Мирное небо

Катя Саргаева

© Катя Саргаева, 2018

ISBN 978-5-4490-1198-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Цинизм

Вера

Сквозь сон я почувствовала, как меня кто-то трясет за плечо, потом услышала голос дочери.

— Мам, перевернись, у тебя уже вся спина красная.

Я открыла глаза и перевернулась на спину. И правда, печет.

— Я долго спала? — спросила я Еву.

— Час точно, и храпела, — с улыбкой сказала она.

— Не ври, я не храплю.

— Иногда храпишь, и очень сильно.

Окончательно проснувшись, я подняла голову вверх, солнце стояло в зените.

— Давай переляжем под зонтик или пойдем пообедаем? А то так точно сгорим. — Предложила я Еве.

— Я уже поела пока ты спала, так что давай под зонтик, если ты сама еще не проголодалась.

Я встала с лежака и огляделась. Обеденное время было самым интересным. Мы с Евой были на отдыхе в Бенидорме. Она обожала Испанию, а я обожала Еву, поэтому мы каждый год почти десять лет неизменно ездили в Испанию. Мы ездили отдыхать два раза в год, первый раз на ее выбор, второй на мой. Благодаря тому, что одна из поездок была на мой выбор они были разнообразнее. За что она так сильно любила Испанию непонятно. Ни мне, ни ей самой. Ее сюда манило магнитом, она чувствовала себя здесь как дома. Она даже выучила испанский язык, хотя она у меня получилась с математическим складом ума и языки давались ей очень тяжело. В отличие от меня. Я полный гуманитарий, и языки, это как раз то, что дается мне легче всего. Как-то я сказала Еве, что мне проще было выучить китайский в мандаринском наречии, чем таблицу умножения.

— Смотри, уже собрались голубки, — сказала я, устроившись под зонтиком.

Ева никогда не уставала от этого шоу, я поливала мужиков дерьмом, а она слушала и смеялась до слез. Сейчас, во время сиесты, на пляже собиралась определенная категория людей — голодающие модели и шикарные мужчины, так мы прозвали их с Евой. Шикарными мужчины считали себя сами, а некоторые даже были ими. Они были похожи на распушившихся петухов, и вели бои из разряда «кто круче». В это время все нормальные люди уходили с пляжа, детей вели в отели на дневной сон, и сами мамаши спали в это время, или опрокидывали заслуженный бокал с горячительным. В ходу была Сангрия, они начинали пить ее еще на пляже до завтрака, называя компотом. Люди пожилые и в возрасте тоже уходили во время дневного зноя. В это время на пляже было меньше всего народа и этим пользовались женщины, которые искали себе пару на ночь, а может и на весь отпуск. Женщины были разных возрастов, национальностей и цвета кожи. Все были при макияже и бижутерии, больше всего мы с Евой смеялись над теми, кто лежал на полуободранном стареньком шезлонге видавшем виды в туфлях на высоком каблуке. Часто они были в широкополых летних шляпах. Эти были голодающими моделями. Они ели в обед свои пол помидора и пили черный кофе, некоторые из них выташнивали и это в приступе булимии. Они лежали на своих потертых шезлонгах и улыбались. Шезлонги были потертыми потому что мы с Евой всегда останавливались в недорогих отелях, они ей тоже нравились по неопределенным причинам. В некоторых мебель была настолько старой, что мне казалось, что она помнит еще Изабеллу Кастильскую. Но Ева обожала эти захолустные отели. Так вот, эти голодающие модели были «слишком шикарными» для таких мест, но видимо денег на большее у них не было. Это был парад позора, им только табличек не хватало с надписью «выбери меня». Но стоило к даме подойти кавалеру, как те тут же начинали набивать себе цену и делали неприступный вид. Они лежали, втягивая и без того прилипшие к позвоночнику животы, что-то шептали и хлопали ресницами. Многие из них не блестали красотой, не спасала даже тонна макияжа, и за тех, кто посимпатичнее начинались бои без правил.

Шикарные мужчины втягивали свои волосатые сальные брюшки и играли несуществующими мышцами. Они поливали себя водой из баклажек, вероятно считая себя бесконечно сексуальными в эти моменты, а потом закуривали кубинские сигары, стоя рядом с такими же облезлыми лежаками. Не знаю кто выглядел смешнее и нелепее, голодающие модели или шикарные мужчины.

— Смотри, пошел. Левой, правой, левой, правой. Втяни живот чудила, может тогда она не обратит внимания на твою редеющую шевелюру. — Начала я тихо, чтобы меня слышала только Ева. — Не, мужик, она тебе точно не даст, ей уже побежал за коктейлем накачанный негритос. Тут без вариантов, что у нас дальше? А вон, посмотри на дедка. Ну куда ты, старый хрен? Эта бабка раздавит тебя своими сиськами! Интересно, у него еще стоит?

— А вон тот, гляди, вроде бы ничего? — спросила Ева, указывая на сексуального испанца, разыгрывающего из себя Бенисио Дель Торо.

— Уверена, у него воняет изо рта. Сейчас проверим. Давай уже, выбирай себе жертву. О! Хочешь негритяночку? От нее от самой воняет, может она и не заметит.

— С чего ты взяла, что от нее воняет? — удивилась Ева.

— С того что она черная, все расы пахнут по-разному, может мы для кого-то воняем. Я читала одну статью, в ней предполагалось, что у них высокий уровень тестостерона в крови, что у женщин, что у мужчин, поэтому от них попахивает, а на такой жаре от нее не может пахнуть майскими розами. Я не расистка, ты же знаешь, это всего лишь биология. Смотри, идет. Девочка, съешь лимончика, а то даже наблюдать не интересно. Он прошел мимо! Вот дура, перестаралась с улыбкой. Идет к розовой шляпе.

Я замолчала, так как не слышала, о чем они говорят, и застыла в ожидании. Парень присел на лежак к модели в огромной розовой шляпе, наклонился ближе, что-то шептал ей. Она отвернула от него лицо и слегка скривилась.

— Я же говорила, что у него изо рта воняет!

Ева залилась смехом.

— А вон тот? — указала она на очередного шикарного мужчину.

— Урод.

— А тот?

— Ногти грязные.

Ева тыкала пальцем в разных представителей сильного пола, а я комментировала.

— Лошара. Жиробас. Зубы желтые. Член маленький. Не умеет плавать. Странно смеется. Старый пердун, слышала, он даже только что перднул! Нищеброд. Не говорит по-английски, с его польским акцентом ему только дрочить до конца отпуска. Ногти на ногах длиннее, чем у меня на руках. Женат, хоть бы обручальное кольцо снял, придурок. Слабак. Не из нашего века. Заучка. Слишком волосатый. Ноги кривые.

Я могла кидать такие оценки хоть целый день, это веселило Еву. И всегда, под конец моим тирадам она задавала один и тот же вопрос:

— Ну неужели ни один тебе не понравился? Неужели нет мужчин без недостатков?

— Нет. Они все конченые уроды, — ответила я в этот раз, почему-то сегодня на меня накатила лютая ненависть ко всем мужикам на планете. — Нет, не слушай меня. Твоя престарелая мамаша несет феминистский бред. Не все мужики козлы, далеко не все. Просто я самый циничный человек на Земле.

— Ты не престарелая, не говори так. Несмотря на голодающих моделей на каблуках, многие из мужиков хотели подойти к тебе, но ты их окидывала таким взглядом, что грех не сбежать.

— Хорошо, я еще не престарелая, но слушать меня все равно не надо. Я всю жизнь боюсь своим цинизмом убить в тебе веру в любовь и мужчин. Достоинства искать так же легко, как и недостатки. Только не мне, и только не в мужиках. Мое время прошло, поэтому я могу позволить себе брызгать ядом. Но ты нет, у тебя еще вся жизнь впереди.

— Когда ты уже прекратишь так говорить? Тебе всего сорок три, помнишь, в том фильме говорили, что в сорок лет жизнь только начинается? А ты говоришь, что твое время прошло.

— Не начинается она в сорок. Она начинается тогда, когда ты начинаешь ощущать жизнь, эмоции, свободу. Вот тогда начинается жизнь. Но жизнь так многогранна, что глупо ограничивать ее наличием мужика. Мир так великолепен, что дух захватывает, мужик в нем лишь капля в море. Но эта капля у тебя обязательно должна быть. Поэтому не слушай меня. Никогда не учитывай моего мнения о мужиках познавая жизнь. Это всего лишь мнение одного человека. Притом не самое правильное.

— Может ты когда-нибудь расскажешь мне, что с тобой стало? Ведь ты не всегда была такой циничной.

— С чего ты взяла? Я всегда была циничной тварью.

— Мне тетя Даша рассказывала.

— Дать бы ей по шее за это! Подруга еще называется. Нечего мне тебе рассказывать.

Рассказывать было не нечего, а слишком много, и рассказ был бы слишком долгим и грустным, а я не любила когда моя доченька грустит. Я любила ее больше всего на свете. Когда она была маленькой я всегда представляла какой она будет когда вырастет. А выросла она в очень симпатичную девушку. Неделю назад ей исполнилось пятнадцать лет. Она была умна и красива, любопытна и эмоциональна. Я видела в ней себя в молодости. Только бы не прожить ей такую жизнь, что прожила я. Отчасти я с этим хорошо справилась, ей уже досталась неравнодушная мать. Я пыталась компенсировать ей отсутствие отца как только могла. Я всю жизнь из кожи вон лезла только бы она была счастлива. Когда ей исполнилось тринадцать она сказала, что я лучшая мама на свете. Такое признание от подростка наивысшая похвала. Тогда я поняла, что справляюсь.

После окончания сиесты мы пошли на прогулку. В Бенидорме мы были уже не первый раз, и весь этот маленький городок уже был исхожен вдоль и поперек. Мы зашли в магазинчик за хамоном и колбасами, мы всегда привозили их домой в огромном количестве. Войдя в холл отеля, я почувствовала, что пакет, в котором были покупки, вот-вот лопнет. Так и случилось, у пакета лопнуло дно, и по полу рассыпались мои бесконечно вкусные колбасы, ногу с хамоном я успела ухватить за копыто. Ева заливалась смехом. Мы собирали с ней колбасы, валяющиеся по немытому полу и смеялись. Собрав все я поднялась с колен и прямо перед собой увидела красивейшего молодого мужчину. В руке он держал палку колбасы, которая закатилась за кресло, на котором он сидел. Глаза его скользнули в мое декольте, но тут же вернулись к моему лицу. Он молча отдал мне колбасу, слегка улыбнулся и вернулся на место.

— Gracias,[1] — сказала я ему в спину.

— Да не за что, — ответил он по-русски.

На следующий день мы улетали домой. Ева грустя прощалась с Испанией.

— Котенок, ты надумала на счет дальнейшей учебы? — спросила я, — ты обещала, когда отпуск закончится, ты примешь решение. У тебя остался последний год в школе, и если ты хочешь поступить в МГУ нужно будет усиленно учить. Я знаю, что ты у меня умница, и все знаешь лучше этих старых хрычей ректоров, но это МГУ, а о твоем дедушке после его смерти уже все благополучно забыли.

— Я хочу быть астрофизиком, там есть такой факультет. Правда, проходной балл высокий. Мам, я так боюсь, что не поступлю.

— Поступишь, ты умная, а этим тварям уже и взятки не нужны, если бы вопрос был только в деньгах мы бы даже не разговаривали об этом. Но им нужны знания, а они у тебя есть.

— У них таких умных как я полный университет. Ты и сама это знаешь.

— Я пойду к одному дедушкиному другу, я уже узнавала, он как раз выходит из отпуска в конце августа. Он какая-то важная шишка в МГУ, его послушают, от него всего-то и надо замолвить за тебя словечко.

— А если он откажет?

— Не откажет! Я буду перед ним на коленях ползать, и не вставая с колен отсосу его старческий член если понадобится, но ты будешь учиться в МГУ! Я тебе это обещаю!

Учиться в МГУ было мечтой Евы, и я готова была душу дьяволу продать, лишь бы исполнялись ее самые заветные мечты. Я смотрела на дочь и у меня горели глаза. Она подошла ко мне и крепко обняла.

— Нет мам, я не хочу, чтобы ты унижалась, я сама сдам вступительные экзамены, все будет хорошо.

— На счет отсоса я пошутила, — с улыбкой сказала я.

Ева ничего не ответила, она знала, что я сделаю совершенно все, только бы ее мечта исполнилась. Интересно, я бы и правда это сделала?

Наше с Евой столь откровенное общение стало нормой уже давно. Как-то я пришла домой в стельку пьяная, что было крайне редко, я знала, что Ева у подруги и останется у нее ночевать. Но она оказалась дома, так как подруга приболела. Ей было одиннадцать. Я спьяну начала разговаривать с ней в своей обычной манере, до этого я никогда не выражалась при ней. Наутро она сказала, что очень любит меня, и то, что я общалась с ней так, как я общалась только со своей лучшей подругой Дашей, для Евы стало моментом близости. Как ни странно она не брала с меня пример, в отличие от меня она была, я бы даже сказала очень интеллигентной девочкой. Видимо это досталось ей от моей матери. Сраной аристократки. На людях я всегда вела себя хорошо, и ей никогда не приходилось краснеть за меня, но дома из меня лился поток брани.

2 Инвалидное кресло

Встретиться с другом моего отца из МГУ мне так и не удалось из-за его болезни. Начался учебный год, и перед осенними каникулами Ева сказала, что нашла одну стажировку в Германии. Втайне от меня она подала на нее документы, и ее принимали. Стажировка длилась десять месяцев, и проходила в Лейпцигском университете. Там она занималась бы всякими научными расчетами по запуску космических спутников. После этой стажировки для нее были бы открыты двери любого ВУЗа Москвы. Жадных немцев интересовали только деньги. Тест на стажировку нужно было пройти на месте, но проходили далеко не все. Ева нарыла где-то в интернете тесты с подобными вопросами и хорошо прошла его. Вопрос был только в деньгах.

— Ты же знаешь, что я заплачу любую сумму, — говорила я дочери, когда та рассказала мне эту новость. — Давай поедем туда на каникулы и все разведаем?

— Да, я это тоже хотела попросить, спасибо, что предложила.

— Тогда решено, едем в Лейпциг!

В Берлине было тепло, и мы устраивали долгие прогулки по городу. Мы решили, что пробудем неделю в Берлине, а в Лейпциг съездим на поезде, они ходили часто и ехать было чуть больше часа.

Я набилась на аудиенцию к директору университета. На мое удивление им оказался старый друг моего отца. Они вместе работали в МГУ, а потом, когда распался СССР, он уехал в Германию. Я хорошо помнила его, он мне нравился. Мы долго с ним беседовали, в то время как Еве разрешили посмотреть кафедру физики и даже «потрогать» оборудование. Он также с теплом относился ко мне и помнил как одну из лучших и самых дерзких студенток.

— Если бы не твой отец тебя бы вышибли из университета еще на первом курсе, — смеялся он.

Да. Я была действительно очень дерзкой, совсем не по-советски дерзкой. Мое поведение было просто из ряда вон. Много лет спустя я поняла, что все это было криком о помощи. Я была невидимкой для своих родителей, точнее для своей матери. Я родилась в 1972 году, я родилась в одной стране, а живу в другой не меняя квартиры. Мой отец работал в МГУ сколько я себя помню, он был профессором и преподавал иностранные языки. От него ко мне перешел талант лингвиста. Позже и я поступила на иняз в МГУ. Отец был очень спокойным и несколько безвольным человеком. В нашей семье за старшую была мама. То ли он сам по себе был бесхребетным, то ли мама настолько забила в нем мужика и хозяина, что он просто смирился с отведенной ему ролью второго плана. Он был добрый и любил меня, но мама пресекала любые его попытки показать мне свою любовь. Он был совой, но мама была жаворонком, и поэтому папа вставал вместе с мамой в шесть утра и клевал носом над газетой, сидя в кресле-качалке до обеда, а потом пытался заставить себя заснуть, ложась спать в десять часов вечера. Мама все это прекрасно видела и знала, но таким уж она была дебильным человеком. Она была законченной эгоисткой, и все вокруг должны были жить в ее ритме, ее морали, соглашаться с ее мнением, безусловно, единственно верным. Другого мнения, отличного от ее просто не существовало. Она всю жизнь прожила, считая себя во всем правой. Она была кардиохирургом, и времени на семью у нее было мало. Она все писала какие-то научные работы, делала операции на сердце каким-то шишкам, к ней даже приезжали из Европы за лечением. Помимо того, что мама была эгоистичной, она была очень жесткой. Никаких соплей, мало эмоций, иногда она напоминала мне деревянную куклу. Она всегда была при прическе, легком макияже, с коротко остриженными чистыми ногтями, при выглаженной блузке и безукоризненной длины юбке. Мама была заложницей идеологии СССР[2]. А в СССР секса не было, все были равны, родина превыше всего и так далее. Она очень хорошо знала, что такое хорошо и что такое плохо. Моя мама это человек, живущий в спичечной коробке морали, где ничего было нельзя. «Нормальные люди так не делают!» часто говорила она мне. Я слышала эту фразу по сто раз на день. «Ну значит я ненормальная!» также по сто раз на день отвечала ей я. Все во мне противилось ее нормальности, ее зажатости, ее дебильным рамкам. Я искала поддержки у отца, но он, боясь быть наказанным мамой, лишь разводил руками, мол, ты же понимаешь, что я просто не могу быть на твоей стороне?! Я понимала. Но мне так хотелось, чтобы меня поддержали, хоть раз. Нет, поддержка это не про мою семью. Все что я делала, говорила и думала было априори неправильным и безнравственным. «Ванечка никогда бы так не сделал!». Это я тоже слышала по сто раз на день от матери. Ванечкой был мой старший брат, он умер в Афганистане в 1983 году. Тягаться с покойником конечно бесполезно, тем более он умер героем. Он был идеальным сыном, с той же въевшейся в самый корень мозга советской идеологией, что и у мамы. Ваня никогда не огорчал ее, не ставил в неудобное положение, хорошо учился, был активистом в комсомоле, лучшим в армии, а в итоге даже посмертным героем. Куда мне до него? Он умер, и уже никогда не совершит какую-нибудь глупость, чтобы я сказала «вот видишь мама, даже Ваня не идеален».

Мама очень не хотела девочку, вообще второго ребенка не хотела, я не входила в ее планы и мешала карьере. Думаю, когда она увидела меня, после моего рождения, первой ее мыслью было «куда бы выбросить этот кусок мяса?», а папа навсегда был отлучен от постели. Прямиком из ее утробы я попала в инвалидное кресло морали СССР. Мало того что я родилась девочкой, так я еще и не хотела быть «нормальной». Всю жизнь мама изо всех сил пыталась втолкнуть меня в свою спичечную коробку, подогнать под себя, и ее бесило, что этого у нее так и не вышло. Каждый день, глядя на забитого в угол отца, я говорила себе, что никогда эта ведьма меня не сломит. Может я и не была настолько уж неправильной, просто я все делала назло ей, и выходило, что я стала жуткой хулиганкой. Мне очень хотелось, что бы она меня любила, или хотя бы не запрещала делать это отцу. Мне очень хотелось, что бы она увидела, как я нуждаюсь в этой любви. Она знала все о сердце человека. Все, кроме того, что в нем и есть душа. О душе она не знала ровным счетом ничего. Хоть раз пропусти она замечание о длине моей юбки, и она, эта длина, стала бы больше, ну или хотя бы не становилась меньше. Она обнимала меня иногда, на день рождения и новый год, восьмое марта, но это были объятия памятника, холодные и безэмоциональные. Ее совершенно не интересовало, что было у меня на сердце, о чем я думала, о чем мечтала. Ее интересовало лишь то, насколько это хорошо и правильно.

