Глупые люди

Катя Саргаева

© Катя Саргаева, 2019

ISBN 978-5-4496-5865-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Во всем виноват холодец

Собака так преданна, что даже не веришь в то, что человек заслуживает такой любви.

Илья Ильф

1

Лежа на одеяльце

На похоронах Ольги Сергеевны были только мы — Настя, волонтер из онкологического центра, и я, ее верный пес Масяня. Похороны и так вещь невеселая, но эти были уж совсем грустными. Совершенно никто не пришел проводить мою хозяйку в последний путь, и это очень странно. Люди вообще очень странные существа, видимо я никогда не смогу понять их. Все что я могу, это любить их, и до последнего дня быть преданным своему хозяину.

Преданность. Люди придумали это слово, но они понятия не имеют о том, что оно обозначает. Люди так же придумали слова «семейные узы», в мире животных это звучит как «верность стае», верность, преданность — одно и то же. О семейных узах люди тоже мало знают. У Ольги Сергеевны трое детей, но никто из них не пришел на ее похороны. Только ее старшая дочь Лена несколько раз приходила к ней в больницу, приносила какие-то бумаги, хотела, чтобы мать их подписала, но все эти посещения всегда заканчивались ссорами и слезами моей хозяйки. Я знаю об этом, потому что Настя внесла меня в волонтерскую программу, только на таких условиях меня могли впустить в больницу. Пока мы с Настей собирали кучу бумажек, справок, делали мне тысячу прививок, она рассказала мне о том, что ученые доказали, что собаки могут лечить больных людей, а неизлечимо больным облегчать течение болезни. Я долго ждал, когда смогу увидеть хозяйку, и терпеливо ходил с Настей по всем инстанциям. Прошло полтора месяца, и вот наступил этот момент, я лежал на больничной кровати в ее объятиях, ничего не может быть лучше, даже самая сладкая косточка. Она обнимала меня и плакала, как часто бывало дома, только в такие моменты она разрешала мне ложиться на кровать.

Однажды это было на полу, на моей кровати — одеяле возле батареи под окном в гостиной. Одеяло было маленьким, и я на него полностью не умещался, потому что вырос из него. Хозяйка сшила его для меня из лоскутов старых шерстяных одеял, когда-то давно она была проводницей на железной дороге. В верхнем левом углу она вышила мое имя. Это одеяльце было самой дорогой вещью, которая была в моем небогатом собачьем обиходе, потому что его своими руками сделала для меня хозяйка. Когда одеяльце стало для меня маленьким, она решила его выбросить. Я не сразу понял, почему это на месте моей кровати лежит другое, самое обычное поездное одеяло, а мое родное одеяльце лежит свернутым в пороге возле пакета с мусором, приготовленным на выброс. Я отодвинул новое одеяло, принес старое одеяльце и положил его на место.

— Мася, ты чего притащил одеяло назад? — спросила меня хозяйка, — оно же маленькое. Я положила новое, мне для тебя не жалко, а это мы выбросим.

Я не понимал и не понимаю, как можно выбрасывать такие вещи? Ведь в них вплетена любовь. Пусть ее не видно, а видно лишь старое затертое лоскутное одеяло. Но любовь чувствуешь. Когда лежишь на нем, и твоя морда трется об одеяло, то кажется что это рука хозяйки гладит тебя. Никак иначе. Как можно выбрасывать любовь?

Я проспал одну ночь на новом одеяле, и это была ужасная ночь. Я чувствовал себя в приюте. Брошенным. Покинутым. Нелюбимым. Без хозяина. Для домашней собаки ничего не может быть хуже, чем быть без хозяина. Следующим утром, когда мы вышли на прогулку я прямиком направился на помойку за своим одеяльцем, слава богу его никто не забрал. Я вцепился в него мертвой хваткой и успокоился только тогда, когда Ольга Сергеевна сказала, что я могу его оставить. Но из зубов я одеяльце не выпустил, я положил его на его законное место, так оно и осталось у меня. В обед со мной гуляла соседская девочка, она любила это делать пока была маленькая, сейчас ей это уже не интересно. Вернувшись домой я снова не нашел своего одеяльца, я просто сидел и скулил возле батареи. Пришла Ольга Сергеевна и отвела меня в ванную.

— Смотри, вот твое одеяло, — говорила она, указывая пальцем в окошко стиральной машинки, — не выбросила я его, я уже поняла, что оно для тебя почему-то дорого. Но оно валялось на помойке, так что его надо постирать. — Она присела на корточки и потрепала меня за уши обеими руками, — чудная ты псина, вещи бережешь.

Одним зимним днем Ольга Сергеевна вошла в квартиру, сняла с себя заснеженное пальто и легла ко мне на пол, на одеяльце. Она прижалась ко мне и рыдала так, что мне казалось я не выдержу и умру, так мне было жалко ее. Люди ничего не умеют делать так хорошо, как страдать, этот экзамен они все до единого сдают на отлично. Я облизывал хозяйке лицо и мне на язык попадали ее слезы, мне казалось, что я даже чувствую вкус ее боли. Мне хотелось бы выпить все ее слезы, чтобы она была счастлива.

— Масенька, мой родной, только ты меня никогда не бросишь, — говорила она сквозь слезы, когда ее рыдания ослабли, и она смогла разговаривать, — только ты всегда со мной будешь. Ты же меня не бросишь? — вдруг испуганно спросила она, уставившись на меня, и даже на несколько секунд перестав плакать.

Я лизнул ее прямо в нос, мол, что за глупые вопросы ты вообще задаешь?! Куда я без тебя? Ты же весь мой мир. Моя семья. Моя стая. Мой вожак. Мы с тобой навсегда вместе, и даже после смерти мы тоже будем вместе. Глупая женщина…

Собаки видят все, слышат все, а то, что недосмотрели и недослышали, мы чувствуем. Сын Ольги Сергеевны — Сашенька (ни в коем случае Саша, только Сашенька, и очень редко, когда надо поругать Александр) всю жизнь работал, строил карьеру и зарабатывал деньги. Купил квартиру, машину, помогал матери и младшей сестре, пока та не пристала к одной религиозной секте, и не укатила с проповедниками. В сорок два года его вдруг застал кризис среднего возраста. Он говорил, что у него есть все, кроме того, что человеку действительно нужно. Нет любви, семьи, детей, продолжения себя. И пустился он в поиски той самой любви. Спустя год поисков он пришел к выводу, что женщины сейчас не хотят замуж, они хотят независимости, строить карьеру, секса без обязательств, и вообще всего без обязательств. А Ольга Сергеевна воспитала Сашеньку так, что семья это святое, и женщина в ней это святое, хранительница очага, мать, мудрость и тихая гавань. В ночных клубах он не нашел хранительницы очага и тихой гавани. Не находил он ее и на сайтах знакомств. После двух лет непрестанных поисков Саша уже отчаялся, и в тот самый момент, по воле случая встретил Катюшу.

День у него выдался самый что ни на есть поганый, он попал в аварию, с ним все было хорошо, но вот машину срочно пришлось сдать в ремонт. Он опоздал на важное совещание, и его друг решил подменить его, урвал случай, залез без мыла в задницу спонсорам и заключил большой контракт. Сашин начальник не обратил внимания на то, что это Саша, а не его уже не друг четыре месяца обрабатывал клиента, он сделал всю работу в одиночку, а сливки снял другой. Саша возвращался вечером домой на метро, потому что так было быстрее, давненько он не бывал в такой толпе злых и обиженных жизнью людей. Все куда-то спешат, усталые, замотанные. Женщина, стоявшая рядом с ним, составляла список продуктов, потом достала кошелек, пересчитала деньги и вычеркнула курицу и творог из списка. С другой стороны стоял мужик-работяга, от него крепко пахло алкоголем, Саша отвернулся, но это не особо помогло. На очередной станции вагон набился битком, но бабуля с тачкой упорно продвигалась к уступленному ей таджиком месту. Попутно она порвала одной женщине колготки, зацепив их тачкой, и они сцепились не на жизнь, а на смерть. Саше было не по себе, ему хотелось сбежать из этой толпы прокаженных. И как вообще люди живут каждый день вот такой жизнью? Завтра поеду на такси, решил он, подходя к двери, так как следующая станция была его. Возле двери стояла красивая девушка, она читала бумажную книгу, Сашу удивило это. Из кармана ее сумочки торчал телефон, и когда дверь вагона открылась, стоявший рядом с Сашей парень выдернул этот телефон из кармана и рванул что было духу из вагона. Саша не думал ни секунды, он рванул за ним. Он очень быстро бегал, и догнал вора уже через минуту, повалил его на пол и отобрал телефон. Когда он поднял глаза, то увидел бегущую к ним хозяйку телефона. Так они и познакомились.

Катюша была из Украины, в тот момент она жила у подруги. Утром того дня подруга ясно дала понять, что Кате нужно срочно подыскать себе другое жилье, так как она будет жить со своим новым парнем, а третий, как известно лишний.

— Она меня уже практически выставляет на улицу, — рассказывала она Саше на их втором свидании.

— Хочешь, поживи у меня, пока не найдешь жилье, — предложил Саша.

Он был без ума от Катюши, влюбился в нее с первого взгляда, и думал, что такого не бывает, да еще и в его возрасте. Кате же было девятнадцать лет. Она была умна и хитра, за свою недолгую жизнь, наученная войной и нищетой, она поняла, что практически все можно купить за деньги. Она была не прочь их заработать, но без документов и образования ей не светила большая карьера. Не так давно она в разговоре все с той же подругой поняла, что нужно найти богатого мужика, родить ребенка и сесть ему на шею. Это лучший вариант. Но богатые мужики в метро не ездят, где их взять? Оказалось, что иной раз ездят, Кате несказанно повезло, и она вцепилась в этот шанс. Через неделю она переехала жить к Саше. Сначала она говорила, что ищет жилье, попутно пекла пироги, стирала рубашки, вылизывала квартиру, была необузданной и раскрепощенной любовницей, и через месяц Саша сказал ей, что это ее дом, и никуда он ее от себя не отпустит.

Все были счастливы, до знакомства с мамой. Ольга Сергеевна хоть и не подала виду, но сразу смекнула, в чем тут дело. Сначала она ничего не говорила Саше, ведь можно совместить приятное с полезным. Ну хочет девка хорошо утроиться в жизни, здесь ее не в чем винить, все хотят, главное чтобы она Сашеньку не использовала, а тоже любила, тогда и горевать нет повода.

Когда Саша покупал квартиру, главным критерием была близость к дому матери, жить в одном районе было обязательно. Несмотря на это с течением лет он все реже заглядывал в гости, работы много. Последние несколько лет мы с Ольгой Сергеевной, гуляя по вечерам, ходили к Сашиному дому. Хозяйка садилась на лавочку и смотрела в его окна, даже когда в них было темно. Я чувствовал такую же темноту, зияющую у нее внутри, ей было очень одиноко. Тогда я подходил и клал голову ей на колени. Она не слышала, но я разговаривал с ней. Я говорил, что она самый добрый человек на свете, и это не только потому, что она моя хозяйка. Говорил, как сильно я люблю ее. Когда-то даже принес ей найденную мною свежую кость, она правда не оценила, и заставила выплюнуть.

И вот, спустя три месяца их знакомства Саша с дрожью в голосе сообщил нам, что Катюша беременна, и они в ближайшее время поженятся. Свадьбы не будет, только роспись. Саша был на седьмом небе от счастья, и все больше работал, ведь ребенок требует больших затрат, соответственно и меньше бывал дома.

В тот день Ольга Сергеевна наварила холодца.

— Сейчас гулять пойдем, и зайдем к Сашеньке, — говорила она, надевая на меня ошейник, — холодца им отнесем. Катюша себя плохо чувствует, вот мы ее и подлечим, да? Сделаем сюрприз!

Подойдя к Сашиному дому, мы не увидели в окнах свет.

— Может она спит, а, Масянь, как думаешь? А тут я приперлась со своим холодцом… давай посидим на лавочке, подумаем что делать.

Пока мы сидели и думали, за домом остановилась машина. Она была довольно близко к нам, но нас видно не было. Ольга Сергеевна всегда садилась на эту лавочку, потому что фонарь над ней не горел уже давно, а она не хотела, чтобы Сашенька невзначай увидел ее в окно, ни к чему ему лишний раз переживать о том, что мать страдает от одиночества. В машине загорелся свет, и мы увидели в ней Катюшу, разодетую и разукрашенную. С какой любовью она смотрела на мужчину сидящего рядом с ней, с какой страстью целовала его! Я даже залюбовался, а потом опомнился. Я глянул на хозяйку, она остолбенела, сидела не шевелясь, как изваяние, только слезы ручьем льющиеся из ее глаз были живыми и одухотворенными. Минут пять она сидела и смотрела на то, как Катюша не может расстаться со своим любовником, а потом вытерла слезы и резко встала с лавки. Лежащий у нее на коленях пакет с холодцом с лязгом упал на землю. Крышка металлического судка открылась, и холодец устремился наружу, а я устремился к холодцу. Было вкусно, но мало.

— Мася пойдем, — с каким-то надрывом в голосе сказала Ольга Сергеевна.

Я не мог прекратить слизывать с земли куски вкуснейшего холодца, но понимал, что идти надо. Еще кусочек, еще секундочку, две секундочки, ну пожалуйста! И тут она как крикнет, у меня аж кусок в горле застрял.

— Мася! Я умоляю тебя, пойдем!!!

Мне кажется, что никогда в жизни она не кричала так громко и так пронзительно, наверное так ревет медведица, защищая своего детеныша. Когда она замолчала, то тишина повисла в воздухе и стала осязаемой. Я кинул взгляд на машину, Катя смотрела на нас с гримасой ужаса на лице. Потом глянул на хозяйку, в ее глазах была мольба, и я понял, что сейчас я должен делать все, о чем она меня попросит, даже прыгнуть с крыши. Я бросил холодец и подошел к Ольге Сергеевне, прижался к ее ноге. Она взяла меня за ошейник, и мы медленно, но твердо пошли домой. Хозяйка так крепко вцепилась в мой ошейник, что он душил меня все сильнее и сильнее, но я не издавал ни звука. Я понимал, что сейчас вся ее злость и разочарование, несбывшиеся надежды и боль за сына вложены в кулак, который обвился вокруг моего ошейника. Пусть лучше она придушит им меня, чем разобьет об Катину морду. В какой-то момент я все же не выдержал и невольно захрипел, тогда она отпустила ошейник и присела ко мне.

— Прости меня, хороший мой, — говорила она сквозь слезы, — ты ни в чем не виноват, прости меня.

Через неделю неожиданно и без приглашения к нам в гости пришел Саша. Сказал что переживает, потому как звонил несколько раз, но мать не брала трубку. Я слышал все эти звонки, и говорил ей, что нужно хотя бы ответить и сказать сыну, что ты жива-здорова, но она меня конечно не слышала. Она ушла в себя, и все время молчала, обычно она много говорит вслух, иногда мне кажется, что она разговаривает со мной, а иногда кажется, что она разговаривает сама с собой. Тогда она молчала, всю неделю молчала, были только обрывистые фразы: «Мася, гулять пойдем?», «кушать будем?» и так далее. Она садилась на кухне возле окна и часами смотрела на улицу. Я садился рядом с ней. Потом она вставала, включала телевизор и садилась на диван. Она смотрела в телевизор, но мне кажется, что не видела и не слышала ничего. Я ложился у ее ног. За день до прихода Саши она сорвалась на меня, но я не обиделся. Она встала с дивана и споткнулась об меня, чуть не упала.

— Ну чего ты тут разлегся?! Что ты вообще за мной везде таскаешься? Тебе что заняться нечем? Ходишь за мной хвостиком!

Я опустил морду вниз и прижался лбом к ее ноге. Я всегда так делал, когда она злилась не на меня. Хозяйка села рядом со мной на пол и заплакала. Она не говорила ни слова, но та боль, которая исходила из нее заполняла комнату в геометрической прогрессии. В тот момент я начал недолюбливать Катю, из-за нее моя хозяйка плачет.

— Мама, почему ты не берешь трубку? Я уже волноваться начал, думал, случилось что-то, — начал возмущаться Саша с порога.

— И неделю ждал, чтобы зайти и посмотреть?

— Катюша сказала, чтобы я тебя не трогал, что ты наверное отдохнуть хочешь от нас, и не надо навязываться.

— Хм, Катюша сказала… понятно.

Ох и зря же он помянул Катюшу всуе! Я понял, что сейчас тут будет жарко и смылся под кухонный стол. Но как ни странно Ольга Сергеевна взяла себя в руки и промолчала. Сказала, что действительно не очень хорошо себя чувствует, потому и не хочет никого видеть и слышать. Даже извинилась за свое поведение.

Но я-то знал свою хозяйку как облупленную, меч все равно падет на чью-то шею, дай только время. Но времени много не понадобилось. Как только за Сашей закрылась дверь, Ольга Сергеевна позвонила Кате.

— Слушай меня гадина внимательно, ты сама уйдешь от Сашеньки. Мне плевать, как ты это сделаешь, но ему ты больше голову морочить не будешь! Если сама не уйдешь, то я ему расскажу, что видела тебя с другим мужиком, поняла меня?

Что ответила Катя, я не слышал, но на этом разговор был закончен. Остаток дня был тяжелым, хозяйка несколько раз измеряла давление и пила таблетки. А ночью совсем плохо стало. Я спал возле ее кровати, хотя в комнате у Ольги Сергеевны всегда прохладно, она даже зимой приоткрывает окошко, а я люблю тепло, потому и сплю на одеяльце и возле батареи.

— Мася, ты тут? — спросила она негромко, и я тут же запрыгнул к ней на кровать. — Масечка, я наверное сейчас умру, полежи со мной пока я буду умирать, а то одной это оказывается очень страшно.

Я лизнул ее в нос и спрыгнул с кровати, вышел из комнаты и направился к входной двери, Ольга Сергеевна не запирала ее на замок уже много лет именно на такой случай. Я встал на задние лапы, передними уперся в дверную ручку и опустил ее вниз, дверь открылась. Но дверь у соседей оказалась заперта. Я стучал лапой в дверь, но мне никто не открывал. Тогда я начал выть, когда-то хозяйка сказала мне, что так воют только волки на Луну, жалобно и протяжно, как будто хотят рассказать ей о своей печали. Я же сейчас хотел, чтобы мне просто открыли дверь, и выл все громче и громче. Меня услышали, дверь открыл заспанный сосед в семейных трусах.

— Людк! Тут этот волкодав под дверью воет, поди-ка, глянь, может с Ольгой Сергеевной случилось чего, — крикнул он жене.

— Сам ты волкодав, — прыснула та на мужа, завязывая халат, — Масяня у нас лабрадор, волкодав бы тебе уже давно яйца откусил.

Люда вызвала скорую помощь, и мою хозяйку забрали в больницу. На это время меня забрал к себе Саша. За ту неделю, что я пробыл у них с Катей, я узнал много интересного.

— Говорю тебе, я ей не нравлюсь, — постоянно говорила Катюша Саше.

— Не говори ерунды, моя мать любит всех на свете, ей бы наоборот, стервозности поучиться.

— Я не хотела тебе говорить, но все-таки скажу, — запела Катя ту же песню спустя два дня, — она вообще ведьма, я в коврике возле порога иголку нашла, у меня такой не было.

— Ну а при чем тут мама?

— При том, что кроме нее никто за последнее время не приходил к нам домой.

— Да просто с улицы обувью занеслась. Мне кажется, ты уже перегибаешь.

— Нет, я тебе докажу.

— Докажи, тогда и поговорим.

И она доказала. За свою жизнь я видел много человеческих качеств, но с затаенной злобой познакомился лишь тогда. Гуляя со мной Катя начала очень активно общаться с местными бабульками. Оказалось, что одна из них давно недолюбливает Ольгу Сергеевну. Эта бабка раньше жила в нашем подъезде, их было много в одной квартире, и они стояли в очереди на расселение. Когда построили новый дом, то бабку отправили жить сюда, а в старой квартире осталась ее дочка с двумя детьми. Дочка эта всю жизнь была тайно влюблена в Сашу, и как только она не пыталась привлечь его внимание, ничего у нее не получалось. В отместку она даже вышла замуж за Сашиного друга, а тот спустя несколько лет связался с бандитами, и теперь сидел в тюрьме, ему пришили дела за всю банду, и сидеть ему было еще очень много лет. Винила дочь к своей несложившейся жизни естественно Сашу. Пока дочь пыталась завлечь Сашу, ее мать, нынешняя бабка (не знаю, как ее зовут) пыталась завести знакомство поближе с моей хозяйкой, чтобы через нее повлиять на Сашин выбор. Но моя Ольга Сергеевна не захотела водить с ней близкое знакомство, так как была приличной, интеллигентной женщиной, а эта была бабой базарной (так она ее и называла). И Базарная Баба затаила на хозяйку злобу. Катя выяснила всю эту злачную историю и вывернула ее в свою пользу. Она случайно обронила пару слов о якобы найденной иголке, и Базарная Баба подхватила ее и разнесла по всему району.

Через два дня Саша вернулся с работы озадаченным.

— Милый мой, что случилось? — спросила Катя, снимая с него пальто.

— Я тут в подъезде бабок встретил, и они мне таких гадостей про маму наговорили. Сказали что она и правда ведьма, Марья Семеновна (так вот как ее зовут!) раньше в одном подъезде с мамой жила, так она столько всего рассказала… я и не думал, что такое вообще бывает. Говорит, что она кому-то дверь петушиной кровью облила, и там человек умер. Мне кажется, что все это бред сивой кобылы, это же моя мама, я ее знаю, этого всего быть просто не может!

— Дорогой, — щебетала Катя, снимая с Саши ботинки, — я тебе сразу об этом сказала, но ты ведь мне не хочешь верить. Вот, теперь тебе даже чужие люди об этом говорят.

— Я завтра съезжу к ней и поговорю об этом.

— Ты с ума сошел! Она же и так в больнице, ей волноваться нельзя!

— Ты ж моя хорошая, она тебя вроде как обидела, а ты все равно ее защищаешь, моя добрая девочка.

Ух, как же мне тогда было жаль, что я не умею говорить! Я пытался, но получил ремня за то, что разлаялся на весь дом.

На следующий день Саша все же поехал в больницу к матери, и рассказал ей об этих абсурдных историях. Хозяйка выгнала его взашей и сказала, чтобы он больше в больницу к ней не приходил, видеть она его не хочет. А перед этим спросила, уверен ли он в том, что ребенок, которого ждет Катя от него. Обо всем этом он рассказывал Кате по телефону, по громкой связи, так что я все слышал. Та, недолго думая, вызвала скорую помощь, сказала, что у нее якобы сильно разболелся живот, и она боится как бы с ребенком чего не случилось. Вечером, рассказывая обо всем этом Саше она заявила, что мать его точно ведьма, и это она хотела чтобы Катя потеряла ребенка, сглазила ее в отместку за Сашины слова в больнице.

— Милый мой, ничего ей больше не говори, а то мы так без ребенка останемся, а может вообще она меня в могилу сведет.

Вероятно какими-то особыми чарами обладала Катя, потому что я заметил, что Саша начал верить во все это.

Я был счастлив вернуться домой, когда Ольгу Сергеевну выписали. Но она ходила тихая и мрачная. Два месяца они с Сашей практически не общались, а потом случилось страшное. Катю сбила машина, и она умерла на месте. Сашин мир рухнул. Все вокруг перестало существовать. Был только Сашенька и его горе, хозяйка даже иногда забывала обо мне. Но я не обижался, я понимал, что это сейчас последнее, о чем она должна думать. Хозяйка проводила дни напролет у сына, так как он начал пить. Это продолжалось полтора года, она ничего не могла сделать. Сашу уволили с работы. Он спился до такой степени, что однажды мы с Ольгой Сергеевной увидели как он, стоя возле магазина, просит у прохожих людей мелочь. Еще никогда я не чувствовал от своей хозяйки такой невыносимой боли. Она стояла как вкопанная минуту, потом мы развернулись и ушли прочь от того магазина.

А потом одним зимним днем ее терпение кончилось, и она хотела сдать Сашу в лечебницу. Когда она пришла к нему домой, он сказал ей, что это она виновата. Что она и правда ведьма, и что это она убила Катюшу, его любовь и их ребенка. Сказал, что она ему больше не мать, и если он ее случайно встретит на улице, то пройдет мимо. Хозяйка рассказала мне об этом, когда мы лежали с ней на полу, на моем маленьком старом одеяльце.

2

Козел отпущения

Несмотря на то, что меня зовут Масяня я совсем не маленький. Напротив, лабрадор это крупная порода собак, к тому же нас было всего двое в помете, а я еще и родился первым, поэтому я крупнее и сильнее положенного. Имя я получил случайно, дала мне его внучка Ольги Сергеевны Вероника, она и была моей первой хозяйкой, и покупали меня для нее. Но обо всем по порядку.

Со старшей дочерью Леной у моей хозяйки всегда были непростые отношения. У Лены очень сложный характер, а Ольга Сергеевна мягкая и добрая, ее легко можно разжалобить, сам не раз это делал, но все же старался не злоупотреблять. Лена всю жизнь гнула свою линию, у нее на все было свое мнение, и оно очень редко совпадало с мнением матери. Несмотря на свой пробивной характер Лена мало чего добивалась в семье, так как не имела женской хитрости и гибкости, она просто хотела, чтобы было так как хочет она. Лена давила, Ольга Сергеевна со временем поддавалась, и все было бы по Лениному, но был у нее противник, который был ей не по зубам — отец. Иван Ефимович был военным. Хозяйка говорила, что не видела мужа в другой профессии, и что он был рожден солдатом. Он умер до того как я появился в их семье, и потому я знаю о нем только по рассказам хозяйки и выводам, сделанным из разговоров о нем. Иван Ефимович был серьезным и волевым человеком, хозяйка никогда с ним не спорила, даже если тот был неправ. Он никогда не показывал слабости или страха, вся семья была за ним как за каменной стеной. Он не принимал отказов и был очень категоричным — его слово закон, и не подлежит обсуждению. Своенравная Лена была со всем этим в корне не согласна, но одна идти наперекор отцу не могла, не хватало смелости. Потому она вечно пыталась перетянуть мать на свою сторону.

— Я в твою оппозицию вступать не буду, запомни это! — говорила Ольга Сергеевна дочери, — у меня помимо тебя еще двое детей, и каждый тянет одеяло на себя. Хоть бы раз кто-нибудь из вас обо мне подумал…

Так и было, моя хозяйка разрывалась меж двух огней. Все годы пока они жили все вместе Ольга Сергеевна пыталась примирить всех членов своей семьи, но они так сильно были заняты собой и своими проблемами, своими амбициями, что не слышали матери, и задвигали ее на задний план.

Главной претензией Лены к матери было то, что из-за работы отца их семья часто переезжала. Претензии превратились в нападки, когда Лена впервые влюбилась, переезд в другой город разбил ей сердце. История несколько раз повторялась, как только стоило Лене найти себе ухажера, так отец приходил домой с новостью о переезде. Лена ненавидела родителей, и говорила об этом при каждом удобном случае, говорила, что они просто не хотят, чтобы она была счастлива. Конечно это было не так, больше всего на свете Ольга Сергеевна хотела чтобы все ее дети были счастливы, но всем не угодишь, и она держала баланс как могла.

— Масянь, я рассказывала тебе про то, как и для Лены я стала виновата во всех грехах? — спрашивала меня хозяйка, поливая цветы.

Конечно рассказывала, эту историю, как и все остальные я знаю наизусть, и будь я человеком, так уже бы не одну книгу обо всем этом написал. Нет большей глупости, чем винить в своих ошибках другого, но для людей это норма, у них видимо так положено, может быть это даже традиция, этого я пока что так и не понял.

— Наверное рассказывала, — продолжала Ольга Сергеевна, разговаривая как бы сама с собой, — но тебе ведь все равно, так что я расскажу еще раз. Ты меня даже и не слушаешь, а если и слушаешь, то точно не понимаешь.

Глупая женщина. Я всегда тебя слушаю, и понимаю больше, чем мне самому того хотелось бы. Но ты моя хозяйка, и у нас с тобой все пополам, вся жизнь, так что я разделю с тобой все, если не участием в событиях, которые случились еще до меня, то хотя бы буду слушать все это по сотому разу. Может быть так я смогу разделит твою боль.

