомнила разговор с батюшкой из Мурома, который у меня состоялся после смерти Егора. Тогда он сказал, что смерть приходит всегда вовремя, и если человек должен умереть, то он непременно умрет.

С нами связался руководитель штурмового отряда, сообщил, что они окружили станцию, если мы вдруг не заметили. Сказал, что всех, кто желает сдаться они помилуют, и даже переправят в города, остальных убьют. Переговоры вел Борский, он сказал, что мы заметили, и не планируем сдавать объект. Времени нам было отведено до трех часов завтрашнего дня, и до этого момента они держали дистанцию. Дима собрал всех, кто был на станции на мостике и объяснил ситуацию. Все и так давно были в курсе, но общего собрания еще не было. Всего на станции нас было пятьдесят три человека, и совершенно все решили оставаться на месте. Даже я, самый наивный человек на свете понимала, что никого не помилуют, а убьют и тех, кто выйдет к ним с белым флагом.

Хоть Гриша и заверил нас в том, что станция неприступна, всем было роздано оружие, хорошо, что никого не нужно было обучать с ним обращаться, стрелять умели все до единого. Также на самый крайний случай мы могли воспользоваться оружием, которое предназначалось для охраны станции как раз от таких осад. Было мощное оружие с танковыми снарядами, которое управлялось с мостика. Мы не хотели им пользоваться, так как Боря сказал нам, что те солдаты, которых послали на осаду станции, были завербованы угрозой жизни их семей. У нового правительства стало очень мало сторонников после того, как они объявили диктат, взорвали китайские заводы и устроили охоту на беженцев, при этом освещая все по радио, чтобы все знали, кто теперь в доме хозяин. Практически вся действующая армия дезертировала, так как за ту страну, которая была под властью повстанцев мало кто хотел отдавать свою жизнь. Солдаты за пределами нашей станции хотели войны не больше нашего, у них просто не было выбора. Больше не было России, все мы теперь ничейные люди на ничейной земле.

К часу ночи все разошлись по комнатам. Мы с Димой долго ворочались в постели, и только под утро уснули. Дима чувствовал мою тревогу, и хоть ничего мне не говорил, но сам переживал.

В половине третьего следующего дня нам напомнили, что у нас есть еще полчаса, и мы еще можем спасти свои жизни. Никто не тронулся с места. Ровно в три часа прогремели первые залпы из гранатометов. Что слону дробина, подумала я, и только тогда, впервые за две недели выдохнула. Еще четыре часа не стихали выстрелы из разных орудий, что они только ни пробовали, на обшивке станции не осталось даже царапин, Гриша показывал нам увеличенные фото со спутника. Когда выстрелы стихли, всем стало ясно, что это отступление.

— Жучок, скажи что ты чувствуешь, что завтра настанет.

— Нет, Медведь, дальше по-прежнему ничего.

Прошла еще неделя, все праздновали победу. А потом со мной связался Боря, он сказал, что Китай наконец решил ответить. Они не объявляли России войну, они просто начали пускать ракеты по городам с большим сосредоточением людей. Наши хотели ответить тем же, но не смогли, кто-то взломал системы управления ядерным оружием России.

— Нет, Боря, это не я, мы сами по себе, и не участвуем ни в каких войнах. К тому же после моего взлома системы подкорректировали.

— Значит в Китае нашлись умельцы, у нас тут просто Армагеддон, а я-то думал, что хуже уже некуда.

Позже, в тот же день с нами связался сам Адольский. С ним разговаривал Саша, но мы все были на мостике. Разговор был по видеосвязи, Адольский теперь просил, чтобы мы пустили их на станцию, обещал найти путь к мирному сосуществованию. А потом он увидел Диму, который расхаживал взад-вперед позади Саши. Адольский был очень злопамятен, и его чуть кондратья не хватила от того что этот «сраный ветеранишка» сидит в тепле и достатке на оборудованной по последнему слову станции, а он там вынужден прятаться как крыса в бункере и жрать помои. Минут пять он непрерывно брызгал ядом и сыпал матом и оскорблениями в сторону Димы, а потом и всех нас, а потом резко нажал на кнопку отбоя, на этом разговор был закончен.