Я талантливый человек, но все мои таланты зарубались на корню. У меня замечательный голос, но меня не пускали даже в школьный хор, аргументируя это тем, что приличным девочкам негоже выставлять себя, нечего лишний раз обращать на себя внимание. Я очень хорошо рисую, на это обратил внимание мой школьный учитель ИЗО, и хотел пригласить меня учиться в художественную школу на полдня, не отрываясь от обычных школьных занятий. Он водил меня по музеям и выставкам с группой таких же одаренных детей, как и я. Когда однажды он пришел к нам домой, чтобы поговорить с родителями о художественной школе, мама выгнала его взашей. Художники зарабатывают копейки. Это был ее железный аргумент. «И вообще, почему ты всегда стараешься выставить себя напоказ?». Вероятно, мама, потому что я хочу, что бы на меня хоть кто-то обратил внимание, что бы хоть кто-то гордился мной, хоть кто-то не говорил мне каждый день о том, что я никчемное существо, и конечно же не напоминал мне каждый день о том, что я не Ванечка. Я ходила в театральный кружок втайне от родителей, и одна наша постановка выиграла первое место по Москве! Об этом печатали в одной газете, там была фотография нашей труппы, и имена и фамилии всех ее участников. Я надеялась, что хоть теперь мама скажет что-нибудь положительное. Когда она взяла в руки эту газету, она какое-то время молча смотрела на нее, потом резюмировала «актриса погорелого театра», и выбросила ее в мусорное ведро.

Образ никчемного отца так крепко засел у меня в голове, что мне казалось, что все мужики такие вот вялые, бесхребетные и ни на что не способные. Наверное, цинизм зародился во мне еще тогда. Мне было смешно слышать, когда парни говорили «я же мужчина!». Они говорили это с такой гордостью. А чем гордитесь? думала я, тем, что у вас между ног болтается то, чего нет у нас? что, кстати говоря, выдает ваше стойкое отношение к женщине. Я бы не радовалась тому, что все вокруг видели бы признаки моего сексуального желания.

3

Кусок печени

Николай Семенович, директор Лейпцигского университета, сказал, что примет Еву на стажировку без экзаменов и даже на стипендии, то есть платили бы за стажировку не мы, а нам. Но при одном условии. Я один учебный год, тот, что Ева будет на стажировке, буду преподавать у них немецкий язык для иностранного населения. В университете были подготовительные курсы для тех, кто намеревался поступить туда, но многим требовалось подучить язык, так как все тесты на немецком, все преподавание и книги на немецком, вообще все на немецком. А преподаватель их в декрете, и им сложно найти квалифицированного специалиста на эту должность, тем более на временную работу. Сейчас у них работает один профессор, но как раз через год он уходит на пенсию, и им придется искать человека. Я действительно была идеальным кандидатом на эту должность. Во-первых, я свободно владела девятью языками, и еще на шести могла более или менее изъясняться и понимать собеседника. Во-вторых, у меня был преподавательский опыт, так как после окончания университета я три года работала в Санкт-Петербурге преподавателем английского и французского языков. В-третьих, мне не нужна была постоянная работа, и я не стремилась бы занять эту должность на постоянной основе. Если бы я была нормальным человеком, как мечтала моя мама, я бы до потолка прыгала от такого предложения. Но я не была нормальным человеком, и эта перспектива не представлялась мне радужной.

Я привыкла к свободе, и последние семнадцать лет работала сама на себя. Я переводчик, и работаю дома, перевожу на разные языки разную литературу, в основном научные труды, учебники, иногда художественную литературу и сценарии, пьесы. Я, как и папа, сова, вообще я сильно на него похожа, начиная от внешности, талантов и заканчивая режимом дня. Мой режим это ночь. Я могу сидеть неделями за работой, обложенной всякими выписками, книгами, переводами, пустыми тарелками, сидя на диване в крошках от позавчерашней булки и фантиках от конфет. Когда Ева начинает раздевать меня, потому что я три дня подряд не переодевалась, я понимаю, что пора сделать перерыв и ложусь спать. Я могу спать сутки, а потом помыться, переодеться и опять засесть на свой уже вычищенный диван за работу. Я работаю тогда, когда у меня есть для этого настроение и вдохновение, так как я все же творческий человек (как ни старалась мама из меня выбить это). Я не привыкла работать из-под палки и каждый день по определенному графику, с двумя выходными в неделю. Я содрогнулась при мысли об этом. А потом содрогнулась при мысли о том, что Николай Семенович хоть и хорошо ко мне относился, но все же мог принять мой отказ за личное оскорбление, и не принять Еву на стажировку. Мне пришлось согласиться.

— Мам, ты будешь нормальной?! — с удивлением спросила меня Ева, когда я рассказала ей итог моей беседы с директором.

— Да, котенок, для тебя я даже готова быть нормальной.

Ева прижалась к моему плечу как-то грустно и уставилась в окно. Мы возвращались на поезде из Лейпцига в Берлин. На одной из остановок зашла девушка с маленьким ребенком. Ребенок начал капризничать, а потом заревел во всю глотку. Я наблюдала за мамашей и поражалась этим немцам. Мамаша была готова сквозь землю провалиться, так ей было стыдно. Что она только ни делала, чтобы успокоить ребенка, и все время извинялась. В Германии не принято доставлять окружающим беспокойство, там даже мыться после девяти вечера нежелательно, дабы не нарушать тишину, и не мешать тем самым соседям.

— Господи, как же я буду здесь жить? — тихо сказала я сама себе, и не заметила, что сказала это вслух.

— А может все-таки поговорить с ним? — спросила Ева, печально глядя на меня. — Может он и не подумает не брать меня если ты откажешься у них работать?

— Нет. Мы не будем рисковать. Не переживай, это всего десять месяцев, я как-нибудь выдержу. Только убираться будешь ты, я не понимаю, как можно пылесосить днем, — с улыбкой сказала я.

Вся моя жизнь была по большей части ночью, и мои соседи привыкли к тому, что иногда по ночам я шумлю. Хотя звукоизоляция в нашем доме хорошая. Мы с Евой живем в шикарной (по моему мнению) четырехкомнатной квартире, в сталинском доме с лепниной, на Соколе. Эта квартира была главным и самым ценным приобретением моего отца. После смерти своих родителей, которые жили в Австрии, он продал все имущество и купил эту квартиру и много всего еще. Его родители были зажиточными людьми, а зажиточных людей в революцию раскулачивали, и те, кто успел, убрались из России в другие страны. Мой дед, которого я никогда не видела, очень любил Россию-матушку, но и деньги свои тоже очень любил, он привил любовь к России, к родной земле моему отцу. Папа был их с бабушкой единственным ребенком, и того бабушка родила в сорок два года, когда они уже и не мечтали иметь детей. Дед постоянно говорил о России, и отец влюбился в страну, в которой никогда не бывал. Дед умер от рака, и бабка пошла вслед за ним через два месяца. Раньше говорилось, что человек умер от тоски по другому. Интересно, от чего же они умирали в действительности? После похорон матери, мой отец решил съездить в Россию, там и познакомился с моей мамой, влюбился и через месяц женился на ней. Вот так мы с Евой получили нашу шикарную квартиру. Я обожаю архитектуру, и наш старый дом обожаю. От него пахнет историей. Одну комнату, которая служила раньше папиным кабинетом, гостиной и библиотекой одновременно, я оставила в неизменном виде. Теперь это мой кабинет, Ева, шутя, называет его моей помойкой. В какой бы замечательной стране я ни была, в каком бы райском уголке нашей великолепной планеты мы с Евой не отдыхали, я всегда скучала по дому. По приезду домой я первым делом всегда вхожу в свой кабинет и вдыхаю запах старых книг.

— Я познакомилась со своим будущим куратором, — сказала Ева, когда девушка с орущим ребенком вышли на очередной станции. — Представляешь, он русский, и очень симпатичный.

— Я его не видела, но могу слету придумать ему какой-нибудь недостаток, — с улыбкой сказала я.

— А давай теперь играть в другую игру, я буду показывать на мужчин, а ты будешь называть их достоинства, а не недостатки?

— В такие игры я играть не умею.

— Ну ведь ты же любила раньше? Расскажи про кого-нибудь.

— Хочешь, давай расскажу про твоего мудака отца? Ты же ничего кроме его имени не знаешь о нем.

— Ты говорила, что не любила его.

— Да, не любила, мы с ним просто трахались. А почему ты, кстати, никогда о нем не спрашивала?

— Мне дедушка рассказывал, и тетя Даша. Боюсь, если ты начнешь о нем рассказывать, то захлебнешься собственным ядом.

Мы с Евой одновременно громко рассмеялись. На нас обернулась тетка лет пятидесяти. Она одарила нас таким взглядом, что мы с Евой тут же заткнулись.

— Привыкай, — сказала я Еве, — мы в гребаной Германии.

— Ты ненавидишь его, моего отца?

— Нет. Мы просто разные люди. Но он бросил меня, когда был мне так нужен, когда был тебе нужен, за это я ему спасибо не скажу. Но в общем, он человек неплохой.

После многих любовных разочарований, укрепившись в той мысли, что все мужики козлы и слабаки, я перешла с ними на отношения чисто интимного характера. Секс, сходить в кино, возможно выпить вместе, это то, что я могла предложить мужчинам, не более. Отношения в нормальном их понимании для меня были обузой. Все мужики как дети, только взрослые, а я не готова была слушать вечное нытье, готовить завтраки и гладить рубашки. Мне с лихвой хватало секса и кино. В один прекрасный зимний день я забеременела от очередного своего любовника, звали его Леша. Он был веселый и целеустремленный карьерист. Серьезных отношений ему так же не хотелось, так как заниматься ими ему было некогда, а слушать вечные упреки о том, что его никогда не бывает дома, ему не хотелось. Но никто не отменял здоровую потребность в сексе. С такими мужчинами я легко шла на контакт, так как знала, что они не будут посягать на мою свободу. У нас был частый бурный секс и редкие веселые вечера за стаканчиком горячительного. Он не лез в мою жизнь, а я в его, и все было отлично. Если бы я не забеременела, мы наверно не один год так провели бы. Но я забеременела спустя полгода наших отношений.

В раздумье, что же делать с такой неожиданностью, я приняла решение оставить ребенка. Мне было почти двадцать восемь лет, замуж я категорически не собиралась, а у Леши была хорошая наследственность. Он был очень умен, красив, имел хорошее здоровье и вкус, не имел наследственных болезней и не претендовал бы на отцовство. На всякий случай я решила ему ничего не говорить о ребенке. Сказала, что помирилась с бывшим и схожусь с ним. На этом наши отношения закончились. Когда Еве было два с половиной года, у нее обнаружилась острая печеночная недостаточность, и ей необходима была пересадка печени. Несмотря на то, что маму и ее медицинские заслуги помнили, и многие ее бывшие коллеги старались мне помочь, очередь на пересадку подвинуть не удавалось. Мне было предложено пересадить ей не целую печень, а ее часть. Такие операции в России начали делать совсем недавно, и это меня ужасно пугало. Идеальными донорами были родители, Леша подходил Еве больше чем я, у них была одинаковая группа крови.

Возвращаясь в тот прекрасный зимний день, когда я узнала о том, что во мне бьется новая жизнь, я вспоминаю, как изменилась моя собственная жизнь. Она поменялась совершенно. Я как будто остановилась и оглянулась вокруг. Все было как в замедленной съемке, и звук почему-то выключили. Никогда в своей жизни я не задумывалась о том, что буду чувствовать, когда забеременею. Это было удивительно. Шел снег, я сидела на лавке возле женской консультации и просто смотрела вперед. На улице почти не было людей. В какой-то момент мне вдруг показалось, что я сижу верхом на земном шаре. Я вдруг почувствовала себя богиней. Во мне новая жизнь, и я даже десять минут назад слышала звук часто бьющегося крошечного сердечка. Это чудо. Что может быть удивительнее возникновения жизни? Что может быть удивительнее возникновения этой жизни в моем собственном животе? Да, каждый день зачинаются и рождаются дети по всему миру, и мы привыкли к этому словно к простуде. Каждый день кто-то рождается, и каждый день кто-то умирает, это круговорот жизни, ничего особенного. Так думала и я, до того момента, как эта жизнь возникла во мне. Мне казалось, я чувствую, как моя кровь протекает сквозь непонятный комочек, который скоро станет походить на головастика, а потом и на человечка. С каждым вздохом мне хотелось вдохнуть больше кислорода, чтобы хватило нам на двоих. Меня вдруг охватила такая радость, я сидела и улыбалась. А потом включился голос разума. Я недолго взвешивала все «за» и «против». Спустя пятнадцать минут сидения на лавке я вскочила с нее, боясь простудить мою крошечку. Еще месяц назад я не могла и подумать о том, что бы стать матерью, а сейчас не могла уже помыслить мою жизнь без этого божественного создания в моем животе.

— Пап, лучше сядь, — сказала я отцу, вернувшись домой, он был в кабинете.

— Твоей матери уже шесть лет как нет в живых, а ты все вытворяешь чудеса? — с улыбкой спросил он. — Ты давно уже не удивляла старика, должно быть у тебя что-то важное.

— Очень важное, ты станешь дедушкой.

Отец так и открыл рот.

— Раз ты мне об этом говоришь, значит решила оставить ребенка. И замуж ты конечно не собираешься?

— Да, ты хорошо меня знаешь.

Папа сел в кресло и задумчиво тер подбородок. Я села на стул стоящий рядом со столом и ждала, пока он переварит новость. Минут через пять он расплылся в улыбке.

— Ну что ж, значит будет внук, или внучка. Я думал, что не доживу до этого момента. Надо же как получается, дожил. — Он помолчал с минуту, а потом добавил, — не хочешь замуж, значит не пойдешь, вырастим малыша сами, да?

С того момента, как я вернулась в Москву из Питера наша жизнь стала другой, мы с отцом сблизились, он наконец-то проявил свое родительство и очень помог мне пережить ужасную историю в которую я попала в Питере. Вот уже на протяжении двух с лишним лет мы жили с ним душа в душу, и проживем так еще четырнадцать замечательных лет.

Когда мне сказали, что отец Евы наиболее подходит для пересадки, я незамедлительно отправилась к нему. Был разгар рабочего дня, недавно он получил новую должность, и уже стремился к следующей ступеньке карьерной лестницы. Он был очень удивлен, увидев меня в своем новом кабинете. Никогда раньше я не была у него на работе. Ему я тоже предложила сначала присесть. У него не было времени, вот-вот должно было начаться какое-то важное совещание. Но я не могла ждать, моя дочь умирала, и я вывалила на него все разом. Он сидел как громом пораженный, переваривал новость о том, что у него есть двухлетняя дочь.

— Послушай, давай ты потом переваришь это. Сейчас мне нужен всего лишь кусок твоей печени. Просто скажи да.

— Ты с ума сошла, Вера?! Просто кусок печени? Ты вообще понимаешь, что говоришь? О чем меня просишь?!

— Понимаю. И понимаю, что нельзя делать вот так, как я. Ты бы никогда не узнал о том, что у тебя есть ребенок, если бы не крайняя необходимость.

У него зазвонил телефон, его присутствия требовали на совещании.

— И как теперь прикажешь мне работать?

— Как-нибудь отработаешь, ты же умный, — с улыбкой ответила я. — Мне нужен ответ, подумай до конца дня. Если откажешься, я отдам ей часть своей печени, но лучше твоя, меньше вероятности что ее организм отторгнет ее. Операция будет в любом случае в ближайшие дни, потому что у нее просто нет времени. Я не прошу тебя быть отцом, мне просто нужна человеческая помощь, моему ребенку.

Он удалился на совещание, а вечером позвонил домой. Папа подошел к телефону, полминуты он кивал головой, а потом положил трубку.

— Он не может, — сказал отец.

— Он что, даже не позвал меня к телефону?

— Нет. Он сказал, что у него нет времени на объяснения и разговоры, просто просил передать тебе, что он не может, что почитал об этой операции, а ее мало кому делали, и он боится, и все в этом духе. Извинялся.

— Пусть в жопу засунет себе свои извинения!

— Ну а чего ты ждала, дочь? Если бы у вас хотя бы были нормальные отношения, а так… он ведь даже не знал, что у него есть ребенок.

— Не защищай его! Он трус и слабак!

В заботе о своем здоровье все мужики делятся на две категории. Первые, это те, которые с температурой сорок идут на работу, и говорят «херня, само пройдет». Этих даже рак не пугает. Я не знаю глупость это или просто наплевательское отношение к своему здоровью, но Леша к этой категории не относился. Он относился ко второй категории, к тем, кто кидается писать завещание с температурой тридцать семь и два, кто кричит, что он смертельно болен, если его вдруг прохватил понос. Эти бегут к врачу по поводу и без, на них платные клиники делают немалые деньги. Леша был не прочь помочь мне и нашей дочери, но как представил, что его самого разрежут, откромсают у него долю его родной и горячо любимой печенки, его кинуло в дрожь. Нет уж, видимо подумал он, раз я сама могу сделать это, то он никогда не пойдет на такие рискованные авантюры.

Я не знаю, на что рассчитывала, когда шла к нему, я просто должна была сделать это и все. Но его отказ сильнее укрепил мой растущий цинизм и отвращение к мужскому полу. Он даже не смог мне лично сказать нет. А если бы трубку взяла я, он что, бросил бы ее? Фу. Мужская слабость вызывала у меня рвотный рефлекс, да и до сих пор вызывает. Все в своей жизни я делала сама. Никогда и никто мне ни в чем не помогал, за исключением одного случая, но мне пришлось очень дорого заплатить за это, своей жизнью. Но это было всего раз и давно, и кажется уже не со мной. Я выросла с осознанием того, что помощи ждать неоткуда, и если я сама не сделаю, то за меня никто не сделает.

Переведя на разные языки не один научный труд по психологии, я начинала понимать суть всех своих проблем — это моя семья. Мать, которая не дала мне ничего кроме чувства неполноценности и синдрома отличницы, и отец, пример мужчины, который не участвует в твоей жизни, и никогда тебе не поможет. Мужчина в моих глазах был просто пресмыкающимся.

Однажды я шла из магазина, в обеих руках тяжелейшие пакеты с продуктами, я как всегда не рассчитала свои силы. Вдруг, проходящие мимо меня два молодых парня предложили мне помочь донести пакеты. Первое, что пришло мне в голову, это то, что они сейчас возьмут мои продукты и убегут с ними, украдут их. Помню, я одарила их таким взглядом, что они от меня аж отпрянули. А потом, придя домой, я думала о том, до чего же я дошла. Эти мальчики просто хотели мне помочь! У какого нормального человека возникнет мысль о том, что у него хотят украсть продукты??? Да, мама, я же ненормальный человек. Я не могу положиться на другого человека, особенно, если это мужчина. Это дикое недоверие к людям удивляет меня саму, я как Маугли в джунглях, как дикий забитый звереныш, привезенный в зоопарк.

Я делала сама исключительно все. И не принимала никакой помощи. Я не допускала даже мысли о том, что бы ее принять. Просить помощи??! Да я лучше съем свои ботинки. Как-то у меня телефон упал за диван, и я непременно должна была его достать. Диван я отодвинула, телефон достала, но вот назад диван я задвинуть не могла, у меня просто не хватало физической силы. Это надо было видеть, как я пыталась его задвинуть назад. Оказалось, что ножка дивана зацепилась за трещину в старом паркете. Я билась над диваном почти час. Я прервалась на слезы от бессилия, сидела и кляла на чем свет стоит всех ублюдско-уродливых мужиков за то, что их нет рядом, чтобы помочь мне. Наревевшись, я встала и все же сдвинула диван с места, вырвав с нутром паркетину.