Лена заканчивала школу и думала о будущей профессии. В школе был день открытых дверей, и разные ВУЗы рекламировали себя и свои факультеты. Лена с первого слова влюбилась в журналистику, и еще в того парня, который рассказывал о ВУЗе. Лена пришла домой и сказала матери, что едет учиться в Москву. Знаний ей хватит, так что она поступит и без отцовской протекции, проживет на стипендию, и ничего ей от них не нужно. А если вдруг родители попытаются ей помешать, то она сбежит из дома. Ольга Сергеевна не видела ничего плохого в таком выборе дочери, и вообще была рада тому, что она нашла профессию, к которой лежит душа. Но Иван Ефимович не разделил радости жены. Он был не против стремления дочери к учебе и даже выбранной профессии, но он был категорически против того, чтобы Лена ехала учиться в Москву. Там одному распутству можно научиться. И вообще, как это его маленькая девочка решила выпорхнуть из гнезда и жить своей жизнью? Чего это ради она вообще так быстро выросла? Не отпустит он ее от себя и точка. Как же он аж из Свердловской области за ней присмотрит? А вдруг с плохой компанией спутается? Там в этих общежитиях всякой швали хватает, одни тунеядцы и выпивохи. Еще забеременеет ненароком, она ведь девочка импульсивная, это ж стыд и срам, и пятно на всю семью. Нет, даже думать не о чем, он никуда ее не отпустит.

Был шумный скандал с проклятиями и битьем тарелок, Лена это любит. А утром дочь не проснулась в школу. Ольга Сергеевна уже и завтрак приготовила, а Лена все не выходила из комнаты, и тогда она пошла ее будить. Заходит в комнату, а Лена лежит на полу, вся бледная и в рвоте. Вызвала скорую помощь. Лену отвезли в больницу и промыли желудок, она выпила десять пачек анальгина, это было единственное лекарство, которое всегда было в доме. В тот день Ольга Сергеевна в первый и в последний раз в жизни не встала на сторону мужа, ослушалась, перечила, и даже повысила голос. Сказала, что разведется с ним к чертовой матери, если он позволит собственному ребенку умереть из-за гордости и глупого, необоснованного упрямства. Иван Ефимович курил трубку, он сидел в кресле у открытой форточки. Пока Ольга Сергеевна кричала на него и выплескивала то, что накопилось он не сдвинулся с места, сидел словно кот греющийся на солнышке, вокруг которого бегает и лает собака. Когда она закончила говорить он сидел молча несколько минут, потом встал с кресла, закрыл форточку и сказал одно единственное слово «хорошо», и вышел из комнаты.

Лена уехала в Москву, поступила и хорошо училась. Тот парень, который рассказывал о ВУЗе в школе, оказался сотрудником журнала «Небоскреб», в который нанимали молодых журналистов, выпустившихся именно из Лениного института. На воле, без отцовского надзора Лена расцвела и поняла, что жизнь гораздо больше, чем она себя раньше представляла. На третьем курсе Лена познакомилась с активистом из одной партии, и он словно открыл ей глаза. Никогда раньше Лена не задумывалась о политике, СССР лучшее в мире государство по всем фронтам, тут и думать не о чем. Но в конце восьмидесятых годов уверенность в нерушимости Советского Союза становилась все меньше. Лена как журналист должна была быть голосом народа, и ей хотелось рассказать массам, что все очень зыбко, но таким как она умело закрывали рот. Доучившись Лена поступила на работу в тот самый журнал. Репутация «Небоскреба» была сомнительной, и подвергалась всяческой критике. Фишкой журнала была правда, с высоты небоскреба виднее, и правду эту пытались донести людям всеми возможными способами. Главный редактор журнала был горячий приверженец правды и свободы выбора. Он всегда говорил, что люди должны знать как на самом деле обстоят дела, потому что только тогда они будут иметь чистые головы и только тогда будут иметь свои собственные мысли и взгляды на ситуацию, а не навязанную политиками. Лена была готова подписаться под каждым его словом, так как во всем была согласна с ним. Редко бывает когда мнения двух людей так сильно совпадают, но это была именно такая ситуация.

Парня, которого Лена впервые увидела в своей школе звали Виталик, он был военным корреспондентом, оператором видеосъемки. После года работы в журнале и сама Лена стала военным корреспондентом, и их поставили в пару. Виталик был на четырнадцать лет старше Лены, но их рвение к правде, к тому, чтобы осветить все события массам были одинаковы, они и свели их. Дабы избежать скандала с родителями Лена не говорила им о том, что теперь выезжает в горячие точки, она умолчала так же и о романе с мужчиной гораздо старше себя. Она знала что отец не смотрит новости, так как и без того знает всю ситуацию происходящую в стране.

В начале Балканских войн Лена с Виталиком несколько месяцев жили в Косово безвыездно. Они сняли много материала, и почти весь он был опубликован. Родители не смотрели новости, но их смотрели соседи. Увидеть Лену по телевизору в те времена было чем-то из ряда вон, они были просто обязаны обсудить это со всем микрорайоном и похвалить, вероятно, лопающихся от гордости родителей. И они похвалили, пришли вечером в гости с бутылкой дорогого коньяка. Иван Ефимович выпивал очень редко, по великому случаю, и от коньяка отказывался. Соседи удивлялись, как так, разве родная дочь в телевизоре это не великий случай? На лице Ольги Сергеевны возникло непонимание, и муж заметил это. Он аккуратно, но крепко сжал руку жены под столом, и та поняла, что надо подыграть. Иван Ефимович выпил рюмку коньяка стоя, потом закрыл бутылку, сунул ее в руку соседа и открыл входную дверь. Соседи поняли, что время их визита подошло к концу.

— Ваня, что случилось? Ты понял что произошло? Что с Леной? — с тревогой спрашивала моя хозяйка мужа, как только за соседями закрылась дверь.

— В горячу точку ее отправили, вызволять надо. Это все ты виновата, — добавил он после некоторого молчания.

— Да кто бы сомневался, Масяня! — говорила мне Ольга Сергеевна, вытирая полотенцем вымытую посуду, — в нашей семье всегда и во всем виновата я. Не знаю почему я всегда принимала это, наверное решила что в любой семье должен быть козел отпущения, и почему-то вызвалась им быть. Идиотка. Все равно никто не оценил, и даже спасибо не сказали.

Иван Ефимович два часа просидел на телефоне, выяснил, что забрать дочь оттуда не так-то просто, все границы закрыты даже для журналистов. Сам он на тот момент был уже полковником, имел хороших и влиятельных друзей. Он договорился о том, что дочь найдут и вывезут. Прошло почти два месяца, когда тишину в квартире вдруг разорвал телефонный звонок. Его здесь очень долго ждали. Теперь телевизор был включен всегда, и Ольга Сергеевна смотрела все выпуски новостей по всем каналам.

— Ну что, видела ее? — каждый день спрашивал Иван Ефимович жену по возвращении с работы, разуваясь в пороге.

Эта фраза теперь заменила им приветствие. Хозяйка лишь отрицательно мотала головой в ответ. Эти два месяца прошли как в бреду, в забытье. Не знать что с твоим ребенком возможно даже хуже, чем знать, что он умер. Хозяйка с этим так и не определилась. Каждый день звонила в «Небоскреб», там ей отвечали, что все хорошо, но она им не верила, думала, что они ей просто зубы заговаривают, чтобы не поднимала паники. Ленины родители даже подумать не могли о том, что она сама выбрала для себя такое направление работы, и что она по собственному желанию рвется именно в горячие точки.

Иван Ефимович поднял трубку и почти сразу упал в кресло.

— Оля! Жива! — только и крикнул он.

Ольга Сергеевна тихо опустилась на табурет в кухне, и сидела так, прижав к груди кухонное полотенце, которое на тот момент было в ее руках. Бесчисленное количество раз она повторяла про себя «спасибо», но и сама не понимала, кого именно она благодарит, потому что в бога она не верила. Спустя некоторое время в кухню вошел Иван Ефимович, он почувствовал запах горелого и хотел было сказать жене об этом. Ольга Сергеевна все так же сидела на табурете, прижав полотенце к груди. Он молча взял ложку и начал мешать пригорающую картошку, которую Ольга Сергеевна жарила к обеду. Потом поцеловал ее в лоб и сел рядом.

— Жива курва! — сказал он уже рассерженным голосом. И тут Ольга Сергеевна ожила.

— П-п-п-очему курва? Ч-ч-ч-то она на-а-а-творила? — хозяйка еще не пришла в себя, и не могла сообразить, почему муж обзывает Лену.

Он рассказал то, что ему сообщили по телефону. Один парень, разведчик, свой, нашел ее, а она оказывается там по собственному желанию, и уезжать не собирается, а когда соберется, то закрытые границы для нее проблемой не будут, потому как у нее особый допуск.

— Как она может так с нами? Со мной? Как может? — говорила Ольга Сергеевна сквозь слезы, — почему она только о себе всю жизнь думает?

— У нее просто детей нет, появятся, тогда она поймет.

— Не поняла она Мася ни черта. Видимо не каждой женщине дано быть матерью. Ты даже представить себе не можешь каково это. Я все эти два месяца почти не спала, боялась пропустить новость о ней, телефонный звонок, или хотя бы мельком увидеть ее по телевизору. Когда она была маленькая, да когда все они были маленькие, было так же. Когда отселяешь своего ребенка в другую комнату, потому что не может он всю жизнь спать с тобой в одной постели, то каждую ночь умираешь и спать не можешь. Я все лежала и прислушивалась, как она там, за стенкой. Лена ведь первая у меня, и с ней было тяжелее всего. Никто к этому не готовит, в роддоме учат как пеленать и мыть, кормить и прочую ерунду рассказывают, которой все учатся за две недели. Никто не говорит о том, что стать мамой, это заиметь три сердца, и каждое из них разрывается на мелкие кусочки, когда твой ребенок плачет. И вот я засну на секунду, и просыпаюсь от ее плача, Ваня спит мертвым сном. А я вскакиваю и бегу к ней в комнату, мне кажется, что ее там уже убили и на куски разрезали, а она просто проснулась ночью, потому что описалась, а вокруг темно. Или сон приснился плохой. И она ко мне прижмется так, будто я ее спасение от всего в этой жизни, и не могу я ее уже отпустить, так и засыпала с ней в кроватке. Отец потом ругал меня, сколько ссор из-за этого было. Я и сама понимала, что нельзя так, но ничего не могла с собой поделать. Так и тогда, Мася, засну на секунду, и мне уже снится, что она кричит, и зовет меня. Я по привычке вскакиваю, о том, что эта привычка остается на всю жизнь тоже никто не рассказывал. Забегаю в ее комнату, а там пусто. Я ложилась не ее кровать, иногда там и засыпала. Один раз Ваню утром нашла там, тогда и поняла, что он тоже умирает потихоньку от этого незнания.

Ольга Сергеевна сидела на диване, и разрешила мне забраться к ней. Она гладила мою голову, лежащую у нее на коленях, и продолжала рассказывать, а я слушал.

Иван Ефимович понимал, что Лена уже не маленькая, и распоряжаться ее жизнью он больше не может, но он должен был хотя бы попытаться «направить дочь на путь истинный». Несколько раз он разговаривал по телефону с «Небоскребом» и выяснил, что Лена скоро возвращается. Иван Ефимович собрал сумку и поехал в Москву.

Лена не ожидала по возвращении увидеть отца в своей квартире. У родителей были ключи, но они никогда раньше ими не пользовались. Иван Ефимович держал себя в руках, и не накинулся на дочь с порога. Он приготовил ужин, и даже купил бутылку коньяка. Лена знала зачем отец ни с того ни с сего вдруг приехал, потому что из журнала ей сообщили, что родители уже все телефоны оборвали. Она не подавала вида, и ждала пока отец сам начнет разговор. И он начал.

— Рассказывай, где была, что видела.

— Ты ведь и сам все знаешь, и приехал учить меня жизни.

— Как думаешь, у меня получится?

— Нет, и это ты тоже сам знаешь. Меня поражает твое упрямство.

— Не очень-то приятно смотреться в кривое зеркало, правда?

Лена даже не подозревала, как сильно она похожа на отца, своим упрямством, гордыней, своенравием, просто они были разного пола, а мужчине это все прощается, и в некоторой степени вполне нормально. Но Лена была женщиной, а им быть такими не полагается. Она даже не поняла, что имел в виду отец, говоря о кривых зеркалах.

— Ладно, что ты хочешь? Чтобы я уволилась из «Небоскреба»?

— Нет, я хочу чтобы ты не подвергала себя опасности, и сидела себе в теплом кабинете, а не шлялась по войнам и окопам.

— Я не могу, мне надо там быть. Ты не понимаешь, никогда не поймешь.

— Не пойму! — вдруг крикнул отец, и грохнул кулаком по столу, — не пойму! Поле боя не место для женщины, не место для моей дочери! Как ты этого не понимаешь?!

Повисла пауза. Лена не знала, как объяснить отцу, что она должна там быть. С того самого момента как она начала выезжать в горячие точки ей хотелось рассказать об этом родителям, ей хотелось чтобы они приняли это, поняли. В мыслях она часто пыталась подобрать правильные слова, такие, которые можно сказать, и все вдруг станет ясно. Но она и сама себе не могла объяснить, почему ее тянет туда.

— Папа, люди должны знать. Все совсем не так как нам пытаются представить, все гораздо запутаннее. Хотя бы попытайся меня понять.

— Я понимаю, что ты хочешь донести правду, — вдруг совершенно спокойным голосом ответил отец, — но ты не думала о том, что не всю правду нужно доносить людям? Политика сложная вещь, многоуровневая, к ней нельзя подходить вот так как ты — в лоб. Ты даже не представляешь какой силой обладает толпа, и поверь мне, ею нужно уметь грамотно управлять, иначе будет хаос.

— Оглядись вокруг, в стране и так хаос.

— А что ты можешь с этим сделать?

— Рассказать обо всем.

— И что, люди послушают тебя и задумаются?

— Да, это вполне может быть.

— Я тебе еще раз говорю — толпа это страшная сила, и страшна она тем, что не имеет организации и контроля, а сила ненаправленная в нужное русло разрушительна. У нас многие любят порассуждать о политике, сидя на кухне за стаканом водки. Видела таких? Валера, сосед с третьего этажа яркий представитель, я когда-то имел удовольствие с ним пообщаться в таких условиях. Представь, сидит он за кухонным столом в семейных трусах и майке, которую не снимал с себя недели две. На майке желтые пятна от горчицы, от самого воняет немытым телом и неизменным перегаром, ногти на ногах не стрижены пару месяцев точно. Холодильник пустой, жрать нечего, но водка есть всегда, и огурцы на закусь. И вот сидит он и разглагольствует о том, какое же плохое наше правительство, и горячо так разглагольствует! Его там не хватает, понимаешь? Он бы все проблемы разом решил, всего-то и надо сделать это и то. А они там сидят, жопы греют, деньги лопатами гребут, а ума не хватает. У него хватает. Только он на кухне водку жрет, а они деньги гребут. И вот у него все силой решается. Это знаешь, когда слов у человека не остается, дипломатии не хватает, то в ход идут кулаки. Толпа, Лена, это сила, которая все решает дракой, и итог ее война. Там ты не найдешь правды. Война это следствие, а не причина. Что ты хочешь освещать людям? Ход войны? Ее минусы и издержки? Как страдают люди, смерти? Ты это хочешь освещать?

— Да папа. Может быть тогда люди поймут, что война несет в себе только разрушение, и не решает проблем, а лишь создает новые. Хоть одна война в мире закончилась чем-то положительным? Я имею в виду политические войны, нового поколения, а не те, что раньше были между племенами.

— Нет. Об этом я тебе и говорю. Ты себе глотку сорвешь, крича «остановитесь люди, вы глупы», тебя все равно никто не услышит.

— Но ведь если все будут молчать, то ничего и не изменится. Чем больше нас будет кричать, тем громче мы будем звучать.

— Только не так много желающих покричать, правда ведь?

— Это не имеет значения, я буду делать то, что считаю нужным. Я в это верю.

Я в это верю. Это именно те слова, которые так долго искала Лена. Слова, которые можно сказать, и все вдруг станет ясно. Они еще долго разговаривали, но в глубине души отец понял Лену, не принял и не согласился с ней, но понял.

— А все равно ведь осталась виновата я, Масянь. Ваня мне до самой смерти говорил, что если бы я тогда не настояла на том, чтобы она учиться в Москву уехала, то ничего бы этого не было. Нашли бы ей мужика, выдали бы замуж, и все было бы хорошо, жили бы как все нормальные люди. Так нет, же, я встряла. Ваня просто не видит того, что сейчас вижу я. Не я виновата в том, что жизнь Лены так сложилась, сама она виновата, сама выбрала себе мужика. Не того выбрала. Не зря ведь говорят, что надо выбирать тех, кто любит тебя больше, чем ты сам, это как гарантия качества будущих отношений. Только Лена и здесь все сделала по своему, а виновата в итоге я.

Шли годы. Отношения Лены с Виталиком оставались прежними. Не сказать, что Лена очень хотела замуж, просто так положено, ей уже за тридцать, и неплохо было бы официально быть замужем, да и много лет они уже вместе. Виталик не отказывался, и всякий разговор на эту тему заканчивался положительно. Да, поженимся, обязательно, сейчас только материал сдадим. А там подходила новая работа, и новые командировки и задания. Они никогда этого не обсуждали, но каждый из них знал, что из очередной командировки они могут и не вернуться. Виталик не отказывался, и это Лену устраивало. Так и жили. Но на самом деле Виталик не любил Лену так, чтобы связать с ней жизнь навсегда, пойти в ЗАГС и узаконить свои отношения. Пока этого не случилось он чувствовал себя вольной птицей, знал, что никому он ничего не должен. А стоит только жениться, как долгов наберется столько, что не потянуть.

Был 2008 год, назревал серьезный конфликт в Северной Осетии, и Лену с Виталиком отправили туда. Виталик всегда хвалился тем, что он «родился в рубашке», за все годы его работы по горячим точкам и в непосредственных местах ведения боя его ни разу ни ранило, даже не споткнулся и не упал ни единого раза. Шли бои за Цхинвал, и тут Виталика покинула удача, он был серьезно ранен и контужен. Госпитали к тому моменту были уже переполнены, и местное население забирало некоторых людей и ухаживало за ними. Несмотря не то, что простое гражданское население сильно пострадало от обстрела реактивной артиллерии, они оставались людьми. Виталика забрала к себе Лейла. С ней они познакомились много лет назад в Чечне.

— Мне кажется, что про Лейлу я тебе не рассказывала, — сказала Ольга Сергеевна, потрепав меня за ухо, — ведь и ей нелегкая доля выпала.

А это и правда что-то новенькое! Иногда хозяйка рассказывает что-то новое, важное, интересное, но и вместе с тем страшное. Такие истории я всегда слушаю с особым вниманием, а она потом говорит, что зря она мне это рассказала, потому что после этих историй я становлюсь грустным.

— Только этого Масянечка не хватало, чтобы еще и ты грустил. Хватит и меня. Я же ведь козел отпущения, значит я и грустить должна, а все остальные радоваться.

И что за глупая женщина, думал я. Как же она не поймет, что говоря я, она говорит мы. Ведь мы с ней вместе, и незримой нитью связаны. Видимо эту нить видят только собаки.

Лейла была чеченкой и врачом. Тогда, во время войны в Чечне, она лечила знакомого Виталика, журналиста из другого издания. Звали его Кирилл. Между Кириллом и Лейлой вдруг вспыхнула необузданная любовь, и несмотря на то, что ее могли и убить за внебрачную связь, да еще и с русским христианином, Лейла поддалась своим чувствам. Три месяца Кирилл пролежал в чеченском госпитале, он обещал Лейле, что как только он поправится, так они сразу и поженятся, если ее братья не прирежут его среди ночи раньше. Из-за Кирилла Лейлу изгнали из семьи, но надежда на скорую свадьбу не давала повода для полного позора. И вот Кирилл пошел на поправку, выздоровел, и однажды ночью улетел с самолетом русских миротворцев, о чем договорился с ними еще неделю назад. Теперь Лейла была окончательно опозорена и считалась падшей женщиной. Жизнь ее превратилась в ад. Ее спасало лишь то, что у нее была профессия, которая могла ее прокормить.

Спустя несколько месяцев Лейла встретила в госпитале одного старого осетина, они с ним сдружились. Лейла рассказала своему новому другу Давиду о том, что с ней случилось. Давиду было восемьдесят два года, и у него была эмфизема легких. В Чечне он гостил у друга, хотел повидаться с самыми близкими друзьями и родными перед смертью. Давид был мудрым, он понимал, что нельзя перечеркивать жизнь человека из-за одной ошибки, да и сам он был молод, сам любил и ошибался. Только мужчине это прощается, а женщине, и уж тем более мусульманской — нет. Он очень полюбил Лейлу как человека. Он видел в ней чистоту и доброту, а еще ее медицинский талант. Давид предложил Лейле выйти за него замуж и уехать с ним в Осетию. Брак их будет фиктивным, чтобы смыть с нее позор, ну и чтобы квалифицированный врач присмотрел за стариком до его смерти. Лейла согласилась. Спустя три месяца Давид умер, он оставил Лейле дом и некоторые сбережения. Никто из детей Давида не оспаривал этого, так как все они были состоятельными людьми. С тех пор Лейла жила в поселке под Цхинвалом. Она принимала больных на дому, и у нее никогда не было недостатка в клиентах. В начале конфликта ее поселок первый попал под обстрел, и ее дом был заполнен ранеными. Сейчас среди них оказался и Виталик.

Лена не отходила от постели Виталика, и помогала за уходом других раненых. У Виталика было сильно повреждено правое колено, Лейла буквально собрала его по частям. Она спасла ему ногу, но чувствительность была очень низкая, кроме того, теперь он не мог обходиться и передвигаться без чужой помощи. Прогнозы были неутешительны, и теперь Виталик был инвалидом, он понимал, что его карьера как военного корреспондента была окончена, потому что для такой работы нужно иметь здоровые конечности. Лена тоже это понимала. Они не разговаривали о будущем, но становилось ясно, что и Лене придется забыть о командировках. Две недели она размышляла над ситуацией, она просто разрывалась. Именно то, что Виталик понимал ее, понимал смысл ее работы, эту потребность быть в горячих точках и связывало их. Но что теперь? Она ведь не сможет просто бросать его одного дома. Но и сидеть с ним, привязать себя к одному месту она тоже не представляла возможным.

Однажды Лена пошла к колодцу за водой, она набрала два ведра и села на разрушенную каменную ограду. Сейчас было временное затишье, и этой звенящей тишиной оно предвещало бурю. Лена была совершенно одна, даже птиц в небе не было и назойливых насекомых. Никого. Она очень явно ощутила витающую в воздухе смерть. Она царила здесь. Прикоснулась ко всему в округе, даже к камню, на котором Лена сидела. И в этот момент она вдруг очень ясно осознала всю бессмысленность своей жизни. Отец был совершенно прав, война — это следствие, а не причина. Война — это кулачная расправа тех, кому не хватило дипломатичности. Война — это бессмысленная гибель людей. Огромного количества людей. Но для политики это всего лишь цифры, убитых столько-то, раненых столько-то, пропавших без вести столько-то. Война — это черствый, окаменелый кусок хлеба, который не помнит теплого солнца, который грел колос с зерном, не помнит дождя, который питал корень. Одна смерть на войне, это всего лишь одно потерянное зерно из одного колоса. Это пыль, капля в море. Но ведь смерть одного единственного человека, это трагедия для его семьи, родителей, любимых и близких, друзей. Это трагедия и для самого человека, нет смерти глупее, чем случайной смерти на войне. Люди это всего лишь разменные монеты, шестеренки в гигантском механизме политики. Лена вспомнила деда, он был ветераном Великой Отечественной. Он пошел на войну в пятнадцать лет, и он вернулся домой. Пятнадцатилетний ребенок прошел всю войну, все годы службы он был сапером, и он остался невредимым. Он гнал немцев до самого Берлина. Он настоящий герой. Освободитель. Он никогда не рассказывал о войне, сколько Лена ни просила. Дед был весьма замкнутым человеком. Но в нем без каких-либо слов чувствовалось то мужество, которое присуще человеку, прошедшему через такое, та внутренняя сила, непоколебимость, патриотизм. Они воевали не за политику, и даже не за свои дома и семьи, они воевали за свою страну. Они знали, что если они не отвоюют свою землю, ту землю на которой родились и выросли, то им просто некуда будет возвращаться. Они боролись за свое, а у русского человека не так-то просто что-то отнять. Ветераны Великой Отечественной были героями… не то, что нынешнее племя, богатыри — не вы… Кто сейчас наши солдаты? Разменная монета? Шестеренки? Сильные мира сего меряются членами, а умирают простые солдаты и простой народ? Нет. Лена знает, как обстоят дела на мировой арене. Президенты такие же пешки, только другого уровня. Кто сталкивает их лбами? Кукловоды. Шайка тех, кто владеет нашим миром. Ради чего? Ради власти и денег. Так было всегда. Но раньше у человека было самодостоинство, сейчас ничего. Человек обнищал умом и стал походить на крысу. Раз так много страшного стало происходить в мире, то шайка кукловодов утрачивает контроль. А у тех, кому не хватило дипломатичности путь один — война. Лена вдруг подскочила с камня, схватила ведра и побежала домой. Она накинулась на Виталика с поцелуями, говорила, что бросит все это к чертям собачьим, что они будут жить тихой спокойной жизнью, и им будет хорошо на одном месте. Виталик лишь улыбался и кивал головой.

Прошел месяц, они могли возвращаться домой, но Виталик не спешил уезжать. Лена заметила в нем перемену, со стороны всегда видно, когда человек влюблен, и Лене казалось, что из-за всего происшедшего Виталик вновь воспылал чувствами к ней. Но она ошибалась. Он воспылал чувствами к Лейле, и чувства их были взаимными. Когда вопрос об отъезде уже встал ребром, Виталику пришлось рассказать о романе с Лейлой, что он остается здесь и женится на ней, что пару дней назад Лейла сообщила ему, что беременна. Никогда в своей жизни, и ни к одной женщине он не испытывал таких чувств. Рядом с Лейлой он был как дома. Впервые в жизни ему не хотелось куда-то бежать и что-то доказывать. Проблемы мира перестали быть и его проблемами. Он понял, как сильно он ждет этого ребенка, и что в клочья разорвет любого, кто приблизится к нему и Лейле с плохими намерениями. Он извинялся перед Леной, и действительно чувствовал себя виноватым, но какой в этом толк? В тот же день Лена уехала в Москву.

На работе Лена взяла отпуск без содержания, главный редактор не был против этого, и всячески пытался поддержать ее. Слухи разлетаются очень быстро, они опередили даже саму Лену, и войдя в редакцию журнала сразу по возвращении, она заметила сочувствующие взгляды. Да кто они вообще такие чтобы жалеть ее?! Даже хорошо, что так все обернулось, потому что теперь у нее на шее нет калеки, и она может распоряжаться своей жизнью как ей угодно. Когда злость прошла Лена впала в депрессию. Ей было бесконечно жаль упущенного времени, ведь полжизни прошли впустую. Ольга Сергеевна говорила ей, что ничто не бывает зря, и что все, что с нами происходит это уроки, это наш опыт. Нужно просто научиться не повторять прошлых ошибок.

— Самое тяжелое для матери, Мася, это видеть, как твой ребенок страдает. Беспомощность, это вырубленное топором сердце из груди. Я бы забрала всю ее боль, до последней капли, но никто не учит тому, как это сделать. Она ходила тихая и молчаливая, я просила, чтобы она поделилась со мной, но она только огрызалась. Не зря говорят, что не нужно обижаться на раненое животное, укусившее вас в ответ на помощь. Только те тишина и молчание были самыми громкими ее действиями, я никогда этого не забуду. Но ты вряд ли поймешь.

Конечно, куда ж мне понять вас, людей. Когда ты ходила такая же тихая после истории с Катюшей, и той тишиной звенело на весь дом, мне так же хотелось забрать всю твою боль. Только и собак тоже никто не учил этому. Так что мне очень даже знакомо чувство вырубленного топором сердца.

Спустя полтора месяца Лена вернулась на работу. Она решила, что ничего в ее жизни не изменится, и она будет продолжать выезжать в горячие точки. Ей дали в пару нового оператора, теперь им была девушка, звали ее Алена. В журнале она была новенькой. Они с Леной сдружились и стали близкими подругами. Их команде дали прозвище «две Елены». Был в «Небоскребе» и еще один новенький, статист Герман. Ему с первой же минуты понравилась Лена, но он боялся вот так сразу подкатывать к ней, так как знал историю с Виталиком. Гера был спокойным и усидчивым, и терпения ему было не занимать. С Леной они были полной противоположностью, и ему нравились такие женщины как она, боевые, пробивные, уверенные в себе, непробиваемые. То, что надо, решил он, когда впервые подсел в кафе для персонала к «двум Еленам» во время обеда, женюсь на ней, однозначно. Лена же даже не глядела в сторону Геры. Она вообще ни в чью сторону не глядела.