Дима улыбался и был рад тому, что утер ему нос, а во мне снова выросло это чувство тревоги. Вечером я связалась с Борей. Он сказал, что Адольский в бешенстве, приказал всем бросить все силы на то, чтобы вернуть управление ядерным оружием страны. Теперь не Китай первый враг народа, а мы. Как только они вернут управление ракетами, то первую он запустит в станцию «Феникс».

Я вышла на улицу, мне хотелось побыть одной и «подышать свежим воздухом». Я надела уличный костюм, но не термокостюм для походов. Этот костюм тоже был термостойким, но при долгом нахождении на улице, дольше двадцати минут, начинаешь ощущать холод. Мне хотелось промерзнуть, почувствовать на себе прикосновение природы, ведь я уже почти три месяца не выходила на улицу, но в термокостюме не почувствуешь холода, а этот защищает от радиации. Я по привычке хотела было попросить бога спасти нас, но потом до меня вдруг наконец дошло то, что мы умрем. Сейчас я на сто процентов была уверена в том, что это конец. Я ничего не чувствовала, мне не было жаль расставаться с жизнью, и я никогда не боялась смерти. Все равно все там будем, и по большому счету важно не то, сколько ты прожил, а то, как ты прожил отпущенное тебе время.

Я услышала звук открывающейся двери и обернулась, ко мне вышла Ира.

— Ты чего тут сидишь, малой?

— Я хочу замерзнуть, почувствовать в последний раз «улицу».

— Последний раз?

Я не хотела пугать Иру своими мыслями, ведь не все так просто относятся к собственной смерти как я. Я посмотрела на нее и улыбнулась. Я промолчала.

— Поделись со мной. Что с тобой последнее время происходит? Ты сидишь здесь одна, без Гулливера, а это значит, что ты боишься, что даже он тебя не поймет.

— Я не хочу тебя грузить своими глупостями.

— Поэтому ты последний месяц со мной почти не общаешься?

— Ты вся погружена в Аллу, я не хочу вам мешать.

— Ты мне не мешаешь, и я не стала любить тебя меньше. Ты все такой же мой малой.

Я прижалась к Ире плечом, и моя глупая ревность отступила. Моя мама всегда считала, что может любить только одного человека в этом мире — Гогу, для меня там уже не оставалось места. Ира же была способна любить нас двоих.

— Мне кажется, что мы все умрем, — сказала я глядя на Иру, — и я чувствую себя виноватой за то, что убедила Борского и Глеба приехать сюда и взять с собой Аллу.

— Даже если и так, ты спасла мне жизнь, я не замерзла насмерть в том ангаре, и благодаря тебе я увидела свою дочь, которую ждала шестнадцать долгих лет. Даже если мы все умрем, то я рада, что успела провести с ней хоть немного времени. К тому же там они бы однозначно уже все умерли.

Я пробыла на улице минут сорок, пока не перестала чувствовать пальцы.

Когда я вошла в комнату Дима уже был в постели. Я околела на улице, и мне не хотелось раздеваться.

— Дима я так замерзла, что у меня зуб на зуб не попадает. Как же здесь холодно, хочется на море.

— Завтра сядем на снегоход, и я отвезу тебя на море. Какое предпочитаешь Карское, или море Лаптевых?

— А чего мелочиться? Можно сразу океан, Северный Ледовитый прям под боком, — с улыбкой сказала я.

— Сейчас везде холодно малыш, и на море так же минус двадцать. Прыгай скорее ко мне под одеяло, я тебя согрею.

Я разделась и в одну секунду оказалась под одеялом. Дима сгреб меня в охапку и прижал к себе, я вжалась лицом в его грудь и закрыла глаза. Я была в самых лучших на свете медвежьих объятиях, и мне вдруг стало так хорошо и спокойно. Так было всегда, когда Дима вот так обнимал меня, своими могучими обеими руками.

— Боже, какой ты горячий, — говорила я, дрожа всем телом, но уже нагреваясь.

Я всегда грелась об своего Медведя, он был лучше любой батареи и всегда был горячий.

— Димочка, я так люблю тебя.

— За то, что я горячий?