Я была мужиком в юбке. Все мужчины казались мне слабыми, даже действительно сильные не были сильнее меня. Я со всеми мерялась яйцами, и у меня они всегда оказывались больше. Мне казалось, что я смогу ужиться только с тем мужиком, который будет сильнее меня. Но я ошибалась. Я смогла бы ужиться только с тем мужиком, с которым я просто не захотела бы бороться и соперничать, доказывать, что я круче.

Мне было противно слушать женский бред о принце на белом коне, который прибежит, убьет дракона, и спасет тебя из башни. Я сидела в своей башне и пила с драконом на брудершафт, говоря ему «фас», и он дышал огнем на любого осмелившегося посмотреть в мою сторону мужчину. Я могла сигануть в окно этой самой башни, и приземлиться на четыре лапы, как кошка, отряхнуться и пойти в вольное путешествие. Но в башне мне как-то уютнее, тут все родное и привычное, и дракон всегда на подхвате.

Через два дня Еве сделали операцию. Я помню, как эти два дня ей становилось все хуже и хуже. Она постоянно плакала. Наперекор рекомендациям врача не двигать ее, и вообще по минимуму менять положение в котором она лежит, я брала ее на руки. Я ложилась на кровать и клала ее к себе на живот и гладила по спинке. Она поджимала под себя ножки и ручки, принимая позу эмбриона, и тогда она замолкала, так ей было легче. Я боялась шевелиться и могла пролежать в такой позе долгие часы. Помню, как лежала в холодной операционной и думала о том, как Еве должно быть страшно в соседней, такой же холодной операционной, среди чужих людей и жуткого больничного запаха. Когда я очнулась в палате, я увидела рядом с кроватью отца, он сидел на стуле, и тихо молился вслух с закрытыми глазами. В тот момент я испытала безграничную, всеобъемлющую благодарность к нему, потому что папа не верил в бога. Я посмотрела в окно, было темно.

— Пап, сколько времени?

— Пятый час, операция еще не скоро закончится. Поспи.

Отходя от наркоза, я то проваливалась в сон, то просыпалась, хватая отца за руку и спрашивая, не закончилась ли еще операция Евы. Я так боялась пропустить этот момент. Я должна была быть рядом с ней, когда она очнется. В виде исключения, благодаря знакомствам мамы и крупной суммы денег нас с Евой поместили в одну отдельную палату, с нами первые сутки постоянно была медсестра. Очнувшись в очередной раз, я не увидела отца возле своей кровати. Я оглянулась и увидела его возле соседней кровати, он сидел рядом с Евой.

— Почему ты меня не разбудил?!

— Ее только что привезли, буквально пять минут назад, сказали, что она еще несколько часов проспит.

Отец лег на маленький диванчик в углу палаты и в ту же минуту заснул. Операция Евы длилась шестнадцать часов, ровно столько же, сколько я рожала ее. Отец не спал последние сутки, и провел их в больнице возле нас с Евой. Через три недели нас выписали. Все обошлось, мою печень ее организм не отторг. Это было так давно, что теперь нам с Евой об этом напоминали только похожие шрамы.

4

Сердце в кармане

— Не хочу про отца, расскажи про кого-нибудь кого ты любила, — не отставала Ева.

— Хорошо. Я работала в Питере, помнишь? Так вот, я уехала туда за мужиком, можешь себе представить?

— Честно говоря, нет, — с улыбкой ответила Ева.

— Я расскажу эту историю, но только без окончания, потому что она настолько ужасно кончилась, что я не хочу тебя пугать.

— Согласна, — сказала Ева. А про себя подумала, что спросит, чем же дело кончилось у Даши.

На ее лице появился дикий интерес, я рассказывала ей о том, что когда-то любила мужчину, и переехала из-за него жить в другой город. Это была совсем не ее мама. Это действительно так, от той, старой Веры ничего не осталось, она давно умерла.

Даша, моя старинная подруга. Мы познакомились с ней в университете, когда она опрокинула на меня тарелку с жидким картофельным пюре в столовой, а из-за жирного пятна от котлеты мне пришлось выбросить почти новую юбку. Она училась на историческом факультете, и была моей полной противоположностью. Вероятно, они действительно притягиваются. Даша тонкая, романтичная профессорская дочка, которая вечно опаздывала на занятия из-за того, что зачитывалась очередной любовной историей в метро и проезжала свою станцию. Она была как раз из тех, кто ждал принца на белом коне. Она очень живо представляла свою свадьбу в мельчайших деталях. Мы уравновешивали друг друга, будучи двумя крайностями, и вместе отлично проводили время. Мы были на последнем курсе, и уже почти сдали все выпускные экзамены. После получения диплома, который мы обе получили в красной обложке, Даша устраивала вечеринку на родительской даче. Там я познакомилась с Пашей.

Это была любовь с первого взгляда. Я могу утверждать, что сей феномен существует так как испытала его на себе. Все происходит в точности как в американских фильмах, люди встречаются взглядами и внешний мир перестает существовать. Ты перестаешь слышать посторонние звуки, не видишь людей вокруг. Становится совершенно неважно где ты находишься и что делаешь. Важно только одно — человек напротив, единственный, которого ты видишь. С ним не обязательно говорить, что-то делать, ты просто смотришь на него, и ощущаешь рождение. Свое собственное. Края сознания касается понимание того, что до этого момента ты не жил. Ты просто спал в ожидании. Также в тебе есть полная уверенность в том, что человек напротив испытывает совершенно те же чувства. Что это за чувства, ты еще не успел понять. Лишь спустя час-другой ты понимаешь, что это любовь. Но как так может быть?! Как можно полюбить совершенно незнакомого человека? Как можно лишь сказав ему свое имя быть готовой идти за ним на край света? Как можно быть готовой отдать ему свою жизнь совершенно ничего о нем не зная? Да может он придурок? Нет, ты почему-то уверена в том, что он вполне нормальный. Нет. Он не нормальный. Он самый лучший. Ты любишь в нем каждый миллиметр, каждую родинку, каждый пульсирующий сосудик на теле, видный сквозь кожу, каждый волосок. Каждый жест, ты очаровываешься малейшим поворотом головы, слегка измененным тембром голоса, а случайное, едва ощутимое соприкосновение любых частей ваших тел вводит тебя в экстаз.

— Вера! Да что с тобой?! — буквально кричала мне в ухо Даша, тряся за руку.

— А? — непонимающе ответила я, вернувшись на планету Земля.

— Ты стоишь как вкопанная, уставившись на того парня. Над тобой уже ребята смеются. Да и над ним тоже. Стоите как два придурка и лупитесь друг на друга. Ты что его знаешь?

— Кажется что да. Но нет, нет, не знаю. А кто он? — спросила я.

У меня действительно было ощущение, что мы с ним знакомы всю жизнь, что я знаю о нем все и даже больше. Мне казалось, что я знаю о нем больше, чем он сам знает о себе.

К нему подошел однокурсник Даши, он тоже у него что-то спрашивал, потом они подошли к нам.

— Дамы, познакомьтесь, это Паша, — сказал Олег, однокурсник Даши. — Он приехал ко мне на пару дней из Питера по делам, и я решил взять его с собой, ведь не только дела в Москве можно решать, а и отдохнуть по полной! Правда ведь?

Уже через пятнадцать минут мы сидели в беседке вдвоем и наперебой друг другу что-то рассказывали. Нас невозможно было друг от друга оттянуть. Я помню, как он накинул на меня свой пиджак. На нас смотрели как на зверей в зоопарке, все привыкли к моей нелюдимости. Нет, это не то слово, я не была нелюдимой, я не общалась с парнями. Да и о чем с ними вообще можно говорить? Все знали, что покорение меня это дохлый номер, и если я захочу общения с каким-то парнем, то я сама к нему подойду. Если кто-то пытался покорить меня знаниями, то у меня их было больше, выносливостью — то же самое, дерзостью — здесь вообще можно заткнуться. Я была всем не по зубам. А тут вдруг я спокойно общаюсь с парнем, которому и подвигов-то совершать не надо было. Я просто с ним общалась.

— Наверно это любовь, — вздыхала Даша, заломив руки, и мечтательно глядя на нас.

Паша был несколько старше меня, ему было тридцать три года, а это на одиннадцать лет больше чем мне. Да, это число одиннадцать «мое». Когда меня спрашивают какое мое любимое число, я отвечаю одиннадцать. Нет у меня любимого числа, да и что это вообще за бред, любимое число? Чушь собачья. Это число «мое» потому что оно меня выбрало. Одиннадцать лет, месяцев, часов, минут, параграф в книге, номер автобуса, номер в отеле, высота каблука моих любимых туфель, номер моего дома… Меня окружает это число. Не знаю, что оно в себе несет, но оно точно меня выбрало, это я давно заметила. Так вот, Паша был старше меня на одиннадцать лет, жил в Питере и работал в Институте лингвистических исследований РАН. Я думаю, что не стоит даже упоминать о том, что мы говорили на одном языке, или даже на нескольких. Как минимум на четырех. Иногда в разговоре мы сами того не замечая перескакивали на разные языки и подолгу на них разговаривали. Понимание того, что я говорю не по-русски приходило ко мне тогда, когда я не находила подходящего слова. Зная так много языков я могу уверить любого, что русский язык самый лучший язык в мире. Я оценила его богатство, когда поняла, как сильно ограничены другие языки. На каждое русское слово я могу найти как минимум шесть-восемь синонимов. Это нормально. Но мы этого не ценим. Я перевожу в основном учебники и научные труды, потому что для того чтобы переводить художественную литературу мне мало слов в других языках. Если такое и происходит, то перевод идет на русский язык, а не с него.

В Москву Паша приехал в командировку, проверять какие-то данные. Решив сэкономить на гостинице, которую естественно оплачивал институт, он остановился у знакомого своего знакомого. Не так давно распался Советский Союз, и мы вступали в мир, в котором можно все. Спекуляция, валюта, заграница, крупные финансовые махинации и так далее. Ну и мелкие махинации в виде прикарманивания казенных денег в оплату за гостиницу. По-хорошему, и Олег не знал Пашу. Просто знакомый отца Олега попросил приютить Пашу на пару дней. Никто ничего о нем не знал. Как и я. По большому счету мне было все равно кто он и чем живет. Любовь затуманила мне разум розовой пыльцой.

— Поехали со мной в Питер? — сказал Паша, целуя меня в обнаженное плечо.

Дашины родители укатили в Сочи, и она оставила нам ключи от дачи. Я даже не возвращалась домой с вечеринки, просто позвонила отцу и сказала, что жива, и когда вернусь не знаю.

— Что я там делать буду? — ответила я.

— Будем жить вместе, найду тебе работу в каком-нибудь ВУЗе, у меня много знакомых.

Спустя четыре дня после вечеринки я зашла домой, отец, как всегда сидел в своем кресле в кабинете и читал очередную газету.

— Ну надо же кто объявился, — буркнул он увидев меня.

— Я ненадолго, я уезжаю жить в Питер, — крикнула я, вытаскивая чемодан из-под кровати.

Через минуту в дверном проеме показался ошарашенный папа.

— Остановись на минутку и расскажи все толком, — выдавил он.

Я посмотрела на папу, и мне вдруг стало его жалко. Он выглядел совсем растерянным.

— Что значит уезжаешь жить? — промямлил папа.

Отец не мог мне сказать и слова против, на любой его комментарий я кидалась на него озлобленной фурией. Мама умерла в прошлом году, она погибла во время митинга Черного октября 1993 года[3]. Когда это случилось, я заметила, что отец как будто вздохнул с облегчением. Наконец-то мы заживем нормальной жизнью, подумала я. Но не тут-то было. Жизнь отца не сильно изменилась. Он вставал не раньше одиннадцати дня и ложился после двенадцати ночи, это было самым большим изменением. Еще он теперь мог курить в своем кабинете, правда, сильно высунувшись в окошко. Он достал свои любимые домашние тапочки на кожаной подошве, купленные в какой-то командировке в Грузии. Мама не разрешала ему в них ходить, потому что они «жутко шаркают». Теперь можно было шаркать сколько влезет. Но это были все изменения. Его отношение ко мне не изменилось. Было чувство, что призрак мамы летает по дому и подглядывает за нами, следит, что бы все было правильно, и так, как она любит. Когда к нам в университет приехал фотограф чтобы сделать календарь МГУ, он отбирал симпатичных девушек в качестве моделей, мне было предложено стать Мартом. Отец сказал, что мама бы этого не одобрила, и поспособствовал тому, что бы меня не взяли. Тогда я поняла, что ничего не изменилось, он остался таким же бесхребетным, не имеющим своего мнения жалким стареющим мужиком. Он не знал, как ему жить без мамы, больше никто не указывал ему что делать, как думать, теперь он был предоставлен самому себе. Но он не знал, как распоряжаться своей жизнью, и столь внезапно свалившейся на него безграничной свободой. Много позже я поняла, как сильно изменилась жизнь папы, он не только вдруг остался без мамы, человека главенствующего, а соответственно и несущего ответственность за все решения, он вдруг очутился в чужой стране. После распада СССР, жизнь уже россиян круто изменилась. Мы впервые ощутили что такое бедность. Никогда раньше я не задумывалась об экономии, мои родители всегда хорошо зарабатывали. Теперь же вся наша жизнь вдруг оказалась привязанной к доллару, а русские деньги вмиг обесценились. Хорошо у папы была зажиточная жилка, видимо передавшаяся ему от его родителей, и он еще в последние годы существования Советского Союза начал покупать доллары. Тогда это было запрещено, и было преступлением, так что мама об этих сбережениях не знала. В один день профессорской зарплаты отца стало хватать лишь на то, чтобы оплатить счет за квартиру и коммунальные услуги. Все, чего раньше было нельзя, вдруг стало можно, пал железный занавес, и все сошли с ума, одурманенные этим ароматом свободы. Вернулся капитализм, начали открыто работать валютные проститутки, кстати сказать, в то время это была хорошая профессия, дающая возможность выйти замуж за иностранца и покинуть пресловутую Россию, к тому же представительницы этой профессии имели весьма солидный доход. Папа был в шоке от происходящего вокруг, ему хотелось сойти с этой безумной карусели, но она лишь набирала скорость, и сойти было уже невозможно. Он смотрел на меня с отчаянием, неужели и я сейчас его брошу?

— Жить, папа, означает — жить, навсегда. Вот что это значит, — язвительно ответила я.

— Ты не можешь со мной так поступить! Ты бросишь старика одного!?

— Ты даже не спросил, зачем я туда еду, с чего вдруг мне взбрело это в голову! Только о себе и думаешь!

Отец растерянно смотрел на меня, и тут меня прорвало, я вывалила на него все, что копилось во мне долгие годы.

— Зачем мне здесь оставаться? Что ты можешь мне предложить? Может быть свою любовь? Ах нет, об этом я могу даже не мечтать, ведь мама же запрещает тебе любить меня, как будто я воспалившийся аппендикс в животе вашей идеальной семьи. Я — девочка! Да как ты вообще посмел впрыснуть в нее дефектные сперматозоиды, недостаточно крепкие, из которых получаются девочки? Как ты посмел опозорить ее, обрюхатив девочкой, этим отродьем? Только за это меня уже нельзя любить! Что ты можешь мне предложить? Может быть поддержку? О, нет! Ты понятия не имеешь о том, что такое поддержка, что такое и в горе и в радости, ты умеешь только в радости, а в горе, ты Вера как-нибудь сама. Что еще, папа? Родительское тепло и уют? Опять мимо! Ты ждешь, что я создам его для тебя. Но ты немного перепутал, когда человек заводит детей, он берет на себя за них ответственность, и она длится не до совершеннолетия твоего ребенка, тебя с ней положат в гроб. Вот что значит быть родителем!

Я вернулась к сбору чемодана, я бросала в него все, что попадалось под руку. Мне хотелось поскорее убраться из этого дома, он был для меня интернатом, в котором нужно выживать. Я остановилась на секунду и повернулась к отцу, он неподвижно стоял в дверном проеме.

— У меня нет родителей. И никогда не было, — добавила я.

Я вложила в эту фразу всю свою горечь и разочарование. Мне казалось, что отец сейчас заплачет. Но я считала, что он заслужил это. Раздался звонок в дверь. Только тогда папа сдвинулся с места, все остальное время он просто стоял в дверях и смотрел, как вещи летят в чемодан. Он пошел открывать, это был Паша, я услышала его голос.

— Познакомься, — сказала я отцу, — это Паша, мой парень, с ним я уезжаю в Питер, мы будем жить вместе.

Паша пожал руку отцу, тот что-то невнятное ответил. Папа был разбит, куда бы он ни ступил, взрывалась мина, а он был посреди минного поля своей жизни. Тогда мне не было его жалко. Мы уехали, папу я увидела лишь через год, он приехал в гости на мой день рождения.

Я строила свою семью. Я из кожи вон лезла, что бы у меня было все по-другому, не как у моих родителей. Я во всем прислушивалась к Паше и давала ему быть мужиком. Правда у него не очень-то получалась, но я этого не видела. Я была ослеплена любовью. Паша сказал, что та квартира, в которую он меня привез его. Я не сразу обратила внимание на то, что соседи называли нас «новыми жильцами». Буквально через полтора месяца Паша пристроил меня в один университет преподавателем английского и французского языков, им понравилось, что на два языка может быть один преподаватель. Потом начался учебный год, все было хорошо, я даже не обращала внимания на то, что у нас были очень скромные зарплаты. Мы бесконечно любили друг друга, и этого было достаточно.

Однажды я обмолвилась о свадьбе, но Паша сказал, что уже был женат, и вообще не считает штамп в паспорте чем-то весомым и нужным. Я же люблю все необычное, а гражданский брак в то время как раз был чем-то необычным. Несмотря на то, что свадьбы в ЗАГСе у нас не было, он настоял, что бы мы именовали друг друга мужем и женой, даже кольца купил. Со своей мамой он знакомить меня тоже категорически отказался. Объяснил это тем, что мать его очень любила его бывшую жену и другую ни под каким соусом не примет. Это, мол, для моего же спокойствия. Отец его давно умер, других родственников не было. Ну что ж, нет, так нет, не особо-то и хотелось. Мы жили душа в душу, мы обожали друг друга, надышаться друг другом не могли. Он действительно любил меня. Мне не нужны были слова, я это просто чувствовала. То, что между нами случилось в момент «первого взгляда» действительно было общим. Вспоминая то, что мы чувствовали в тот момент, выяснилось, что чувствовали мы одно и то же. Удивительная вещь.

Преподавать в университете мне нравилось, спустя буквально пару месяцев после начала учебного года у меня появились любимчики, ими были те, у кого был талант к языкам, и те, кто очень старались, кто действительно хотел овладеть чужестранным языком. Меня любили студенты, не так велика была между нами разница в возрасте. Преподаватели же меня любили далеко не все, я же была «выскочкой», предлагала новые методики обучения, которые казались мне более логичным и лучше усваивались теми, кому языки давались трудно. Однажды мне ректор прямо сказал, что бы я не сильно-то увлекалась, инициатива во все времена имела инициатора. Мне было обидно, но я сделала вид, что все поняла и подчинилась. На деле я преподавала так, как считала нужным, просто не распространялась об этом. Ректор был в курсе, уж не знаю, кто ему сболтнул об этом, но тему эту он больше не поднимал.