Несмотря на всю свою силу и уверенность в себе, где-то внутри Лены зародилось новое, чуждое ей чувство страха. Она вдруг начала бояться обмана и предательства. Казалось бы, боятся этого вполне нормальное чувство, и оно присуще каждому человеку. Но Лена каким-то чудом пережила обман Виталика, и почему-то была уверена, что больше она такого не переживет. Умрет от боли. Не выдержит этого разрывающего чувства внутри. Она не знала, как назвать это чувство, но знала с чем это можно сравнить. Когда-то давно она впервые увидела, как разрывается граната, обычная РГД. Она взорвалась в руке у солдата, который сидел метрах в десяти от Лены. Он не успел ее выбросить, или случайно выдернул чеку и не заметил (что вряд ли, гранаты случайно и сами собой взрываются только в американских фильмах) об этом уже никто не расскажет, почему граната взорвалась неясно. Возможно он сделал это намеренно, потому что рука с гранатой была прижата к его груди. Лена на всю жизнь запомнила этот момент. Это было в Чечне, шел бой. Она увидела этого на парня, и ей показалось знакомым его лицо, она смотрела на него и пыталась вспомнить. Потом парень улыбнулся ей и отпустил рычаг гранаты, через несколько секунд бахнул взрыв. Лену спасло то, что она сидела за укрытием из мешков с песком. Она помнит, как ее накрыло мешками, в ушах зазвенело, и показалось, что земля под ней шевелится, как при землетрясении. Она не чувствовала боли от раны, один из осколков попал ей в лицо и распорол щеку, шрам остался навсегда. Она помнит, как другой солдат вытащил ее из-под мешков и отвел в более спокойное место. Когда Лена глянула в сторону солдата с гранатой, то увидела только его голову в каске, туловища не было, одна рука валялась неподалеку, на лице парня сохранилась та улыбка, что предназначалась Лене. Отойдя метров пятнадцать от места взрыва Лена споткнулась обо что-то, это был ботинок того солдата, из него торчал обрубок ноги. Сейчас Лене казалось, что если ее еще раз вот так обманут, то ее сердце не выдержит и взорвется как граната, а оторванные части ее тела разлетятся на всю округу.

Лена пришла в себя, вернулась в свой обычный ритм жизни, была все так же общительна, весела и активна, но она больше вообще не глядела в сторону мужчин. Несмотря на отношения с Виталиком Лена вполне позволяла себе безобидный флирт, и особенно с солдатами на фронте, там не так много женщин, тем более тех, кто приехал туда на неделю-другую, кто еще не устал от войны, и на чьем лице война еще не оставила свою неизгладимую печать. Сейчас Лена воспринимала любого мужчину как врага, и инстинктивно ощетинивалась при любой попытке сократить с ней дистанцию. Гера видел все это и выжидал. Он ждал долго — год, но все же дождался, правда результатом он рад был недолго.

— Я во всем виновата, Мася, во всех ее бедах, но этого она мне наверное никогда не простит. Ведь это я настояла на том, чтобы она родила Веронику, она хотела сделать аборт. Я приводила разные доводы, расписывала счастье материнства со всех сторон, говорила и о ее возрасте, ведь тридцать восемь лет ей уже было. Но потом сыграла грязно, надавила туда, куда давить нельзя, сказала, что она так и умрет в одиночестве. Само это слово было для нее чем-то страшным, она даже в лице менялась, когда слышала его. Но здесь я согласна взять вину на себя Масянечка, потому что нельзя рожать детей от одиночества. По каким угодно другим причинам, но только не от одиночества.

Мы с Ольгой Сергеевной гуляли, сейчас, рассказывая мне по двадцатому кругу эту историю, она сидела на лавке возле Сашиного дома и смотрела в его окна. Только окна уже год как были не его. Он продал свою трехкомнатную квартиру и купил себе комнату в общаге где-то под Троицком. Он продолжал пить. Мы ходили сюда по привычке, и хозяйка так же по привычке смотрела в его окна. Я не раз пытался увести ее отсюда, брал зубами за рукав и тянул прочь. Она гладила меня по голове и плакала, но не могла уйти, не могла отпустить это.

Весь тот год, что Гера ждал, он оказывал Лене всяческие знаки внимания, ненавязчивые, он не шел в наступление, но своего отношения к Лене не скрывал. Лена этого в упор не видела, ей казалось, что Гера просто галантный и хорошо воспитанный парень, вымирающий вид, не более того. А потом Алена раскрыла ей глаза.

«Две Елены» были в Палестине, снимали репортаж про ХАМАС. Они пробыли там три дня, было тихо, и они даже ездили в Израиль искупаться в море, Алена знала место недалеко от Тель-Авива, пустынная полоска пляжа в полтора километра в такой же пустынной местности. К тому же ехать всего километров тридцать. Купаться приходилось в одежде, но и это на тот момент было великим счастьем и отдыхом, со Второй Чеченской войной работы прибавилось. Было жарко, они лежали в воде у самого берега, Алена расписывала в красках последний свой мимолетный роман. Характеры у обеих Елен были схожи, но выросшие в разных условиях они отличались взглядами на мир и многие вещи. Алена была натуральной блондинкой с глазами цвета хмурой тучи, именно так их описывала мама Алены. Несмотря на хмурость, цвет был очень ярким, серо-синим. Нос и щеки были усыпаны мелкими, яркими веснушками. Длинные каштановые ресницы дополняли ее образ истинно русской девушки, невесты богатыря. Мужчины вокруг Алены складывались в штабеля от одного только томного взора. У нее было такое количество любовников, что она не помнила всех их имен. У Лены же, напротив, в жизни был только один мужчина — Виталик.

— Слушай, ну неужели ты себя вот так заживо похоронишь? — спросила Алена напарницу.

— Не знаю. А что, я должна теперь на каждого кидаться?

— Ну так ты вообще ни на кого не кидаешься. Неужели тебе даже не хочется?

— Не хочется чего, секса?

— Ну да. Как так можно, год в одиночестве? Я бы не смогла, точно с обрыва бы кинулась.

— Я даже не могу представить себя с другим. Не могу представить, что чужой мужик будет ко мне прикасаться, целовать, трогать в разных местах, — Лена невольно передернула плечами, — это же как-то…

— Как?

— Неправильно, что ли.

— А так как он поступил значит правильно?

— Может быть и правильно. Он не любил меня так как я его, я не была его жизнь, а Лейла стала. Так почему он должен был привязать себя ко мне? Почему мы оба не были бы в полной мере счастливы из-за какого-то долга? Так хотя бы он счастлив. А я может быть когда-нибудь встречу свою вторую половинку, понимаешь? А так возможно и я свое счастье упустила бы, будучи с ним.

— Вот это ты загнула мать. По-моему это пустая философия, — Алена повернулась и уставилась на подругу, — ты что хочешь сказать что вся эта ситуация тебя не бесит?

— Бесит! Так бесит, что я бы рожи им обоим поразбивала бы! Но когда я бешусь, то у меня сердце начинает болеть, так что я выдыхаю и философствую. Если бы он не обманывал меня, если бы сразу обо всем сказал… мне конечно было бы больно, но он хотя бы не был в моих глазах конченым трусом. Ну вот, опять сердце начало колоть.

— Мужика тебе надо, тогда вся эта херня с больным сердце пройдет как бабки отшепчут.

— Нет. Все те, кто несерьезно настроен мудаки паршивые, посмотри на всю свою честную рать, одни придурки ведь, иначе ты бы давно уже замуж вышла.

— Да не хочу я замуж, и что вы все меня так не любите? Замуж надо, замуж, замуж, — Алена закатила глаза, — не хочу и не пойду.

— Почему?

— А зачем? Чтобы мне рассказывали, что и кому я должна? Не хочу. Детей надо рожать, а я не хочу детей, и вообще, я не хочу никакой ответственности. Я разгильдяйка по жизни, зачем мне вот это все? Мне сорок лет, к чему сейчас остепеняться? Напротив, я доживу свои молодые годы в свое удовольствие, а там гори оно все синим пламенем. К тому же, с нашей работой неизвестно когда подохнешь, может завтра. Не хочу я свою жизнь разменивать на то, что мне не нужно, и что якобы положено. У меня все лучше всех, и ни на что я свою свободу не променяю.

— Нда, мы с тобой совсем разные.

— Нет, мы с тобой очень даже похожи, только у тебя воспитание другое.

— В этом ты совершенно права, у моего отца не забалуешь, все вымуштрованные были, как солдаты на плацу.

Они замолчали и просто лежали в теплой воде. Лена тогда думала об Алениной свободе, эта свобода в голове, физически никаких преград нет. Ведь попробовать она может, а не понравится, так больше она и не будет.

— Где мужика взять нормального, не мудака? — спросила она подругу.

— А ты бы глаза разула, и оглянулась вокруг, глядишь, пару-тройку точно заметила бы.

— Например? — удивленно спросила Лена, она ведь и не подозревала, что на нее кто-то может глаз положить.

— Например Гера. Весь год слюни до колен по тебе пускает, а ты его в упор не видишь. Рекомендую присмотреться, вот он как раз не мудак, за таких как он выходят замуж.

Все с Герой было хорошо, еще не стар, они с Леной одногодки, симпатичен и подтянут, хорошо воспитан, ответственный, и с собственной квартирой. Забирай хоть сейчас. Но был у него один минус — излишняя мягкость. «Он мямля, будешь из него веревки вить. А еще не будет лезть со своим „мужским“ мнением, которого никто не спрашивал. Все будет так, как ты скажешь, бери, не думай» говорила Алена напарнице. Потом Лене вспомнились слова матери о том, что нужно выбирать того мужчину, который любит тебя сильнее чем ты его.

Вечером того дня они возвращались в Палестину, на КПП границы их машину, как и все прочие, остановили, и при осмотре обнаружили бомбу примотанную к днищу кузова. С «двумя Еленами» был водитель палестинец, пока выясняли, как такое могло случиться прошло много времени. В итоге установили, что бомба просто не сдетонировала, на ней был датчик с временем, которое вышло еще два часа назад. Лена уже тысячу раз была в горячих точках, в местах ведения боя, видела такое, что не каждый сможет забыть. Она постоянно подвергала свою жизнь непосредственной опасности, но еще никогда она не сидела на бомбе в прямом смысле этого слова. Это чудо, что бомба не сдетонировала. Лене очень хотелось верить в то, что это было самое настоящее чудо. Хотя она знала, что эти кустарные бомбы ненадежны, особенно здесь, на Ближнем Востоке, они могут не взорваться, а могут взорваться раньше положенного, в них может просто что-то заклинить и так далее. Такое часто случается, просто об этом не все знают. Лена знала, потому что война была частью ее жизни, и любой военный человек знает о таких вещах. Но сейчас Лене было очень страшно, возможно за всю ее жизнь это был самый страшный момент. Это и подтолкнуло ее к тому, чтобы что-то менять в своей жизни.

Когда они уже вернулись в Москву Лена присмотрелась к Гере повнимательнее, и заметила, что тот действительно только и ждет знака. И Лена ему этот знак подала. Они ходили по ресторанам, кино и театрам, Лене было с ним весело и даже интересно, он и правда ей понравился. Лену подкупила эта собачья преданность в глазах Геры, то, что ради нее он был готов на что угодно. И да, Алена была права, Гера и слова против не говорил, и Лена была за старшую. И вот спустя два месяца Лена держала в руке положительный тест на беременность, и не знала, что с ним делать.

— И почему тогда так сложились обстоятельства? — спросила меня Ольга Сергеевна, и как будто ожидала, что я возьму и отвечу ей человеческим языком. Мы гладили белье. Хозяйка гладила, а я придерживал лапой шнур от утюга, потому что он был длинным и постоянно запутывался. — Почему, Мася? Ведь если бы тогда Алена не попала в больницу и не осталась бы в Кувейте, то я бы даже не узнала о ее беременности. И внучки у меня тоже не было бы. Единственной.

Я не знаю почему. Когда-то Гера говорил о том, что все события между собой связаны, и все наши действия к чему-то ведут, и имеют свои последствия, даже если мы о них и не знаем. Тогда я еще был совсем маленький и жил с ними. Вообще Гера мне нравится, всегда нравился, он больше думает, чем делает, а если уж делает, он уверен в этих действиях. Он хоть и тихий и спокойный, но всегда найдет решение из любой ситуации. Лена по глупости думает, что она главная в их недосемье, но она ошибается, там главный Гера, просто он позволяет Лене так думать.

Алена была единственной близкой подругой Лены, ни с кем больше она не могла обсудить такую важную вещь как незапланированная беременность. Но случайно рядом оказалась мать. Ольга Сергеевна уже давно переехала жить в Москву, после смерти Ивана Ефимовича они с ее младшей дочерью остались вдвоем, и было решено переезжать, чтобы быть ближе к Лене и Саше.

В тот день Ольга Сергеевна наварила холодца, и пошла к Лене в гости. Наверное это холодец виноват во все их бедах, умел бы я разговаривать, то сказал бы хозяйке, чтобы она больше вообще никогда его не варила. И вот приехала она к Лене в гости, а та бледная, и выглядит плохо, а от вида холодца ее вообще вырвало. Какие бы прошлые обиды у Лены ни были на родителей, она всегда знала, что Ольга Сергеевна все сделает для своих детей, она знала, что ей можно все рассказать, и она рассказала.

— Мама, что мне делать? Только пожалуйста, посмотри на всю ситуацию в целом, и не говори мне что обязательно нужно рожать и выходить замуж.

— Хорошо. Тогда скажи мне чего ты сама хочешь? Ведь если ты еще не приняла решение, то есть сомнения, есть свои «за» и «против».

— Да, есть одно «за» — может быть это единственный шанс, и у меня уже никогда не будет детей, если я сейчас сделаю аборт. Но дело в том, что я не хочу детей.

— Почему? — спросила Ольга Сергеевна дочь, и очень нежно посмотрела на нее. Этот взгляд растопил в Лене барьеры, и она высказалась обо все, что было у нее на душе.

— Потому что тогда моя собственная жизнь закончится, это поставит крест на моей работе, потому что я больше не смогу выезжать в горячие точки. А я хочу в них ездить, это часть моей жизни. Гера, он не понимает этого, вот Виталик понимал, потому с ним и было так хорошо, — Лена замолчала и вдруг расплакалась. — Мама, ну почему я должна кому-то доказывать, что для меня это важно? Почему я должна доказывать, что это моя работа? Да она неспокойная, но она меня выбрала, не я ее, а она меня, понимаешь? Почему фотограф не доказывает, что если отнять у него фотоаппарат, то он зачахнет без него? А я должна доказывать.

— А Гера что говорит по этому поводу? Ведь всегда можно найти выход, может он остался бы с ребенком.

— Я ему еще не сказала.

— Я тогда говорила это, и знала что я чушь несу. Ни одна мать не бросит своего ребенка на мужа, чтобы лезть в пекло. Только я не знала, что Лена не такая как все.

Я лизнул хозяйке руку, так я показываю, что я ей сочувствую, переживаю вместе с ней. И я уверен, что она знает значение этого жеста.

Разговор был долгим и тяжелым, Лена разоткровенничалась с матерью и выдала ей все как на духу. Как ни старинно Ольга Сергеевна понимала дочь, понимала, как важна для нее работа. Да и не работа это для Лены, а неотъемлемая часть ее жизни. Но разговор этот не привел ее к какому-то решению. Лена видела в ребенке помеху, но все же было в этом что-то чисто женское, ей не хотелось убивать малыша. Раздумья продолжались месяц. А потом Ольга Сергеевна сказала ту роковую фразу о том, что если Лена не родит этого ребенка, то так и умрет в одиночестве.

И вот Лена решила сходить к врачу и проконсультироваться. В очереди она подслушала разговор двух девиц примерно ее возраста. Одна из них говорила о том, что аборты это ужасно, и вообще их надо запретить. Что ребеночка нужно рожать, если нет мужика, то для себя. Вот она для себя рожает. Ей почти сорок, мужики все козлы поголовно, так что замуж она не собирается, но ребеночка родить надо. Ведь кто она такая сама по себе? старая дева, никому ненужная. И не в кого ей вложить всю свою неизрасходованную любовь. И не нужен им папа, будут вдвоем все делать, она сама малыша всему в жизни научит, и будут они до конца своих дней вместе, вот и будет у нее тот, кто стакан воды перед смертью подаст. И решила Лена в тот момент, что и она для себя родит. Гера ей не нужен, она его совсем не любит, просто первое время ей было приятно его внимание, и то, что он в лепешку перед ней расшибался. Как же теперь Гере обо всем этом сказать? Ничего, он мужик, переживет.

Гера не пережил. Он тихой сапой пробивал себе путь. Съездил к моей хозяйке, поговорил, сказал, что хочет быть с Леной, готов сколько потребуется добиваться ее любви, и ребенка ни на секунду не бросит, и что вообще до обморока счастлив тому, что так случилось. Ольге Сергеевне Гера сразу понравился, да он всем нравится, потому что хороший мужик, хоть и мямля.

Ольга Сергеевна уже пожалев о своих словах пыталась объяснить дочери, что не нужно рожать детей от одиночества. Что ребенок это не игрушка, и не для развлечения заводят детей, не потому что ты никому не нужна, и в первую очередь самой себе не нужна. Таким женщинам кажется, что ребенок будет любить их просто так, просто потому что она его родила, и сильно разочаровываются, когда понимают, что это не так. Лена мать не слушала, она решила сделать по-своему, ей казалось, что она сама родит себе счастье. Тогда Хозяйка попыталась вступиться за Геру, мол, его зачем лишать отцовства? Ведь он не отказывается, а напротив, очень рад, и всеми силами рвется участвовать. Лена подумала, что это действительно на руку. Во-первых, зачем ей жить на съемной квартире с ребенком? Во-вторых, Гера действительно может помогать ей с уходом за малышом, чего самой горбатиться? И в-третьих, он ведь и правда любит ее до безумия, и ноги ей целовать готов, а это приятно. Было решено, что она переедет к Гере, но жениться они не будут, чтобы оставить себе свободу и место для маневра.

В августе 2010 года родилась Вероника. Почти всю беременность Лена пролежала в больнице на сохранении, так как был велик риск выкидыша. Пролежав там два месяца Лена уже пожалела что решила родить. К концу беременности она уже ненавидела малыша, Геру и мою хозяйку. Ну и весь мир заодно, но их в первую очередь. У Лены были тяжелые роды, и после них она еще три недели пролежала в больнице. За это время Гера научился обращаться с малышкой, Ольга Сергеевна помогала, она переехала к ним на первое время. Смотрела она на Геру, и поражалась, никогда раньше она не видела, чтобы мужик вот так пекся о своем малыше. Он вскакивал ночью, как только Вероника издаст хоть малейший звук. Делал смесь, грел, сам пробовал, бутылочки кипятил, подгузники менял, купал, гулял, он делал совершенно все. Ольга Сергеевна была там лишь в качестве домработницы. Иногда она брала на руки внучку, и Гера тут же оказывался рядом, и проверял, правильно ли она взяла ее, а так ли держит, Вероника ведь любит смотреть вперед себя, а потому нужно ее лицом поворачивать к миру, а не к себе. Однажды Ольга Сергеевна прикрикнула на него, сказала, что это и ее внучка тоже, и она вполне себе знает, как обращаться с младенцами, и напомнила о том, что она троих вырастила, и никто из них не больной и не кривой. Гера притих, и больше не делал ей замечаний, но все равно взглядом контролировал все что хозяйка делала.

— Мне Мася иной раз так хотелось треснуть его по загривку! Ты себе не представляешь. Но лучшего отца для Вероники я и представить не могу.

Когда Лену наконец выписали из больницы и она вернулась домой, Гера ходил тихий и настороженный. Но когда в первую же ночь Лена не проснулась на плач, он понял, что все хорошо, и никто у него не отнимет его маленькую девочку.

Лена еще месяц была на больничном, и пыталась принимать участие в жизни дочери. Но Гера следил за ней коршуном, и все время вырывал Веронику из рук матери. Ты не так делаешь, дай мне. Смесь горячая! ты что не попробовала? она же себе ротик обожжет, дай сюда! Надень ей шапочку, на улице уже холодно. Ты вообще не умеешь обращаться с детьми! Лена обижалась и уходила в другую комнату. У нее не было молока, и поэтому Вероника вполне могла обходиться и без нее, и Лена чувствовала себя лишней. Ведь она родила ее для себя, а Гера отнимает у нее дочь! Она должна забрать ее и уехать, иначе он им житья не даст. Когда она сообщила об этом Гере, у того случился инсульт. Сразу вызвали скорую, и ему успели оказать должную помощь. Все было хорошо для данной ситуации, и Гера шел на поправку. Теперь он три недели пролежал в больнице, и они с Леной поменялись местами. Тогда-то Лена и поняла, как тяжело круглосуточно делать все то, что раньше делал Гера. Но и вместе с тем пришло еще кое-то, нечто чисто материнское, что продлилось недолго, но все же было.

Однажды Лена осталась одна, Ольга Сергеевна поехала к себе домой полить цветы. Вероника плакала и капризничала, вероятно у нее болел животик, и Лена никак не могла ее успокоить. Она уже все перепробовала, но Вероника не переставала плакать. Лена носила ее на руках и пыталась убаюкать. Она ходила по гостиной по кругу, и в один момент, когда она подошла к окну и сделала поворот, малышка перестала плакать. Лена вспомнила, что Вероника любит смотреть в окно, и сейчас она оказалась лицом к нему. Лена застыла у окна, прижавшись к батарее. Недавно дали отопление, и в квартире было тепло и комфортно. Она стояла так минут пять, потом почувствовала, как Вероника сильнее прижала головку к ее плечу. Лена повернула свою голову и поцеловала макушку дочери. От нее пахло чем-то чудесным. Удивительно, и как раньше она не чувствовала этого аромата? Это не запах молока, ведь она не кормит ее грудью, это что-то другое, удивительное, и такое родное. Лена поглаживала дочь по спинке, и тогда она поджала под себя ручки и ножки, принимая позу эмбриона. В этой позе она пробыла в ее животе долгие месяцы, и сейчас будто снова хотела оказаться там. В тепле и быть неразлучной с мамой. Быть защищенной. В тот момент Лена почувствовала, как в ее груди что-то расцветает, как будто сердце открывает ворота, и впускает туда это крошечное создание.

С того момента Лена всегда знала, что нужно дочери. Знала, что сейчас она плачет, потому что ей нужно сменить подгузник, а сейчас, потому что она хочет спать, болит животик, хочет кушать. Но в один прекрасный момент Гера вернулся домой. За три недели Лена устала одна, хотя ей и помогала моя хозяйка. В первую же ночь Гера подскочил к дочери, а Лена продолжила спать. Так постепенно Вероника снова привыкла к отцу, и не могла заснуть на руках у матери. Гера вырывал ее и укачивал, ведь только он знает, как правильно нужно укачивать его дочь, и у него на руках она тут же замолкала. Лена снова чувствовала себя лишней. Тогда она решила вернуться на работу, а декретный отпуск взял Гера.

Началась Арабская революция, и Лена очертя голову помчалась туда. Когда их с Аленой чуть не затоптали во время митинга в Тунисе, она поняла, как соскучилась по всему этому.

— Ты можешь считать меня полной идиоткой, но здесь я снова могу дышать свободно, — сказала она Алене.

— Вот поэтому я и не хочу замуж. И ты не идиотка, не всем дано быть матерью семейства, так что не нужно винить себя в том, что здесь тебе лучше, чем там.

И Лена перестала винить. Сейчас работы было завались, и они безвылазно торчали в Северной Африке, потом на Ближнем Востоке. Домой Лена приезжала на неделю-другую, не больше. Каждый раз она замечала как Вероника подросла. И также замечала, как дочь отдаляется от нее. Однажды Лена вернулась домой когда Геры не было, была Ольга Сергеевна, и Вероника расплакалась, когда Лена взяла ее на руки. Она была для нее чужой тетей. У Лены были смешанные чувства, и горечь и злость, и вина, но больше всего была обида, обида на дочь за то, что она ее не любит и боится, не чувствует родства.

— Мама, что с ней не так? Ведь это я ее родила! — говорила Лена сквозь слезы, — почему она меня боится?

— Потому что ты для нее чужая, — отрезала Ольга Сергеевна, — дома надо быть со своей семьей, а не шляться неизвестно где. Так ты и для Геры скоро станешь чужой.

Лена рыдала в три ручья и уже ничего не говорила. Они просто не понимают, а она устала что-то доказывать. Спустя какое-то время Ольге Сергеевне стало стыдно за свои слова, нет, не стыдно, ведь она была права, но ей стало жаль свою дочь. В конце концов, какая разница кто прав, если эта правота не приносит тебе удовлетворения. Она пошла на кухню и сварила кофе, Лена его очень любила, и никто не умел так варить кофе, как ее мать.

— Она вырастет, и может все наладится, — говорила хозяйка, протягивая Лене чашку.

— Нет. Вы все настроите ее против меня.

— Я никогда так не поступлю.

— Ну может ты одна и не поступишь. А Гера точно будет ей в уши ссать.

Лена молча выпила кофе, и поставила чашку на подоконник в кухне.

— Это ты виновата, — сказала она матери с укором, — ты сказала, что Гера может оставаться с ребенком, а я могу продолжить свою работу. Только о том, что я стану чужой для собственной дочери ты не говорила!

Лена взяла сумку, которую еще не успела разобрать, и вышла из квартиры.

— Два месяца она не появлялась Мася. И снова я не могла спать, как тогда, когда мы только узнали от соседей чем она занимается. Я чувствовала, что в ней что-то надломилось, и знала, что это не просто очередной ее бунт. Что-то внутри нее умерло. Наверное это внутри нее умерла мать. Я так боялась, что она натворит делов, нельзя с горячей головой такую опасную работу иметь как она. Ту чашку из-под кофе я так и оставила стоять на подоконнике немытую, мне казалось, что если я помою ее или уберу, то Лена больше никогда не вернется. И чашка стояла два месяца на том месте, где она ее оставила. Гера подшучивал надо мной, говорил что я уже немного того.

Теперь я понимаю, почему ты не моешь чашку, из которой пьет Лена, когда она приходит в гости. Это тоже случается раз в два месяца, а то и реже.

3

Чудесная женщина

У Вероники близился день рождения, ей должно было исполниться четыре года. Она была веселой и шебутной девчушкой, умной, но очень уж разбалованной. Гера ни в чем не отказывал дочери, Ольга Сергеевна тоже баловала внучку как могла, ведь матери у нее как бы и не было. Частое отсутствие Лены дома было основной причиной поведения окружающих, Вероника для всех была чуть ли не сиротой. Но это было далеко не так. Вероника была еще маленькой, но уже смекалистой и хитрой.

И вот на детской площадке однажды появился мальчик со щенком, которого ему недавно подарили родители. Гордости и счастью малька не было предела, и все вокруг хотели потрогать его щенка, поиграть с ним. Но мальчик щенка почти никому не давал, видимо так он чувствовал себя королем детской площадки, и выменивал игрушки на разрешение погладить собаку. С Вероникой этот мальчик не дружил никак, и у нее не было даже шанса прикоснуться к щенку. Именно поэтому новой идеей фикс для Вероники стал собственный щенок. Она приставала к отцу с мольбами, и Гера даже некоторое время держал оборону. Ну куда ему еще и собаку? Он и так один и с дочерью, и по хозяйству, Ольгу Сергеевну неудобно напрягать, и он давно отказался от ее помощи. А собака это не игрушка, это живое существо, с ней как с ребенком, надо растить, воспитывать, кормить, лечить. А еще гулять, и в дождь, и в снег, и каждый божий день в пять утра вставать. А еще никуда нельзя будет уехать, и будет он привязан к дому. Пока щенок будет маленький он погрызет дома все, до чего дотянутся зубы, обгадит ковры, и в доме всегда будет пахнуть псиной. Гера очень любил животных, и особенно собак, но он понимал, что это очень большая ответственность, и не готов был брать ее на себя. Но и Вероника так просто не сдавалась. Ей достался характер матери, и из мягкотелого Геры она вила веревки. Вероника приставала и к моей хозяйке, зная, что и ее можно пронять мольбами и слезами. Лене же она об этом и словом не обмолвилась. В один прекрасный момент Гера с Ольгой Сергеевной все же дали слабину и решили согласиться. Щенка было решено подарить Веронике на день рождения, и Ольга Сергеевна поехала его покупать.