— За то, что ты рядом. За то, что рядом с тобой мне становится так спокойно, как будто весь мир погрузился в нирвану. Вокруг творится хрен знает что. Мы бывшие уголовники, которые сами провозгласили себя бывшими, а теперь захватчики. Девяносто процентов всего населения планеты вымерло, потому что на дворе долбаный апокалипсис. Но для людей это не повод прекратить все войны, они начинают новые. Скоро вернут управление ракетами, и сотрут нашу станцию с лица Земли. Наша смерть неминуема, не сегодня так завтра. От всего этого могут нервы сдать и крыша поехать. Но когда ты рядом, когда обнимаешь меня вот так, то мне становится так хорошо и спокойно, что я даже не смогу словами описать это чувство. Даже с Гогой мне никогда не было так спокойно, потому что у него на первом месте всегда была мама, а у тебя я. С тобой все это не имеет значения, вся жизнь за пределами нашей комнаты, даже наша скорая смерть. С тобой мне все нипочем, и с тобой мне ничего не страшно. С тобой я бы и на Плутон полетела. Хотя знаешь, с тобой я уже туда слетала и вернулась назад. С тобой я узнала, что такое бескрайнее счастье, и сейчас весь наш мир рушится, но я счастлива, потому что люблю тебя, потому что с тобой мне очень спокойно, ну и потому что ты горячий, а я замерзла как дворовая псина зимой.

— Знаешь малыш, ты самое лучшее, что случалось со мной в жизни. Все то, что я пережил до встречи с тобой привело меня к тому, что я оказался в «Енисее». Но если сейчас я бы мог изменить все в своей жизни, прожить ее совершенно по-другому, счастливо, но при этом в ней не было бы тебя, я бы отказался. Я бы пережил все еще раз, только бы встретить тебя, мою вишневую девочку.

Я немного отстранилась от Димы и высунула голову из-под одеяла, потому что наконец-то нагрелась, и мне даже стало немного жарко. Но из Диминых объятий я высвобождаться не хотела, и я лишь крепче обняла его.

— А когда ты успела на Плутон слетать? И что вообще это означает?

— Я больше не верю в бога.

— Поэтому ты сняла крестик? — я кивнула головой, — расскажешь что случилось?

Я рассказала Диме обо всем, о моих отношениях с богом от начала и до конца, как обрела его и почему, как разуверилась и как это страшно.

Бывает так, что люди умираю, умирают внутри. Все их убеждения и верования становятся лишь иллюзией, которая раньше помогала им выжить. Но наступает момент, когда человек рождается заново, возрождается из пепла как птица Феникс. И это удивительная способность человека к приспособлению, подстраиваться, эволюционировать. Это и есть бесконечная жизнь, потому что в течение одной жизни мы проживаем множество жизней. Я так же умерла и родилась заново. Я не знаю, смогла бы я возродиться, если бы со мной рядом не было Димы. Я также не знаю, кто тот новый человечек, который родился, я знаю кто умер, умерла верующая Рита, а вот кто родился, пока не знаю.

— Ты не одна жучок, я всегда буду с тобой, до последней минуты, сколько бы нам еще не отвелось времени.

В шесть часов утра меня разбудил Гриша, он сказал, что Боря на связи. Дима проснулся от наших голосов.

— Боря, что случилось? — сонно спросила я.

— Доступ вернули. Сейчас Адольский спит, он соблюдает какой-то специальный режим, встает в семь. Ему сразу сообщат, что все наладили, уверен, что вместо завтрака он побежит запускать ракеты, так что у вас есть полтора-два часа чтобы уйти со станции.

Мы с Димой разбудили всех и собрали на мостике, рассказали о том, что сообщил нам Боря. Люди были готовы к этому, и еще вчера многие приняли решение, уйти решили лишь трое человек, мы с Димой не были среди них. Идти было некуда, на территории России на нас объявили бы охоту, Китай нас не принял бы, Казахстан был на стороне Китая, как и Европейское государство. А до Африки нам не дали бы добраться. Когда встает вопрос жизнь или смерть, почти всегда ответ жизнь, но когда тебя ждет такая жизнь, то смерть кажется лучшим выбором, именно поэтому большинство осталось на станции даже под страхом смерти.

Мы все попрощались друг с другом и разошлись по своим комнатам. Мы с Димой вернулись в постель, и сейчас лежали в той позе, в которой впервые оказались на одной кровати в медблоке «Енисея». Я прижималась щекой к его мохнатой груди, и больше ничего в этом мире не имело значения.