Пока я не работала, я накупила всяких ваз, комнатных цветов, поменяла шторы и люстры, в общем, сделала все под себя. Я люблю все яркое и броское, но особо не увлекаюсь, так как знаю, что здесь легко перебрать. Мама всегда говорила, что у меня напрочь отсутствует чувство вкуса. У нее было все пастельных тонов и в рюшечку. Как же меня бесили эти рюшечки! Когда папа приехал к нам в гости, то сразу отметил в этой квартире меня.

— Я вижу, что интерьер ты тут сама меняла, — сказал он осмотревшись.

— Тебе что-то не нравится? — недвусмысленно спросила я.

— Нет-нет, просто вижу, что ты приложила свою руку.

Мне хотелось, что бы папа увидел как у нас с Пашей все хорошо и как мы счастливы, ведь мама всегда говорила, что с моим характером мне не видать счастья, и уж тем более не видать замужества.

— Паша, так вы жениться собираетесь? — аккуратно спросил папа.

Паша опять завел свою шарманку о том, что это сейчас не модно, да и не нужно, и мама его меня не примет, как и любую другую кандидатку на роль его жены. Папа удивленно на нас смотрел.

— Так ты действительно счастлива? — спросил он меня, когда мы вышли покурить на балкон.

— А ты ожидал другого? — язвительно спросила я.

— Вера, прекрати. Я не твоя мать. Я никогда не разделял ее мнения относительно тебя. И, хоть ты и не веришь, я люблю тебя, и действительно желаю тебе счастья.

Я молча смотрела на папу, а он продолжил.

— Я считал, что это твоя очередная выходка, чтобы меня позлить, но что-то очень она затянулась. Вот я и решил проверить, может ты уже наигралась и хочешь домой, а вернуться самой гордость не позволяет. Но теперь я вижу, что это не прихоть, что ты и правда счастлива с этим парнем. Я рад за тебя, дочь.

Впервые в жизни я увидела проявления чувств со стороны папы. Наверно он и сам был удивлен этому. Надо же, он сказал, что любит меня, и его никто за это не убил. Стало быть, не такое уж это и преступление проявлять чувства к своему ребенку.

— Знаешь, к Ване твоя мать меня вообще не подпускала, говорила, что нечего сопли распускать, из сына надо мужчину делать, а не тряпку. Думаю, к девочке это не относится?

Папа посмотрел на меня выжидательно.

— Ты припозднился с этим на двадцать три года, — спокойно сказала я, — но лучше поздно, чем никогда.

На том балконе, в день моего двадцать третьего дня рождения мы наконец-то помирились с отцом, в тот день началась наша счастливая жизнь отца и дочери.

Спустя почти два года совместной жизни с Пашей наши чувства слегка ослабли. Мои уж точно. Я начала оглядываться вокруг, и что я увидела? Мы худо-бедно жили, зарабатывала в основном я, он говорил, что дела у института в котором он работает все хуже и хуже, государство его почти не финансирует. На мое предложение сменить работу он выкатил на меня глаза, как так? как я вообще могла ему такое предложить? Ведь он же любит свою работу! Я подумала, что он, наверное, прав, и что я не должна давить на него, не приведи господи превратиться в маму! Я брала все больше часов в университете, потом еще одна преподаватель английского ушла в декрет и я взяла ее группы, полностью перекрыв ее. Дома я бывала редко. От Паши не было ни малейшего недовольства о том, что готовил теперь преимущественно он, да и убирал тоже.

Спустя два с половиной года совместной жизни мне стало скучно. В моей жизни была только работа, она мне нравилась, но я была молода, а в новом городе у меня не было друзей, мне хотелось ходить на выставки и в музеи, мы же в Питере! Я с удивлением понимала, что мои чувства к Паше проходят. Как не пыталась я их подогреть, они улетучивались как эфир в воздухе. Я помню момент, когда я поняла, что больше не люблю его. Горю моему не было предела. Я не понимала, как это может пройти?! Ведь была такая любовь! Даша говорила, что это и есть настоящая любовь, а в моем понимании настоящая, это вечная любовь. Спустя несколько дней дум я пришла к выводу, что всякая любовь проходит. Как бы сильна она ни была, как бы страстна ни была, самозабвенна, жертвенна, всепоглощающа, или же напротив легкая влюбленность или увлеченность, крайний интерес… все проходит. (Не зря Вишневский сказал в одной своей книге «из всего, что вечно, самый краткий срок у любви»). Этот вывод выбил меня из колеи. Так зачем же тогда искать любовь, если она проходит??? Какой в ней смысл? Просто любить пока чувствуешь? Стоп! А с этого момента поподробнее! Я не просто любила, я бросила свою жизнь ради этого человека, я переехала в другой город, в котором ни единой живой души не знаю, а это тяжело! Стоит ли оно того?

Я решила, что нужно, что бы нас с Пашей связывало что-то еще, ведь если всякая любовь проходит, и люди после этого все еще живут вместе, их, вероятно, что-то связывает. Ребенок. Нам нужно завести ребенка. Я сказала об этом Паше. Он сделал очень серьезное лицо, нежно взял меня за руки и усадил на диван. Потом, стоя передо мной на коленях он сказал, что бесплоден, поэтому жена и ушла от него.

Спустя половину учебного года работы за двоих, за себя и ту девушку (преподавателя, что ушла в декрет) я поняла, что бесконечно устала. Взяли временного преподавателя. Его звали Игорь. Был февраль, Игорю нужна была временная работа. В Питере он доживал до июля, а потом уезжал в Москву, там у него была квартира, а в Питер он приехал в помощь к сестре. Он был красив, умен, весел, учтив, внимателен, воспитан, очень коммуникабелен, в расцвете сил, ему было тридцать лет, любил искусство. Короче мечта, а не парень.

Все произошло очень стремительно, я даже опомниться не успела, как оказалась в его постели. Точнее это произошло в университетской аудитории. С того момента как я поняла, что больше не люблю Пашу прошел примерно месяц. Весь этот месяц я задыхалась. Внутри меня образовалась пустота. Мне не хватало своей любви, мне как будто подрезали крылья. Все вдруг стало не так интересно, краски поблекли, мне больше не хотелось ничего делать для Паши. Внутри меня было какое-то стремление, но мне некуда было его направить. Мне хотелось любить, но любить было некого, а Пашу любить больше не получалось. И тут из ниоткуда возник Игорь.

Мне поручили ввести его в курс дела, чем мы и занимались три дня. Он везде ходил со мной, сидел на лекциях. Мы вместе ходили пить кофе в забегаловку через дорогу от университета и много общались. Общались не только на рабочие темы. С ним было очень интересно. Он был удивлен тому, что за два с половиной года я почти нигде не была, и сказал, что непременно поводит меня по музеям. Была суббота и четвертый день нашего знакомства с Игорем. Паша ушел в свой гараж, иногда он подолгу бывал там, говорил, что пытается воскресить отцовскую машину. За время нашего совместного проживания он так и не отремонтировал ее. В этом гараже я бывала пару раз, так как там хранились банки с закрутками на зиму, я делала их в большом количестве. Обычно Паша сам отвозил и привозил банки, так как гараж находился далеко от нашего дома. А еще там были мыши, которых я ужасно боюсь. Когда Паша сказал мне о том, что их там много я там больше не показывалась. Была суббота, Паша сказал, что весь день пробудет в гараже, делать дома мне было нечего, и мы с Игорем пустились в экскурсии по музеям. Это был лучший день за все время моего проживания в Питере. За один день я увидела столько всего, сколько не видела за два с половиной года. Игорь пришел с цветами, хотя знал, что я замужем, о том, что с Пашей мы официально не женаты я ему не говорила. Он открывал передо мной дверь, платил за меня в автобусе, музеях и кафе, грел мои замерзшие руки и слегка приобнимал за плечи. И я все это позволяла. О Пашином существовании я забыла напрочь. Теперь мне было куда направить свою любовь. В пустоте внутри меня распустился новый бутон.

Я смотрела на Игоря и не могла им налюбоваться. Не могла им надышаться, теперь я задыхалась не от пустоты, а от переполнявших меня чувств. Чувства мои были взаимны. Так я не любила уже много лет, так я любила своего первого мужчину, который лишил меня девственности. Тогда мне было пятнадцать лет (непозволительно для СССР!). Я думала, что вот так уже никогда не смогу полюбить, потому что, то была юношеская любовь, не взрослая, когда еще не знаешь жизни, не строишь планов, просто кидаешься в омут с головой и улетаешь куда-то в космос. С Игорем было так же.

Мы шатались с ним по музеям весь день до позднего вечера. Мы не могли расстаться друг с другом. Потом я вспомнила, что забыла вчера в одной университетской аудитории книгу, которую обещала принести Паше, а сегодня обещала ему сходить за ней, так как жили мы рядом с моим университетом. Игорь вызвался проводить меня домой, я и здесь ему не отказала. Вместе мы зашли в университет за книгой. Нас впустил пьяный сторож, о том, что мы приходили в университет в субботу поздним вечером он даже не вспомнил. Пока я шарила рукой по стене в поисках выключателя, чтобы включить свет в аудитории, Игорь прижался ко мне и начал расстегивать на мне пальто. Когда он начал целовать меня в губы я перестала искать выключатель. Позже, одевая колготки сидя на парте, у меня на мгновение включился мозг и я осознала, что наделала. Я вдруг застыла, я начала думать о том, насколько сильно это неправильно. Ведь Паша любит меня, я это точно знаю, он пылинки с меня сдувает, мы с ним за все время ни разу не поссорились. Что же я тогда делаю?

— Что с тобой? — вырвал меня из дум голос Игоря.

— Это все неправильно.

— Смотря, что брать за правило.

— Я замужем. Измена, это неправильно, с какой стороны не посмотри. К тому же мы работаем вместе.

Он сидел рядом и гладил меня по ноге, а меня внутри рвало на две части. Я вдруг поняла, что до безумия люблю Игоря, меня аж трясло от этого чувства, но он был запретным плодом. Мне до одури хотелось вкушать этот запретный плод. Я не могла даже представить, что могу вдруг прервать эту внезапно начавшуюся связь. Мне хотелось вцепиться в него всеми десятью пальцами и никогда не отпускать. Это была не любовь. Это была болезнь. Но это я поняла гораздо позже. Игорь спустился с парты и присел на корточки, он начал надевать на меня сапоги. Еще никто и никогда не обувал меня (детство не в счет). Меня это почему-то поразило. Я смотрела на него с каким-то отчаянием.

— Я не смогу отпустить тебя, — спокойно сказал он. — Мне все равно, что ты замужем, у меня внутри взорвался вулкан, и я не знаю, что с ним делать.

Он застегнул молнии на моих сапогах и встал. Он взял мое лицо в свои ладони и прикоснулся своим лбом к моему.

— Давай просто отдадимся этим чувствам, — все так же спокойно продолжил он, — ведь не знаешь, будут ли они когда-нибудь еще.

И мы отдались. Мы занимались сексом в университете, на даче его сестры, в квартире его сестры, когда та была на даче, у меня дома, когда Паша был в гараже, в дешевых гостиницах, туалетах ресторанов, короче везде, где только предоставлялась возможность. В университете мы почти не общались, вели себя крайне осторожно, никто ничего не заподозрил.

Через пару месяцев, когда первая волна схлынула, и я уже могла дышать, я задумалась о будущем. Неужели так и будет продолжаться? Я готова уйти от Паши, и я говорила об этом Игорю, но он отмалчивался. Несмотря на свою коммуникабельность и веселость Игорь был очень закрытым человеком. Я никогда не знала что у него внутри. Я спрашивала, но он не всегда отвечал, чаще отшучивался. У него были свои глубокие раны. Первая — это война в Афганистане, он попал туда в последний свой год в армии. Вторая — он женился, но жена его, родив дочь, спилась, а сама дочь умерла в шестилетнем возрасте, утонула в озере, в тот момент, когда Игорь отошел по малой нужде, и ребенок остался на пять минут без присмотра. В этом он винил себя. У него было больное сердце, серьезно больное, и он считал, что это ему в наказание за дочь. На самом деле он сам себя наказывал за все, за дочь, за войну, за меня. Много позже я поняла, что есть люди несчастливые, они сами себя такими делают, сами валят на себя вину и не верят в то, что может быть хорошо, что они в принципе могут быть счастливы, и что жизнь не гавно, полное разочарований. На него постепенно накатывала депрессия и кризис средних лет, все это он маскировал шутками и смешными историями, о чем-то серьезном он говорил все реже. Но я этого не видела. Я ничего вокруг не видела. Я не существовала когда его не было в поле моего зрения. До моих легких добирался только тот кислород, которым дышал он, остальной был как будто отравлен.

Неумолимо приближался июль, в конце которого Игорь должен был уезжать в Москву. Мое сердце разрывалось, я не могла представить свою жизнь без него. Он видел это, чувства его самого уже поугасли и он начал медленно, но верно от меня отдаляться. Он говорил, что ему надо на дачу, сажать огород. В эти дни я была одна дома и не находила себе места. Я занимала себя уборкой. Квартира просто сияла чистотой. Все стаканы были натерты до блеска, окна вымыты, ванна блестела, все настирано и наглажено. Без Игоря я чувствовала себя одной в городе, одной в мире. Всю свою жизнь я вложила в него. Я тогда еще не знала, что нельзя этого делать, потому что твоя жизнь исчезает с исчезновением этого человека. Он просто забирает ее с собой.

Однажды я придумала своим студентам задание перевести на английский язык свой любимый стих. Одна студентка перевела песню Новеллы Матвеевой «Девушка из харчевни». Я слушала эти строки, и внутри меня все переворачивалось, я видела себя в этой девушке.

Моей любви ты боялся зря —

не так я страшно люблю.

Мне было довольно видеть тебя,

встречать улыбку твою.

И если ты уходил к другой

или просто был неизвестно где,

мне было довольно того,

что твой плащ висел на гвозде.

Когда же, наш мимолетный гость,

ты умчался, новой судьбы ища,

мне было довольно того, что гвоздь

остался после плаща.

Теченье дней, шелестенье лет, —

Туман, ветер и дождь…

А в доме событье — страшнее нет:

Из стенки вырвали гвоздь!

Туман, и ветер, и шум дождя…

Теченье дней, шелестенье лет…

Мне было довольно, что от гвоздя

Остался маленький след.

Когда же и след от гвоздя исчез

Под кистью старого маляра, —

Мне было довольно того, что след

Гвоздя был виден вчера.

Дальше я уже не слушала, мне стало дурно, радоваться гвоздю, на котором висел его плащ… я понимала, что так же радовалась бы, буду радоваться, когда он уедет. Каждая строчка как удар камнем по голове. А в доме событье — страшнее нет: Из стенки вырвали гвоздь! Мне показалось, что меня сейчас вырвет. До меня наконец дошло, что я сошла с ума. Это не любовь, это болезнь. Это болезнь! Мне надо лечиться. Мне надо порвать с ним. Срочно. Сегодня же! Нет, я не могу. Это все равно как совершить самоубийство. Он — мое все. Лишиться его — значить лишиться жизни.

Я пришла домой, на тумбочке в прихожей записка от Паши, он в гараже, вернется поздно, не ждать его. Меня всю трясло, я не знала чем себя занять. Уборка. Да. Что здесь еще не тронуто? Вот этот столетний шкаф с телевизором, надо бы за ним паутину собрать, да и ковер из-за него не выбить, потому что он на нем стоит. Сколько раз я просила Пашу отодвинуть этот чертов гроб! Все некогда, все завтра. А завтра наступает новое завтра. Ну что ж, не немощная, сама отодвину. Я долго билась над шкафом заливаясь слезами. Я била и пинала шкаф, выплескивая на него все свое отчаяние. Я так и не смогла сдвинуть его с места. Посидела. Поревела. Пришла в себя. Что делать? Паша просил постирать его ветровку, хорошо, этим и займусь. Стоя в ванной, бездумно швыряя в стиральную машинку вещи, машинально выворачивая карманы и сваливая на пол в одну кучу их содержимое я запускаю руку в карман Пашиной ветровки. В кармане пусто, как и в моей голове, нет, что-то нащупала. Достаю. Не сразу понимаю, что это такое, верчу в руке. Перед глазами у меня какой-то кусочек пластика покрашенный сильно облупившейся краской. Переворачиваю, смотрю на тыльную сторону предмета, снизу что-то красно-коричневое, похожее на запекшуюся кровь. И тут до меня доходит. Это ноготь, накрашенный красным лаком, как будто его вырвали из пальца. Я почему-то вздрагиваю всем телом и роняю ноготь. Он закатывается под ванну. Нет, наверно я ошиблась. Да и как он мог оказаться у Паши в кармане? Я точно что-то перепутала, совсем уже голова ничего не соображает. Я запускаю стиральную машинку. Предмет из Пашиного кармана все не идет у меня из головы. Что же это такое? Лезу под ванну и через секунду вылетаю с визгом из ванной и закрываю дверь на щеколду, под ванной я встретилась лицом к лицу с мышью. О своей находке я забываю напрочь. Поздно вечером пришел Паша, и я послала его убивать мышь.

— Нету, смылась, — говорит Паша, обнимая меня. — Там щель в углу, наверно оттуда она и пришла, туда же и смылась. У меня шпаклевка в гараже была, я завтра привезу и замажу дырку, а пока я ее тряпкой заткнул. Не переживай, она больше тебя не напугает.

Я вытираю сопли, прижимаясь к Паше. Хоть я его больше и не люблю, а он убивает для меня драконов.

— А еще ты обещал отодвинуть шкаф, я уже месяц не могу выбить ковер.

— Завтра отодвину, хорошо? А то что-то спину прихватило.

— Хорошо, давай намажу мазью.

Утром я проснулась одна, Паша уже уехал в гараж. Днем позвонил Игорь, была суббота, и он ко мне приехал. Мы лежали в постели, я вжималась в него всем своим обнаженным телом.

— Ровно через неделю ты уедешь, — тихо сказала я.

У меня кровь в жилах останавливалась при мысли об этом. Игорь молчал.

— Я могу уехать с тобой в Москву.

Игорь продолжал молчать. Потом через какое-то время все же ответил.

— Мне надо разобраться в себе. Мне сейчас не до отношений, ты тут ни при чем.

Что за бред он несет?! Какие еще разборки в себе? Ну и пусть разбирается, я-то ему чем помешаю? Я ему помогу, я буду рядом. Я тогда не понимала, зачем человеку нужно, а иногда просто необходимо одиночество. Я ведь не могу без него, почему же он без меня может? Значит не так уж и любит? Мне нужна была полная отдача, до последней капли. Я ее не видела. Но была согласна и с тем, что есть. Только бы он был рядом. Пусть даже и вовсе не любит меня, но пусть будет.

Была пятница, послезавтра Игорь должен был уезжать. Он уже упаковал все вещи и частично погрузил их в свою Ниву. Сегодня был его последний день в университете, и он устроил прощальный вечер в аудитории химии с вином и сладостями. И вот все разошлись. Оставался только преподаватель биологии, он настаивал на том, что бы проводить меня до дома, а то уже поздно. Мне ничего не оставалось, как согласиться дабы не вызывать подозрений. Несмотря на выпитый алкоголь, я была трезва как стекло.