Я помню, как впервые увидел ее. Глупая женщина, она думает, что это она меня выбрала, но это совершенно не так. Это я выбрал ее, будто знал, что именно с ней я проживу свою жизнь.

Нас было двое, я и мой брат. Мы были похожи как две капли воды, два совершенно одинаковых щенка. Нам было по полтора месяца, и в тот день нас продавали на выставке. Мамы с нами не было, и мы жались друг к другу сидя в пластиковом ящике, так нам было не очень страшно, ведь вокруг было столько людей. Все они ходили мимо нас, кто-то хватал одного из нас своими ручищами и трепал за уши. Почему-то люди считают, что щенкам должно это нравиться, но они не думают о том, что если поместить их детей в такие же условия, то будет такой крик и вой от малышей, что оглохнуть можно. Почему никто не думает о том, что щенки это такие же дети, просто не человеческие дети, а собачьи?

На выставке мы были уже третий день, никто не хотел нас покупать, все говорили что дорого. На что наш хозяин-продавец говорил, что мы большие и сильные, сыновья чемпионки, и показывал людям фотографии нашей мамы в медалях. Я уже немного привык к этой обстановке толпы и базара, и даже начал понемногу различать запахи. С самого момента своего рождения я чувствовал всего несколько запахов, это запах мамы, молока, брата, хозяина и хозяйки, и еще запах их квартиры. Все это было привычным для меня. Но позавчера утром нас с братом посадили в переноску и вынесли на улицу, посадили в машину и куда-то везли, а потом мы очутились здесь. Как только нас вынули из переноски, я сразу же одурел от всех этих запахов. Здесь было нереально большое количество других собак и их хозяев, и все они пахли по-разному. И еще все те люди, которые хватали и трогали нас, все они тоже пахли по-разному. Это был какой-то парфюмерный ад.

И вот сижу я на третий день в своей пластиковой коробке, уже не такой пришибленный всеми этими ароматами и толпой. Вижу, подходит очередная женщина, она так по-доброму улыбается продавцу, а тот пытается ей расписать в красках все медали нашей мамы. Женщину, как и всех прочих, смущает цена, но она останавливается возле коробки просто посмотреть на нас. В тот момент я почуял ее запах, от нее пахло ванилином. Тогда я еще не знал что это такое, но запах этот приманил меня, и я поковылял к краю коробки. На моем пути стоял брат, я отпихнул его и продолжил пробираться к этому чудесному аромату.

— Господи, какие крошечки, — сказала женщина с сияющей улыбкой, — а можно я его поглажу?

Она была первой за три дня, кто спросил разрешения, а не кинулся сразу беспардонно хватать нас.

— Погладьте, можете и на руках подержать, если хотите, — ответил продавец.

Женщина опустила руку в коробку, и я влип в нее своим мокрым носом. Как же хорошо от нее пахло, этот запах чем-то напоминал мне запах нашей мамы. Она аккуратно трепала меня за ухо, и говорила что-то, тембр ее голоса был таким успокаивающим, что мне захотелось, чтобы она взяла меня на руки. От всех остальных, кто хватал меня, я пытался увернуться, хоть и безуспешно, но пытался, а к ней мне хотелось, мне казалось, что она очень теплая. Я встал на задние лапы и потянулся вверх по ее ладони.

— Ты хочешь ко мне на руки, малыш? Ну пошли, твой хозяин разрешил.

Она поставила на пол свою сумку, и аккуратно взяв меня обеими руками, достала из коробки. Потом прижала к своей груди, как что-то очень ценное и хрупкое. На ней было легкое открытое платье, и еще у нее большая и пышная грудь, и я улегся на ней как на перине. Еще ни от одного человека я не чувствовал того, что исходило из ее сердца. Позже я узнал, что это Любовь. Безусловная. Что-то подобное исходило и от нашей мамы, когда она вылизывала нас с братом. Мне было так хорошо с этой чудесной женщиной, я даже представить не мог, что она положит меня на место. В эту холодную и бездушную коробку. Но она положила. Тогда я выл и скулил так, как будто меня бросили с обрыва. Женщина взяла свою сумку и медленно отошла от нас. Мне кажется, что тогда настоящие слезы катились из моих глаз. Хозяин кричал на меня, и хотел, чтобы я замолчал. Он тоже не знает, что дети все одинаковы, неважно собачьи они или человеческие. Я не замолкал, и тогда он начал бить меня. Мне было все равно, и я не переставал выть, эта чудесная женщина, от которой пахнет ванилином и немного моей мамой бросила меня, что может быть хуже?

— Пожалуйста, не бейте его, — услышал я сквозь собственный вой голос чудесной женщины, — я куплю его, только не бейте.

Моя спасительница. Я буду верен тебе до конца своих дней. Тогда я еще не знал, что меня отдадут на растерзание избалованному ребенку, но мы уже ехали в метро на день рождения Вероники. В метро было страшно, все вокруг тряслось и качалось, но чудесная женщина прижимала меня к своей груди-перине, и мне становилось спокойнее.

А потом меня вдруг подарили. В первую же минуту, как Вероника взяла меня на руки, я описал ее, из-за чего и поднялся первый скандал. Лена кричала на Геру и Ольгу Сергеевну (тогда я и узнал, как ее зовут) что они две мямли, разбаловали Веронику. Что они под дулом пистолета не должны были идти у нее на поводу. Что теперь эта псина (то есть я) изгадит весь дом, и так далее и тому подобное по списку. Я испугался крика этой грозной женщины и спрятался под стол, он был накрыт скатертью, свисающей почти до самого пола, и там я был как в форте. Через минуту ко мне под стол залезла Вероника. Она была очень грустной, и в глазах ее стояли слезы. Тогда я подошел к ней, и начал лизать ее щеку. В тот момент я понял, что и эта девочка одинока во всем этом красивом доме, с кучей игрушек, одежек, и всего, что только можно пожелать. Она также испугалась эту грозную женщину, свою маму. Но ведь так не должно быть, мама должна быть защитой, а не угрозой. Мне было жаль Веронику, несмотря на то, что она была ребенком, и часто делала мне больно. Она никогда не воспринимала меня как живое существо, я был для нее игрушкой, и она могла показушничать перед другими детьми на детской площадке.

— Масяня. Ты такой масенький, плям как я, — говорила Вероника, пока мы сидели с ней под столом.

Так ко мне и прилипло это имя. Я и правда был масеньким и сладеньким пирожочком, так называл меня Гера, пока я был маленьким. Потом я вырос в огромную псину, но все равно остался Масяней.

Вероника недолго пробыла моей хозяйкой, всего четыре месяца. За это время я изгрыз все, что только мог. Тапки были моей излюбленной «едой». Потом меня били эти ми же тапками, а еще шнуром от телевизора, который я тоже сгрыз. Гера ругал меня, но никогда не бил, палачом всегда была Лена. Часто мне казалось, что на мне она просто вымещает злость. Никто из них даже не задумался о том, почему я все это грызу. А у меня просто росли зубы, и мне всего-то нужно было купить специальную силиконовую штуку, предназначенную именно для таких целей. Но я ведь глупая псина, а они умные люди, о чем тут спорить? Лена была права, я изгадил все ковры. Она просто била меня, и ни разу не сказала, за что именно она бьет. Нужно было хотя бы один раз сказать, что гадить в квартире нельзя, а нужно потерпеть до прогулки. Я умный, я бы понял. Ведь я смекнул, что у людей есть для этих целей специальная комната, ведь на улице они не писают, как собаки. Сначала я подумал, что и мне нужно писать в туалете, и надул лужу на коврик возле унитаза, но и за это я все равно получил ремня. Собаки должны быть экстрасенсами, и читать людские мысли. Мы учимся этому с возрастом, но не всё сразу, нужно немножко потерпеть пока мы вырастем.

Вырос я очень быстро, и в пять месяцев уже был почти своего взрослого роста и веса. Почему-то это никому не понравилось, щенков любят все, потому что они хорошенькие любой породы, и даже беспородные, а вот когда вырастают, то утрачивают свою милоту. Я перестал быть маленьким щенком, и соответственно перестал быть интересен Веронике. Из всей их недосемьи только Гера продолжал искренне любить меня, когда я вырос. Когда Лена была дома, мы с Герой ходили гулять в лесопарк, который был сразу за домом. Там мы с ним резвились, и зимой вдвоем катались с горки на Вероникиной ледянке. Гера все меньше проводил времени с Леной, и поэтому мы с ним подолгу гуляли. Но когда возвращались, то находили заплаканных Лену и Веронику, сидящих по разным углам. Гера был амортизатором между ними, но когда они оставались вдвоем, то дело кончалось плохо. Лена все время пыталась сблизиться с дочерью, а Вероника упиралась и отдалялась еще сильнее. Потом Лена начинала кричать на дочь, говорить, что она не имеет права так к ней относиться, что это она ее родила (это была коронная фраза и главный аргумент в любой ссоре) это она дала ей жизнь, это в основном на ее зарплату куплены все эти игрушки и прочее. Что она должна любить мать, и быть ей безмерно благодарна за все это.

Однажды мы с Герой вернулись домой в разгар такого скандала. Вероника, как всегда, кинулась за защитой к отцу, а матери сказала:

— Я ницево тебе не долзна. И я тебя не люблю.

Это был удар ниже пояса, и Лена застыла в одной позе, прямо как Ольга Сергеевна в моменты шока, видимо это у них общее. Мы с Герой набегались, и мне дико хотелось пить, а еще уйти подальше от этих криков и забраться под тот самый стол, накрытый скатертью, это было мое убежище. И я бездумно направился в кухню, к своей миске с водой, оставляя за собой следы грязных лап. Тот день был теплым, и все растаяло, а мы с Герой гуляли по лесу и месили грязь. Я с жадностью хлебал воду, в тот момент как на меня обрушились удары поводком, один за другим, Лена била меня так, как будто я был железным. Она даже рассекла мне шкуру между лопаток, с таким остервенением она накинулась на меня. Я думал, что она забьет меня насмерть, но понимал, что грязные следы, оставленные мною лишь повод. Сейчас в ее голове гудит фраза «я тебя не люблю», и она бьет не меня, а себя, пытается выбить свое чувство вины.

В этот момент раздался звонок в дверь, пришла Ольга Сергеевна. Моя чудесная женщина, ты опять меня спасла. Она увидела мою окровавленную шкуру и вырвала у Лены из руки поводок.

— Что ты творишь?! Посмотри на себя, ты разрушила почти все в своей жизни. Прими уже какое-то решение, на двух стульях не усидеть. Ты мучаешь свою семью, свою дочь. Даже собаку ни за что избила!

Наконец повисла тишина. Беззвучно плачущая Вероника прижималась к отцу, я прижимался к ноге Ольги Сергеевны, а Лена, словно выдохлась и обессилила просто села на пол, прямо на след от моей грязной лапы.

— Я забираю Масяню, — уже спокойным голосом сказала хозяйка, — он все равно здесь уже никому не нужен. — Гера кинул на нее жалобный взгляд, но это не помогло. — Нет, Гера, проблемы надо решать, а не прятаться от них за собакой. Хоть бы кто-нибудь из вас и о нем подумал. Тоже мне нашли игрушку!

Мы снова ехали в метро, но уже домой. Мне было так же страшно, как и четыре месяца назад, и я жался к ноге Ольги Сергеевны, мне хотелось прижаться к ее груди, но я был уже большой, и на руки меня уже никто не брал. Рядом стояла сумка с моим скарбом: поводки, ошейники от блох, мячик с которыми я игрался, мои миски для еды и воды, и самое главное — мое родное одеяльце. Ольга Сергеевна сшила его на мой маленький день рождения — на три месяца.

Я помню этот день, был очередной скандал. Гере нужно было сдавать квартальный отчет, а Лене нужно было срочно ехать в командировку. Вероника тогда сильно заболела и заразила Ольгу Сергеевну. Моя хозяйка была дома, и с Вероникой некому было остаться. Лена с Герой спорили о том, чья работа важнее, и Гера почти сдался, в тот самый момент позвонила Ольга Сергеевна узнать о самочувствии внучки. Лена вывалила на нее всю их ссору, и тогда хозяйка сказала, что Лена может ехать на все четыре стороны, раз чужая война ей дороже родной дочери, что она сама сейчас напьется таблеток и приедет. Гера отказывался, говорил, что это неправильно, и что он будет делать отчет дома, хотя и сам понимал, что с больным ребенком это будет не так-то просто. Ольга Сергеевна уже завелась, и Геру уже никто не слушал. Лена взяла командировочный чемодан, который всегда стоял собранный и наготове, и хлопнула дверью. Когда приехала хозяйка, Гера передал ей Веронику из рук в руки и уехал на работу. Никто даже не сказал ей спасибо за то что она с температурой приехала им помочь.

Когда все скандалисты очистили помещение, и во владения вступила Ольга Сергеевна, то и в самой квартире как будто бы стало светлее. Она носила Веронику на руках и пела ей мелодичную песенку. Мне самому стало хорошо и спокойно. Неужели они не понимают, что всей этой руганью они уродуют своего ребенка? И меня заодно. Но я собака, кто о нас думает? А о ребенке должны бы были. Я заметил, что Гере это даже нравится, все люди по-своему немного извращенцы. Он как будто заряжается от этих скандалов, а потом они с Леной закрываются в своей комнате, и спустя час выходят счастливые и довольные, как будто еще недавно не были готовы вгрызться друг другу в глотки. Странные люди. Просто они не знают, что этот час мы с Вероникой сидим в своем форте — под столом накрытым скатертью, и жмемся друг к другу, как когда-то на выставке мы жались друг к другу с братом.

Вероника заснула, и Ольга Сергеевна уложила ее в кровать, а сама села на диван и закрыла глаза. На диван мне ложиться не разрешали, и я просто сел рядом с ней и положил голову ей на колени. Мне было жалко хозяйку, и хотелось прикоснуться к ней, тогда мне показалось, что так я смогу разделить с ней ее болезнь.

— Масенька, а тебе чего? Ты наверное кушать хочешь. Сейчас, подожди две минуты, я посижу немного, а то голова кружится, и покормлю тебя.

Ну что за глупая женщина? Я бы умер с голоду, но не потревожил бы тебя сейчас. Как бы ей дать это понять? Я пошел в комнату Лены и Геры, зубами стащил с кровати подушку и принес ее в гостиную. Положил ее на диван и потянул Ольгу Сергеевну зубами за рукав кофты по направлению к подушке.

— Малыш мой, ты что хочешь чтобы я легла? — хозяйка смотрела на меня с любовью и благодарностью, а потом поцеловала меня прямо в мокрый нос. — Хорошо, я ложусь. Я поняла, кушать ты не хочешь. Спасибо тебе мой хороший.

Я лег возле дивана и заснул, так хорошо мне было рядом с этой чудесной женщиной. Проснулся я от шелеста пакета, Ольга Сергеевна рылась в нем и что-то искала. Я встал, подошел к ней и лизнул ее ладонь. Уже не горячая, хорошо, значит температура спала. Потом пошел к Веронике, лизнул ее сонную розовую щечку, тоже не горячая. Все хорошо, все идут на поправку. Наверное, это они от криков и натуги все заболели, а любовь и тишина это лучшее лекарство.

— Масянь, я тебе кое-что принесла, — сказала хозяйка, вынув из пакета что-то свернутое в рулон. — Ты не знаешь, но сегодня у тебя день рождения, ровно три месяца назад ты родился. А на дни рождения принято дарить подарки, вот я тебе кое-что и смастерила, — она развернула одеяльце и постелила его на пол, — что скажешь, тебе нравится?

Ты верно шутишь! Мне никогда в жизни ничего не дарили, и тем более не делали чего-то специально для меня. Как же мне может не нравиться? Я ступил на одеяльце и тут же плюхнулся на него. Тепло. И пахнет ванилином, этой чудесной женщиной и немного моей мамой. Потом я встал и оттащил одеяльце к батарее, до этого я спал там просто на голом полу. Потом я забрался под стол и достал из-за шторы в углу спрятанную мною косточку. Взял ее в зубы и принес своей хозяйке. Положил кость ей прямо на колени, из-за чего на юбке осталось жирное пятно. Лена уже убила бы меня за это пятно, но Ольга Сергеевна этого даже не заметила. Она расчувствовалась и почему-то расплакалась.

— Бедный ребенок, неужели никто здесь не относится к тебе по-человечески?

Нет, сказал я про себя, и она как будто меня услышал. Я ведь собака, почему ко мне должны относиться по-человечески?

— Ничего, потерпи немного, ты скоро вырастешь и Вероника потеряет к тебе интерес, а Лене с Герой ты вообще не нужен. Потерпи немножко, и я тебя заберу.

Ольга Сергеевна никогда меня не обманывала, да и вообще старалась никому не врать, и поэтому я ей верил, и терпеливо ждал когда же я вырасту.

Когда мы приехали домой я сел в пороге и не решался идти дальше. Я не знал какие правила в этом доме, что мне можно, а чего нельзя. Хозяйка как будто заметила это и начала рассказывать.

— Масенька, ты сейчас посидишь тут, а я схожу за тряпкой и вытру тебе лапки. А потом мы погуляем по квартире, и я все тебе расскажу, хорошо?

Я лизнул ей руку в знак согласия, и хозяйка улыбнулась мне в ответ.

— Вот и славненько. Ты умный, все понимаешь. И здесь никто не будет тебя бить, мы будем разговаривать.

Когда мои лапы были чисты, мы отправились на экскурсию по квартире, она была четырехкомнатной. Это жилище кардинально отличалось от предыдущего. В квартире Лены и Геры все современное, мебель, техника, сам дизайн, все красивое и дорогое. Здесь же все было просто и без изысков, но здесь я был дома, а там в гостях.

Люди умеют заполнять собою пространство, своей энергией, и то, что изливалось из моей хозяйки это любовь. Любовь это «возьми», а все остальное это «дай». В квартире Лены и Геры витает энергия потребительства. Душа Лены кричит «дайте мне свободы», и в то же время «дайте мне любви», но при этом она сама не готова давать свободу другим и не умеет любить безвозмездно. Она не будет любить тебя, если ты не будешь любить ее в ответ. Она не может справиться с любовью к Веронике, хотя и хочет ее не любить, оттого и злится, что дочь не отвечает ей взаимностью. Всеми этими скандалами и руганью она наказывает Веронику за нелюбовь.

Душа Геры кричит «отдайте мне моего ребенка». Оттого что Лена не принимает его любовь, он готов залюбить любого, кто окажется рядом, а рядом оказалась Вероника, и он вцепился в нее мертвой хваткой. Но маленькой девочке не нужно столько любви от одного человека, потому что она становится обузой и обязанностью. Чужая любовь это очень большая ответственность. Всякий раз, когда мы сидели с Вероникой под столом, от нее исходило чувство вины за то, что родители ругаются, ведь Гера всегда упрекал Лену в том, что уезжая, она бросает в первую очередь своего ребенка. Он-то взрослый, без нее проживет какое-то время, а Веронике нужна мать. Все время Гера заступался за дочь, но на самом деле хотел вызвать в Лене чувство вины за то, что у них нет нормальной семьи, и за то, что она его не любит. Круговорот нелюбви. Вся эта энергия взаимных упреков и обид, желание вырвать эту любовь любой ценой и заполнила пространство их дома.

Ольга Сергеевна же ни от кого ничего не просила, она только давала, она любила всех своих детей независимо ни от чего. Часто она доставала семейные альбомы и садилась на диван, рассматривала их и рассказывала мне о тех моментах, в которые были сняты те или иные фотографии. Тогда она светилась от счастья. Наш дом был заполнен ею, и ее безусловной любовью. Там всегда было тепло и уютно. Для этого не нужны шерстяные ковры ручной работы за баснословные деньги. Для этого достаточно быть Человеком. Но быть Человеком с большой буквы дано не каждому. У Лены на холодильнике висел листок с цитатой Эдуарда Асадова:

Плохой ли, хорошей рождается птица —

Ей все равно суждено летать.

С человеком так не случится.

Человеком мало родиться,

Им надо еще и стать.

Через неделю наступил новый год, и Ольга Сергеевна решила устроить для меня праздник.

— Знаешь Масянь, новый год утрачивает свое волшебство, когда мы взрослеем. Мы уже не верим в сказку, и в то, что новый год принесет нам новое счастье, а все плохое заберет с собой старый год. С годами пропадает и это предновогоднее настроение, уже не хочется ставить елку и украшать квартиру, звать гостей и готовить всякие вкусности. Раньше ничего не было, никаких деликатесов, но однажды Ваню перевели в Советскую Гавань, это городишко на побережье Тихого океана, в Хабаровском крае, это была такая дыра, деревня, но сколько там всего было! Мы красную икру ложками ели. А крабы какие! Крабовый суп был обыденностью, и котлеты из лосося. Мы тогда года два как поженились, детей еще не было. А потом родилась Лена. Какими горящими глазами она смотрела на кремлевскую елку по телевизору! Дальше праздники устраиваются уже для детей, и гирлянды, и мишура, игрушки, елка, все для них. И знаешь, когда смотришь на ребенка, видишь, как он радуется, ждет подарка под елкой, ждет какого-то чуда, то и сам начинаешь во все это верить по второму кругу. Сейчас у меня, Масенька, нет ни молодости, ни Вани, ни маленьких детей, но у меня теперь есть ты, так что мы устроим праздник для тебя. Ты ведь хоть уже и большой, но все равно еще ребенок.

Я не знал что такое гирлянды, елка и мишура, но мне было интересно. Ольга Сергеевна нарисовала Деда Мороза и Снегурочку на окне, снеговика и оленей. А через два дня Гера принес нам большую пушистую сосну. Я боялся этого дерева, потому что его иголки кололись, и оно казалось мне неизвестным ощетиненным зверем, но от него пахло лесом, пахло свободой, пахло чудесами. А когда хозяйка повесила на него блестящие шары и шишки, бантики и дождик, мне показалось, что и меня зацепило тем, что люди называют новогодним настроением. Каждый день Ольга Сергеевна говорила, что до нового года осталось семь дней, шесть, пять, и так далее, и я ждал этого последнего дня. Когда он наступил, мы с хозяйкой с самого утра начали печь пироги и булочки. Тогда я узнал, что такое ванилин, и понял, почему его запах стал неотъемлемой частью Ольги Сергеевны. Она любила печь, делала это редко, так как есть всю эту выпечку было некому, и пекла тогда, когда ходила в гости к Лене или Саше. Теперь мы были вдвоем, и она пекла чаще, я ел все, даже сладкие булки с вареньем, я вообще люблю сладенькое. Мы ждали ночи и смотрели телевизор. В гости приходила соседка Люда с подарком. Трепала меня за уши и целовала в мокрый нос, от нее пахло алкоголем, и мне это не очень понравилось, и я пытался увернуться от ее поцелуев. А потом настал апогей, вот-вот наступит новый год, и в телевизоре показался брутальный мужчина, он произносил речь, хозяйка сказала, что это президент. Куранты отбили последние секунды, и Ольга Сергеевна сказала что все, новый год наступил. Мы вышли на улицу и у меня чуть не случился сердечный приступ — запускали фейерверки. Стреляли отовсюду, и я не знал куда мне бежать, что делать, и от какого именно выстрела защищать свою хозяйку. Она говорила, что все хорошо, и никто не хочет ее убить. Я сомневался, потому что Лена тоже иногда разговаривает сама с собой, а еще пьет что-то и от нее потом тоже пахнет алкоголем. Тогда она рассказывает о войне. Из ее рассказов я и знаю, что когда стреляют надо бежать и прятаться. Но хозяйка никогда меня не обманывала, потому я привык ей верить, но дрожи унять я не мог, и то и дело лаял на очередной выстрел. Ольге Сергеевне стало меня жаль, и мы ушли домой. Но выстрелы слышались всю ночь, и я подскакивал от каждого из них. Мне понравился новый год, и особенно то, что Ольга Сергеевна устроила для меня целый праздник, как для ребенка, но фейерверки подпортили мне настроение. Зато у хозяйки настроение было замечательное, она снова устраивала праздник для кого-то, и снова верила в сказку и чудо.

Когда Лена спросила, зачем она заказала Гере сосну, и хозяйка ответила — чтобы устроить праздник для собаки, Лену чуть кондратья не хватила. Как так?! Нет бы лучше приехать к ним, и устроить праздник для внучки, так как сама она будет в командировке и вернется только тридцать первого числа ближе к вечеру, а она решила собаку развлекать! Совсем больная. Но Ольга Сергеевна не обиделась, и сказала что сама она больная, и лучше она посидит дома в спокойствии и гармонии с глупой собакой, чем будет слушать очередной скандал умных людей, и смотреть на слезы ее и Вероники. У нее и так сердце разрывается от одного только осознания, что так будет, не говоря уже о том, чтобы смотреть на это, еще и в новогоднюю ночь.

А потом началась наша рутинная жизнь, но ничего лучше этой жизни я себе и представить не могу. Я прожил свою жизнь с этой чудесной женщиной, и прожил бы еще десять.

4

Надежда

Был теплый летний день, мы с Ольгой Сергеевной гуляли в парке, это было незадолго до того, как она заболела. Она сидела на лавке, а я бегал неподалеку. И тут к Ольге Сергеевне подсели двое, мужчина и женщина. Я не слышал о чем они говорили, но уже буквально через две минуты хозяйка вскочила с лавки и молча направилась ко мне.

— Пошли Мася, пока я не зашибла этих святош, — сказала она мне жестко, как будто я в чем-то провинился.

Я лизнул ей руку, а потом опустил морду вниз и прижался лбом к ее ноге. Она знала, что означает этот жест, а потому закрыла глаза и тяжело вздохнула.

— Конечно ты не виноват, ты тут вообще ни при чем. Только я не понимаю, чего их тянет ко мне? Я что похожа на старую, одинокую бабку, которая готова окунуться с головой во что угодно, лишь бы наполнить свою жизнь хоть каким-то смыслом? Хорошо. Я может быть и старая и одинокая, но я не бегу от этого, а принимаю. И мне не нужен их бог для того чтобы чувствовать себя лучше.

Моя хозяйка спокойная женщина, на многие вещи она реагирует не так как многие люди, она видит во всем более глубокий смысл, и способна рассмотреть ситуацию с разных сторон. Но вот отношение к религии у нее негативное. Не то чтобы она не любила бога, или не верила в него, я даже склоняюсь к тому, что она в него верит, но так случилось, что эти «божьи последователи» ранили, добили ее, так что реакция на них у хозяйки ярко-негативная. По какой-то причине разные сектанты чаще среднего пытаются завлечь ее в свою общину. И всегда она чуть ли не зеленеет от злости, потом плачет и пьет валерьянку. Всему этому есть своя причина, кое-что страшное случилось с ее младшей дочерью и мужем, и Ольга Сергеевна так и не смогла этого пережить.

Надя родилась в 1985 году и была незапланированной, но была очень желанной. После рождения Саши Ольге Сергеевне сказали, что детей у нее скорее всего больше не будет. Хозяйка всегда хотела четверых детей, и тогда ей хотелось хотя бы еще одну девочку. Лена выросла с нереальной скоростью, Саша тоже, но к сыну Иван Ефимович ее вообще почти не подпускал. Как только Саше исполнилось три года, муж запретил ей сюсюкаться с сыном, и начал закалять его характер. Ольге Сергеевне очень хотелось девочку, маленькую, родную и только ее. Лена всегда, с самого мальства сторонилась родителей, а Ольге Сергеевне хотелось близости и родства. Маленькая Лена была очень замкнутой, и очень редко о чем-то рассказывала, и вообще никогда не говорила о своих чувствах. С возрастом она немного смягчилась, но для хозяйки Ленина душа так и осталась потемками.

И вот, нежданно-негаданно, когда Ольга Сергеевна уже и не думала о детях, а благодарила за тех, что уже есть, она узнала о том, что беременна. Иван Ефимович был рад такой неожиданной новости, ему тоже хотелось «нормальную» дочь, для которой он будет защитником, а не врагом.

Почему-то люди считают, что только они нормальные и правильные, только они знают как нужно вести себя, и вообще, как нужно жить. А все остальные ненормальные, и если вдруг их мнения расходятся, то каждый пытается переделать другого, вылечить от ненормальности, а если этого не получается сделать, то они ищут им замену. Другого такого же, только нормального. А еще, случается так, что тот нормальный, которого они нашли на замену предыдущему, с течением времени тоже становится ненормальным. И что делают люди? Конечно, они снова ищут замену, снова ищут другого такого же, только нормального. Все гениальное просто.