Спустя полчаса Боря снова связался со мной, он сказал, что ракета запущена, к нам она долетит через восемнадцать минут. Я слышала, что Боря плачет.

— Все хорошо Борь, не жалей нас, мы с Димой прожили три замечательных года вместе, многие за всю жизнь не испытывают такого счастья, так что мы готовы умереть. Никого не спрося мы пришли в этот мир, и ушли из него никого не спросив. Спасибо тебе Боря за все, и прощай.

Дима смотрел на меня своими желтыми кошачьими глазами, и в них не было ни капли сожаления. Смерть приходит всегда вовремя.

— Столкновение будет через одну минуту, — сказал Гриша, — прощайте друзья.

Мы с Димой лежали крепко обнявшись, окутанные бесконечным счастьем, и неизмеримой любовью.

— Я за дверью, в мире напротив, найди меня там Медведь.

— Увидимся на той стороне малыш.

Мы сомкнулись в поцелуе, и мир вокруг провалился в небытие, перестал существовать. Этот последний поцелуй был лучшим в моей жизни, может быть потому, что я знала, что он последний. Или не последний?

* * *

— Ритка поднимайся! Уходим. Бегом давай! Рюкзак не забудь, а то будешь опять в пижаме неделю сидеть.

Я вскочила с постели, достала из-под кровати ботинки, обулась, какой-то дядька кинул мне куртку. Я надела на себя рюкзак и стала возле входной двери.

— Иди на улицу, садись в машину, там дядьки, не бойся они свои, — сказала мама не глядя на меня.

Я вышла из дома, за воротами стоял серебристый джип, я подошла к нему и открыла заднюю дверь. Почему-то я решила снять рюкзак перед тем как забраться в машину. Одна лямка зацепилась за капюшон куртки, и я никак не могла с ней справиться. Тут к двери нагнулся дядька, который сидел на заднем сидении, он будет сопровождать нас, а в случае чего защищать нас с мамой.

— Ну ты чего там копошишься, жучок? Давай помогу.

Он взял меня подмышки и ловко втащил в машину, захлопнул дверь, потом помог мне отцепить лямку рюкзака и поставил его рядом со мной.

— Так лучше? — спросил он с улыбкой, я кивнула головой, — ты чего дрожишь, замерзла?

Не дожидаясь моего ответа он обнял меня одной рукой и прижал к себе. Я посмотрела на него, он был просто огромный, я таких великанов никогда в жизни не видела, я сразу вспомнила мультик про Гулливера, который мы вчера смотрели с Сашкой Щегловым. Дядька глянул на меня и подмигнул. Глаза желтые, прям как у кошки, подумала я.

— Сейчас согреешься, я горячий. Тебя как зовут?

— Рита, — почему-то ответила я, хотя помнила, что с незнакомыми людьми разговаривать нельзя.

— Ну а я Дима, будем знакомы, — сказал он и улыбаясь снова подмигнул мне.

Почему-то рядом с этим огромным дядькой мне стало очень спокойно. Мама выбежала из дома и с командой «трогай» прыгнула в машину. Я смотрела в окно, и видела как железный петух, вертящийся на крыше дома, от взрыва взлетел в космос. Машина ревя мотором рвалась в ночь. Я прижалась щекой к Диме и заснула.

Примечания

1

Дэдико или просто дэ — ласковое обращение к детям, или людям младшего поколения в Грузии.

2

Тест Роршаха — психологический метод анализа личности.

3

Вымысел автора. Описываемое событие произошло в сентябре 2013 года. На тот момент премьер-министром был Медведев Д. А., который является единственным ребенком в семье, и не имеет братьев и сестер.

4

Ядерная зима — условное название теории для состояния климата и погоды на Земле, согласно которой после начала широкомасштабной ядерной войны должно произойти понижение температуры на Земле до арктической с последующим вымиранием всего живого.

5

Эта доза несовместима с жизнью, при радиационном фоне в 8000 рентген и более человек умирает мгновенно.

Content

Полет на Плутон
Катя Саргаева

Часть первая Рита

1

2

3

4

5

Часть вторая «Енисей»

6

7

8

9

10

11

Часть третья «Феникс»

12

13

14

15

16

Примечания