Паши не было, он говорил, что поедет к матери и останется у нее ночевать, он очень часто у нее ночевал. Дома я опять бьюсь в истерике. Надо что-то с собой сделать, надо себя чем-то занять. Смотрю на пресловутый шкаф. Отодвину его, во что бы то ни стало отодвину! Со всей своей злостью, отчаянием и горем накидываюсь на шкаф. У меня получается его сдвинуть, между стеной и шкафом образовывается щель, в которую я могу протиснуть плечо. Я отодвигаю чертов шкаф. Победа! Но лучше мне от этого не становится. Смотрю на стену за шкафом, в ужасе от меня убегает паук. Я снимаю тапок и со злостью размазываю паука по стене, да так, что от бедняги и мокрого следа не остается. С удивлением вижу, что за шкафом чисто, хотя там должна быть тонна пыли, ведь его много лет никто не отодвигал. Пытаюсь выдернуть из-под шкафа ковер. Долго мучаюсь, но все же ковер поддается. Под ковром я вижу большую толстую царапину от ножки шкафа, его не один раз отодвигали. Меня это удивляет, ведь Паша говорил, что не притрагивался к нему лет десять, а ковер почти новый. Вижу несколько паркетин отошли от пола, и получился как бы небольшой квадрат. Я сажусь на пол и подковыриваю край отошедших паркетин. Они легко поддаются, сняв их я вижу под ними небольшое углубление, похожее на тайник. В нем лежит что-то завернутое в газету. Все это меня отвлекает от мыслей об Игоре, и я с интересом достаю газетный сверток. Разворачиваю его, непонимающе смотрю на содержимое. Передо мной лежат пряди волос, они на что-то как будто наклеены, не пойму на какой материал, очень похоже на высохшую кожу, как будто их с корнем вырвали. Фу, что за мысли? Сижу с газетой и этими прядями волос на коленях без единой мысли в голове. Потом вдруг вспоминаю про ноготь. Мне становится мерзко, что-то внутри меня переворачивается. Что за жуткий набор маньяка? Нет, всему этому должно быть нормальное человеческое объяснение. Просто у меня уже крыша поехала, вот я и выдумываю всякие ужасы. Откладываю газету и иду в ванную, надо найти тот предмет, что я нашла в Пашином кармане. Наклоняюсь, смотрю под ванну, к своему ужасу вижу, как в щели в углу мелькнул мышиный хвост, а тряпка, которой Паша затыкал щель, валяется рядом. С отвращением выскакиваю из ванной. Меня разбирает дикая злость, ненавижу мышей! И с этой мышью сама справлюсь! Прямо сейчас поеду в гараж, возьму шпаклевку и сама замажу эту чертову дырку! Сейчас вся моя злость направлена на несчастную мышку, я даже забыла о находке под шкафом.

Еду в метро, на меня оборачиваются люди, потому что я беззвучно плачу, косметика у меня уже размазалась, не знаю на кого я была похожа, но мне все равно. Игорь уезжает. Мой мир рушится. Какое мне дело до размазавшейся косметики? Еще светло, но идти среди пустынных гаражей мне страшновато, сжимаю в кармане летнего плаща ключи от гаража. Не сразу у меня получается справиться с замком. Вхожу внутрь, не сразу включаю свет, чтобы мыши в страхе разбежались, саму колотит от страха, я уже не рада, что приехала сюда, в мышиное логово. А вдруг тут есть крысы? У меня внутри все холодеет, страшнее мышей могут быть только крысы. Надо бы поскорее найти шпаклевку и убраться отсюда. Включаю свет, мышей не видно, слава богу! Смотрю на старенький Москвич, с удивлением замечаю, что он покрыт слоем пыли. К нему давно никто не прикасался. Что же тогда Паша тут делает столько времени? Ладно, потом спрошу. Где же может быть шпаклевка? Начинаю рыться в ящиках, также покрытых пылью, старые, ржавые инструменты, куча всяких гвоздей, прочий хлам. Шпаклевки не вижу. Надо спуститься в подвал, может она там. Стою перед ступеньками ведущими в подвал, прислушиваюсь, наверно все мыши там. Ничего не слышу, с холодным сердцем ступаю на первую ступеньку, потом на вторую, все тихо, мышей нет. Может Паша потравил их? Внизу темно, выключатель находится в конце лестницы, спускаюсь в темноту. Ступеньки внизу скользкие и сырые. Чувствую запах мочи. Господи, что ж тут так воняет? Может там внизу есть туалет? Я ни разу там не была. На последней ступеньке поскальзываюсь и падаю. Со злости громко матерюсь. Больно ударилась коленкой, сижу в темноте и плачу. Вдруг, сквозь слезы я слышу еле слышимый голос. Голос женский, он доносится из подвала. Очень тихо, не разобрать, как будто голос из соседнего гаража. Встаю, вытираю сопли, включаю свет. Перед собой вижу коридор, мышей нет. За поворотом вижу стеллажи с банками, шпаклевки нет. Меня колотит от страха увидеть мышь, от того, что тут так воняет туалетом, от того, что Игорь послезавтра уезжает, от всего. У меня дрожат руки, опять текут слезы.

— Да где эта гребаная шпаклевка?! — с отчаянием кричу я.

Опять слышу женский голос, теперь он громче, также слышу стук. Прислушиваюсь.

— Помогите! Умоляю, помогите! Выпустите меня!

Я прислушиваюсь. Нет, мне не показалось, там действительно кричат «помогите». Я подхожу к стеллажу с банками, крики и стук слышны лучше, они исходят прямо из-за стеллажей. Но за ними стена. Или нет? Я уже ничему не удивлюсь. Пытаюсь сдвинуть один стеллаж. К моему удивлению он легко поддается. Обращаю внимание на глубокую царапину на бетонном полу, этот стеллаж часто отодвигали. За ним вижу дверь, ручки нет, только щель замочной скважины. Теперь я четко слышу крики, они громкие и разборчивые.

— Я сейчас, попытаюсь открыть дверь, подождите, — говорю я женскому голосу за дверью. — Как Вы там оказались?

— Он меня запер! — кричит голос.

— Кто он?

— Он зовет себя Павлом Великим.

Девушка рыдает, я не все слова могу разобрать. Я ничего не соображаю. Зачем Паша запер ее здесь? Бред какой-то. Достаю из кармана связку ключей от гаража, может здесь есть ключ и от этой двери?

— Зачем он Вас тут запер? — спрашиваю я, пытаясь подобрать ключ.

— Он больной! Он маньяк! Прошу Вас, выпустите меня.

— Сейчас, я пытаюсь.

Голос у меня у самой дрожит. Я вспоминаю газетный сверток с прядями волос, которые как будто вырваны прямо из головы вместе с кожей, вспоминаю ноготь, который тоже, как будто вырван. Руки у меня трясутся, я не могу справиться с ключами. Очередной не подходит. Осталось два ключа.

— Кто Вы? — уже с опаской спрашивает голос из-за двери.

— Его жена, — говорю я дрожащим голосом, открывая дверь, предпоследний ключ подошел.

Из моих глаз ручьем льются слезы, губы дрожат, руки дрожат. В нос бьет жуткий запах, это отсюда так воняет туалетом. Передо мной еще одна дверь, решетчатая. Я с ужасом понимаю, что это клетка. Передо мной совершенно голая девочка, лет пятнадцать, не больше. Она вся грязная, тело в кровоподтеках, синяках, ссадинах. Обеими руками она вцепилась в прутья решетки. Я с ужасом замечаю, что на среднем пальце левой руки нет ногтя, он вырван с мясом, остальные когда-то были накрашены темно-красным лаком, сейчас он сильно облупился. Это ее ноготь я нашли в кармане Пашиной куртки. У меня кружится голова. Девочка смотрит на меня с опаской и надеждой одновременно.

— Его жена? — неуверенно переспрашивает она.

— Я к этому не причастна, — говорю я дрожащими губами, пытаясь найти ключ от этой, последней двери. — Я ничего об этом не знала! — мой голос срывается на крик. Я в панике. — Это все какой-то кошмарный сон! Этого не может быть! Может это другой Паша?

Я с надеждой достаю из висящей у меня на плече сумки кошелек, в нем есть фото Паши. Я показываю его девочке.

— Это он, — как бы извиняясь, говорит она.

Руки у меня уже вообще не слушаются, я роняю связку с ключами на пол, поднимаю. Остался один ключ. Он подходит. Я открываю дверь, и девочка кидается ко мне в объятия. Мы рыдаем в три ручья. Что дальше делать? Вести ее в милицию?

— Надо уйти отсюда, — говорю я девочке, — пошли скорее.

— Куда?

— Не знаю, придумаем, главное убраться отсюда поскорее, — говорю я, накидывая на нее свой плащ.

Мы выходим на улицу, я даже не закрываю дверь гаража на ключ. Вдруг в моей сумке зазвонил телефон. Я не сразу поняла, что это за звук. Я еще не привыкла к мобильному телефону, это новшество. Мне прислал его папа, он всегда был прогрессивным человеком. Дрожащими руками я достаю телефон. Звонит Игорь, говорит, что сестра уехала на дачу, и он хочет попрощаться. Спрашивает что с моим голосом. Я говорю только, что приеду через час-полтора.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я девочку.

— Диана.

Мы выходим из промзоны, подходим к трассе. Что дальше? В метро нам нельзя. Деньги есть, я ловлю машину. Останавливается лысый дед с седыми усами. Он окидывает Диану оценивающим взглядом, не задавая лишних вопросов называет двойную цену. Я соглашаюсь. Сидя на заднем сидении я прижимаю к себе трясущуюся Диану. Моя голова рядом с ее головой, я замечаю залысину в нее рядом с виском. Прядь ее волос тоже была в газетном свертке. Понимаю, что все те пряди были «собраны» давно.

— Сколько ты там пробыла? — тихо спрашиваю Диану.

— А какое сегодня число?

— Двадцать восьмое июля.

— Одиннадцать месяцев. Почти год.

Сильнее прижимаю к себе Диану и зажимаю себе рот рукой, чтобы не заорать в голос. Мне кажется, что моя голова сейчас лопнет. Как так?! Этого не может быть! Почему я ничего не заметила?!

Игорь открывает дверь и удивленно выкатывает на меня глаза. У меня тушь размазана по лицу, волосы всклокочены, от меня воняет потом, я вся дрожу. Я прижимаю к себе грязную, босоногую девочку, от которой воняет в сто раз хуже, чем от меня. Мы обе дрожим, как зайцы в кустах. Я молча вхожу в квартиру и закрываю за собой дверь. Поворачиваю один замок, потом второй, защелкиваю щеколду, накидываю цепочку. Только после этого я выдыхаю и сползаю по двери. Сижу на полу с пустой головой. Уже не плачу. Игорь молча идет на кухню, приносит два стакана воды, один мне, другой Диане. Мы их, также молча, залпом выпиваем.

— Рассказывай, — спокойно говорит Игорь.

Я отвожу Диану в ванную, приношу ей халат и полотенце, сама иду на кухню, умываюсь, потом сажусь на стул и рассказываю все Игорю. Во время рассказа опять захожусь слезами, Игорь прижимает меня к себе.

— Все кончилось, — повторяет он, гладя меня по голове.

— Как же кончилось, когда только началось? Что мне дальше делать? Идти в милицию? Они заставят меня давать показания, идти на суд. А я больше не могу его видеть! Он не человек, он чудовище! Он продержал ее в том подвале почти год! А я весь этот год спала с ним в одной постели! Готовила ему завтраки! Гладила рубашки! Я не могу его больше видеть! Но просто умолчать ведь тоже нельзя. Ты просто не видел этот сверток с волосами, его трофеями! Их там штук десять! Понимаешь?! Эта девочка была не одна! Он серийный маньяк!

Я больше не могу говорить, все мое тело сотрясает в рыданиях. Игорь продолжает прижимать меня к себе и гладить по голове.

— Где родители Дианы? Откуда она вообще? — спустя какое-то время спрашивает Игорь.

— Из Москвы, она была здесь вместе со школьным классом, они приезжали на экскурсии. Он украл ее на улице, сунул в машину и быстро уехал, никто даже внимания не обратил.

— Я все улажу. Бывший муж сестры мент, большая шишка в милиции. Я сейчас поеду к нему, он недалеко живет, вы останетесь здесь. Сестра уехала на неделю, у нее отпуск начался, так что она не вернется. Мы что-нибудь придумаем. Он подскажет мне, как заявить о Паше и не впутывать тебя в это.

Игорь уехал, я закрыла за ним дверь на все замки. Диана вышла из ванной, теперь я смогла разглядеть черты ее лица, она очень симпатичная девочка. Я рассказываю ей, что Игорь поехал за помощью, все будет хорошо.

— Пойдем, я постелила тебе постель, — нежно говорю я Диане.

— Ты тоже ляжешь со мной? — с надеждой спрашивает она.

— Нет, я хочу помыться. Мне кажется, что от меня воняет на десять километров, я облилась потом с ног до головы тысячу раз.

— Пожалуйста, не уходи. Не бросай меня, — с каким-то отчаянием говорит Диана.

Я обнимаю ее, и мы вместе ложимся на кровать. Я укрываю ее одеялом, и она буквально через пять минут засыпает. Я тихо встаю и иду в ванну. Мне хочется содрать с себя кожу, к которой Паша прикасался. Я тру себя мочалкой с такой яростью, как будто это я виновата, как будто это я мучила этих девочек. Интересно, они все были такими молоденькими? Мне становится дурно, и я решаю пока не думать обо всем этом. Я выключаю телефон, на всякий случай, вдруг Паша позвонит. Я вытираюсь и возвращаюсь в постель к Диане. Засыпаю. Просыпаюсь от звонка в дверь, Диана тоже вскакивает. Я иду в коридор, боюсь смотреть в глазок, слышу голос Игоря из-за двери.

— Это я, все хорошо.

Я открываю дверь. Игорь заходит в квартиру, с ним здоровый толстый мужик средних лет в милицейской форме. Это Саша, бывший муж сестры Игоря. Из-за двери комнаты выглядывает испуганная Диана. Я подхожу к ней и обнимаю.

— Все хорошо, не бойся. Он нам поможет, — говорю я Диане. — Поможешь ведь? — обращаюсь я уже к Саше.

Тот кивает головой. Мы все вместе идем на кухню. Садимся за стол. Игорь достает из пакета заживляющую мазь для Дианы, курицу-гриль (у меня даже и мысли не промелькнуло о том, что девочка хочет есть, интересно, как часто Паша кормил ее?) и маленькую бутылочку коньяка. Пока Диана с жадностью ест, Саша рассказывает нам план дальнейших действий. Завтра утром Игорь привозит девочку в отделение милиции Саши и рассказывает выдуманную историю. Игорь ездил в музыкальный магазин, он часто там бывает, по пути назад перед его машиной вдруг выскочила Диана. Игорь остановился, Диана умоляла его помочь ей, и тот помог. Пока они едут к ближайшему отделению милиции Диана рассказывает, что Паша, вероятно, забыл или обронил ключи, Диана их нашла и выбралась. Так как было уже поздно, Игорь решает отвезти девочку к себе домой и вызвать Сашу, что собственно и было сделано. Утром Диану передают под опеку милиции. Это все. Я же, найдя газетный сверток просто ушла из дома и больше не вернулась, в гараже я не была. Куда делась не ясно. На дворе был 1997 год, лихие девяностые, коррупция, бандиты, правды не найдешь, все покупается и все продается. Были бы деньги. Или власть. У Саши была власть, всей этой истории поверят, а он станет главным в поимке серийного маньяка. Все остаются в выигрыше.

— Забери меня с собой, — тихо говорю я Игорю, пока Саша записывает показания Дианы. — Отвези меня в Москву, пожалуйста. Я больше не вернусь в ту квартиру.

— Хорошо, не переживай. Завтра мы уедем вместе. У тебя паспорт с собой?

— Да. Он у меня всегда с собой.

— Тебе может нужно забрать какие-то вещи?

— Нет, — меня передернуло, — мне не нужны вещи, к которым он прикасался.

Следующим утром я позвонила ректору домой, он был очень удивлен, звонить домой, да еще и в субботу утром! Я сказала, что мой отец очень болен, и что я уезжаю в Москву. Сказала, что не вернусь. Документы они мне позже прислали по почте. До Москвы мы ехали почти молча. Я, то беззвучно плакала, то засыпала, то приходила в себя и кричала о том, что такого с людьми не случается, это какой-то кошмарный сон, это все неправда. Игорь молча слушал. Он меня спас. Он все за меня сделал.

— Я бесконечно тебе благодарна, — сказала я Игорю, когда тот остановил машину у моего подъезда.

— Я тебе позвоню, — сказал Игорь, целуя меня в лоб, — правда позвоню.

Я стояла перед дверью в отцовскую квартиру с одной сумочкой на плече. У меня даже не было сменных трусов. Я нажала на кнопку звонка.

— Вот так гости! — радостно сказал папа, пропуская меня в квартиру. — А почему ты не позвонила? Где багаж? Паша принесет? Пойду вниз, помогу ему.

Я поняла, что без объяснений не обойдется. Но как я ему такое расскажу? Я в миллионный раз за последние двое суток заплакала, и повисла на шее у отца. Он обнимал меня и ничего уже не спрашивал.

— Я одна. Нет Паши, и багажа тоже.

Спустя полчаса мы с папой сидели на кухне, он открывал бутылку виски, которую принес ему один студент за зачет. Папа был в шоке от услышанного.

— Ничего дочь, не переживай, все будет хорошо, — повторял папа.

Через несколько дней отец позвал меня к телевизору, Пашу показывали в новостях. Саша рассказывал о поимке серийного маньяка, которого искали вот уже двенадцать лет. На его счету восемь девочек от двенадцати до пятнадцати лет. Каждую он держал в гараже, бил, насиловал, издевался, красил им ногти и стриг волосы, иногда делал макияж, ровно год, потом убивал, вырезая у них сердца. С каждой жертвы он собирал трофеи, вырывая клок волос. Оказалось, что Паша женат, и у него трое детей. Трое! Он занимал высокую должность в своем институте (а мне говорил, что он всего-то младший специалист). Конечно, денег у него не было, подумала я, надо же делить на две семьи, платить за съемную квартиру, содержать троих детей, и еще кормить (а он делал это через день) своих пленниц. Когда мы с ним начали жить вместе у него в гараже уже сидела тринадцатилетняя девочка.

Я вспомнила, как впервые увидела Пашу, тогда мне казалось, что я знаю о нем больше, чем он сам знает о себе. Какая чушь! Любовь это самый жестокий и беспощадный обманщик.

— Зачем он вырезал у них сердца так и не признался, — сказал папа, — о тебе, слава богу, тоже ни слова не сказал.

— Я знаю, куда он девал сердца, — сказала я дрожащими губами, — одно из них он принес домой.

Я помню, как он пришел однажды вечером, был июль, мы недавно приехали в Питер, я еще не работала. Паша любил всякие потроха, и время от времени приносил их, а я готовила. Тогда он принес сердце, оно было разрезано на четыре части, сказал, что баранье. Я засомневалась, так как специфического запаха баранины я не почувствовала, а выветриться он еще не успел бы, сердце было еще теплым. Да и вообще было оно каким-то странным. Я сказала, что его обманули и сунули непонятно что. Паша сказал, что будет есть в любом случае. Он сидел со мной на кухне, пока я готовила его, даже картошку почистил, чтобы быстрее было. Он не мог дождаться, когда же уже попробует блюдо. Получилось вкусно, подумала тогда я. А Паша был какой-то взволнованный, даже слегка краснел, как на первом свидании, глаза странно блестели. С каким же удовольствием он его ел! И я его тоже ела. В тот день после ужина у нас был такой секс, какого потом больше не было, и эрекция у него была такая, какой я еще не видела, и больше не увижу.