— Я ему говорила, Мася, что он сам виноват в том, что Лена воспринимает его в штыки. Ведь она не его солдатик, который должен при одном упоминании о нем — великом начальнике, вытягиваться по стойке смирно. Я говорила, что ему нужно было быть мягче с ней, тогда возможно она и не была бы такой букой. Он терпеть не мог критики, и вообще тяжело переживал провалы и неудачи, а тут я в глаза ему сказала, что он был неправ, и это возымело свои последствия. Помню, как он надулся на меня, как мышь на крупу, — Ольга Сергеевна улыбнулась, сейчас, спустя годы, многие их ссоры и обиды она вспоминала со смехом. — Ходил несколько дней молча, а потом сказал, что в этот раз попробует не повторять старых ошибок.

Ему это удалось, и для Нади он стал защитником, а не врагом. Лену все это обижало и бесило вдвойне, поэтому она почти ненавидела младшую сестру. Все приходит с опытом, и на Лене родители учились, как обращаться с девочкой, как воспитывать. На ней они учли все ошибки. Это очень обидно для первого ребенка, Ольга Сергеевна понимала это, и всячески пыталась сблизиться с дочерью, загладить вину. Но Лена не из тех, кто умеет прощать, она из тех, кто очень хорошо умеет наказывать. Все ее детские обиды выросли в одно огромное желание — отнять у других то, что она по праву считает своим, а своим она считает все, что есть у других, но нет у нее. За то, что Надя была любимицей, что отец не муштровал ее, и даже за то, что с матерью они были очень близки, она так и не простила родителей, и считала, что все, что с ними в жизни произошло, они заслужили.

Я никогда не видел Надю, только на фотографиях, но ее образ четко сформировался в моей голове, так как хозяйка часто рассказывала о ней, и всегда говорила с любовью. Ольга Сергеевна считает это неправильным, и всегда ругает себя за то, что она выделила одного ребенка, что Надя была ее любимицей. Это случилось потому, что она не отталкивала мать, а напротив, стремилась к ней, ее сердце было открыто, и с моей хозяйкой их связывала незримая нить.

Надя всегда была доброй и открытой девочкой, общительной и живой. В ее глазах всегда была искренность и некая невинность, она любила жизнь и мир, любила людей, и никогда не думала, что они так жестоко поступят с ней.

Был 1998 год, тогда они жили в Череповце. Наде тяжело давалась физика в школе, и она ходила к репетитору. Была поздняя осень, и темнело рано. Несмотря на то, что Надя была уже большая, недавно ей исполнилось тринадцать лет, Иван Ефимович отводил ее к репетитору, и спустя два часа забирал. Ходить было недалеко, минут двадцать пешком, но это если идти через рощу, а автобус давал большой крюк. Это был новый район, сплошная стройка, грязь и бездорожье. Иван Ефимович знал одну тропинку, видимо ею ходили строители, и для себя сделали деревянный настил. Свежим воздухом дышать полезно, и прогулки лишний раз еще никому не повредили.

Девяностые годы славились всякими забастовками и протестами трудящихся. В тот единственный день бастовала автоколонна, и автобусы не ходили в новый район весь день. Иван Ефимович сильно заболел, у него был острый бронхит, а у Нади на носу была контрольная по физике, и к ней нужно было подготовиться. К репетитору она ходила раз в неделю, и сейчас ждали, пока отцу станет лучше. Но лучше ему не становилось, и тянуть уже было некуда.

— Пап, я на автобусе поеду, куда ты с температурой тридцать девять пойдешь?

— Ты что новости не слышала? Бастуют водители, сегодня только два маршрута ходит по городу.

— Значит схожу одна, не пойду через рощу, а в обход пойду, по светлой дороге.

— Может я ее отведу? — вмешалась Ольг Сергеевна.

— Я сказал нет! Я пойду. Разговор окончен.

— Масенька, я как чувствовала, что надо было настоять на том, чтобы я ее отвела. Мы бы с ней быстрее дошли, а больной Ваня замедлял их. Глядишь, и проскочили бы. А он уперся только потому, что мы начали наседать. Тоже неправильно сделали, ведь знали же какой отец упрямый.

Ольга Сергеевна открыла мою любимую собачью консерву, с кроликом и овощами, я ее страсть как любил, и вывалила в миску для еды. Тогда я к ней еще несколько часов не притрагивался, потому что когда она рассказывает про Надю и ту историю, у меня лапы подкашиваются, и хочется выть, как волк на луну, а аппетит отбивает напрочь. Ольга Сергеевна тоже потом плачет и пьет валерьянку, но все равно время от времени все это рассказывает по новой. Не знаю почему она это делает, возможно пытается таким образом найти смысл.

В тот день Ольга Сергеевна наварила холодца. Понятное дело, что ничем хорошим это не кончилось. Иван Ефимович отвел Надю к репетитору, пришел домой и рухнул на кровать, хозяйка пичкала его таблетками, обтирала уксусом, но ничего не помогало, температура не спадала.

— Ваня, может я схожу за Надей? — снова спросила Ольга Сергеевна.

— Нет. И если ты еще раз об этом спросишь, то я точно… — Иван Ефимович запнулся, так как не знал чем же пригрозить жене, — точно что-нибудь плохое тебе сделаю.

— Например? — спросила Ольга Сергеевна с улыбкой, зная, что ничего он ей не сделает, только грозит больше.

— А вот спроси, и увидишь! — ответил он грозным голосом.

— Я ведь как лучше хочу, тебе вон сидеть тяжело, не то, что полчаса пешком идти.

— Свежим воздухом подышу, мне полезно. Тем более после дождя, озона много.

На этом разговор был закрыт, и спустя некоторое время Иван Ефимович отправился за дочерью.

Он шел, и чувствовал, как пульс бьет в висках и глазах, впереди все расплывалось, он захлебывался кашлем. Он уже сам пожалел, что не послушался жену, и удивлялся собственному упрямству. Проходя мимо строящегося дома, он услышал голоса и смех подростков. И какой интерес лазить по стройкам впотьмах, подумал он, а потом почувствовал запах клея «Момент». Иван Ефимович остановился, ему хотелось пойти к тем подросткам, снять ремень и высечь их как сидоровых коз, за то, что они губят свое здоровье. В те годы токсикомания была на пике популярности, «Момент» можно было купить в любом ларьке, это тебе не гашиш искать, хотя и его можно было купить в том же ларьке при определенных обстоятельствах. Голова закружилась, и ему очень хотелось сеть, потому он решил, что чужие дети и их проблемы сейчас его касаться не должны. Сейчас его задача забрать свою доченьку, и привести ее домой, а там хоть трава не расти. Он смотрел в окно недостроенного дома, и увидел, как подростки-токсикоманы разожгли костер. Один из них высунулся в окно и увидел Ивана Ефимовича.

— Чё стоишь дед? Чё вылупился? А ну пошел нахрен отсюда! — с вызовом крикнул парень, и в Иване Ефимовиче закипела злость. Да как он вообще смеет к нему обращаться, да еще и в таком непозволительном тоне?!

— Ах ты мразь вонючая! Да я сейчас с тебя три шкуры спущу! — грозно ответил он, хотя чувствовал, что и в таком состоянии он и одну шкуру спустить не сможет. Он держался за какую-то торчащую из земли железяку и глубоко дышал. — Я вот сейчас милицию вызову, и тогда посмотрим, кто тут отвалит нахрен. Сопля поганая!

Но парень не испугался, он рассмеялся и хвастанул своей неприкосновенностью:

— Давай, вызывай. У меня батя мент, и это он с тебя три шкуры спустит.

— Да отвали ты от него, — послышался голос второго парня, — пусть чешет по своим делам. Они все очень любят поучить нас жизни, думают, что все знают, не обращай внимания. Ему бы мои проблемы, он бы сдох на месте.

И тут Иван Ефимович понял, что все это ужасно глупо, и он не опуститься до тупой, бессмысленной перебранки с какими-то малолетними наркоманами. Его дочь ждет. Он плюнул, и пошел дальше.

Надя действительно его уже ждала, и хотела возвращаться сама, но потом позвонила домой, Ольга Сергеевна сказала, что отец уже ушел за ней, так что пусть она сидит и ждет. И добавила, что он еле на ногах стоит, так что это Наде надо присмотреть за ним. Буквально через пять минут пришел Иван Ефимович. Как и обещал наркоману, он позвонил в милицию от репетитора, и сообщил о происшедшем. Он посидел немного, успокоился, и они с Надей потихоньку пошли домой.

Проходя мимо той стройки, Иван Ефимович заметил, что парней в доме уже нет, только разведенный ими костер догорает, и освещает немного местности вокруг. Сразу за домом начиналась роща, и не успели они до нее дойти, как наркоманы возникли прямо перед ними, как будто из земли вросли.

— Ну чё, дед, давай выясним такой ли ты крутой на самом деле, — хмыкнул ему прямо лицо борзый наркоман.

Теперь, когда парни были прямо напротив Ивана Ефимовича, он смог оценить противников, и заметил, что не такие уж они и малолетние, им было лет по восемнадцать-двадцать, и еще, что они оба здоровые лбы. Он держал Надю за руку, и крепче сжал ее ладонь.

— Я уже вызвал милицию, сейчас они вам покажут, — ответил он, и обошел борзого наркомана.

Он медленно, но твердо продвигался вперед, шаг за шагом. Они не должны понять, что из него сейчас очень слабый противник. Они с Надей прошли метров десять, не больше.

— А это кто тут у нас? — лукаво сказал борзый наркоман, и схватил Надю за руку.

Перед Иваном Ефимовичем тут же возник второй, спокойный наркоман, он встал между отцом и дочерью и начал напирать на него, оттесняя дальше. Иван Ефимович пытался его оттолкнуть, и ощутил полное бессилие, потому как тот даже с места не сдвинулся.

— Тихо, отец, а то и ты по шее получишь, — сказал спокойный, дыша клеем прямо ему в лицо.

Иван Ефимович не видел, что происходило за широкой спиной в дутой куртке спокойного наркомана, но слышал испуганный голос дочери, она просила борзого отпустить ее. И тут он не выдержал, собрал все оставшиеся силы в кулак и со всей дури пихнул спокойного, и тот упал от неожиданности, но тут же встал и ударил Ивана Ефимовича ногой с разворота прямо в лицо. Видимо насмотрелся фильмов с Джеки Чаном, не удержался и упал сам. Иван Ефимович тоже упал. При падении он ударился обо что-то головой и потерял сознание.

Когда через несколько минут он пришел в себя, то услышал крики и плач дочери. Он не сразу понял что случилось, и где он вообще находится. Перед глазами все расплывалось, и дальше метра перед собой он мало видел, но все же пытался осмотреться. Где-то совсем рядом жутко пахло клеем, и он тут же вспомнил о наркоманах. Повернув голову вбок, он увидел сидящего рядом с ним спокойного наркомана, он дышал клеем из пакета и мастурбировал. Тут зрение на мгновение прояснилось, и в пяти метрах от себя Иван Ефимович увидел Надю, она лежала на земле, а борзый наркоман ее насиловал. Надя кричала и просила отца о помощи. Иван Ефимович хотел встать, но почувствовал, что он привязан к дереву, возле которого сидел. Он еще раз глянул на спокойного, казалось, что тот занят своим делом, и даже не заметил, что Иван Ефимович пришел в себя. Он попробовал освободиться, и нащупал скотч, но спокойный тут же ударил его по руке.

Невозможно даже представить, что чувствовал тогда Иван Ефимович. Всегда он был сильным и волевым мужиком, которому за всю жизнь слова поперек никто не сказал. А сейчас он сидел примотанный скотчем к дереву, и смотрел на то, как какой-то вонючий наркоман насилует его тринадцатилетнюю дочь. Он думал, что его сердце сейчас разорвется, и он умрет от безысходности, и в тот самый момент нащупал под рукой большой камень. Единственная мысль крутилась у него в голове — только бы силы не подвели. Он крепко взялся за этот камень и со всей дури ударил им по голове спокойного. Тот выронил пакет с клеем из руки и медленно повалился на бок.

Иван Ефимович что было сил и скорости пытался освободиться от скотча, тогда клейкая лента еще не пользовалась такой популярность, и была гораздо мене прочной. И тут вдруг крики и шуршание со стороны Нади затихли. Иван Ефимович последним рывком оторвал ленту скотча и освободился. Он вскочил на ноги и рванул к дочери, но сделав два шага, поскользнулся на мокрой от недавно прошедшего дождя земле и снова упал. У него не было сил встать, и он пополз в сторону Нади. Ему казалось, что он ползет по военным окопам, и это длилось целую вечность. Когда он наконец дополз до Нади, то увидел, что та сидит и беззвучно плачет, рядом валяется борзый наркоман, и прямо из его глаза торчит кусок железной арматуры. Надя убила его. Он должен был это сделать, ее отец, он должен защищать свою доченьку, но он не смог. Надя вжалась лицом в грудь отца и зарыдала в голос. Иван Ефимович прижимал ее к себе что было силы, и плакал сам. Он не знает, сколько времени они так просидели, в тот момент время для него остановилось. В себя он пришел от света фонариков, это была вызванная им же милиция.

— Ну что ты не кушаешь, Масянь? Это ведь твоя любимая консерва, с кроликом. Посмотри, уже засохла.

Я отвернулся от хозяйки и уставился в окно. А сама-то чего не ешь? Кому оладий напекла? Тоже остыли давно. А потом еще спросишь, почему это я такой грустный хожу.

— Ладно. Пойдем тогда на улицу, прогуляемся что ли.

В лифте мы столкнулись с соседом с восьмого этажа, он был полицейским, и сейчас на нем была форма. Он был хорошим человеком, Ольга Сергеевна это знала, но все равно лицо ее перекосило при виде его.

— Здравствуйте, — радушно сказал сосед.

— Добрый день, — процедила сквозь зубы хозяйка.

— Как дела, Масянь? — обратился он уже ко мне, и нежно погладил меня по голове, — что-то ты грустный, не заболел?

— Не трогайте мою собаку, — отрезала Ольга Сергеевна, в этот момент дверь лифта открылась, и мы стремительно вышли.

Потом, уже на лестнице Ольга Сергеевна остановилась и повернулась к полицейскому.

— Простите меня. Вы не виноваты в грехах всей милиции.

Тот лишь улыбнулся в ответ, и мы пошли к озеру.

Борзый наркоман не зря был борзым, и хвалился батей ментом тоже не зря, потому что на место происшествия прибыл как раз он. Всего милиционеров было трое, отец борзого был капитаном, и на обычные вызовы не ездил. Но он жил в новом районе и знал где любит ошиваться его сын, он знал о нем все, и то, что тот наркоман и насильник, и уже не раз отмазывал его от преступлений. Начальник милицейского участка их нового района был его шурином, а второй наркоман племянником. Он смотрел на сына, смотрел на прут арматуры торчащий из его глаза, и не мог принять случившегося. Каким бы он ни был плохим, он был его единственным сыном, его плотью и кровью. Ему было наплевать на Надю и то, что его сынок с ней сделал. Он хотел убить того, кто убил его ребенка. И когда прошел первый шок, он задал один единственный вопрос:

— Кто это сделал?

— Я, — не задумываясь ответил Иван Ефимович, и тогда на него обрушились удары.

Те милиционеры, что были с капитаном, оттащили его. Тут пришел в себя спокойный наркоман. Он и стал главным свидетелем.

— Дальше все происходило как во сне, в тумане, не наяву. Я все ждала, когда же я проснусь. Я должна была проснуться, потому что тот кошмар не мог происходить на самом деле, Масенька.

Ольга Сергеевна пила валерьянку, плакала, но все равно не переставала рассказывать. Я видел, что у нее чуть дрожит левая рука, а для нее это признак повышенного давления. Я пошел в ее комнату, зубами выдвинул нижний ящик комода и достал оттуда пакет с тонометром, взял в зубы и понес ей. Про себя я просил «пожалуйста, давай сделаем перерыв, ты все равно дорасскажешь все это, потому что, по какой-то неведомой мне причине тебе это необходимо, но давай позже. Пожалуйста, давай сделаем перерыв». И она как будто услышала меня. Измерила давление, я и так знал, что нужно нести таблетки, но не знал какие именно, и приволок ей всю аптечку.

— Спасибо мой хороший. Ладно, сделаем перерыв, давление почти двести.

Хвала всем богам! А теперь пойдем и ляжем. Я взял зубами край ее штанины и потащил в направлении ее комнаты. Она уже поняла, что именно я от нее хочу, но штанину я все же не выпускал, доведу до кровати, тогда и отпущу.

— Мась, ты со мной ну прям как с ребенком. Я поняла, иду я, иду. Сейчас лягу. Видишь, легла, ты доволен? — я лизнул ее прямо в нос, — хорошо, значит доволен. Залезай, полежи со мной, а то как-то холодно внутри.

Ольга Сергеевна всегда придумывала причины, когда разрешала полежать с ней на кровати или диване. Но я знал, что когда она это делает, то ей очень не хватает тепла, и хочется обнять кого-то любящего.

Даже когда ей плохо, когда она рассказывает эти жуткие истории, когда плачет и разрешает мне забраться на кровать, даже тогда она остается моей чудесной женщиной, и рядом с ней мне хорошо и спокойно, как в материнской утробе. В тот раз мне было так же хорошо рядом с ней, и я заснул. Проснулся, а ее рядом нет. Наверно я старею, иначе как это я упустил тот момент, когда она встала с кровати. Я спрыгнул на пол и пошел на поиски. Как ни в чем не бывало Ольга Сергеевна сидела на диване и смотрела телевизор. Ну что ж, подумал я, если продолжения не будет, то это только к лучшему. Но вечером мы пошли гулять, и снова встретили соседа полицейского, и все продолжилось.

— Если бы они хотя бы выслушали его, Мася, может быть тогда все обернулось бы по-другому. Но до нас им не было никакого дела, он думал только о себе и своем убитом сыне.

Ольга Сергеевна ждала мужа и дочь, уже начала переживать, потому что их долго не было. Она была одна, и Лена, и Саша на тот момент жили в Москве, и почему-то ей было очень страшно. Тут раздался телефонный звонок, это звонили из милиции, сказали, что муж арестован за убийство, а дочь задержана до выяснения обстоятельств. Ольга Сергеевна не могла в это поверить, это же бред какой-то! Какое еще убийство? Что вообще за ахинею они несут? Сейчас она придет в участок, увидит там других людей, и все поймут, что это глупое недоразумение. Так как автобусы не ходили, то хозяйка шла пешком, идти было недалеко, но она шла медленно, где-то под ложечкой сосало, и в самой глубине души она допускала, что весь этот бред может оказаться правдой.

Ольга Сергеевна не удержалась на ногах и упала на пол перед клеткой, в которой сидели самые близкие ее люди. Надя выглядела какой-то другой, чужой, и в один миг повзрослевшей лет на двадцать. Лохматая и грязная, юбка в крови, колготы разорваны. Она сидела как приведение, и казалось, даже не видела маму. Иван Ефимович лежал на полке и захлебывался кашлем, он был очень бледный и весь в поту. Весь грязный, лицо разбито, куртка разорвана.

— Ваня, Надя, что случилось, они рассказывают какие-то небылицы.

Ольга Сергеевна сидела на полу и пыталась привлечь к себе внимание, но Надя смотрела сквозь нее, а муж не слышал ее голоса за кашлем. Потом Иван Ефимович повернулся и увидел ее. Он хотел встать с полки, но упал, ноги не держали его, и тогда он подполз к решетке камеры. Ольга Сергеевна протянула руку сквозь прутья решетки, муж взял ее в свою ладонь и прислонил к своей щеке. Он быстро, в общих чертах, словно писал рапорт, рассказал ей что случилось. «Мы возвращались домой. Встретили наркоманов. Один из них ударил меня, и я потерял сознание. Он примотал меня скотчем к дереву. Второй изнасиловал Надю. Потом она нашла железный прут и ткнула его в глаз противнику, после чего тот сразу умер. К тому моменту мне удалось освободиться. Прибыла милиция. Я взял вину на себя». Иван Ефимович закашлялся, а потом сильнее прижал ладонь Ольги Сергеевны к своей щеке и заплакал.

Через два дня Надю отпустили домой. Она все время тянулась к матери, просто прижималась к ней и плакала, но ничего не говорила. Ольга Сергеевна пыталась вывести ее на разговор, но тогда Надя еще сильнее замыкалась. Так прошло две недели. А потом Надя начала разговаривать, она говорила о чем угодно, но только не о произошедшем. Ольга Сергеевна ее не трогала, и была рада уже тому, что она хотя бы вышла из ступора.

Тем временем Ивана Ефимовича отправили в СИЗО. Отец убитого наркомана позаботился о том, чтобы ему не оказывали никакой медицинской помощи, из-за этого его острый бронхит перешел в пневмонию. Спустя три недели Иван Ефимович умер.

— Ничего хуже тех похорон со мной в жизни не случалось. Я до сих пор помню их как какую-то страшную сказку. В том гробу, Мася, лежал другой человек, не мой Ваня. Совсем чужой, как восковая кукла. Помню, как мне хотелось дотронуться до него, и убедиться, что это не он, а он лежит где-нибудь в госпитале, и его лечат. И я дотронулась, взяла его руку и перевернула ладонью вверх. У Вани был толстый шрам ниже большого пальца. Он себе консервной банкой руку распорол, давно это было, — Ольга Сергеевна с нежностью улыбнулась, — мы тогда еще даже не поженились, ходили оравой на шашлыки. А я ведь мясо не люблю, ты знаешь, тогда была килька в томатном соусе в консервных банках. И это совсем не та килька была, которая сейчас, нынешняя с той и рядом не стояла. И вот Ваня, зная, что я до ужаса люблю эту кильку купил мне сразу пять банок, представляешь? А ножа консервного никто взять не додумался, но у настоящего мужика ведь всегда с собой перочинный ножик должен быть. И он давай эти банки ножом открывать, и как порежется, боже, сколько было крови. И мы с ним в ближайший травмпункт поехали. Двенадцать швов ему наложили. А кильки той я так и не попробовала. И вот перевернула я руку, смотрю, шрам на месте, значит это все же он, мой Ваня. И так мне страшно стало в тот момент, я как закричу, и хотела бежать подальше от этого гроба. Меня Сашенька остановил, прижал к себе, и держал пока моя паника не прошла. Лена и тогда нашла очередной повод обидеться на меня. Представляешь, додумалась высказать свое мнение, говорит, что ты мол так плачешь, ничего хорошего в отце не было, и ты еще не такая уж старая, глядишь, найдешь себе мужика получше. Я тогда не сдержалась, и первый раз в жизни ее ударила, такую пощечину ей залепила, что руку до сих пор ломит. На кладбище воцарилась тишина, никто тогда не понял, почему мы ссоримся, вместо того чтобы поддерживать друг друга.

Ольга Сергеевна встала с дивана и пошла за фотоальбомами. Их было много, когда-то Иван Ефимович подарил хозяйке фотоаппарат «Зенит», и она много фотографировала. Потом сортировала фотографии с разными событиями и людьми по разным альбомам. Сейчас она принесла несколько альбомов, там были свадебные фото, и те, на которых они были вместе, где был один Иван Ефимович.

— Знаешь Масенька, ведь никто не понимает, как хорошо нам вместе было. Просто мы никому об этом не рассказывали. Даже наши дети не знали, как близки мы с Ваней были. Все считали его бессердечным тираном и деспотом, и вообще не понимали, как я за него замуж вышла, что я в нем такого нашла, чтобы терпеть твердолобый характер. Он и правда для всех остальных был бессердечным, потому что сердце свое он отдал мне, и кроме меня его никто не видел. Никто не знает, каким было наше первое свидание. У него был друг астроном, он и сказал ему, что будет грандиозный метеоритный дождь, и Ваня повез меня в поле на возвышенности, оттуда было смотреть лучше всего. У него был мотоцикл с коляской, модный до ужаса! И вот привез он меня в это поле, и небо обрушилось на нас, как красиво это было! И на каждую «падающую звезду» я загадывала одно и то же желание — хочу выйти замуж за этого парня. А на обратном пути его модный мотоцикл сломался прямо на дороге, и мы пошли пешком. Идти было далеко, девять километров. Не успели мы отправиться в пеший путь, как я умудрилась споткнуться обо что-то, и ногу подвернуть. Я тогда сильно связку на лодыжке растянула. И все эти девять километров он меня на своей спине нес. Об этом никто не знает. Он вообще часто меня на руках носил, и руки мне целовал. Никто и никогда раньше вот так как он не целовал мне руки. Взахлеб. С такой нежностью, о которой никто и не догадывается. В то время как с других пытались снять юбки, он целовал мне руки.

Ольга Сергеевна взяла другой альбом, и наткнулась на одно фото, она на нем ела кукурузу.

— Я эту кукурузу в жизни никогда не забуду. Я тогда была Сашей беременна. Проснулась среди ночи, и говорю: «Ваня, я так кукурузы вареной хочу, умру, если не съем». А он мне отвечает: «Да где ж я тебе сейчас кукурузу найду? Зима на дворе». Была зима, Мася, и жили мы тогда в этой Советской Гавани, там и летом кукурузы не было. Обычно такие беременные желания кратковременные, и быстро проходят, но тогда я несколько дней мечтала о кукурузе, она мне даже снилась. И вот на пятый день приходит Ваня домой со свертком, а он вообще никогда ничего с собой не носил. Уже поздно было, и я легла спать, а он заходит в комнату, и кукурузный початок из свертка достает, молоденький, свеженький. Мы сидели на кухне, в ожидании пока она сварится. Я допытывалась у Вани, где же он сумел раздобыть такое чудо. Он сначала молчал, а потом раскололся, сказал, что сослуживец один его сейчас в Египте служит, а там круглый год на берегах Нила овощи выращивают, он-то ему с военным самолетом кукурузку и передал, семь початков, больше по весу не разрешили. И что теперь он этому сослуживцу по гроб должен, а Ваня ой как не любил быть в долгу! Когда кукуруза сварилась, я ее прямо из кастрюли есть пыталась, она горячая, весь рот себе обожгла, но как вкусно мне было! И Ваня на меня тогда так смотрел, как в день свадьбы. Он и сфотографировал меня.

Ольга Сергеевна отложила этот альбом, и взяла другой, с Сашиными снимками.

— Ваня дождаться не мог, когда же нас уже из роддома выпишут. Это не то, что сейчас, и в роддом пускают, и рожают вместе. Тогда такого не было, и детей из окна показывали. Я помню, как он нас встречал на выписке, какой гордый был, ведь сын родился. И вот выходим мы из роддома, а там военный оркестр стоит, сто тридцать человек, представляешь? Победный марш играли, девки изо всех окон повылезали. Я не знаю, как ему удалось военный оркестр раздобыть. Он удивлял меня время от времени, редко, но метко, и всегда я думала о том, что не зря тогда в поле на каждую звезду одно и то же желание загадывала.

Ольга Сергеевна закрыла альбом и погладила меня по голове.

— Кто бы что ни говорил, Ваня был лучше всех. Был только мой, и любовь и нежность показывал только мне. За закрытыми дверями он отдавал мне свое сердце, раз за разом. Пусть все думают, что он был бессердечным тираном и деспотом, но я-то знаю, что это не так, — Ольга Сергеевна замолчала и резко погрустнела. — Я каждый день скучаю по нему. И до сих пор не могу поверить, что та восковая кукла, лежащая в гробу, в Ваниной одежде, и даже с Ваниным шрамом на ладони, это он. Не могу поверить, что его просто бросили сдыхать, как собаку. Ведь он пострадал, Надя пострадала, за что их еще так наказывать?

У Нади появился комплекс, она считала, что это она убила отца. В свои тринадцать лет она убила двоих, одного собственной рукой, а второго косвенно. Не важно, что первый этого может быть даже и заслужил, Надю приучили отвечать за свои поступки, и не брать плохих примеров с других. А она убила человека, пусть из самообороны, но убила. Она нарушила самую главную заповедь. Ведь он уже делал то, что делал, так почему бы не дать ему закончить? На самом деле тогда Надя смутно понимала, что он с ней делает, потому что интимные темы в их семье за обеденным столом не обсуждались. Позже Ольга Сергеевна обязательно поговорила бы с ней, и все рассказала, объяснила и ответила бы на вопросы. Но Наде только что исполнилось тринадцать лет, зачем ей сейчас эта информация? Этот наркоман сильно испугал ее и сделал физически больно, но не до такой степени ей было больно, сколько страшно. К тому же отец не пришел ей на помощь, а значит, они и с ним что-то сделали. Она боялась и за себя и за отца. По всем этим причинам Надя оценивала свой поступок, а не поступок того парня. Все эти мысли и думы она переживала в своей голове молча, ничего не говоря матери. Ей казалось, что она пусть и молча, но осуждает дочь, ведь из-за нее отец попал за решетку. Ольга Сергеевна говорила ей, что отец не мог поступить иначе, он защищает свою девочку как умеет, у него не получилось уберечь ее от наркомана, но он убережет ее от колонии для несовершеннолетних.