Я взялась руками за голову, меня шатало, мне казалось, что я сейчас упаду.

— Папа, он принес его домой, а я его готовила, тушила с картошкой и луком! Папа, я его ела!!!

Я чувствовала, как тошнота поднимается к горлу, я едва успела добежать до туалета, меня несколько раз вырвало. Папа уже на кухне капал в стакан корвалол. Он сунул мне стакан в дрожащую руку и помог выпить содержимое. Потом отвел в комнату и уложил на кровать.

— С чего ты взяла, что это было именно оно? — аккуратно спросил папа.

— Я просто знаю.

Я закрыла глаза и заснула. Папу я попросила больше ничего мне не рассказывать, если вдруг увидит. А он видел, по телевизору еще месяц не стихали новости. В газетах тоже. Ведь такая сенсация!

— Тебе звонил какой-то Игорь, — сказал папа, — я не стал тебя будить. Это тот парень, который привез тебя в Москву?

— Да. Что он сказал?

— Просил передать, чтобы ты перезвонила.

Вечером я лежала в объятиях Игоря в его московской квартире. Он жил один, у него была мать, но она жила на даче за Дмитровом и приезжала очень редко, и никогда без предупреждения. Наши отношения превратились во что-то непонятное. Он звонил, и я к нему ехала, или он приезжал ко мне, пока отец был на работе. Встречи были редкими, мы занимались сексом и почти не общались. Так прошло два месяца. Потом он исчез. Я звонила, он не брал трубку. Я приезжала к нему домой, но он не открывал дверь, хотя я видела, что в его окнах горит свет. Однажды папа дал мне конверт, который был в почтовом ящике. В нем был листок, на нем одна фраза «прости, что сделал тебе больно». Точка.

— Вера, хватит унижаться, — однажды сказал мне папа.

Я ничего ему не ответила. Я и не замечала, что я действительно унижаюсь. Дальше некуда. Я готова была сделать все, лишь бы услышать его голос, просто увидеть его. Лишь бы он был. Я опять задыхалась без него. Желудок мне будто в узел завязали, когда я поняла, что больше не увижу его. Я сидела на лавке возле его подъезда, и надо мной будто взрывались бомбы. Мой мир рухнул в тот момент. Он меня бросил. Эта фраза звенела в моей голове назойливой мухой. Он меня бросил! Смысл этой фразы для меня был (да и остается) несколько иной. Он оставил меня одну. Одну со своей бедой. Я опять осталась одна, и разбираться со всем придется самой. Он был первым и единственным мужчиной в моей жизни на которого я положилась. Которому я, не доверяющий никому, дикий забитый звереныш, доверяла. Я предоставила ему возможность распоряжаться моей жизнью. Я приняла бы любое его решение, даже самое безумное, потому что я ему доверяла от и до. Наконец появился в моей жизни человек, на которого я могу положиться, который может помочь мне, решить мои проблемы. Которому я позволила это сделать, помогать мне. Я завернула свою жизнь в розовое одеяльце и отдала ему. Не на временное хранение, навсегда отдала. А он меня бросил.

Однажды, уже в Москве, мы лежали в обнимку, он сказал тогда «я здесь, с тобой, и никуда не денусь». И делся. Зачем он это сказал? Видимо просто в тот момент так чувствовал, а о том, что будет после, и что означают для меня эти слова, он не подумал. Как я могу после этого кому-то доверять?

Чуть больше года я пролежала на кровати. Отец молча ждал несколько месяцев, потом пытался растормошить меня, выгнать прогуляться, даже может быть найти работу. Это пугало меня больше всего. Снова выйти в люди. Иногда, когда я выходила на улицу, я чувствовала себя привидением, меня как будто не существовало. Весь этот город пугал меня, в нем не было Игоря. Я снова чувствовала себя одной в целом мире. Все внутри меня умерло. То, что я пережила за тот год, было самым страшным временем в моей жизни. Я умерла. И он для меня как будто умер. Не ушел, не уехал, а умер. Я была уверена на сто процентов, что больше никогда не увижу его. Это ли не смерть? Я чувствовала себя вдовой. Я ничего не хотела, ничего не видела, ничего не слышала. Я просто лежала на кровати. Я похудела на одиннадцать килограммов (опять это число). Я лежала и плакала. Я ревела в голос от боли, каждая клеточка внутри меня взрывалась маленькой атомной бомбой, отравляя все вокруг. Папа прибегал ко мне в такие моменты, он ходил вокруг меня кругами, не зная что делать, потом бежал на кухню и капал в стакан корвалол. Мне хотелось умереть. Внутри я уже умерла, теперь мне хотелось умереть по-настоящему, что бы меня положили в гроб и засыпали землей. Мне даже снилось это. Во сне я думала, что наконец-то этот кошмар прекратится. Но я просыпалась, а кошмар продолжался. Помню, мне придумались строчки:

огромная дыра в груди

и я валяюсь на полу

я сердце спрятала в карман

я больше никому его не покажу

Сейчас, спустя много лет, я иногда нащупываю его там, свое сердце в кармане. Больше я его никому не показывала.

Прошло наверно месяцев десять, я сидела на лавке в парке и кидала голубям крошки от засохшего хлеба. Мне было все так же невыносимо больно. У меня болело сердце, которого у меня внутри больше не было. Фантомные боли. Тогда я впервые задумалась о том, что со мной что-то не так. Ну невозможно столько страдать из-за несчастной любви! Так не бывает! Все живут дальше, так почему же я не могу? Прошло достаточно времени, сколько можно, в конце-то концов? Это ненормально. Вчера я накинулась на отца за то, что он хотел кинуть в стиральную машинку одно полотенце, этим полотенцем вытирался Игорь, когда приходил ко мне домой. Это было его полотенце. Это был мой гвоздь, который остался после плаща. Когда я осознала это, то повалилась на пол и кричала, поджав колени к подбородку. Бедный папа. Он стоял в растерянности, а потом побежал на кухню и капал в стакан корвалол. Теперь у нас дома всегда было три большие бутылки корвалола. С запасом.

Спустя какое-то время я поняла, что я осталась одна. Что такое Я? Кто Я? Я не могла ответить на этот вопрос. Я была чем-то собирательным, чем-то вроде лоскутного одеяла. Один лоскут — это Игорь, второй — это моя работа, третий — это моя семья с Пашей, моя семья с отцом, четвертый — мои хобби. И так далее. Это лоскутное одеяло было нашито у меня на груди орнаментом. Как и у большинства людей. Игорь, своим уходом сорвал с меня это одеяло, оголив пустое пространство внутри. Так сложились обстоятельства, что в один момент я лишилась всего. В моей жизни было три главных лоскута, это Игорь, моя любимая работа, и искусство. Игорь ушел. Работать я физически в таком состоянии не могла. Искусство меня больше не трогало. Огромная дыра в груди. Эта дыра называется одиночество. Тогда я дала определение этому слову. Одиночество, это не когда ты один, это не когда ты никому не нужен. Одиночество — это когда ты не нужен сам себе. Когда ты не любишь себя. Вот что такое одиночество. Оно душило меня как домовой по ночам. Тогда я научилась по-настоящему ненавидеть. Я ненавидела свою мать, ведь это она виновата в том, что я не любила себя. Всю жизнь всеми своими действиями и словами она выражала то, что я нежеланная, нелюбимая, я ничтожество. Во мне родились чувства, которых я никогда раньше не испытывала. Например, зависть. Я завидовала отцу, у него звонил телефон. У меня не звонил вообще. Так странно, я завидовала простому общению. Со мной же не общался никто, даже отец уже оставил попытки воскресить меня. Почему-то мне так хотелось, что бы меня любили. Но меня никто не любил. Да и как меня может любить кто-то другой, когда я сама себя не люблю? Тогда я окунулась в себя. Я поняла, что Я, это не что-то собирательное, Я — это цельное. Я, это то, что идет у меня изнутри. Я не может быть снаружи. Советское детство, да еще с такой матерью как у меня даже не предполагало мысли о том, что все, что человеку может быть нужно — есть у него внутри. Я должна была умереть, чтобы понять все это. Я должна была умереть, чтобы родиться заново. Ни что не рождается без боли.

Однажды утром папа разбудил меня с улыбкой на лице.

— Я нашел тебе работу! — радостно сказал он.

Я хотела было открыть рот, чтобы возразить ему, но он осек меня жестом.

— Сначала выслушай. Тебе не придется выходить на улицу и встречаться с людьми. Вооот, я вижу в твоих глазах интерес, — с улыбкой заметил он. — Так вот, нужно перевести учебник с английского на русский. К нам в университет обратился один американец, не буду вдаваться в подробности. В общем, он счастливым случаем попал на меня. А у меня-то есть замечательный переводчик, дома под одеялом лежит. Берись не раздумывая, он хорошо платит, к тому же я знаю, что ты очень скучаешь по работе.

Так началась моя работа самой на себя. Тот американец до сих пор является моим клиентом.

— Ты до сих пор его любишь? — спросила меня Ева.

Рассказывая ей все это, я опустила рассказ о Паше и Диане и других девочках. Я сказала, что просто влюбилась в Игоря, и уехала с ним назад в Москву.

— Нет. Ничто не вечно, и все проходит, любая любовь проходит. Мне было больно не столько из-за того, что я потеряла Игоря, мне было больно из-за того, что я потеряла Себя. Мне было очень больно и страшно умирать. Игорь просто попался под руку, на его месте мог оказаться кто угодно. Я не виню его сейчас, но все же поговорить со мной, и попытаться все объяснить мне он мог бы. На тот момент ему было куда важнее свое личное моральное состояния, нежели мое. Все мужики эгоисты и трусы. Мне казалось, что я, это лоскутное одеяло. Поэтому я всегда у тебя спрашиваю «что ты на самом деле думаешь?», « каково твое личное мнение, независимо от мнения окружающих» и так далее. Мне очень важно, что бы ты знала кто ты.

— А что бы ты сейчас почувствовала, если бы встретила его?

— Ничего. Он совершенно чужой мне человек. Он был в моей прошлой жизни.

— Неужели ты не предалась бы ностальгии?

— Нет. Спустя три года, когда родилась ты, я поняла, что больше совсем ничего к нему не чувствую. Я тогда задумалась над тем, что не такой уж он был и красавец, не так уж было и интересно с ним, и секс был так себе. Сейчас, трезвым взглядом смотря на него… да я бы и общаться с ним не стала. Любовь зла, глупа и бессмысленна. Нет. Не слушай меня. Есть же люди, у которых все складывается хорошо, и они утверждают, что прожили вместе много лет и до сих пор любят друг друга. Живут же люди! Верь лучше в это.

Сама же я думала о том, как сильно любовь возвысили, возвели в ранг культуры! Любовь это безусловный атрибут повседневной жизни. О любви написаны все стихи и книги, сняты фильмы, спеты песни. В любви и есть счастье. Такое чувство, что кроме любви ничего в жизни больше нет прекрасного. Какая же это глупость!

— Значит, получается, что дедушка подтолкнул тебя к тому, что бы жить дальше?

— Не совсем. Я приняла решение жить дальше. Я решила, что хочу быть счастливой. Любой человек всегда стоит посередине линии, с одного конца этой линии «хорошо», с другой «плохо». Вся жизнь человека зависит от того в какую сторону он повернет голову. Все в этом решении. Я решила повернуть свою голову в сторону «хорошо», и меня прямо потянуло к концу этой линии. Я помню, как однажды утром папа готовил завтрак, а я стояла и смотрела в окно, была ранняя весна, и снег уже начинал таять на солнце. Папа варил кофе, а у меня родились строчки:

Слишком пусто внутри,

Может так и должно быть,

Когда жизнь начинаешь с нуля?

Чтоб заполнить себя

Совершенно всем новым,

Чем-то лучше чем было,

Кем-то лучше чем Я.

Когда-то затянутся огромные раны,

Время ведь лечит все,

Я буду жить,

Всем назло,

Я себе обещаю,

И постараюсь жить хорошо.

Утренний кофе,

Мое новое утро,

Яркий, густой аромат,

И в своей новой жизни

Я не позволю кому-то

Больше себя обижать.

— Мне тоже хотелось бы уметь писать стихи, — мечтательно сказала Ева.

— Я уже очень давно ничего не писала, на меня накатывало вдохновение когда мне было плохо, когда я была несчастна. Если и у тебя так же, то я хочу что бы ты никогда не писала стихов.

5

Чайка, импотент, самоубийца и призрак из прошлого — такая вот компания

Конец ноября. Наконец-то выпал первый устойчивый снег. Я сидела на своем любимом диване, обложенная кучей выписок, книг и переводов. Я работала. Сейчас я переводила научный труд одного итальянского онколога. Он пробовал разные методики, кардинальные и аморальные. Его ругала вся Европа, а он вспоминал ученых, которыми были сделаны величайшие открытия, без которых невозможно представить современную медицину. Медицина не продвинулась бы без жертв, наука не продвинулась бы без жертв. Вопрос морали и этических норм вставал ребром. Я задумалась, действительно ли можно загубить пару десятков умирающих от рака детей, чтобы найти лекарство от этого самого рака? Итальянец утверждал, что дети и так бы умерли, а так они послужили на благо обществу. Его даже пытались отдать под суд из-за этого, но оказалось недостаточно предъявленных обвинений.

Должно быть сложно этим ученым, постоянно доказывать, что ты пытаешься изобрести что-то революционное, что повернет мир в другое русло. А ведь лекарство от рака и правда повернуло бы. По статистике на сегодняшний день каждый год по всему миру диагностируется более десяти миллионов новых случаев онкологических заболеваний, при этом на учете в онкодеспансарах уже стоит порядка тридцати пяти миллионов человек. Ежегодно от рака умирают более восьми миллионов человек, и этот показатель только растет. По прогнозам Всемирной Организации Здравоохранения эти показатели увеличатся вдвое в течение двадцати лет. Самая большая смертность от рака в Дании, весьма развитой стране. Онкология вообще считается одной из основных причин смерти в мире. Процент смертности от рака составляет 20%. Так что же будет с миром, если восемь миллионов человек (и это только от рака, а ведь полно и других смертельных болезней) перестанут умирать? Китай уже перенаселен, с 1979 до 2016 года большинству китайцев было разрешено иметь только одного ребенка, теперь только двух. Что же будет, когда людям просто негде будет жить, когда мы исчерпаем все ресурсы нашей планеты? Будут войны, борьба за территорию и ресурсы, истощение планеты (а она уже истощена) из-за нашего всепоглощающего потребительства. Мы с ума сошли в погоне за новыми товарами, а предложение, как водится, рождает спрос. Сколько уже фильмов снято на эту тему, и все они весьма печальны. Если человечество не остановится в своем стремлении наживы, иметь все больше, иметь столько, сколько ему не нужно, то оно неизбежно придет к краху. Ведь все цивилизации исчезали на пике своего развития.

Я опять вернулась к размышлениям об этом итальянце, насколько он прав в том, что несколько жертв необходимы для прорыва? Моя рука невольно потянулась к шраму на животе. Ведь если бы какому-то врачу не пришла идея о пересадке печени не полностью, а только ее части, что бы сейчас было с Евой? Возможно она бы так и умерла в очереди на пересадку. У меня холод пробежал по спине. Это сейчас такие операции делаются повсеместно, а тогда, тринадцать лет назад, в России их делали единицам. Я мысленно поблагодарила всех тех, кто умер для того чтобы такие операции стали повседневностью. Первопроходца наверняка тоже ругали на чем свет стоит, а теперь это спасает людям жизни.

Мне вспомнился день перед операцией. Я лежала на больничной койке, у меня на животе лежала Ева. Я гладила самую сладкую на всем белом свете для меня ее маленькую ручку, синюю от капельниц. Мне хотелось прижать ее к себе как можно сильнее. В горле у меня комом стоял крик отчаяния. Отдать ей часть своей печени? Что за глупый вопрос? Я бы и всю отдала. Да я, не раздумывая ни секунды, отдала бы ей свое сердце, если понадобилось бы. Я гнала прочь от себя мысли о том, что она может умереть. Я бы этого не пережила. Год в постели после Игоря показался мне тогда детским утренником по сравнению с этим. Что может быть страшнее смерти твоего ребенка? Если только своя собственная смерть, хотя и с этим я бы поспорила. Жизнь матери и ребенка невозможно разделить, мой ребенок — это я. Когда у меня родилась Ева, мое непонимание своей собственной матери выросло до небес. Как можно не любить своего ребенка??? Ведь это значит не любить себя. Так может, так оно и было? Может для своей матери я была зеркалом, которое жило той жизнью, которой она сама себе жить не позволяла? Мы видим себя в своих родителях, но, может и родители видят себя в своих детях?

Зазвонил телефон. Я стряхнула с себя крошки съеденной мною целой пачки вафель, вставая с дивана (какая же я свинья, когда работаю!). Звонила Даша, сказала, что придет сегодня вечером с бутылкой вина, отказ не принимается. Когда Дашка приходила ко мне с бутылкой, это означало, что у нее случилось что-то нехорошие. Нехотя я начала разгребать диван и пылесосить. Сходила в магазин, так как в холодильнике было шаром покати. Помылась и привела себя в порядок. Сделала каннелони, итальянский онколог навеял мысли об итальянской кухне. Теперь я готова к приему гостей. Несмотря на то, что Дашу я знаю тыщу лет, я всегда принимала ее как дорогого гостя.

Мы сидели на кухне, Даша все говорила ни о чем.

— Так что случилось? — прямо спросила ее я, — ты оторвала меня от работы, а значит у тебя должно быть что-то серьезное.

— У Димы член не стоит, — с отчаянием сказала Даша.

Дима был ее уже третьим мужем. Первый раз Даша вышла замуж в двадцать два года, буквально через два месяца после того, как мы с Пашей уехали в Питер. Она звонила и взволновано говорила, что дождалась своего принца на белом Мерседесе (у него действительно был белый Мерседес). Звали его Максим, с Дашей они были одногодками. Максиму очень хотелось притронуться к пятому размеру пышной Дашиной груди, но та не позволяла, так как берегла себя до свадьбы. Пришлось жениться. Спустя год они развелись, потому что помимо мацанья Дашиной груди Максиму хотелось еще и борща вкусить с котлетами, а готовить Даша не умела. Поняв свою ошибку, Даша пошла на кулинарные курсы, но было уже поздно, Максим нашел любовницу. Пусть грудь у нее была далеко не такая привлекательная, как у Даши, зато котлеты были отменные. «Ну ты разве не знаешь, что у мужиков только две извилины — пожрать и потрахаться, а только сексом сыт не будешь» говорила я в трубку рыдающей Даше.

В тридцать лет она вышла замуж второй раз. «Уж Витя, точно принц!» самозабвенно говорила она мне, качая маленькую Еву на руках. «Мне же ведь тоже хочется деток». Деток у них с Витей зачать не получалось, и Даша бегала по врачам. В очередной поход к доктору тот сказал, что с ее здоровьем все хорошо и надо бы проверить мужа. Муж наотрез отказался обследоваться. Как Даша его ни просила, как ни умоляла он отказывался. Потом Даша поставила ультиматум, или он обследуется или они разводятся, ведь у нее-то все хорошо, стало быть, причина в Вите. Тот согласился пойти к врачу, Даша рвалась идти с ним, но он сказал, что этого еще не хватало, из-за нее и так он вынужден будет унижаться (сдался же ей этот ребенок!). Спустя полтора месяца ожидания Даша решила сама наведаться к врачу и спросить как там у Вити дела, так как сам Витя ничего внятного ей не говорил. Врач сказала ей, что в глаза Витю не видала. Даша вернулась домой и собрала чемодан.