А потом Иван Ефимович умер, и Надя совершенно замкнулась. Так продолжалось полтора года. Ольге Сергеевне порекомендовали одного психолога, который помогает справляться именно с такими травмами. Но психолог этот в Москве. Они подождали пока Надя закончит школу, девять классов, и переехали в Москву. Саша всеми силами помогал им с переездом, продавал квартиру в Череповце, и покупал в Москве. Несколько лет назад он закончил институт и начал работать, подрабатывал где мог, а в девяностые таких возможностей было много, и у Саши была некая сумма денег. Он добавил эту сумму к той, что выручил за квартиру в Череповце и купил ту, в которой мы сейчас и живем.

Лена ездила по командировкам и занималась своей жизнью, ей было глубоко наплевать на сестру, в какой-то степени она даже злорадствовала, и считала, что так ей и надо. Саша напротив, переехал к ним, и помогал чем мог.

В Москве Надя доучилась десятый и одиннадцатый класс, и наступил выпускной. Все ее знакомые девочки уже встречались с мальчиками, они-то и рассказали ей о том, что такое секс, тогда Надя окончательно поняла, что же тогда вообще произошло. Все эти два года она ходила к тому психологу, и ей становилось лучше, так думала Ольга Сергеевна, но она не знала, что на самом деле происходит в голове дочери, а сама она не говорила об этом.

— Все это, Мася, нас отдалило друг от друга. Мне очень хотелось ей помочь, но я честное слово не знала как. Чтобы помочь человеку, нужно понимать что он переживает, и что у него внутри происходит, а для этого нужно пройти через это самому. Со мной такого не случалось, и я понятия не имела что это такое. О подобных вещах мы можем лишь иметь смутное представление, не более того. Это нас и отдалило. Раньше я всегда знала, что она чувствует в той или иной ситуации, а здесь не знала. Я стала для нее чужой, и это было больнее всего, ведь я не виновата в том, что не понимаю ее чувств. Я несколько раз разговаривала с тем психологом, и она говорила мне, что все хорошо, и Надино лечение медленно, но продвигается. Что она не может обсуждать даже со мной то, о чем они говорят на сеансах. Это делало меня беспомощной, и от этого так же разрываются те три сердца, данные тебе при рождении всего лишь одного ребеночка. У меня этих сердец Масенька девять.

Выпускной. Он бывает раз в жизни, и знаменует новый этап, особую ступень, виток развития, и становления человека как личности. Через полгода Наде исполнится восемнадцать лет, и в классе над ней подшучивали и называли святошей, потому что ни с одним мальчиком она не общалась более тесно.

Был в Надином классе мальчик Максим, и за ним увивались все девочки, все, кроме Нади. И для Максима это стало вызовом, он решил, что переспит с ней любой ценой, даже с друзьями на это поспорил, это было в начале одиннадцатого класса, и срок у него был до выпускного. Время шло, Максим и так и сяк пытался подкатить к Наде, но та никак не реагировала. И вот наступил выпускной, а он даже за руку Надю не подержал, какая-то она ненормальная, это Максим уже давно понял, от парней шарахается. Наверное родители строгие, так он решил, и еще решил напоить Надю на выпускном, и выиграть пари. Для него это было уже просто спортивным интересом, и потеха для гордости, ведь еще ни одна девчонка ему не отказывала, а эта в упор не видит.

Вручение аттестатов, банкет, все втихаря пьют алкоголь принесенный с собой. Надя не пьет. Да что с ней не так? Не хочешь пить по собственному желанию, выпьешь без него. Максим подсел к Наде и начал потихоньку подливать ей водку в стакан с соком. Но она и сок не особо пила. Сам же Максим уже набрался прилично. И вот все отправились встречать рассвет на набережной около Храма Христа Спасителя. Идти было недалеко, и шли пешком. Их класс был не единственным, рассвет шли встречать многие, и в этой толпе Надя потеряла своих, но знала куда именно они идут и решила, что там они и встретятся. Максим шел за Надей, и когда она поняла, что потерялась Максим оказался тут как тут. Он потянул Надю в сквер, уходящий вбок от дороги, и они оказались одни. Максим хотел поцеловать Надю, и одним неумелым рывком впился в ее губы, следом не удержался (так как был пьян) и упал, увлекая Надю за собой. Все вышло так, как будто бы он намеренно повалил ее на землю. Вдруг в Наде вырос страх, этот дикий ужас, как тогда в роще возле стройки. Надя невольно очень громко закричала, и начала бить Максима руками и ногами куда попадет. И тут ей на глаза попался камень, лежащий на земле. Она схватила его в руку, и уже была готова нанести сокрушающий удар, но за долю секунды до этого остановилась. Максим был совсем пьян, и он просто лежал не земле, и даже не пытался отбиваться от Надиных ударов, он просто удивленно смотрел на нее круглыми глазами. Надя выронила камень и пошла домой. Рассвет ее новой, взрослой жизни начался уже давно, в той роще возле стройки.

— Она пришла домой, зашла ко мне в комнату, сняла платье и не говоря ни слова легла ко мне под одеяло. Я слышала как бешено колотится ее сердце. Она ничего не говорила, и даже не плакала, просто прижималась ко мне так, как будто я последнее, что связывает ее с этим миром и этой жизнью. Тогда Масенька мне стало очень страшно. За нее, не за себя. Я испугалась, что она с собой что-нибудь сделает. А вечером следующего дня к нам пришел этот мальчик, хорошо, что я была дома, иначе она точно чего-нибудь натворила бы. Я дверь открываю, а там он стоит с цветами, я обрадовалась, думаю, слава богу, Надя начала спокойно с мальчиками общаться. А потом она вышла из комнаты, и когда его увидела, то стала похожа на дикого зверя. Как закричит, точно что-то звериное было в этом реве. А потом разбежится, и как вытолкнет его за дверь. Тогда я еще сильнее испугалась, и поняла, что не помогает ей тот психолог, и что ей нужна помощь другого уровня. Она прижалась ко мне, и так рыдала, что у нее внутри все подскакивало. А потом, когда успокоилась она рассказала что случилось. Сказала, что головой понимает, что Максим был просто пьян и упал на нее, но в ее голове тогда была одна мысль — что надо убить его. И сегодня, когда она увидела его, то внутри возникло то же душащее чувство опасности, и что надо защититься от него любой ценой. Как страшно Масенька отводить собственного ребенка в психбольницу, очень страшно, но она сама этого захотела. Хорошо, что Сашенька был с нами, одна я бы этого не пережила. А вообще, знаешь, там было хорошо, сразу и не скажешь что это дурдом, это Сашенька в какую-то платную лечебницу ее определил, сам все оплачивал, на трех работах бедняжка работал. Это больше походило на пансионат, и таких как Надя, не буйных и не опасных, почти нормальных людей, просто с пошатнувшейся психикой никто не запирал, она свободно перемещалась по всей территории той лечебницы, домой могла уйти, правда с разрешения, но все же могла. Но все равно, как бы там замечательно ни было, а все же не пансионат то был, а психбольница. Когда Надя туда легла я совсем одна осталась. Сашеньку не трогала, он приходил домой только поспать, и то не каждый день. И тогда я поняла, что сама с ума схожу. Раньше я жила для Нади, все для нее, только о ней и думала, а тут вдруг осталась одна, и начала думать о себе. Я ложилась в постель вечером, и так мне хотелось, чтобы Ваня меня обнял, чтобы сказал, что мы все вместе переживем, он всегда так говорил. Но не было больше нас, была я одна. Тогда до меня запоздало начало доходить, что я теперь вдова, четыре года как вдова, а все поверить не могу.

Ольга Сергеевна уже отложила альбомы, потому что на том моменте заканчивались фотографии. Фотоаппарат, тот самый «Зенит» вполне себе исправно работал, и пленку для него можно было купить в специальных магазинах, но хозяйка больше не фотографировала.

В той лечебнице Наде помогли, помогли и Ольге Сергеевне заодно. Надя провела там четыре месяца, родственникам не рекомендовали приходить чаще одного раза в неделю. Саша приходил не так часто как хотелось бы, но Ольга Сергеевна не пропустила ни одного разрешенного визита. Лечащий врач Нади однажды заметил, что мать сама не вполне в себе, и пригласил ее для разговора.

— Конечно я и сама не в себе, — удивленно сказала Ольга Сергеевна врачу, — вы ведь знаете, что с нами произошло.

— А конкретно с вами что произошло? Мы сейчас не берем во внимание то, что случилось с Надей, и то, что в итоге она оказалась здесь. Лично у вас что случилось?

Ольга Сергеевна удивилась, и не сразу сообразила что отвечать, ведь он делит их, дети отдельно, причем каждый сам по себе, она отдельно, муж отдельно… как так? Они все вместе, они семья, их нельзя делить. Оказалось, что можно и даже нужно, что Ольга Сергеевна не может пережить собственное горе, так как переживает горе дочери.

— У меня умер муж, — наконец сказала Ольга Сергеевна.

— Четыре года назад, — аккуратно уточнил врач.

— Для меня это как будто вчера произошло, — хозяйка даже не пыталась сдерживать слезы, и они потекли по ее щекам бурным потоком.

— Ольга Сергеевна, послушайте меня, — врач взял хозяйку за руку, и говорил очень мягко, но уверенно, — Надя идет на поправку, и сейчас ей гораздо лучше, чем когда она поступила сюда. Я думаю, что еще месяц максимум она пробудет здесь, больше я не вижу смысла ее держать. Но вы должны понять, что она вернется домой. Кто ее будет ждать дома? Мать в трауре. А ведь Надя считает себя виновной в смерти отца. Вы понимаете к чему я веду?

— Да. Мне надо взять себя в руки ради нее.

— Нет. Вы должны пережить потерю мужа, иначе вы так и будете возвращаться к этому. Вы можете дать Наде только то, что имеете сами, что есть внутри вас. А если внутри вас боль и горе, то только их вы ей и дадите. Это вы понимаете?

Ольга Сергеевна вдруг перестала плакать и уставилась на врача.

— Я никогда не смотрела на ситуацию с этой стороны. Ведь мы одна семья, значит и проблемы у нас тоже общие.

— Общие, но не одинаковые. А в данном случае даже противоположные. Переживите это, отпустите мужа. Вы ведь наверное когда одна дома находитесь, то и разговариваете с ним.

И откуда он все знает? Подумала тогда хозяйка, наверное действительно хороший врач. Надо бы его послушаться.

— И как мне это сделать? Как отпустить? Помогите мне, подскажите, потому что сама я не знаю как.

— Когда вы в последний раз были на его могиле?

— На похоронах. Остальным сын занимался, ездил памятник ставил, и убирал могилу. Я не была. Мне нужно было быть с Надей, ей помогать всеми силами пережить все. О себе я не думала.

— Теперь вам нужно позаботиться о себе, чтобы дальше иметь возможность заботиться о Наде. Договорились?

— Да.

— Странно было возвращаться в Череповец, мы мало там прожили, года три наверное, не больше, хотя планировали там и осесть, даже квартиру свою собственную купили. Но за это время все перевернулось с ног на голову. Саша памятник красивый отцу поставил, гранитный, с высеченным портретом. Могилка была чистая, видимо Саша договорился, чтобы за ней ухаживали. Интересно, что там сейчас? Наверное бурьян выше человеческого роста, никто ведь больше не оплачивает эти услуги. И вот стояла я возле Ваниной могилки, и снова не могла поверить, что там он лежит. Но мне врач сказал, что я не должна убегать и прятаться за неверием, сказал, что нужно захотеть принять и отпустить. Нужно написать Ване прощальное письмо, зачитать его возле могилы, а потом сжечь. Я сделала все как он велел, и ты знаешь, Мася, фокус удался, подействовало. Я то письмо до сих пор наизусть помню.

«Ванечка, золотой мой, любимый, единственный, жизнь моя.

У меня почти не осталось несказанных слов, потому что мы всегда с тобой говорили. Ты знаешь, как сильно я люблю тебя, ты озарил мою жизнь, подарил мне детей. Ты подарил мне столько счастья и любви, сколько не каждая женщина получает. В моей памяти остались только самые счастливые моменты, я вспоминаю их с придыханием. Мы не выставляли наши лучшие мгновения напоказ, и оттого они стали очень личными, только нашими с тобой.

Родной мой, я благодарна за каждую минуту прожитую с тобой, и все они навсегда остались в моем сердце. Но сейчас я тебя отпускаю. Я обещаю тебе, что научусь жить сама. Научусь сама растить наших уже взрослых детей. И о себе заботиться тоже научусь. Несмотря на то, что моя жизнь продолжается, началась она с тобой, и я не могу представить для себя лучшего начала. Я ни на минуту не перестаю любить тебя, и буду любить до последнего вздоха.

Прощай

Твоя Оля»

Спустя месяц Надю выписали, и она вернулась домой. Ольга Сергеевна заметила большие перемены в дочери, она как будто стала прежней. Больше всего хозяйку радовало, что Надя искренне улыбалась, раньше она делала это искусственно, чтобы матери было спокойнее, и от этого Ольге Сергеевне становилось еще тяжелее. Но сейчас ее улыбка была искренней, и это был наивысший показатель того, что Наде действительно стало лучше.

Наде нужно было поступать в институт, но с лечением она пропустила начало учебного года, и решила еще подтянуться по некоторым предметам и походить на подготовительные курсы. Там она и познакомилась с Мариной. Ольга Сергеевна была очень рада тому, что дочь наконец-то завела подругу, и дружили они близко и тесно. Марина жила в соседнем районе, и они часто ходили друг к другу в гости.

Наконец наступило затишье, все жили в мире и гармонии. Даже Лена в то время чаще бывала дома, и заглядывала в гости к семье. Саша начал работать во всемирно известной компании, и несмотря на то, что должность у него была небольшая, зарплата была очень даже приличная.

Однажды Лена изъявила желание погулять с матерью.

— Пойдем, пройдемся по магазинам, купим тебе чего-нибудь, а то ты как бабка старая ходишь пятый год в одном и том же.

— А для кого мне теперь одеваться? Отца нет, а другие меня не интересуют.

— Для себя мама, для себя. Вспомни, что тебе Надькин врач говорил? Что о себе нельзя забывать, и себя родную-единственную нужно любить.

— Ладно, ты права, пойдем.

Долго Ольга Сергеевна с Леной гуляли, хорошо провели время. Лена что-то рассказывала о своей жизни, о Виталике, о работе. Было хорошо и спокойно, давно они так не проводили время. День близился к концу, и нужно было возвращаться домой. Ольга Сергеевна настояла на том, чтобы Лена у них на ужин осталась, давно ведь вся семья не собиралась за одним столом. И Саша обещал сегодня пораньше прийти.

Ольгу Сергеевну чуть удар не хвалит, когда они с Леной вошли в квартиру — на диване в гостиной сидели Надя с Мариной и целовались. Не просто в щечку или обычный дружеский чмок, а в засос, по-взрослому. Когда первый шок прошел, начался скандал. Завела его конечно же Лена. Тут и Саша вернулся, и Надя оказалась одна против нападающих. Марину тут же отправили домой, хотя, та не хотела бросать Надю. Ольга Сергеевна пыталась разобраться в происшедшем и сложить все кусочки воедино, она пыталась понять дочь, но в шуме скандала это было сделать сложно. Тогда Ольга Сергеевна не выдержала и прикрикнула, все почему-то замолчали, раньше такого не было. Хозяйка села на диван и попыталась спокойно поговорить с Надей.

— Надя, скажи мне, что мы сейчас увидели, что это вообще было? — спокойно и с любовью спросила хозяйка

— Я лесбиянка. Я не знала, как об этом сказать, но все разрешилось само собой.

— Ты совсем больная, что ли? — крикнула Лена.

— Замолчи! — оборвала ее Ольга Сергеевна, — пусть она скажет.

Но Лена не могла замолчать, не могла оставить своих нападок и обвинений, потому что она знала, что Наде все простится, и Надю примут любой. А ее не принимают, ее вообще никто не понимал и даже не стремится понять. Ненависть к сестре тогда охватила Лену. Ольга Сергеевна поняла, что прилюдного разговора не выйдет, и увела Надю в другую комнату. Когда она закрыла за собой дверь Надя чуть расслабилась. Она все рассказала матери, и они спокойно поговорили.

Надя сказала, что она уже взрослая, и ей как и всем хочется любви, но она не представляет себя рядом с мужчиной, не представляет себе интима с ним. Сказала, что с Мариной у них взаимные чувства, и что они любят друг друга. Врач в больнице говорил, что реакция может быть такой, и что это вполне нормально. Ольга Сергеевна не знала, что и думать, не знала что сказать. Она не была готова к такому повороту. Несмотря на то, что на дворе уже был двадцать первый век, она не понимала этого, и считала противоестественным. Но перед ней сидела ее психически травмированная дочь, и она силилась понять это, принять. Пока у нее этого не получалось, и она сказала, что ей нужно время, чтобы переварить все это.

В Лене нарастала ярость, и как только Ольга Сергеевна с Надей вышли из комнаты, она вылила ее на сестру.

— Никакая ты не лесбиянка. В тебе говорит травма, а не желание быть мужчиной, — Надя хотела что-то возразить, но Лена не дала вставить ей и слова. — Послушай меня, я знаю, о чем говорю, это американская пропаганда. Они загнобили геев, а теперь пытаются их обелить. Они всегда так делают, сначала гнобят какую-то прослойку общества, те начинают восставать, и вот они уже готовы их всячески поддерживать. Они со всеми так делали — женщины, негры, теперь геи. Посмотри телевизор, они же везде их пихают, ни одного фильма, ни одного сериала американского нет, чтобы там не было женщины президента, или негра президента, или не было ни одной гейской пары. Скоро наверное будут геи президенты. Ты посмотри, они их везде пихают, пытаются показать, что это нормально, и что они такая часть общества. Что у них могут быть дети, и они могу учиться в одних школах с нормальными детьми. Только это все вообще в корне не нормально. Это мода. Это их ощущение свободы и чертова демократия. Это способ ухода от проблем, вот что это, но никак не норма. Только мы не в Америке, мы в России. Я лично брала интервью у одного известного сексолога как раз на эту тему. И знаешь, что он сказал? Что это ненормально!!!

— А что же это тогда? — вдруг совершенно спокойно спросила Надя, и Лена ответила ей уже не с такой ненавистью.

— Это ошибка. Ошибка природы. Все ошибаются, и природа в том числе. Бывает так, что по ошибке мальчика помещают в тело девочки, и наоборот. И эти мальчики и девочки с самого рождения чувствуют себя другими людьми, чувствуют, что живут в чужом теле. Их не просто сексуально влечет к своему же полу, они совершенно ко всему относятся с точки зрения другого пола. Женщина всю жизнь живет так, как жил бы мужчина, мыслит, действует, ей присущи все мужские повадки и прочее, то же самое и с мужчиной. Понимаешь о чем я говорю? Это не ограничивается только сексом. Так вот эти ошибки природы случаются, но они невероятно редки, как мутация, при которой ребенок рождается с хвостиком. Это ошибка. И эту ошибку такие люди как правило стремятся исправить, и они меняют пол. Скажи, разве ты чувствуешь себя мужчиной?

— Нет, — удивленно ответила Надя.

— То-то же, — вдруг брызнула ядом Лена, — лучше иди еще полечись, а не с девками зажимайся.

Надя стояла в нерешительности, как будто ей сейчас открыли какую-то великую тайну. А Лена была довольна собой и торжествовала. Она взяла сумку, надела пальто, и ушла.

Надя снова замкнулась в себе. Ольга Сергеевна всячески пыталась поговорить с ней. Даже сказала, что она примет и Марину, и ее лесбиянство, только бы все вернулось на круги своя. Но Надя понимала, что Лена права. Она не мужчина, она самая настоящая женщина, и к себе подобным ее совсем не тянет. Ее мнимое лесбиянство это способ решения проблемы. Просто женщины добрые и хрупкие существа, и не сделают ей больно. Но она ведь любит Марину, как тогда это понимать? У Лены явно нашелся бы ответ и на это, но разговаривать с сестрой она больше не хочет, так как у той нет желания помочь ей, а только сделать побольнее, добить.

Спустя несколько дней Надя встретилась с Мариной на подготовительных курсах. Подруга с грустью сообщила, что мать отсылает ее в монастырь на послушничество до начала следующего учебного года. Марина была на год младше Нади, потому еще не была совершеннолетней, и родители могли распоряжаться ее жизнью как хотели. Сказали, что там ей быстро мозги вправят, а всю эту ересь выбьют. Марина была гораздо смелее Нади, и родителям уже давно рассказала о своих сексуальных предпочтениях. Теперь это возымело последствия.

Последнюю неделю Надя все время думала над всей этой ситуацией. Она пришла к выводу, что и здесь Лена права, ей надо еще подлечиться, но в больницу ей возвращаться не хотелось, там она ощущала себя совсем чокнутой, хотя это было не так. Ей хотелось иметь возможность подумать и разобраться во всем. На самом деле, в больнице ей дали хорошую базу, и теперь она знала, как нужно решать проблемы, как реагировать, как сдерживать себя, и как понимать, что именно сейчас пора сдерживаться. Ей нужно было спокойное место. Дома мать готова была поддержать любое ее решение, и потому ей было сложно понять, что же на самом деле правильно, а что нет, что ей на самом деле нужно. И Надя решила, что и ей тоже нужно в монастырь, только в другой, не в тот, где будет Марина, она должна остаться одна. Тогда и ей мозги вправят. Ольга Сергеевна это решение поддержала, и даже занялась поиском монастыря, где берут послушников.

— Наша семья никогда не была религиозной, Мася. И у меня даже мысли не было, что она может втянуться во всю эту церковную ерунду, — вдруг ни с того ни с сего сказала Ольга Сергеевна.

Мы ездили в ветклинику, так как у меня болел зуб, и я несколько дней ничего не ел. Там на меня надели какую-то жутко вонючую маску, и я заснул, а когда проснулся, то голова была какая-то мутная, а больного зуба уже не было. Меня оставили на некоторое время в клинике, чтобы я отошел от наркоза, а потом хозяйке сказали, что со мной нужно подольше погулять. Тогда мы пошли на прогулку вокруг озера, оно было недалеко от нашего дома. Озеро было очень большим, и на то, чтобы обойти его целиком требовалось два часа и пятнадцать минут, мы как-то засекали. На берегу этого озера был храм, красивый и помпезный, но Ольга Сергеевна говорила, что бога там нет, она проверяла. Когда-то давно ходила туда, просто шла мимо и решила зайти, это было когда Надя только уехала в монастырь. Платка у нее с собой не было, а чужие, общественные, она надевать не хотела. Так ее тогда такими взглядами одарили! Чуть не выгнали из храма за «бесплаточное» преступление. Среди молча осуждающих была и молодая девушка, она была в платке, но юбка ее чуть прикрывала трусы.

Сейчас мы проходили мимо этого храма, видимо потому хозяйка снова и завела старую шарманку.

— Она говорила, что ей это необходимо, и что там она сможет разобраться в себе. Конечно Масенька я была согласна на что угодно, лишь бы ей это помогло, и она смогла жить дальше. Благими намерениями вымощена дорожка в ад, об этом в монастыре не рассказывают. Я приехала к ней через два месяца, и уже тогда заметила перемены. Ей было лучше, я так этому радовалась, и не замечала подвоха. Для меня было главное то, что она начала как-то по-особенному светиться, я не обратила тогда внимания на то, что она сказала, что это свет божий, — Ольга Сергеевна вдруг замолчала, как будто осмысливала что-то, а потом продолжила, — из крайности в крайность. Из одного дерьма в другое… Я лишь надеюсь, что она еще ко мне вернется, когда кинется в новую крайность.

Так как монастырь был далеко, под Нижним Новгородом, то Ольга Сергеевна часто не ездила навестить Надю. Да и сама она просила дать ей больше времени. Так как видела она ее редко, то все изменения бросались в лицо. Однажды Надя сказала, что у нее завязались отношения с парнем, он временно живет при монастыре, и никаким интимом там и не пахнет, но важно то, что она готова к этому интиму. Парня звали Артем, он тоже жил в Москве, и по окончанию Надиного послушничества они хотели продолжить и развивать свои отношения. У Артема тоже свои серьезные травмы, его отец очень жестокий человек, а еще алкоголик. Всю жизнь он издевался над ним и матерью. А однажды, ему приснилось, что жена ему изменяет, и он решил, что это действительно так. Пришел пьяный домой, и отрезал жене голову кухонным ножом. При всем этом присутствовал Артем. После того как отца арестовали, самого Артема отправили в детский дом, он пробыл там два года, до своего совершеннолетия. Артем тоже полжизни таскался по психологам и психиатрам, но успокоение получил только в религии.

— Я тогда подумала пускай. Что угодно лучше, чем видеть как мой ребенок, моя любимая доченька с каждым днем умирает. То, что Артем повернут на религии я поняла сразу, у него даже в глазах некий фанатизм горел. Я подумала, что это у Нади пройдет, у всех подростков проходит, потому я не придала тогда этому особого значения. А зря.

В один прекрасный момент, без звонка и предупреждения Надя приехала домой. Ольга Сергеевна удивилась, ведь она собиралась пробыть в монастыре до лета, а тут еще и весна не кончилась. Но главное — она не предупредила. Вероятно она надеялась, что матери не будет дома, так как с собой у нее было заготовленное прощальное письмо. Надя приехала за вещами. Когда стало ясно, что без объяснений не обойтись, Надя обрывистыми расплывчатыми фразами сообщила, что они с Артемом едут в Сирию, и будут жить там какое-то время. Когда Ольга Сергеевна вылупила глаза, услышав о Сирии, Наде пришлось рассказать о главном.

Оказывается, Артем возомнил себя пастырем божьим, и даже имеет свой приход и последователей. Последние два года он ездит по монастырям и просвещает людей. Основная цель его веры это призыв народа к миру и отказ от войны. Казалось бы, отличная цель, и помоги ему боже донести ее людям и внедрить в умы. Но как и любой фанатик он перегнул палку. Считая, что бог един, и делить на разные религии его нельзя, он верил в единого бога. Только вот Аллаха и ислам исключил из списка, потому что Аллах допускает джихад.

Коран, как и многие священные книги, написанные огромное количество лет назад, люди привыкли трактовать как им вздумается. В попытках понять дочь Ольга Сергеевна изучала данный вопрос, и поняла, что и сами мусульмане трактуют это слово по-разному. Слово джихад означает борьба. Борьба со своими слабостями и пороками. То есть если перевести это на русский язык и христианство, то получится — соблюдай заповеди. Казалось бы все просто. Но есть такой термин как военный джихад, который разрешает мусульманам защищаться посредством военных действий. Не развязывать войну ради каких-либо целей, а именно защищаться. В библии же говорится, что нужно подставить вторую щеку.

И вот Артем, считая, что понятие джихада трактуется в корне неверно, решил вправить мусульманам мозги, и поехать к ним с проповедями. Но бог с ним с Артемом, если его крыша едет, то необязательно и другим ехать за ней. Но нет. Главная беда была в том, что он промыл мозги и Наде, и она полностью разделяла его точку зрения. Она так же считала, что нужно ехать туда и наставить их на путь истинный, тогда и теракты прекратятся.

В военных делах, политике, терроризме и подковерных играх лучше всех в их семье разбиралась Лена, и Ольга Сергеевна незамедлительно ей позвонила. Абонент был не абонент, а значит Лена была в командировке. Тогда хозяйка позвонила в «Небоскреб», и ей сказали, что Лена сейчас как раз в Сирии. Ольга Сергеевна видела тот же фанатичный огонек в глазах дочери, который увидела и у Артема, и поняла, что отговаривать ее бесполезно, ее мозг уже перепрограммирован. Тогда она решила схитрить. Попросила передать Лене сверток, сказала, что внутри лекарства, и что Лена просила ей их экспресс почтой послать, но раз она прямо сейчас туда летит, то пусть и передаст. Наивная Надя без задней мысли согласилась. Как только за дочерью закрылась дверь, Ольга Сергеевна тут же попыталась дозвониться Лене, номер телефона гостиницы ей дали в «Небоскребе». Моей хозяйке повезло, и она дозвонилась с первого раза, и Лена была в номере. Выслушав все, что сказала ей мать, Лена без промедлений согласилась поговорить с ней, и попытаться вернуть Надю домой.

Когда сестры встретились в аэропорту, Лена улыбнулась Артему, и попросила оставить их с Надей наедине, он не возражал, Лена умела быть приветливой и доброй, когда ей было это нужно. Она отвела сестру в машину, на которой приехала сюда из соседнего города и начала спокойно, но уверенно доказывать, что Наде нужно бежать отсюда пока есть возможность, и если она этого не сделает, то их обоих (и тех пятнадцать человек, что прилетели с ними) перережут при первой же попытке проповеди. Надя настаивала на своем, и говорила, что они победят терроризм.

— Вот смотрю я на тебя, и диву даюсь, — говорила Лена, — вроде взрослая уже девка, а своей головой думать так и не научилась. Я тебе сейчас объясню на пальцах что такое терроризм, и почему его никто не победит, а уж тем более вы, и он будет существовать вечно. Терроризм это рычаг управления. Я вам всем не раз говорила, что мир един, как Мировой океан. Это единый организм, в котором каждый орган нужен и жизненно важен. Так и все страны мира, или в отдельных случаях группы стран. Нашим миром управляют, не президенты стран управляют отдельно взятой страной, а президент управляет одним жизненно важным мировым органом, и будет управлять им так, как скажет ему «мозг», то есть та группа людей, которая владеют нашим миром. А если тот или иной президент вдруг запротивится, то «мозг» этой стране житья не даст, и всеми способами будет пытаться поставить во главе этого государства того, кто будет слушаться. Терроризм никогда не будет побежден, потому что с ним никто не борется по настоящему, а не борются с ним, потому что он нашему мировому организму нужен. Как человеку бактерии, которые живут в желудке и еще там где-то, не знаю, говорят, что в нас паразиты живут, и они нам нужны. Это симбиоз, пойми это. Они просто перережут вам глотки, как только вы свои рты откроете, потому что джихад, это в том числе защита ислама, а вы хотите сказать им, что они неправы, что их вера ошибочна, а значит угрожаете исламу.

Надя молча смотрела на Лену. Она начала задумываться о том, что возможно она и права, потому что каждый день в этом варится, и папа когда-то говорил, что Лена понимает смысл происходящего в мире. Но Надя любит Артема, и не так давно даже переспала с ним, и не захотела его убить. Напротив, секс и интим ей даже понравились, и она наконец чувствовала себя рядом с ним нормальным человеком. Нет, она не бросит Артема. Надя сказала Лене, что своих планов не изменит, и вышла из машины.

5

Паразит

Больше Надю никто не видел много лет. Лена пробыла в Сирии две недели, перед самым отъездом она узнала, что члены одной группировки напали на группу русских проповедников, большинство было убито, а две девушки числились пропавшими без вести. Никакой официальной информации об этом инциденте не давалось, в посольстве Лене сказали, что вообще об этом первый раз слышат, и еще сказали больше туда не приходить, и ничем не подкрепленные слухи не распускать. Так же Лене намекнули, что она вообще рискует своей безопасностью, задавая подобные вопросы, сестра есть сестра, но политика есть политика. Впервые в жизни Лена искренне переживала семейное горе, она не знала, как сказать об этом матери. Сидя в раздумьях в номере гостиницы она все же пришла к решению, что жизнь одна, и она не может ею рисковать.

— Я тогда не поверила Мася, я и до сих пор не до конца во все это верю. Как и с Ваней в гробу, не он там лежал, а восковая кукла. Так и с Надей, все кажется, что это какая-то другая группа проповедников, не Надина. И вообще ни в какую Сирию она не уезжала, а там, в монастыре до сих пор сидит. Жива и здорова. Все это вообще не со мной происходит, все это как будто книга, чужая история, или больная фантазия. Я верю Масенька, что она жива, так чувствует мое сердце. Мои три сердца.

В конце октября 2019 года мы наконец узнали новости о Наде, их принесла Лена. Какую весть принесла, такую и получила. В тот день Ольга Сергеевна наварила холодца. Я уже давно понял, что в нашей семье это признак беды, и никакая черная кошка тут и рядом не стояла.

Лена пришла без предупреждения, она приехала прямо из аэропорта и со своим командировочным чемоданом. Она была в Сирии, там сейчас велись бои. Первый раз в жизни я видел ее такой, она выглядела потерянной, нерешительной, даже испуганной, и едва переступив порог обняла маму, а она обнимала ее раз в год, на день рождения. Мне казалось, что в этом объятии она искала родительское утешение. Ольга Сергеевна и сама была удивлена такому проявлению эмоций, но ничего не спрашивала, она давала Лене простое человеческое тепло.

А потом Лена наконец оторвалась от матери, разделась и села на диван.

— Мама, Надя умерла. Наверное.

Два дня назад Лена была в горячей точке, бой шел за склады с оружием и боеприпасами. Бой был немного странный, не активный. А потом выстрелы и вовсе стихли, и у Лены сложилось ощущение, что все это для отвода глаз. У Лены всегда было соколиное зрение, и она заметила силуэт, пробирающийся к одному из складов со стороны противоположной месту перестрелки. Лена видела лишь силуэт, но что-то в ее груди сжалось, и она, словно ведомая инстинктом встала и пошла за тем силуэтом. Алена кричала ей, чтобы она хотя бы пригнулась, но Лена ее не слышала, она вообще ничего вокруг себя не слышала. Внутри склада было достаточно светло, чтобы рассмотреть в нем человека. Лена нашла тот силуэт и подошла ближе. Она не поверила своим глазам, когда узнала в этом силуэте сестру. Она не сразу поняла, что Нади в этом человеке не было. Это было измученное тело, под завязку накачанное наркотиками. Несмотря на то, что Лена стояла в десяти сантиметрах от Нади, и что-то ей говорила, казалось, что Надя не слышала сестру. Она молча стянула с себя мешковатый балахон, и тогда Лена увидела, что на Наде одет пояс шахида. Лена все еще не понимала, что происходит, она кричала во весь голос, и звала минера, но конечно за сотню метров он не мог ее услышать. Тогда Лена попыталась снять пояс с сестры, но она как будто на секунду пришла в себя, и остановила Лену за руку.

— Что ты делаешь? — совершенно спокойным голосом спросила Надя.

— Пытаюсь снять с тебя это! Пойдем, здесь есть минер, он обезопасит бомбу.

— Нет, я должна ее взорвать.

— Ничего ты не должна, они тебя накачали. Пожалуйста, пойдем со мной.

Лена видела, что переключатель детонатора зажат у Нади в ладони, он был подведен к поясу на длинном проводе, а значит, взрыв не должен быть произведен дистанционно. Она должна просто уговорить Надю уйти отсюда и найти минера, он здесь, она его видела десять минут назад. Но Надя смотрела на Лену с непониманием, и зачем ей нужно обезвреживать бомбу, ведь она пришла сюда для того чтобы взорвать ее. Лена же кричала в панике, и была уже на грани. На грани чего, она и сама не знала, но знала, что Надя в любую секунду может щелкнуть переключателем. И тут неожиданно для самой себя Лена начала умолять Надю не делать этого, она говорила, чем это чревато, и что вместе со складом на воздух взлетит половина близлежащего города. Лена говорила не останавливаясь ни на секунду, она даже не замечала, что плачет. Она говорила о маме, о своей дочери, даже обо мне. Надя спокойно слушала все, и в какой-то момент просто разжала ладонь с переключателем, и протянула его Лене. Та взяла переключатель и аккуратно, но быстро сняла пояс с Нади, прижала его к себе, крепко взяла сестру за руку и направилась к своему отряду. Но на полпути Надя остановилась, и снова превратилась в живой труп, она попыталась забрать у Лены пояс, но та вцепилась в него мертвой хваткой. Тогда Надя развернулась и молча пошла назад. Лена хотела остановить ее, но разглядела в темноте надвигающийся отряд противника. Ей пришлось отступить. Когда она вернулась к своим, то сказала, что их цель не захватить склад, а взорвать его. Это был переломный момент боя, самое пекло, именно здесь и снимется самый сочный материал, но Лена сказала, что она уходит, потому что чувствует, что здесь пахнет смертью, она не могла объяснить, чем именно она пахнет, но запах тот она запомнила на всю жизнь. Лене сказали, что свободных машин и водителей нет, и она пошла пешком. Всю дорогу она думала о своей дочери, о том, как все глупо и бессмысленно, как тогда, сидя на камне возле колодца под Цхинвалом. Она шла примерно пятнадцать минут, а потом услышала взрыв и обернулась. Вероятно они просчитались, или имели ложную информацию, но склад они взорвали не тот, во взорванном складе не было взрывчатки. Этот комплекс складов был большим, и боеприпасы менялись местами время от времени. Несмотря на это стрельба прекратилась. Лена поняла, что ее отряда, как и Алены больше нет в живых. Позже она узнала, что выживших не осталось, все шестьдесят три человека погибли. Лена продолжала идти недалеко от дороги, и спустя какое-то время прибыл другой отряд, но спасать уже было некого. Отряд противника отступил, не достигнув намеченной цели.

— Ты странная, — сказал Халим, он был наемным водителем и переводчиком уже одной Елены, сейчас он вез Лену в аэропорт.

— Я видела там сестру.

— Хм, — только и протянул тот.

Лена давно знала Халима, и знала, что он просто так не хмыкает, ему есть что сказать.

— Говори. Халим, пожалуйста, скажи, что ты знаешь?

Он рассказал, что несколько месяцев назад в его деревне появился один человек, он явно был членом одной группировки. Но в деревнях и поселках такие вещи не обсуждаются на улице, все делают вид, что ничего не знают, иначе однажды можно и домой не вернуться. И вот говорили, что с этим человеком была славянская девушка, вроде бы даже русская. Из дома она не выходила, но ее видели во дворе, она стирала белье. Слухов было много разных, и как будто она одна из тех девушек, которые пропали без вести пятнадцать лет назад. Кто-то шептался, что ее видели в другом городе, и там она разговаривала с женщинами у мечети, якобы там она проповедовала, но не то, с чем приехала ее группа много лет назад, она говорила о необходимости терроризма. Еще Халим сказал, что взрыв на складе произошел все же от бомбы смертника, точнее смертницы, потому что на месте нашли оторванную кисть женской руки, в ней был зажат переключатель детонатора бомбы.

Ольга Сергеевна сидела на диване с остекленевшим взглядом и медленно раскачивалась взад-вперед. Я знал, зачем она так делает, потому что так делаем и мы, в человеке иногда очень явно проявляется животное. Только животные раскачиваются влево-вправо, так мы справляемся со стрессом, это имитирует состояние в утробе матери. Это происходит подсознательно, что у людей, что у нас. Я знал, что когда хозяйка начинает раскачиваться, то это пик. Потом она потерла себе позвоночник ниже шеи, и медленно упала с дивана.

Лена вскочила, она всячески пыталась привести мать в чувства, но тщетно. Первый раз в жизни я видел Лену в панике, мне стало жаль ее, и несмотря на то, что для нее я всегда был мальчиком для битья, я решил ей помочь. Входная дверь как всегда не была заперта на ключ, и я направился к соседям. Не успел я выйти за дверь, как и соседская дверь открылась, и показалась Люда, она шла выбросить мусор. Я взялся зубами за край ее халата и потащил в наш дом. Когда она увидела лежащую на полу Ольгу Сергеевну и сидящую рядом с ней Лену, которая дрожала всем телом, и беззвучно рыдала, то выронила пакет с мусором и кинулась к ним. Она за две секунды привела Лену в чувства, и выспросила что случилось. Потом она взяла телефон и позвонила в скорую помощь.

— Ну и дура же ты Лена, матери ведь вообще волноваться нельзя, а ты взяла и вывалила на нее такое. Если она сейчас умрет, то в этом ты будешь виновата.

— Чего это она умрет? — недоуменно спросила Лена, сморкаясь в салфетку, — у нее наверное просто давление подскочило.

— Какое давление? У нее же рак! Ты как маленькая, ей богу.

Лена молча смотрела на Люду и не могла понять, что она только что сказала. Потом все же спросила:

— Какой рак? Ты что вообще больная?

— Это ты Лена больная, раз не знаешь, что мать не сегодня-завтра умрет. Она тебе не сказала… семья еще называется. Вы все на нее плюнули, только собою заняты, и только о себе и думаете. А она ведь все время, сколько ее знаю, только о вас и говорила, только о вас и переживала. Все только для вас делала, и жизнь свою вам отдала. А вы твари неблагодарные.

Приехала скорая помощь и хозяйку привели в себя. Сказали, что нужно срочно ехать в больницу, и скорее всего, домой она уже не вернется. Я не понимал, почему мне нельзя с ней, но Ольга Сергеевна сказала, что что-нибудь придумает, и мы с ней еще увидимся. Было решено, что пока Лена заберет меня к себе, а там видно будет.

— Лена, забери Масино одеяльце, он без него жить не может, оно возле батареи лежит, — просила Ольга Сергеевна, когда ее выносили из квартиры.

Лена кивнула головой, но потом, когда хозяйку уже увезли, она посмотрела на одеяльце, и сказала, что этой рвани не место в ее доме. Мне было уже все равно, сейчас это не имело никакого значения. С той минуты я начал ждать, когда же снова увижу ее.

Все в том доме было для меня чужое, искусственное, словно вылепленное из пластилина. Здесь было много всего, здесь наверное было вообще все, о чем человек только может мечтать, но там не было любви. Я и забыл, что в этом доме все иначе. Лена рассказывала Гере и Веронике, что у Ольги Сергеевны саркома, опухоль в позвоночнике. Это какой-то агрессивный вид рака, и потому он очень быстро прогрессирует. Опухоль уже дала метастазы в легкие и сердце, и она может умереть в любой момент. Ей предлагали операцию, попробовать удалить опухоль хотя бы частично, а далее химиотерапия, но хозяйка отказалась, сказала, что все равно умрет, так пусть это хотя бы не будет так мучительно. Ей семьдесят три года, и жизнь свою она прожила, к тому же она не хочет быть обузой. Не сказала она об этом, потому что в тот момент, когда она сама узнала о болезни Лена была в командировке, а Гера делал квартальный отчет, и ему было не до нее. Саша традиционно не брал трубку.

Я лежал в своем форте — под столом накрытым скатертью, когда ко мне присоединилась Вероника. Ей было девять лет, и мы оба были уже большие, но под столом нам места все еще хватало, если прижаться друг к другу.

— Бабушка умрет? — грустно спросила меня Вероника.

Да, ответил я, хотя она вряд ли меня услышала. Животные воспринимают смерть по-другому. Мы тоже страдаем и жалеем, но жалеем не себя, а того кто ушел. Лучше жизни ничего не может быть, и ты сам можешь исправить в ней все что хочешь. Можешь жить, как хочешь. Можешь быть кем хочешь. Пока ты живешь, ты можешь все. Люди об этом не знают, и часто они проживают не свои, чужие жизни. Они живут так, как велит им общество, традиции и бог знает что еще, но только не собственное сердце. Они не знают, что их возможности безграничны, и довольствуются крохами, называя их талантом или особым навыком. Но после смерти не остается даже этого, и любое существо, умирая, теряет любую возможность. Животные жалеют именно об этом, и сочувствуют другому об утрате всего. Люди же привязываются к людям. Когда их близкие умирают, они жалеют себя. Мне никогда не понять этого абсурда.

На самом деле, Ольга Сергеевна и мне не говорила о болезни, и в тот день я сам достоверно узнал об этом. Но догадался я гораздо раньше, два месяца назад, тогда у хозяйки вдруг закружилась голова и она упала. Я облизывал ей лицо, и вдруг почувствовал, что она не одна, как будто бы в ней поселился вредитель, так мы чувствуем клеща на теле другой собаки. Я начал искать паразита не ее теле, и хотел выкусить его, но когда нашел, то понял, что он сидит внутри. Ольга Сергеевна чуть пришла в себя и приняла сидячее положение, не вставая с пола. Я терся мордой о то месте, где нашел паразита, на позвоночнике между лопатками и шеей.

— Да Масенька, что-то у меня там не так, как будто что-то мешается, и где-то там глубоко засело.

Я знал, что этот паразит называется смерть, и сразу понял, что никакое лечение здесь не поможет. Ольга Сергеевна сразу обратилась к врачу, так как боялась, что умрет дома, и будет лежать тут и разлагаться неделями, пока Лена не удосужиться позвонить. Но все равно было уже поздно. Эти два месяца мы провели в такой тишине, гуляли, ездили на Павленское озеро с ночевкой, тогда я сам подхватил клеща, и Ольга Сергеевна выжила его из меня уксусом, было больно. Она почти не звонила Лене, общалась иногда с Герой и Вероникой.

Когда Лена узнала о болезни матери, то у нее появилась новая идея фикс, она хотела чтобы мать переписала квартиру на нее, потому что Саша продаст и пропьет свою часть. А они бы переехали туда жить с Вероникой, потому как Гера опекает ее как коршун, и близко к дочери не подпускает. А Лене все же хочется нормальных отношений с Вероникой, таких, какие были у Ольги Сергеевны с Надей. Хозяйка говорила ей, что для этого не нужны квартиры, и не нужно отселяться, для этого вообще ничего материального не нужно. Просто люби без всякой оглядки, и тогда ты получишь столько любви в ответ, сколько даже не просила. На что Лена ткнула ей в лицо собою и Сашей, и добавила, что видимо она мало их любит, недостаточно. Хозяйка просила просто дать ей спокойно умереть, но Лена все равно раз за разом приходила в больницу к матери с документами.

Об этом мне рассказывала Настя, волонтер из онкологического центра. У Лены с Герой я пробыл буквально неделю, потому что у Вероники обнаружилась жуткая аллергия на шерсть, и меня нужно было срочно куда-то отдать. Сначала меня вернули в нашу квартиру, а Люда меня кормила и гуляла со мной, у нее был отпуск, но и он подходил к концу, и меня снова нужно было куда-то определять. Я тогда чувствовал себя сиротой, которого кидают из одной приемной семьи в другую. Люда часто ходила в больницу к хозяйке, там она и познакомилась с Настей. Было решено отдать меня ей, так как Настя жила через дорогу от больницы, и больше ничем, кроме волонтерства в том онкологическом центре не занималась, по этим причинам она имела возможность сходить домой и выгулять меня. А потом в один прекрасный день Настя сказала, что оформит меня в волонтерскую программу, и я смогу быть рядом со своей хозяйкой. Я не думал о том, что будет со мной после ее смерти, я лишь надеялся, что успею добыть с ней последние дни. Я должен быть рядом, когда она будет умирать, потому что одной ей будет страшно.

Я долго ждал, когда смогу увидеть хозяйку, и терпеливо ходил с Настей по всем инстанциям. Прошло полтора месяца, и вот наступил этот момент, я лежал на больничной кровати в ее объятиях, ничего не может быть лучше, даже самая сладкая косточка. Она обнимала меня и плакала.

— Масенька, хороший мой, я так боялась, что не доживу. Я ждала тебя, и сказала себе, что без моего родного, и самого близкого друга не умру. Знаешь, я купила тебя за приличные деньги, но ты стоишь в миллион раз больше. Только покупая собаку человек может купить настоящую дружбу.

Ровно две недели мы с хозяйкой провели вместе. Она умерла за неделю до нового года. Я помню, как проснулся среди ночи, сам не знаю что меня разбудило. Первым делом лизнул родную и очень бледную щеку Ольги Сергеевны, она тяжело дышала.

— Что ты проснулся, хороший мой? Тоже увидел ее?

Я не понял о ком идет речь и огляделся по сторонам. В кресле возле окна сидела Смерть. Почему-то люди представляют ее в черном балахоне с капюшоном и косой в костлявой руке. Все это в корне неверно. Смерть похожа на фантом, и не имеет очертаний человека, просто людям все хочется подогнать под свой образ и подобие. Это бесформенный сгусток энергии. Он не плохой и не злой, здесь люди тоже ошибаются, то, что несет собой этот сгусток — это спокойствие. Умирающий не боится смерти, напротив, его последние минуты наполнены спокойствием и умиротворением.

— Что же с тобой будет потом, Масенька?

Не переживай об этом, без тебя я все равно долго жить не буду, и скоро мы воссоединимся. Ольга Сергеевна услышала меня, я это почувствовал.

— Хорошо, — сказала она и обняла меня за шею.

Так мы пролежали еще полминуты, а потом она перестала дышать. Я не сдвинулся с места, потому что хозяйка просила меня не поднимать панику. Она не хотела, чтобы ее пытались реанимировать, а нашли при обходе.

На похоронах были только мы с Настей. Люда сильно простыла и лежала с температурой. Лена приходила в больницу за день до смерти хозяйки, был очередной скандал с квартирой. Лена сказала, что если сейчас она не подпишет бумаги, то больше она к ней никогда не придет, и хоронить ее не будет, и даже Геру с Вероникой на похороны не пустит. Ольга Сергеевна сказала, что хорошо, пусть будет так, когда она умрет, ей будет уже все равно, пусть хоть на помойку выкинут. Лена хлопнула дверью, и больше мы ее не видели. Она выполнила обещание, и похороны организовывала Настя. Она сказала, что кто-то подсунул ей в почтовый ящик весомую сумму денег и записку с просьбой похоронить Ольгу Сергеевну по-человечески. По почерку в записке я узнал, что это был Гера. Я даже видел его на кладбище во время похорон, он стоял далеко, а потом, когда мы ушли, он подошел к могиле и положил на нее цветы, большущую корзину розовых тюльпанов, Ольга Сергеевна их обожала.

Было тридцать первое декабря, я лежал на больничной кровати с Мишей. Так как теперь я был в волонтерской программе, то после смерти своей хозяйки я переходил к другому пациенту. Миша был девятилетним мальчиком, совсем как Вероника. У него была одна из форм лейкемии, и он долго лечился. Половину своей недолгой жизни это бедный ребенок провел в больницах, мучился от химиотерапии и прочего лечения. Он уже привык, что новогодние ночи он встречает в больнице или в постели, но он говорил мне, как ему хотелось бы просто нарядить дома елку, не говоря уже о том, чтобы кататься с горки или запускать фейерверки.

Времени было половина двенадцатого, и мы ждали наступление нового года. На улице была настоящая зимняя сказка, последние сутки шел сильный снег, и теперь он украсил собой все деревья. Я почувствовал, что Миша устал и заснул, а мне хотелось дождаться двенадцати часов. И вдруг я ощутил то бескрайнее спокойствие и безмятежность, умиротворение, и понял, что она пришла. Смерть стояла рядом с кроватью, она коснулась Мишу, и мониторы, подключенные к его телу начали издавать противные звуки. Я почему-то закрыл глаза, и тут все стихло.

— Масянь, вставай, пойдем скорее на улицу, будем запускать фейерверки, — услышал я Мишин голос, словно сквозь сон.

Я открыл глаза, Миша стоял рядом со мной и улыбался. Он был одет в зимнюю одежду и куртку, его голова была покрыта шапкой каштановых волос, а лицо было розовым. Тут открылась дверь и в палату вошла Ольга Сергеевна. Еще никогда я не видел ее такой красивой. Я спрыгнул с кровати и рванул к ней, она присела и обняла меня за шею, было ощущение, что мы не виделись с ней много лет. Потом все вместе мы вышли на улицу, и очутились прямо на Красной площади, а посреди нее стояла огромная елка, она переливалась огнями, и на макушке сияла алая звезда. Тут к нам подошел Иван Ефимович, и поцеловал хозяйку в щеку. Еще через минуту к нам подошла Надя, и обнялась с родителями.

— Смотри, Масенька, сейчас куранты будут отбивать последние секунды, — сказала Ольга Сергеевна, и указала пальцем на башню с большими часами.

Я прижался к ее ноге, здесь я на своем месте. Вероятно наша жизнь на земле закончилась, и мы все оказались в раю. Моя чудесная женщина, теперь мы с тобой будем всегда вместе, и не расстанемся больше никогда.

Две стрелы

Гоша смотрел на искры от костра, они разлетались словно светящийся рой мошек. С ними уходила Ада. Гоша думал о том, что произошло, и никак не мог понять, что он сделал не так. Чего ему не хватило? Настойчивости? Красноречия? Желания помочь? Он не знал ответа, и уже не узнает.

Он хорошо помнил момент, когда впервые увидел Аду. Это было двадцать пять лет назад. Тогда он был молодым зеленым драконом. Он и сейчас был зеленым, но чешуя его потускнела и местами начала отливать серебром. Он рос счастливым дракончиком, так воспитали его родители, счастье — это и есть смысл жизни. Что бы ни происходило вокруг, всегда ищи плюсы, даже в минусах, так говорила его мама.

Когда Гоша достиг охранного возраста, а это пятьдесят драконьих лет, его, как и всех молодых драконов отправили на службу — охранять принцессу. Его привели к замку и приковали к его воротам толстой длинной цепью. Гоша встал и вытянулся во всю высоту своего драконьего роста, подошел к окну самой высокой башни и заглянул в него. В одинокой колыбели лежала крохотная новорожденная Ада, в ней был смысл Гошиной жизни. Когда она вырастет и за ней придет принц, он должен будет вступить с ним в битву, и если принц осилит Гошу, убьет его, то он будет достоин руки Ады. Гошина смерть будет освещать счастливое будущее его принцессы. Но все вышло совсем не так.

— Эй, обломовщина, поднимай свою пятую точку и пошли на речку, — сказал Гоша принцессе, заглядывая в окно.

— Не хочу. Уйди

— старуха, я в печали?

— Вроде того. Отстань.

— Что сегодня не так? — спросил Гоша закатывая глаза.

— Идти лень.

— А мы полетим, я прокачу, хотя тебе пройтись бы не мешало.

— На тебе твердо.

— Одеяло подложишь.

— Тогда я буду скатываться.

Гоша просунул один коготь в окошко башни, подцепил им Аду за платье и волоком вытянул наружу, закинул себе на спину, и сделав два больших шага взлетел. Ада что-то кричала о том, что Гоша тиран, и вообще права не имеет, но дракон только набирал скорость. Он давно уже заимел право. В тот самый момент, когда злая мачеха, заточившая Аду в замке, умерла, захлебнувшись собственной желчью, и принцесса стала сиротой, так как батюшку новая жена уже давно свела в могилу. Пришел начальник над драконами и освободил Гошу от цепей и обязанностей. Аде было пять лет. Гоша заглянул напоследок в окно башни, чтобы попрощаться с принцессой, и не смог уйти. Ада смотрела на него глазами несчастного, всеми покинутого, и ни в чем не повинного ребенка. «Моя смерть — это ее жизнь» подумал Гоша, и четко осознал, что с Адой они теперь неразлучны. Гоша был единственным кто за ней приглядывал. В замке было еще две женщины, горничная и кухарка, одна готовила, другая убирала, с Адой им общаться было запрещено.

Гоша наслаждался полетом, ему нравилось парить как птица, разрезая облака. Он ловил каждую секунду удовольствия, несмотря на то, что на его спине сидела недовольная жизнью, собой, и вообще всем вокруг принцесса. Ада была самым негативным человеком которого Гоша встречал в своей жизни. Принцесса Несмеяна по сравнению с Адой была визжащим в грязи поросенком. Ада во всем видела лишь минусы, она умудрялась находить их даже в самых добрых вещах. Принцесса была глубоко несчастна, да и как тут быть счастливым, когда ты доверху набит негативом? Гоша неустанно указывал Аде на плюсы, он очень хотел, чтобы принцесса поняла, что она сама себя делает несчастной, но все его попытки были тщетны.

— Вот придет за мной принц, завоюет мое сердце, одолеет тебя в битве, и тогда все в моей жизни станет хорошо, — говорила Ада Гоше.

— Ты с ума сошла, мать? Какие битвы? Да я его с красной дорожкой и хлебом-солью встречать буду, копыта его коню целовать кинусь! Тебе уже двадцать пять лет, а все в девках сидишь. Все тридевятые царства знают, что ты у нас Мисс Несчастье, потому и принцы за тобой не очень-то спешат. Кому рядом нужна угрюмая баба?

— Я как только принца увижу, сразу стану счастливой, вот увидишь! — горячо говорила Ада.

Гоше в эти слова не особо верилось. Сейчас она сидела на его спине и капризно била ножкой, выражая тем самым свое недовольство. Они подлетали к широкой реке, вода в ней была чистая и прозрачная. В реке водились огромные сомы ростом с Аду, они любили Гошу. Дракон приземлился и аккуратно спустил принцессу со своей спины, та насупилась и поправила шляпу.

— Жарко, — буркнула она.

— Снимай платье и пошли купаться, — спокойно ответил Гоша.

— А там холодно, и сомы эти страшные и скользкие все время ко мне лезут.

— Они хотят с тобой подружиться.