Третьим мужем был Дима, у него, как оказалось, аппарат работал с перебоями, а теперь и вовсе отдал богу душу. Поженились они, когда Даше было тридцать восемь лет, Диме было сорок шесть. Ну а чего ждать, думала Даша, мужик ведь хороший, работящий, Дашу до одури любит, на руках ее носит, пачками таскает ей любовные романы из своих книжных магазинов, сетью которых владеет. Работа, квартира, коттедж рядом с лесом (никакого огорода! только дизайнерский ландшафт, ну и немного клубники, все для Дашеньки). А еще никаких больных и престарелых родителей, что для Даши было немаловажно, оба давно померли. К тому же она еще не совсем списала себя со счетов, вдруг удастся забеременеть. Забеременеть так и не удалось. Проблемы в постели были еще до свадьбы, но Даша говорила, что секс это не главное.

— Что, совсем не стоит? — уточнила я.

— Совсем! Болтается как дохлый червяк. Что я с ним только ни делала!

— Ты же говорила, что секс это не главное?

— Я считала так, когда секс еще был, худо-бедно, но был. Я уже не знаю что в браке главное.

— Сколько у вас уже не было секса?

— Сегодня ровно полгода, — с отчаянием сказала Даша, и залпом осушила бокал.

— Ого! Что ж ты сразу не сказала? У меня есть бухло покрепче.

— Виски?

— Шотландский!

— Неси.

Я пошла за бутылкой, а Даша сморкалась в очередную салфетку.

— Что же мне так не везет? Ведь я так верю в любовь!

— Так любовь у тебя есть. Только одной любви мало, есть еще быт, дети, секс, прочие проблемы, как ты уже на горьком опыте знаешь. На одной любви далеко не уедешь.

— Неужели тебе не хочется, что бы тебя просто любили?

— Зачем? Мне хватает своей собственной любви. Я люблю себя, и не ищу подтверждения этому в чужой любви. Секс да, без секса я бы не смогла.

— Я так хочу что бы меня трахнули! Я уже забыла, как выглядит стоячий член, уже не помню какой он горячий, и как пульсируют у тебя в руке. Я так больше не могу. Дашенька, поехали в Париж? — кривляла Дашка мужа, — Дашенька, я принес тебе новейший роман, его еще никто не читал. Дашенька, держи бриллиантовое колье… да лучше бы он сказал, Дашенька, задирай юбку, я тебя сейчас так оттрахаю, что ты имя свое забудешь! Не могу! Я хочу секса! Хочу почувствовать на себе вес мужского тела, его запах, его член во мне! Хочу что бы меня трахали как последнюю шлюшку, можно даже двое одновременно!

— Ого! Вот этого я от тебя точно не ожидала! Грязная, похотливая девчонка! — подтрунивала я над бедной Дашкой.

— Да я сама от себя такого не ожидала.

— Ну что ж, еще не поздно, Ева у подруги и останется у нее ночевать, так что мы можем пойти в клуб и снять себе мужиков. Что скажешь?

Даша посмотрела не меня взглядом «и хочется и колется», потом сказала что согласна.

— Только я одета черти как, кто меня захочет в водолазке и кроссовках?

— Мы тебя сейчас приоденем, пойдем, пороемся в шкафу у Евы, мои блузки на тебя однозначно не налезут.

Меня боженька не наградил такой шикарной грудью как у Даши, даже в ее сорок четыре года выглядела она так, что руки к ней сами тянулись, даже у меня, а я люблю исключительно мужчин. У меня же грудь в мои лучшие дни едва дотягивала до второго размера. Зато не отвиснет, успокаивала себя я. У Евы же уже в тринадцать лет выросли две большие дыни, только успевали менять лифчики, и в кого она такая? Наверно грудь ей досталась от кого-то со стороны Леши, у всех моих были прыщи.

Нашли Даше вызывающий блестящий топик, размер обуви у нас с ней один, так что она залезла в мои ботинки на высоком каблуке и выглядела моделью. Недалеко от моего дома открыли новый ночной клуб, в него мы и направились. На Дашу сразу накинулись голодные малолетки, она отбивалась от них чуть ли не сумочкой, но наконец-то почувствовала себя желанной. Спустя полчаса ко мне подошел парень лет тридцати пяти, сказал, что они тут с другом вдвоем, и друг дико запал на Дашку, но подойти к такой шикарной женщине боится. Трусливый слюнтяй, подумала я. Но ведь Даша хочет секса, а этот слюнтяй с удовольствием ее поимеет. Слюнтяй Даше понравился, мы немного посидели в клубе, потом я отправила ее со слюнтяем к себе домой, ключи у нее были. Сама я осталась наедине с его другом. Друга звали Рома. Рома был ничего, я рассмотрела его при нормальном свете, когда мы с ним выходили на улицу. Ни один из нас особо не любил клубы, и оба мы оказались «провожатыми на охоте». Оказалось, что у слюнтяя та же проблема что и у Даши, жене совсем не интересен секс, и у них его не было уже много месяцев.

— Бедная моя мебель, — с улыбкой сказала я.

— Думаю до мебели там не дойдет, а вот коврик при входе может пострадать.

Мы оба засмеялись. Было не очень холодно и мы решили погулять. Мы медленно прошлись по скверу на Песчаной улице, потом дошли до парка Березовая роща и обратно. Рома мне понравился, с ним было легко, сейчас я очень ценила это, когда с мужчиной легко. Не надо выдумывать о чем бы поговорить, не боишься выглядеть глупо или ляпнуть лишнего. А когда он достал сигарету его рейтинги резко возросли. Сейчас все повально бросают курить, а для такой заядлой курильщицы как я это настоящая беда, курящих женщин любят только курящие мужчины. Рома осведомился не замужем ли я и пригласил на свидание. А почему бы и нет? Он мне понравился, к тому же у меня сейчас никого нет.

— Мне почти сорок четыре года и у меня есть уже взрослая дочь. Если тебя все это не пугает, то я не против.

Рому это не испугало. Я всегда говорила сколько мне лет, так как выглядела я гораздо моложе. Когда мы уже подходили к моему дому Роме позвонил слюнтяй (да, это прозвище так и прилипло к нему) сказал что его душенька довольна и он готов ехать домой.

— Слава богу что они закончили, а то пришлось бы его выгонять, я уже замерзла.

В подъезде я столкнулась с довольной, обожравшейся сметаны кошачьей мордой слюнтяя, тот благодарил и кланялся с развязанными шнурками на ботинках, потом наконец-то удалился. Дома меня встречала розовощекая Даша в одних трусах.

— Спрячь свои сиськи, — сказала я, — а то буду лапать.

— Я остаюсь, — уверенно сказала Даша, — вещи привезу завтра.

Всякий раз, когда она расставалась с очередным принцем и после второго развода Даша жила у меня. Возвращаться в отчий дом ей было стыдно, и не хотелось слушать нотации родителей, потом обычно она снимала квартиру.

— Ну, правила ты знаешь: когда я работаю меня не трогать и мужиков не водить, когда Ева дома тоже мужиков не водить.

— Да, маменька, я все помню.

— Можешь не искать квартиру, мы с Евой все равно через полгода уедем, и квартира будет пустовать.

С Дашей жить мне было комфортно, она мне не мешала, выполняла два моих незамысловатых правила, помогала Еве делать уроки и пекла всякие пироги и торты, а по утрам варила кофе и готовила завтраки. На следующий день Дима привез ко мне Дашу с чемоданами (не ехать же Дашеньке одной через весь город с багажом, а вдруг шину спустит, что тогда делать?). Я слышала их голоса из коридора.

— Дашенька, может ты все же передумаешь? — без надежды спрашивал Дима.

— Поговорим об этом, когда твой член будет стоять, а не болтаться.

— Я же тебе говорил, врач сказал, что он теперь способен только болтаться, а Виагру мне нельзя — сердце.

— Значит не будем об этом говорить никогда. Сколько можно это мусолить? Все, иди, мы мешаем Вере, она работает, нельзя шуметь! Иди. И машину мою вечером не забудь пригнать.

— Что ты над ним издеваешься? — крикнула я Даше из кабинета, когда за Димой захлопнулась дверь. — Мало того, что он привез тебя с чемоданами, так еще и машину ее, видите ли, пригони! — с улыбкой сказала я. — У мужика и так не стоит, а ты его еще и добиваешь!

— Это я над ним издеваюсь? У нас полгода не было секса! Я бы еще поспорила, кто над кем издевается.

Ближе к вечеру пришла Ева.

— Я видела чемоданы тети Даши, она что со своим дедом поссорилась? — спросила меня Ева, протиснув голову в дверь кабинета.

— Да, они разводятся. Да здравствуют завтраки со свежеиспеченными круассанами!

— А что случилось?

Я не знала, как ответить Еве, что бы она поняла и ответила как есть.

— Их интимная жизнь приказала долго жить.

— И что, из-за этого разводиться? — с удивлением спросила Ева, — ведь секс это не главное?

— Где-то я это уже слышала, даже знаю где, Даша говорила так перед свадьбой.

— Выходит, что секс это все же главное? — с еще большим удивлением спросила меня Ева.

— Нет, не главное. Главное в браке, да и в любых отношениях, это гармония любви, секса, быта, доверия, близости, поддержки, уважения. Это главное.

Вечером Даша испекла вкуснейший торт в честь своей свободы и открытой дороге к новым горячим и пульсирующим в руке членам. Втроем мы пили на кухне чай.

— Мам, я пойду к Лере, у нее будет вечеринка, — сказала мне Ева.

— Ты помнишь правила? — спросила я ее.

— Помню.

— Презервативы в сумку и в рот не брать, — на всякий случай напомнила я.

— Мам! Я не собираюсь ни с кем спать, первый раз у меня будет только по любви.

— Я тоже в свое время не собиралась, а получилось так как получилось. Не успеешь оглянуться как кто-нибудь приписюнится.

— А почему в рот не брать? — с улыбкой спросила Даша.

— Вот еще! — возмутилась я, — не для того я ее шестнадцать часов рожала! Нечего моему цветочку отсасывать всяким прыщавым малолеткам, они еще мыть толком свой стручок не научились.

— Фу, какая ты грубиянка, — сквозь смех сказала Даша. — И чему ты вообще ребенка учишь?

— А что? Я была бы рада, если бы моя мать дала мне такой совет. Я могу сказать это и другими словами, но смысла это не изменит.

Когда Ева вернулась домой я уже лежала в постели. Она заглянула ко мне в комнату в ночной сорочке.

— Мамочка, ты еще не спишь?

— Нет, малыш.

— Можно я с тобой полежу? — спросила Ева, забираясь ко мне под одеяло.

— Конечно мой котенок сладкий. Ты давно уже ко мне не приходила, что-то случилось? Тебя кто-то обидел? — уже взволнованно спросила я.

— Нет, все хорошо, просто я по тебе соскучилась. Ты все время работаешь, и я тебя уже больше месяца не вижу.

— Я почти закончила, скоро все сдам.

Я обнимала Еву сзади, прижимала ее к себе как в детстве и гладила по голове. Раньше мы часто с ней спали вместе, потом она начала взрослеть и отдалилась от меня. Я знала, что этот момент неизбежно наступит, но все равно это было неожиданно. Еще будучи беременной я переводила труды одного психолога с арабского на английский язык, у него были книги в четырех томах о воспитании детей. Тогда мне было это очень интересно, и я много оттуда почерпнула для себя. Самой первой строкой первого тома было это: «Ваши дети не принадлежат вам, не пытайтесь присваивать чужие жизни». Как же так, подумала тогда я, как же не принадлежат? Что еще за глупости? Потом я поняла, что он совершенно и безоговорочно прав. Разве я принадлежала своим родителям? Нет. А моя мать хотела сделать из меня кого-то другого, кого-то, кем я не являлась. Это ни что иное как присваивание чужой жизни. Да, я родила ребенка, я его создала и выносила. Но с того момента, как он появился на свет, он больше не имеет ко мне никакого отношения. Начинается его собственная жизнь. Все что я могу (и должна) это нести за него ответственность, оберегать (без фанатизма) и поддерживать. Это все. Мать не разделяет себя с ребенком, для нее ребенок, это продолжение ее и в тоже время она сама. Вот здесь и начинается присваивание себе жизни своего ребенка. Так как ребенок ее продолжение, мать считает, и для нее это вполне естественно, что и думать ее ребенок должен так же как она, делать все как и она, иметь такие же ценности и так далее. Но это не так, это самое большое заблуждение, и всякая мать, утверждаясь в этом разочаровывается, некоторые даже перестают любить своих детей. Как это он у меня мог получится совсем не таким как я? Здесь сразу отец виноват, и вообще, это он в его мамашу придурковатую пошел, никак не в меня. Женщины даже помыслить не могут о том, что их дети просто другие люди, просто потому что все мы разные, никого не спускают с конвейера. Стоит только вспомнить свое сопротивление собственным матерям и сразу все становится ясно, именно это и рекомендовал сделать арабский психолог.

Я очень боялась быть плохой матерью и прислушивалась к разным советам. Я как-то сразу уяснила это простое правило — моя дочь мне не принадлежит, она не моя собственность, я просто произвела ее на свет, я не имею права требовать от нее отдать мне за это свою жизнь. Все начинается с мелочей, сначала ребенок начинает сам себе выбирать одежду, и матери, видя безвкусный выбор ребенка, переодевают его. Малыш протестует, потому что мама не учитывает его мнения, а ведь оно у него есть! Через него, свое мнение, ребенок проявляет себя и даже заявляет о себе. Когда Ева начала сама одеваться я не перечила ей, она надевала разные носки, а иногда даже разные сандалики, я молча глотала это. Папа возмущался, но со мной спорить боялся. Буквально через две недели самоуправства Ева сама пришла ко мне, что бы я ее одела. Ей просто было важно быть услышанной.

Нам, большим и важным, взрослым тетям и дядям, кажется, что малыши ничего не понимают, но это очередная ошибка. Они понимают совершенно все, у них мало опыта, но чувствуют они, так же как и взрослые. Они все видят и все замечают, может они еще не знают многих слов, которыми можно объяснить некоторые вещи, но это не означает, что они не поняли того что увидели или услышали. Первой строчкой второго тома было это: «Не стоит недооценивать своих малышей, они гораздо взрослее вас». Ведь что происходит с ребенком в процессе взросления? Ему только и делают, что говорят: нет, нельзя, не трогай, фу (прямо как собаке!). Ему рассказывают что можно и что нельзя, что хорошо и что плохо, как положено и как не положено. С самого начала нашей жизни в нас втолковывают правила игры под названием жизнь, тем самым забивая в маленьком человечке искренность. Он уже пробует фильтровать свои слова и действия через сито этих правил. Но ведь истинные его мысли от этого не меняются. Отсюда берутся комплексы, малыш думает, раз так делать нельзя и даже думать так нельзя, потому что это плохо, значит, все остальные так не делают и не думают. А я-то думаю! Надо это скрыть, чтобы никто не узнал что я плохой. Так дети учатся врать. А потом начинают врать во избежание наказания за проступки, но это начинается гораздо позже, вышесказанное относится к двум-трем годам ребенка. Да ладно! Неужели в этом возрасте он способен думать, да и еще на такие серьезные темы?! Представьте себе — да.

Я всегда просила Еву рассказать мне, что она чувствует, что она думает. Однажды она пришла из детского сада задумчивая и я начала свой мягкий допрос. Она сказала, что воспитательница говорит, что я ничему ее не научила, что Ева совсем не знает что хорошо, а что плохо, к тому же она всем рассказывает о том, что чувствует, а ее об этом никто не спрашивал. Ева растерялась, так как же поступать правильно? Я ей сказала, что поступать нужно так, как она сама считает правильным, а не так как ее учат. Она будет ошибаться, но иначе она никогда не узнает жизнь, а прекраснее самой жизни ничего ведь и нету. Ева смотрела на меня и хлопала глазами, она начинала понимать, что она отличается от других детей и сейчас перед ней стоял выбор быть такой как все или быть Чайкой[4]. Ей нравилась эта история, к тому же она написана на языке понятном ребенку. В течение всей жизни мы с Евой употребляли слово Чайка, подразумевая под этим «быть не таким как все, не быть большинством, не быть частью стада». «Ты можешь летать, а можешь сидеть на берегу и смотреть, как летают другие. Выбирать тебе, а я поддержу любое твое решение» говорила я ей. Ева никогда не боялась принимать решения и брать на себя за них ответственность. Если она путалась в мыслях, то приходила ко мне и спрашивала «что будет». Это у нас была тоже такая своеобразная игра. Она называла определенную ситуацию, а я рассказывала все возможные варианты развития событий «после». Я не говорила ей одного, очевидного для меня варианта событий, я говорила обо всех, предоставляя ей возможность выбора. Не пытайтесь присваивать чужие жизни. Я очень хорошо запомнила эту фразу. Ева пробовала быть как все, и пробовала быть Чайкой, и ей не понравилось ни одно, ни другое. Она смогла найти золотую середину и жить в ней. Я понимала, что это самообман, в этой ситуации не бывает полумер. Но Ева не захотела меня услышать, и я, с больным сердцем оставила эту кочку на ее жизненном пути нетронутой. Рано или поздно она об нее споткнется, главное мне быть с ней в этот момент рядом.

Помню, как Ева сказала, что теперь будет мыться самостоятельно. Ей было восемь лет. Тогда во мне кольнуло что-то. Моя дочь взрослеет, а я и не замечаю. Потом она перестала приходить ко мне спать, и однажды даже была недовольна тем, что спать нам пришлось вместе, так как Даша рассталась с очередным принцем и явилась в слезах с чемоданом. Еве было десять. Но продлилось это недолго, Даша буквально через две недели познакомилась с Димой в одном из его книжных магазинов и уже через месяц укатила с чемоданом к нему.

Когда твой ребенок перестает тебе все рассказывать и закрывается от тебя, становясь подростком, возникает непреодолимое желание узнать больше, порыться в вещах, карманах, сумке. Я удерживала себя от этого, как только могла, и честно ни разу в жизни не рылась в ее вещах. Это было ужас как тяжело! Но оно того стоило, Ева мне доверяла, а это было главное. Если ей приходилось накосячить, она сама приходила и рассказывала мне об этом. Ни разу для меня не было сюрпризом если меня вызывали в школу, я всегда была подготовлена. Я часто защищала ее, хоть и наполовину, но она все же была Чайкой, а всех кто не в стаде пытаются переделать и вернуть на путь истинный — назад в стадо.

— Мам, а ты не устаешь от того, что люди тебя не понимают? — однажды спросила Ева.

— Котенок мой, я чаще устаю от того, что это я их не понимаю.

— Но ведь они неправы! И при этом еще тебя осуждают! — горячо возмущалась Ева, она тоже меня часто защищала, у каждой Чайки есть своя Чайка.

— Они имеют право на свое мнение, так же как и ты на свое. Просто прими это. Они хотят быть стадом, ты хочешь быть Чайкой, пусть каждый будет тем, кем хочет быть. Пусть осуждают, я не принимаю их осуждение, потому что я точно знаю, кто я. Пусть я буду единственной Чайкой на свете, но я буду собой.

Отец все это мое непонятное воспитание совершенно не понимал и жил как привык. Ева деда обожала. Да и как его не обожать, когда он хороший полицейский? Папа баловал внучку как только мог, она на голове у него стояла. Папу наконец-то допустили до ребенка, он говорил, что искупит все свои родительские грехи внучкой.