— Нет, они хотят меня сожрать.

Гоша вынул одеяло из дупла огромного вареньевого дерева и расстелил его на траве в тени. Ада сорвала с дерева банку клубничного варенья и улеглась.

— Сладкое, — фыркнула она, попробовав варенье.

Гоша сорвал лимонное и протянул принцессе.

— Кислое, — сказала она, прищурив один глаз.

— Тогда выбирай сама, — ответил Гоша и растянулся на спине.

Дракону казалось, что он окутан одурманивающим ароматом летнего луга. Запахи полевых цветов, меда, реки и вареньевого дерева сливались в один сумасшедший букет. Солнце ласкало его чешую, в густой траве стрекотали кузнечики, в небе пели птицы, что может быть лучше? Жизнь прекрасная штука, только и успевай хватать удовольствия!

— Пить хочу, — вырвал его из неги голос Ады.

— Сходи к ручью и напейся.

Принцесса недовольно поднялась и направилась к ручью. Гоша тоже встал, разогнался и пулей кинулся в реку. Он плескался в воде и нырял как ребенок, казалось, что даже воздух вокруг него наполнен счастьем. Дракон лег на спину и раскинул свои огромные крылья. В них тут же устремились сомы, они играли с Гошей щекоча его. Вдруг послышался крик Ады, и Гоша выскочил из воды и кинулся к принцессе.

— Что случилось?

— Меня пчела укусила! Это ты виноват, — говорила Ада сквозь слезы, — ходи босиком, это полезно, вот послушалась тебя!

Ада рыдала так, что у Гоши в груди разрывалось его огромное сердце. И как в одной девочке может умещаться столько несчастья? Гоша прижал ее к себе и гладил краем своего огромного крыла.

— Ну подумаешь, пчела укусила, с кем не бывает? — говорил дракон в попытках успокоить принцессу, — а ты плачешь так, как будто она тебе ногу откусила.

— Все в моей жизни плохо, я так несчастна, и конца этому не видно. Я так и умру одинокой и никому ненужной! — рыдала Ада, прижавшись к Гошиной щеке.

— Не говори глупостей, ты мне нужна. Я ведь еще двадцать лет назад мог уйти, но я здесь, с тобой. Ты не одна. Так что сворачивай свой пессимизм.

— Это не пессимизм, а реализм.

— Реальность это не то, что происходит вокруг, на что ты никак не можешь повлиять. Реальность это твои мысли, и то, как ты видишь ситуацию. Реальность у тебя в голове. А своими мыслями ты очень даже можешь управлять. С нами случается то, во что мы верим. Ты веришь во все плохое, вот оно с тобой и происходит. Меня, к примеру, никогда в жизни не кусала пчела. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю Гоша. Только вся эта твоя философия нереальна. Так не бывает. Ты живешь в каком-то сказочном мире, где все розовое и пушистое. Только это совсем не так, мир ужасное, враждебное место, где все против тебя.

— С нами случается то, во что мы верим. Реальность у тебя в голове, — повторил Гоша без надежды быть услышанным.

Ада слишком сильно верила в свои слова, и не была готова хотя бы попробовать пожить по-другому. Она сама себя делает несчастной. От понимания этого у Гоши самого наворачивались слезы. Он так хотел ей помочь, но понимал, что только сама Ада сможет помочь себе. Ее несчастье — это ее выбор.

***

Принц был в стельку пьян, но покидать пирушку еще не хотелось. У него как-никак сегодня день рождения.

— Даю десять сундуков золота! — крикнул какой-то боярин из залы.

На что бы там спор ни шел — я в деле, подумал Принц, а то от скуки уже не знаю куда себя деть. Он встал и нетвердым шагом направился к боярину.

— Я подписываюсь! — твердо сказал Принц, хлопнув боярина по плечу, — что делать надо?

Боярин так и раскрыл рот. Неудобно Принца так подставлять, но деньги, как говорится, не пахнут, а тут уже ставки пошли.

— Надо жениться на принцессе Аде, — коротко ответил он.

— Это та негативщица с ручным драконом? — уточнил Принц.

— Она самая, — подтвердил боярин затаив дыхание, — зато никаких битв с драконом.

И нахрена она мне нужна? подумал Принц. Но ведь уже ляпнул спьяну что я в деле, отказываться теперь как-то не к лицу, я же все-таки Принц, слово должен держать.

***

Гоша усиленно махал крыльями, даже вспотел. Он приземлился и впечатался щекой в стену башни.

— Ада! Открывай парадный сундук! Принц скачет!!! — крикнул он своей подопечной.

— Ты серьезно, или снова учебная тревога?

— Серьезно! Смотри сама, — Гоша ткнул когтем в ту сторону, откуда приближался Принц.

Ада начала носиться по своим покоям, одеваться, причесываться, прихорашиваться. Она ведь всю жизнь только этого и ждала. А внизу перед воротами уже выстроились немногочисленные обитатели замка, встречая Принца. Гоша, кухарка Полли, и горничная мадам Цыц.

Принц спешился с коня и поприветствовал встречающих. Кухарка Полли сразу запала ему в душу. Такая приятная, круглолицая и розовощекая девица с пышной грудью. От нее пахло молоком и жареным мясом. Она мягко улыбалась Принцу, и искренне радовалась такому долгожданному событию.

Мадам Цыц проводила Принца в башню к Аде, молча всю дорогу.

— Здравствуйте принцесса Ада, — говорил Принц, целуя той руку, — как поживаете?

— Плохо поживаю, скучно тут, и погода испортилась.

— У вас ручной дракон, как же вы с ним скучаете? А погода я думаю в самый раз, уже не так жарко, но еще тепло и хорошо. А ночью какая прелесть! Только гулять под луной и любоваться звездами.

— Ночью ничего не видно, и комары кусают.

Весь остаток дня Принц провел с Адой. Ему хотелось сбежать, но цена была слишком высока. Монархи ставили на кон свои царства, он просто не мог проиграть из-за глупости. Женится, родится наследник, и отправит он ее назад в этот замок под Гошин присмотр. А дома заведет себе целый гарем фавориток. Чего печалиться?

Пожелав Аде спокойной ночи Принц решил прогуляться по округе. Ночь была поистине великолепной, полная луна освещала путь, россыпь звезд бриллиантами зажглась на небе. Клумбы возле замка благоухали розами, а дальше, на лугу, царил аромат полевых цветов, сверчки пели свои серенады. Принц шел к реке, ему хотелось искупаться. Подойдя к вареньевому дереву он замер, кухарка Полли купалась в реке нагишом. Она разговаривала с сомами, гладила их. Принц зачарованно за ней подглядывал. Вот такую женщину ему хотелось, счастливую, и довольную жизнью, которой и говорить ничего не надо. У нее все на лбу написано. Полли словно окутана дымкой своего удовольствия и гармонии. Она заливисто хохотала, когда сомы щекотали ее. А Ада словно в сером пузыре своего несчастья и негатива. У нее даже уголки губ совсем слегка, но опущены вниз, создавая извечную маску печали. Да я с ней и спать не захочу, подумал Принц, как же у нас тогда появится хотя бы один наследник? Тупо исполнять свой супружеский долг? Фу. В постель идут по собственному желанию, а не за долги. Вот к Полли я бы сейчас не раздумывая махнул. Принц поскреб себя по подбородку. Да и махну! Чего раздумывать? Нет худа без добра, влез по пьяни в пари, а такую шикарную женщину встретил! И плевать мне, что она не принцесса, а кухарка. Зато готовить умеет. Принц вышел из своего укрытия за деревом, Полли увидела его и еще сильнее залилась смехом. Принц слушал его как музыку. Потом разделся и зашел в реку.

— Хочешь стать королевой? — спросил он кухарку.

— Королевами не хотят быть только королевы, — кокетливо ответила Полли, и почувствовала руку Принца на своей талии, — только не надо со мной играть. Я хоть и простая кухарка, но живой человек, и чувства у меня такие же, как и у тебя.

— Я уже поиграл, и проиграл десять сундуков золота и свою репутацию, но ты этого стоишь.

Следующим утром Гоша сидел под башней принцессы, и все никак не решался заглянуть в окно. Ну как он ей такое расскажет? Принц, которого Ада ждала всю жизнь сбежал с кухаркой, и намерен на ней жениться. Ада сама виновата, Гоша это знал, и даже Принца ничуть не осуждает. Но факт остается фактом. Принца больше нет.

— Гоша! — крикнула Ада, высовываясь в окно, и тут же увидела понурого дракона. — Как тебе моя прическа? Я все утро делала.

— Ты красотка, — ответил тот.

— Ты чего это? Где улыбка и позитивные речи?

Гоша молчал, слова застревали у него в горле. Ада поняла, что что-то случилось, она тоже молчала, давая дракону собраться с силами.

— Принц сбежал с кухаркой Полли, — сказала мадам Цыц, войдя в комнату. Она положила поглаженное белье в шкаф и вышла.

Ада стояла молча посреди комнаты. Она ничего не говорила, не шевелилась, не плакала. Она просто стояла как вкопанная минут десять. Потом заперла окно, задернула плотную штору и закрыла дверь на замок. Гоша пытался говорить что-то утешительное, но Ада не отвечала. Эта тишина разрывала в лохмотья душу дракона. Лучше бы закатила истерику, рыдала у него на щеке, била посуду, да что угодно, но только не это звенящее молчание.

Гоша с собачьей преданностью просидел весь день возле окна принцессы, рано или поздно она откроет, и он непременно должен быть с ней рядом в этот момент. Гоша не двигался с места до ночи, он не ел и не пил, он сидел и ждал свою принцессу. Дракон в уме составлял утешительные речи, поливал Принца помоями, и не заметил как задремал, когда луна была уже высоко в небе. Вдруг Гоша проснулся от громкого звука, как будто что-то упало с большой высоты. Спросонья он не мог понять что происходит. Потом увидел рядом со своей ногой тело принцессы Ады. Она выбросилась из окна. Дракон кинулся к ней, но она была мертва.

Вечером следующего дня Гоша вместе с мадам Цыц собрали погребальный костер. Дракон смотрел на искры от костра, они разлетались словно светящийся рой мошек. С ними уходила Ада. Гоша думал о том, что произошло, и никак не мог понять, что он сделал не так. Чего ему не хватило? Настойчивости? Красноречия? Желания помочь? Он не знал ответа, и уже не узнает.

— Куда бы ты ни направлялась, моя принцесса, надеюсь, что там ты обретешь покой.

Чужая свадьба

Я сидела на кровати и пыталась вытащить розы из своей свадебной прически. Даже шпильки в моих волосах были закреплены лаком намертво, словно цементом, что уж говорить о хрупких живых цветах. Я не знаю какой злостной химией были залиты эти чудесные бордовые и белые розочки, но ни одна из них не завяла в течение дня, даже следующим утром они выглядели также, застывшие и безжизненно великолепные. Вот бы и семейная жизнь была вот такой, намертво залитой лаком и неувядающей, об этом думаешь сидя в ЗАГСе, но уже в очереди на получение свидетельства о расторжении брака.

Только тогда, сидя на огромной кровати в номере отеля для молодоженов я физически ощутила всю бессмысленность этого мероприятия. Свадьба. Еще никогда в жизни я не тратила свое время так глупо. Два месяца ушли из моей жизни безвозвратно. Казалось бы, это не так много, люди по полгода организовывают свадьбы, но в тот момент мне было жаль каждой минуты.

Все эти два месяца я работала почти без выходных и по шестнадцать часов, чтобы оплатить часть этой свадьбы. Я убегала с работы (не сообщив руководству) в магазины, банкетные залы, выбирала лимузины, и делала еще кучу всего одновременно. Муж в организации свадьбы участвовал лишь раз — он выбирал торт, и то, я доверила ему такое важное дело только потому, что сама на тот момент настолько устала, что мне было уже все равно. Какой выберешь, такой и будешь есть, сказала я ему. Торт был ужасный, сухой и безвкусный.

— Тебе доверили одно единственное задание — выбрать гребаный торт, неужели это так сложно? — спросила я новоиспеченного супруга, сидя за свадебным столом.

— Тебе не угодишь, делала бы все сама, зачем было просить меня?

— Затем что я тоже не железная, и это, в конце концов, и твоя свадьба тоже, неужели тебе все равно?

Перебранка за свадебным столом. Так прошло все время нашего совместного проживания, до свадьбы, во время нее, и после. Зачем мы вообще поженились? Я и сейчас, спустя много лет не смогу ответить на этот вопрос.

Справившись с розами и шпильками я подошла к зеркалу, прическа держалась так, как будто ее сделали пять минут назад. Я поняла, что ни за что в этой жизни не смогу расчесать этот зацементированный стог сена и пошла мыть голову. В пустой ванне прямо в рубашке и брюках лежал муж, туфли и галстук он смог снять. Он хотел принять душ, но сил не хватило, и он просто лег полежать.

— Вылезай, мне надо голову помыть, расчесать я это не смогу.

— Ну и нормально, зато в поезде красивая будешь, — усмехнулся муж. Потом тяжело вылез и ванной и лег на пол возле унитаза. Я стащила с него одежду и отправила в постель.

У меня не было сил сушить волосы, и я легла в кровать с мокрой головой. Вдалеке слышалась музыка и пьяные крики, это наши гости все еще праздновали. В тот момент у меня возник вопрос, они вообще вспомнят, что они празднуют, если спросить их сейчас об этом? Думаю нет. Они пришли сюда напиться и повеселиться.

— Я так ждала этот день, а он так быстро прошел, я даже не успела понять как время пролетело.

Муж ответил мне мирным похрапыванием. Какой может быть секс в первую брачную ночь? О чем вы вообще говорите? Просто дайте мне спокойно поспать. Кровать была настолько большой, что мы спали в ней как чужие, даже не касаясь друг друга.

День свадьбы. В 4:45 утра я подскакиваю в постели и говорю в телефон «алло», не могу понять почему звонок еще длится, потом понимаю что это звонит будильник. Надо встать и умыться, в пять часов придет девочка делать мне прическу и макияж. Засыпаю в процессе ее колдовства, она мягко треплет меня за плечо и просит посмотреть в зеркало. Я нехотя просыпаюсь и замечаю, что прическа уже готова, и она уже начала меня красить. Я проспала сидя на стуле полтора часа.

Сижу готовая и почти при параде, не хватает лишь свадебного платья, его должна привезти мне подруга, которая шила мне его в качестве подарка. Хорошо иметь в подругах отличную швею. Звоню, она говорит, что они застряли в пробке. Спустя двадцать минут я вижу ее в окно, слава богу! Уже в платье вижу в окно мужа, я отправляла его на ночь к другу, который живет в соседнем доме, ведь видеть невесту до свадьбы это плохая примета.

В 8:50 утра роспись в ЗАГСе, другого времени на этот день не было, потому что он совпал с Днем города. И что за желание у людей пожениться именно в день города? Я просто подбивала рабочий график к отпуску, мне так было удобно, не более того.

«Брачующиеся (и что за глупое слово?!) проходим, не задерживаемся», слышу я за спиной неприятный голос молодящейся бабули, которая тычет мне пальцем в спину в попытках подтолкнуть. Регистратор — женщина средних лет в боевой раскраске индейцев среднего запада искусственно улыбается и произносит речь. Каждое слово отскакивает у нее от зубов, потому что она повторяет эту речь по нескольку раз на день уже много лет. Меняются лишь имена брачующихся. Все мы для нее лишь декорации, фон, девушка в белом платье и парень в костюме, работа, не более того. Здесь ее не в чем винить, любая работа доведенная до автоматизма выглядит механической, сухой и неестественной. Но я ведь такого даже не ожидала. Я ведь выхожу замуж не каждый день, и мне хочется, чтобы этот день был запоминающимся, волшебным, одухотворенным. Он был запоминающимся. От разочарования.

Не успели нас объявить мужем и женой, как тут же сказали в какую дверь нам нужно выходить, дальше специальная комната, там и будете приходить в себя, принимать поздравления, плакать от счастья и что угодно еще. А здесь очередь, и у каждого время. И вот мы с мужем стоим в той самой комнате, к нам в очередь выстроились родственники и друзья для поздравлений. Чувствую себя Маргаритой на балу. Все та же молодящаяся бабуля пододвигает ко мне кресло и говорит, чтобы на него я складывала цветы. Бабуля свою работу знает, уже через пять минут мои руки отваливались под тяжестью помпезно пышных букетов. Такого количества цветов мне не дарили еще никогда. Как жалко мне было все эти цветы! Все жалеют животных выращиваемых на меха, многие жалеют тех, что идут на еду, а мне жалко цветы. Это такая глупая смерть растения, цветы так недолговечны, продавать их я считаю кощунством, и всегда прошу дарить мне цветы (если уж желание это столь сильно) в горшках. Половина из этих нарядных букетов уехала вдаль в багажнике лимузина, потому что про них просто забыли, часть отдали сотрудникам ЗАГСа, а остальные остались в ресторане, так как следующим утром мы с мужем уезжали на море. В итоге у меня не осталось ни единого цветочка на память. Даже бутоньерку муж случайно утопил в фонтане на Болотной набережной.

Мы таки вышли из ЗАГСа, и тут прямо в лицо мне прилетела горсть риса вперемешку с монетами. Это больно, а рис потом еще весь день высыпается из прически, и если вовремя не закрыться, то от монет можно и синячки приобрести, но кто спорит с традициями? Бомжи, стоящие под ЗАГСом желают нам счастья и просят денег. Вот где золотая жила, их никто не прогоняет, да и чего злиться, такой день ведь!

Мне суют бокал с шампанским, лучше бы дали чего-нибудь пожрать, с утра ведь маковой росинки во рту не было. И тут вырисовывается враг любой невесты — фотограф. В суматохе ЗАГСа он особо не приставал, но теперь он король вечеринки. В лимузине рядом с тобой сидит не лучшая подруга свидетельница, а фотограф. Он все время пытается поставить тебя в определенную позу и поправляет фату, а еще он без конца говорит «улыбочка». Я поймала себя на том, что мое лицо просто застыло в этой улыбочке как раз в момент вынимания розочек из прически. В час ночи. Но он все делает правильно, это его работа, а я потом должна получить замечательные фотографии, на которых мы с мужем улыбаемся, довольны до без меры, и прямо сейчас готовы лопнуть от счастья. На половине этих фотографий я выглядела такой уставшей и искусственной, что не сдержалась и расплакалась, разглядывая их получив месяц спустя. Муж посчитал, что это от счастья.

А дальше галопом по Европам, точнее по Москве. В лимузине мне наконец-то дали бутерброд, и я вцепилась в него как бродячий пес. В меня уже закачали несколько бокалов шампанского (пей до дна, пей до дна!) так что в десять часов утра я уже была изрядно пьяна. Водитель лимузина тоже знает свое дело, кондиционер в салоне был включен на минимальную температуру, и я протрезвела уже через полчаса.

Первой остановкой была Поклонная гора, там присоединились остальные друзья, «не успевшие» в ЗАГС. Зачем вообще вставать в такую рань? О том, что время для росписи в ЗАГСе мы выбрали хуже некуда, нам не сказал только ленивый. Все они просто не знают, что регистрировать браки начинают с восьми утра, так что нам еще повезло. Выйдя из лимузина, мы попали в пекло. 6 сентября, в Москве уже должно быть чуть ли не холодно, но ведь День города, тучи разогнали, и погода была жаркой, все для людей.

Улыбочка. Выпьем! Поздравления опоздавших. Мои руки снова ломятся от букетов… где же то волшебное кресло из ЗАГСа, господа? Я снова пьяна, так как одним бутербродом не унять аппетит человека проснувшегося шесть часов назад. Еще и на жаре. Дико хочу есть, в полупьяном состоянии пытаюсь найти чем поживиться. Заворачиваю за лимузин и тут вижу подругу швею. Она вообще не спала этой ночью, так как дошивала платье (ну плохо у человека с организацией, зато не с качеством). Она тоже уставшая как собака и пьяная. Пьяная потому что тоже голодная, а еще скромная и маленького роста, на раздаче бутербродов ее оттеснили и отставили ни с чем. Но она находчивая, и запасы бутербродов нашла. Сидит тихонько на бордюре, на коленах лежит огромный контейнер с припасами. На ее руках надеты мои белоснежные свадебные перчатки, и прямо ими она держит бутерброд, причем зажав его сверху и снизу, да так, что колбаса вдавилась в хороший слой сливочного масла, а тот в свою очередь пропитал нежный гипюр перчаток. Во второй руке бутылка шампанского. Молча сажусь рядом с ней, она мне так же молча пододвигает контейнер с бутербродами. Сидим, едим, жизнь начала налаживаться. Тут из-за лимузина выскакивает ейный муж со злобным лицом, видимо стоял на стреме, а меня пропустил.

— Спокуха, все свои, — осекает она мужа, и тот возвращается нести дозор.

— Сейчас бы чая, горячего, — говорю я наевшись.

— Пей что есть, — отвечает мне подруга, протягивая бутылку с шампанским.

Улыбочка. Выпьем! Поздравления опоздавших. Едем в следующее место. И так несколько раз.

Болотная площадь. Улыбочка. Выпьем! Поздравления опоздавших. Вместе с мужем вешаем замочек, также вместе выбрасываем ключ в реку. Наверное это был единственный трогательный момент, когда нас никто не трогал, и нам дали просто насладиться мгновением. Почему-то в тот момент мне показалось, что этот ритуал что-то значит, хотя я не верю во все это. На первую годовщину свадьбы мы ездили туда, мне хотелось найти наш замочек, но мне этого так и не удалось.

Улыбочка. Выпьем! Поздравления опоздавших. Уже давно подключилось пьяное «горько». Мы с мужем за всю совместную жизнь, да даже от самого знакомства и до развода столько не целовались, как в тот день. У меня болели не просто губы, у меня болела челюсть, и эти поцелуи уже давно не вызывали ни малейшего удовольствия. На фотографиях это тоже видно.

К храму Христа Спасителя не успеваем. Едем в ресторан, он находится на территории гостиничного комплекса, в котором мы познакомились и вместе работали. Все получилось очень символично. У входа в ресторан нас встречают родители, в руках свекрови каравай, и сейчас мы должны его кусать (господи, неужели меня наконец-то покормят?). Кто больший кусок откусит, тот и будет хозяином в доме. Больший откусил муж. Не верьте в приметы, они врут. Каравай тоже выбирал муж, вместе с тортом, и вот каравай был прям вкусным, свежим, воздушным хлебушком.

Улыбочка. Выпьем! Поздравления опоздавших. Да, опоздавшие все еще есть. Последней была моя близкая подруга, которая решила, что ехать в ЗАГС и колесить по Москве вообще не обязательно. И тут я получаю сюрприз. Гости начинают заходить в ресторан, а ко мне подходит очень некрасивая женщина в очень красивом платье. Женщина была настолько некрасивой, что я даже в первый момент испугалась. Я до сих пор помню ее лицо, настолько оно впечаталось мне в память. Она сообщает мне о том, что она наш новый тамада, что случилось несчастье (и прям сегодня утром) с той тамадой, которая должна была быть. Понятное дело, что вот сейчас ее уже никто не прогонит, и никто не будет выяснять в чем суть да дело. Но тамаду я искала долго, нашла ту, которая мне очень понравилась, и я ждала всех ее представлений и развлечений. А получила очень некрасивую женщину (которая волшебным образом попала в девяносто процентов фотографий) и совсем не то развлечение.

Улыбочка. Выпьем! Горько! Я наконец-то села, сняла с себя туфли (это невероятное счастье) и расслабилась, так как больше бежать никуда не надо, и больше от меня ничего не требуется, я могу просто сидеть и наслаждаться праздником. И вот пытаюсь я насладиться, но понимаю, что никакой это не праздник. Люди просто жрут и пьют, за столом гробовая тишина, только вилки звенят по тарелкам и чёкаюся рюмки. Именно этого я и хотела избежать. Когда речь всерьез зашла о свадьбе, и мы с мужем начали в своих мыслях ее планировать, то сначала мы хотели отпраздновать в узком кругу, родители и самые близки друзья. Мы подумали и решили что это ужасно скучно, и что это будет не свадьба, а поминки. И тогда решили ладно, пусть будет ресторан. Ну а где ресторан, там и тамада, иначе это просто очень дорогая попойка. А там дальше подтянулись лимузины, трехэтажные торты, наряды, букеты, украшения, и столько всего, что в купе это выходило очень дорого, а как-нибудь нам не хотелось. Нужно было на чем-то сэкономить. Мы думали о том, что же должно быть гвоздем программы, что должно задать тон и настрой всему этому празднику, что должно превратить его в свадьбу, а не простую попойку? И мы решили, что это должна быть тамада.

Улыбочка. Выпьем! Горько! Через полтора часа мне стало очень скучно. Я уже поела и отдохнула, и мне хотелось движения. Я пыталась принять участие в конкурсе, но тамада сказала мне, что невеста должна сидеть и наблюдать. И я села. Мне даже не с кем было пообщаться, потому что все гости были преимущественно со стороны мужа, от меня были родители и три подруги. Подруга швея рано уехала, так как уже с ног валилась после бессонной ночи. Последняя опоздавшая подруга нашла себе кавалера, и они были заняты обоюдным флиртом. Третьей была свидетельница, моя подруга детства, мы дружили с ней со второго класса. Потом я переехала в Москву, мы все так же общались, по мере возможности конечно, но не утратили связи. И вот, незадолго до нашей свадьбы, она познакомилась с парнем вообще из другого города, и так совпало, что он как раз в день моей свадьбы был в Москве. Весь день он ей написывал и дергал, а вечером приехал к ресторану. Я сказала подруге, что она может ехать с этим парнем отдыхать дальше, все равно никого кроме моих родителей она там не знала, и ей было скучно. Когда она уехала я осталась совсем одна.

И вот наконец большинство гостей разошлось. Остались самые крепкие и продолжали веселиться. Мы попрощались со всеми и ушли в гостиничный номер. Я сидела на этой огромной кровати и вытаскивала розы из прически. Никогда еще в жизни я не испытывала такого опустошения и непонимания. Что это вообще было? Кажется только пару часов назад я подорвалась в постели с криками «алло» будильнику. Ведь это был день моей свадьбы, один из самых счастливых дней в жизни женщины, да и мужчины тоже. А в итоге получились собачьи бега. Они начались два месяца назад. Не прошло и дня чтобы я не побывала в каком-то магазине, чего-то не купила, не организовала и не сделала. Я не собиралась больше выходить замуж, я хотела прожить всю жизнь с этим человеком. Я хотела, чтобы хоть что-то в этом дне было только нашим с мужем, личным, даже интимным. Для меня это был лишь момент бросания ключа в реку. Мне хотелось бы, чтобы этот день был соткан из таких моментов, а не был единственным. Мне хотелось искренней радости от гостей, а не их подсчеты растрат на подарки и цветы. Мне очень хотелось хоть каплю искренности в улыбке и словах регистратора в ЗАГСе. Мне не хотелось быть пьяной в десять часов утра, и тайком есть бутерброды с подругой, хотя это и было весело. Не хотелось целоваться до сведения челюсти, просто потому что кто-то крикнул «горько», словно команду собаке. Мне хотелось свою тамаду, а не страшнючую тетку, которая осталась даже на фотографиях. И еще, чтобы меня не обманывали, променяв на другую пару, которая видимо заплатила больше. Мне не хотелось ссор пьяных родителей. Не хотелось, чтобы мне подарили такое количество цветов. И, в конце концов, мне не хотелось, чтобы наша свадьба для приглашенных гостей была обязанностью. На исходе того дня я поняла, что свадьба это пустая трата денег, времени, и сил.

Сейчас, спустя много лет, я больше не планирую выходить замуж, но и свадьбу я свою тоже планировала одной, а получилась совсем другая. Так что я знаю, что быть может всякое. И если я еще когда-нибудь выйду замуж, то никакой свадьбы и близко не будет. Сейчас я понимаю, что свадьба это не показуха и не обязанность. Свадьба это нечто очень личное, священное, это таинство. Свадьба это обет не разлучаться, заботиться друг о друге, что бы ни произошло; прощать, строить, и никогда не разрушать; больше никогда не быть «я», а отныне быть «мы». Свадьба не может быть фарсом.

От автора

Хочу выразить особую благодарность Яну Чернобаю. Без него не было бы этой книги, или она была бы в другом виде. Возможно без его поддержки я не решилась бы дописать ее до конца. Спасибо!

Content

Глупые люди
Катя Саргаева

Во всем виноват холодец

1 Лежа на одеяльце

2 Козел отпущения

3 Чудесная женщина

4 Надежда

5 Паразит

Две стрелы

Чужая свадьба

От автора