— Папа, прекрати ей во всем потакать! Это же ужас какой-то! Она ведет себя просто отвратительно, а ты разрешаешь! — кричала я на отца. — Если уж ты не можешь ей отказать, то хотя бы объясняй ей, почему так как она себя ведет делать нельзя!

Все тот же арабский психолог говорил о том, что детям просто необходимо все объяснять. Иначе они просто не понимают все эти «нет, нельзя, не трогай». Вместо того, что бы говорить «не бей кота», говорите «не бей кота, ведь ему больно, так же как будет больно и тебе, если тебя ударить» писал он. Многие вещи для взрослых просто элементарны и мы считаем, что нет никакой нужды объяснять такие простые вещи. Но часто дети действительно не знают этих вещей, потому что еще не столкнулись с ними. А еще чаще родителям просто лень или некогда объяснять ребенку все, ведь за одним «почему» последует еще десять, и каждое надо разжевать.

Сейчас Ева снова пришла полежать со мной, и тихонько заснула, а я лежала и ловила редкие моменты. Мой ребенок рядом, я слышу, как она пахнет, я узнаю этот запах из миллиарда других, и даже никакой парфюм не перебьет его. Что еще может быть нужно? За каким еще счастьем гонятся люди? Дашка гонится за любовью, так отчаянно верит в нее! А для меня это такая глупость. Любовь между мужчиной и женщиной выеденного яйца не стоит, она и рядом не стояла с любовью матери к своему ребенку. Вот эта любовь настоящая, она не проходит, она вечная.

Близился новый год, и Дашино шило в заднице не давало ей покоя. Еще никогда она не встречала новый год без мужчины.

— Что же мне делать? — растерянно спрашивала она, переворачивая курицу, жарившуюся на сковороде. — Я одна в новый год!

— Ты не одна, у тебя есть мы с Евой. Я понимаю, что ты говоришь не об этом, но все же.

Даша кинула на меня печальный взгляд.

— А что слюнтяй, будет сидеть дома с женой во главе семейного стола, открывать шампанское и раскладывать по тарелкам оливье?

— Я его послала. Я понимаю, почему его жена не особо жалует секс, он ужасен в постели. Я поначалу просто с голодухи не заметила.

— Вернулась бы ты к Диме, он тебя с распростертыми объятиями примет. А потом нашла бы себе молодого горячего любовника, и жили бы долго и счастливо.

— Найти любовника? — Даша посмотрела на меня так, как будто я ей предложила сняться в порно. — А как же любовь? Нормальные люди так не делают!

Я залилась смехом. Даша поняла, что сказала любимое выражение моей матери и тоже засмеялась.

— Нет, правда, ну кто так поступает? Дима ведь хороший человек, и не чужой мне, я его пусть по-своему, но люблю. Он действительно идеальный вариант, работал бы у него аппарат, я бы и мысли не держала от него куда-то уходить. Он ведь все для меня делал, ноги мне целовал. А я, стерва такая, бросила его из-за дохлого червяка в штанах. Я не смогу изменять ему, обманывать. Это подло. Он этого не заслужил.

Я видела, что Даша уже соскучилась по Диме и его отношению к ней. Она стояла с задумчивым лицом, потом все же резюмировала:

— Нет. Без секса не смогу, и никакой любовью этого не перекрыть.

Спустя ровно неделю к нам без приглашения явился Дима. Был при полном параде, с неподъемным букетом белых роз (Дашенькины любимые), черной бархатной коробочкой в подарочном пакете, и конечно же с новейшим любовным романом. Они с Дашей долго беседовали в гостиной, потом он откланялся.

— Мне сейчас Дима предложил то же, что и ты на прошлой неделе. Сказал, возвращайся и заведи себе любовника. Он готов пойти на все лишь бы я вернулась, представляешь! Я даже не знаю, что и думать.

— Да чего тут думать? Пакуй чемоданы! Дима действительно хороший мужик. Из всех твоих недопринцев он — истинный король. Даже я признаю, запомни этот день, такого больше не будет, я тебе говорю — Дима принц на белом коне. Я тебе иногда даже слегка завидую. Он так самозабвенно тебя любит, что слезы наворачиваются, я когда вижу вас вместе то, кажется, что и сама начинаю верить в любовь.

Даша с умилением смотрела на меня, заломив руки.

— Когда ты так говоришь, я понимаю что у тебя внутри живет девочка в розовом, которая доверяет людям, краснеет на первом свидании и дрожит от поцелуев. Она там точно есть, где-то очень глубоко, сидит за закрытой дверью, и ждет своего принца, ну хорошо, своего мужчину, который все-таки подберет ключ к этой двери.

— Не подобрать ключ к этой двери, потому что двери нет. Игорь снес эту стену вместе с дверью и замуровал девочку в розовом. Безжалостно клал кирпич за кирпичом. Молча.

— А я все же верю, что найдется мужчина, который растопит твое ледяное сердце, — не сдавалась Даша.

— Пусть сначала найдет это самое сердце. Оно теперь даже не в кармане, попало в дырочку и закатилось куда-то за подкладку. Я уже и сама не знаю где сейчас оно.

За неделю до нового года Даша после некоторых раздумий все же приняла предложение Димы и вернулась к нему. Для любовных утех Дима отвел Даше квартиру, которой давно не пользовался, даже замки там сменил, чтобы не иметь ключа. Я поражалась Диме. Как можно настолько любить человека? Я бы не смогла так! И измены бы не простила. А потом вспомнила Игоря, тогда мне казалось, что ему я все бы простила. И все бы сделала, только бы он был рядом. Но разве это хорошо? Когда ты настолько сильно любишь человека, то больше не принадлежишь себе. Тебя больше нет. Это страшно. И не только для тебя самого. Для того человека, которого ты любишь это тоже страшно. Ведь это огромная ответственность. Мы в ответе за тех, кого приручили.

Ева мне сказала, что хотела бы пойти встречать новый год к своей подруге Лере. Родители Леры уехали куда-то в теплые страны, и та собирает новогоднюю тусовку. Я конечно согласилась. Но внутри что-то кольнуло, еще никогда она не встречала новый год вне дома. Какая же она уже большая! Так хочется закрыть ее в комнате, привязать к батарее, что бы она всегда была только со мной и никогда не уходила. Но я понимала, что это невозможно, а если и возможно, то не нужно. У нее своя жизнь. Моя дочь мне не принадлежит.

Впервые я оставалась одна в новогоднюю ночь. Даша приглашала меня к себе, но я отказалась. Я как представила, что там будут друзья Димы — все по парам. И только я — одна. Нет уж, лучше я останусь дома, куплю себе бутылку дорогущего шампанского, сделаю оливье и буду смотреть Голубой огонек. Всегда, когда я попадаю в такие компании, где все по парам, на меня смотрят с сочувствием и вечно пытаются кого-то мне подогнать. От всего этого мне хочется шагнуть в раскрытое окно. Людям невозможно втолковать элементарную для меня вещь — я одна не потому что никому не нужна, я одна потому что мне никто не нужен. Мне не нужна пара! Я отлично себя чувствую не будучи замужем. Но люди не представляют себе это возможным, они даже мысли такой не допускают. Однажды ко мне пристала девица средних лет, мы с Дашей были на какой-то вечеринке от ее работы. Так вот, эта девица, будучи откровенной серой мышью, и даже чем-то похожей на мышь, сочувственно сказала мне, что надежды терять нельзя, мужик обязательно найдется, пусть косой и кривой (чего уж в моем-то возрасте выбирать?), но найдется. Я имела глупость сказать ей, что мне, в общем-то, никакой не нужен, ни косой и кривой, ни принц в сияющих доспехах. На что она выкатила на меня свои мышиные глаза, и сказала, что бы я даже думать так не смела. У всех должен быть мужик! Это не обсуждается. Без мужика плохо, и вообще никуда. И что вообще за бред я несу?! Может я пьяна? Нет? Тогда я точно не в себе. А может и вообще больная на голову. Короче лечиться мне надо. Подайте карету скорой помощи! Да поживее, тут женщине плохо, ей не нужен мужик! Ей было жалко меня. А мне ее. Но об этом я ей уже не сказала, а то скорая понадобилась бы уже не мне, а ей.

Мне действительно не плохо без мужчины. Я не чувствую одиночества. Мне не нужно просыпаться рядом с мужиком и прижиматься к нему теплой грудью. Я в этом не нуждаюсь. С того момента как я открыла такую замечательную вещь (которой к сожалению не учат в школе) как любовь к себе, мне перестал быть нужен мужик рядом. Я перестала делить себя на две половинки, осознав, что я самодостаточна. С того момента как это произошло я стала бояться любви мужчин ко мне. Она стала для меня обузой, так как она посягает на мою свободу. Теперь любовь для меня ассоциируется со словом должна. Не приведи господи сказать кому-то люблю, как сразу ты этому человеку должна. Должна хотеть быть рядом и отдавать всю себя, жертвовать, думать о нем, строчить без конца смски, спрашивать как он там, поел ли, не замерз ли, не обосрался ли? Ведь если я люблю его, то мне должно быть небезразлично его здоровье, питание, душевное спокойствие и прочее дерьмо, на которое мне глубоко плевать. Нам вбивают в голову даже то, что мы должны бы чувствовать в определенных обстоятельствах. И если мы любим, то мы должны чувствовать все вышеописанное. Иначе это не любовь. Глупость! В любви человек любит себя, самореализовывается через эту поддельную заботу, наивно полагая, что она искренняя. Куда же уходит это желание заботиться, когда любовь проходит? Забота становится уже обузой. В любви человек любит себя. Любит свое состояние окрыленности, и возможность горы свернуть. Я способна это признать. И откровенно боюсь всех этих «должна». Никому я ничего не должна, только себе.

Ситуация не меняется, если любишь не ты, а тебя. Ты все равно должна! Никуда в любви не деться от долга. Я тебя люблю, ты мою любовь принимаешь, а значит должна как минимум проявлять понимание к чужой любви и потребностям. А если ты эту любовь не принимаешь, то должна сочувствовать любящему, ведь он страдает от неразделенной любви! Поэтому меня пугает любая любовь, что своя, что чужая. Я не люблю быть должной.

С Ромой, другом Дашкиного слюнтяя, у нас завязался легкий романчик. Я ему сразу сказала, что серьезные отношения мне не нужны, и если я замечу хоть намек на влюбленность или (упаси господи!) любовь, то больше он меня никогда не увидит. Он со всем согласился. Но он был далеко не один такой, который сначала соглашался с этими условиями. Спустя какое-то время все мужики рвались в наступление, и хотели нормальных отношений. Откровенно говоря, я из тех, на ком женятся. Я симпатичная, слежу за собой и хорошо выгляжу. Я образована и эрудированна, а значит не стыдно со мной и в люди выйти и друзьям показать. Я работаю сама на себя и очень неплохо зарабатываю. Я хозяйственная, люблю чистоту и порядок, мой кабинет во время работы не в счет. Люблю и умею вкусно готовить, умею вывести пятно от вина с рубашки, и погладить ее же рукава. К тому же у меня уже есть взрослый ребенок, поэтому я не буду настаивать на том, что бы завести еще детей, если он вдруг не хочет. И в завершении всего я всех устраиваю в постели, я без комплексов. Идеальная жена. Всем всегда нравится то, что от отношений мне нужен по большому счету только секс, а потом всех это перестает устраивать. А еще говорят, что женщины странные и нелогичные.

Рома приходил ко мне домой пока Ева была в школе или у подруг, так как работал через дорогу от моего дома. Обычно я не вожу мужиков домой, потому что мой дом, это моя крепость, а мужик сегодня один, а завтра другой. Мой дом не бордель. Но я ведь тоже человек, могу войти в положение, раз он рядом работает, то, так и быть, пусть приходит ко мне домой. Рома приходил и отрывал меня от работы. Сейчас мне нужны были передышки, так как текст был очень сложный, с множеством медицинских терминов, и мне нужно было понять смысл каждого из них. Когда случалось такое, что мужики приходили ко мне домой, они начинали быстро осваиваться, и мне это не нравилось, меня как будто двигали в собственном доме. Пришел в гости — будь гостем. Не нужно заглядывать в холодильник, варить кофе и оставлять у меня свою зубную щетку и носки. Оставаться на ночь тоже не надо, ты пришел сюда заняться сексом, а не спать. Спать иди домой.

Рома разглядывал фотоальбом, сидя в моем кресле в кабинете, когда я вышла из ванной.

— Я не люблю когда заходят в мой кабинет, и тем более, когда берут мои вещи, — аккуратно, но твердо сказала я ему.

— А что тут такого? — удивленно спросил Рома.

Меня это взбесило, я сказала, что мне это не нравится, чего ради я еще должна тебе объяснять что-то? Ты должен быть рад, что я вообще пустила тебя на порог.

— В моем доме есть свои правила, — сказала я выдохнув, — и одно из них — оставаться гостем.

Рома смотрел на меня непонимающим взглядом, но протестовать не стал.

— Хорошо, я больше не буду гулять по квартире, устраивает?

— Да.

Я села на подлокотник кресла. У Ромы в руках был альбом с нашего с Евой прошлогоднего отпуска, мы были на Маврикии.

— Это твоя дочь?

— Да, ее зовут Ева.

— Очень похожа на тебя.

— Конечно похожа, она же моя, не приемная, — с улыбкой сказала я.

На фото Ева сидела верхом на лежачей пальме, которую омывала морская волна. В тот день была непогода, и волны были огромные и накатывали на берег метров на десять, с шумом разбиваясь о невысокий каменистый парапет.

— Ну ведь бывает, что дети сильно похожи на отцов, а не на матерей.

— Да, бывает, и это очень обидно. Ты, значит, вынашивай девять месяцев, рожай, а ребенок на отца похож?! Это нечестно.

— Познакомишь меня с ней? — как бы между делом спросил Рома.

Я чуть с кресла не свалилась.

— Это еще зачем? — с удивлением спросила я.

— Ну как, мы с тобой вместе, так почему бы мне и не познакомиться с твоей дочкой?

Вот он, этот момент, когда пора говорить прощай. Как же я не люблю его. Я не люблю менять мужиков, я к ним привыкаю, к их мелким особенностям, привычкам, к сексу. И вообще, я консервативная. А когда выгоняешь очередного мужика, приходится подыскивать замену, и все заново, привыкать к его маленьким особенностям, привычками и прочему. Что-то уж очень быстро он перешел на личности.

— Мы с тобой не вместе, у нас просто секс, ты не забыл?

Рома посмотрел на меня влюбленным взглядом. Он что думал, что этот взгляд перевесит чашу весов в его сторону? Какие же мужики наивные! Да плевать мне на его чувства. Я сказала ему что-то о том, что мне нужно работать, да и Ева скоро вернется из школы, так что пора бы ему отчаливать. Сказала, что сама как-нибудь позвоню.

Спустя два дня он начал заваливать меня смсками и названивать. Я терпеливо все это игнорировала. На всякий случай сказала консьержу, что бы в подъезд его не пускал. Случай был. Он приходил и не раз. Консьерж ему откровенно сказал, что я просила его больше не пускать. Рома не сдавался, мой телефон отчаянно разрывался от его звонков. Пришлось его заблокировать.

Было двадцать девятое декабря, мы с Евой весь день гуляли по городу. Ходили на площадь, настроение было самое что ни на есть новогоднее. Весь центр горел огнями, мы пили глинтвейн, который продавали во всех палатках, накупили кучу подарков и обновок.

— Мама, может мне остаться с тобой, а не идти к Лере?

— Нет. Ты пойдешь к Лере, за меня не переживай. Я уже много лет не боюсь остаться одна. Я хочу, что бы ты хорошо отдохнула и повеселилась, а не сидела со мной из-за чувства долга. Я благодарна тебе за предложение и ценю это, спасибо, малыш, но ты пойдешь к Лере.

Сегодня Ева опять пришла ко мне полежать. Мы с ней долго болтали обо всем на свете. Вдруг мы услышали какие-то крики на улице. Сначала мы не обращали на них внимания, но потом Еве стало любопытно, кто же там так орет, и она подошла к окну посмотреть.

— Мама, там какой-то мужик, кажется, он называет твое имя.

О господи, только этого не хватало! Я подошла к окну. Внизу стоял в стельку пьяный Рома и кричал, что любит меня, а я тварь такая его бросила.

— Это что, твой? — спросила Ева с улыбкой.

— Уже нет, и видимо, он этим недоволен.

— За что ты его бросила?

— Он хотел с тобой познакомиться.

— Ну да, это серьезный повод, — с сарказмом сказала Ева.

— Он в меня влюбился, а ты знаешь, что на этом отношения с ними у меня всегда заканчиваются.

— Вера, я не могу без тебя жить! — кричал Рома во всю глотку.

— Как же его заткнуть? — сказала я, отходя от окна, — может ментов вызвать?

Пока я думала о том, как же его заткнуть, он заткнулся сам. Я выглянула в окно, Рома сидел прямо на земле, отперевшись о машину соседа снизу. Ну и чудненько, подумала я, пусть проспится.

На следующий день я проснулась от звонка в дверь. Я глянула в окно, непроглядная темнота. Посмотрела на часы, половина седьмого. Кого же принесло в такую рань? Надеюсь это не Рома, прорвавшийся через блокпост консьержа. Я посмотрела в глазок, за дверью стоял мужчина в форме полицейского, из-за него выглядывала бабка с первого этажа. Что происходило дальше я помню отрывками. Вот я открываю дверь, дрожащая бабка кричит, что мой ухажер «убился из-за меня, сволочи». Я ничего не понимаю. Впускаю их в квартиру. В коридор выглядывает заспанная Ева. Вот мы уже сидим на кухне, и Ева капает в стакан корвалол, прямо как папа много лет назад. Поит корвалолом бабку, потом меня. Вот полицейский задает мне какие-то вопросы, я что-то дрожащими губами отвечаю. Вот они уходят. Ева ведет меня в комнату и укладывает в постель. Я засыпаю.

Странное дело, мой организм всегда так реагирует на шок и любые неприятности, мне всегда первым делом хочется спать. Никогда я не понимала людей, которые не могут спать, когда что-то случается. Я же наоборот могу спать сутками.

Оказалось, что бабка слышала ночные крики Ромы. Жалко парня, так влюбился ведь! А я-то, стерва такая, даже поговорить с ним отказалась. Бабка ночь не спала, все переживала как он там, ведь полночи на земле просидел. Решила пойти посмотреть, не замерз ли. Вышла, а он сидит в луже собственной крови. Перепугалась, позвонила в полицию. У Ромы был с собой пакет, в нем половина торта, рядом с ним обычный кухонный нож, которым он и перерезал себе вены на обеих руках. Он говорил, что в тот день у них на работе должен был быть корпоратив, видимо с него и забрал торт вместе с ножом.

Ближе к вечеру я проснулась от звуков голосов. Ева вызвала Дашу в качестве тяжелой артиллерии. Даша сходила в полицию, там ей сказали, что Рома уже не раз пытался покончить с собой, даже в психушке один раз лежал по этому поводу, все из-за несчастной любви.

— Что же мне так везет на больных? — непонимающе спрашивала я у Даши. — Мне казалось, что Паша превысил все возможные лимиты.

Ева была с нами в комнате, и при упоминании о Паше сделала непонимающее лицо, но вопросов задавать не стала.

— Ты же не знала, — пыталась успокоить меня Даша. — А по нему и не скажешь, выглядел совершенно нормальным.

— Все. Больше никаких мужиков, — твердо сказала я.

Это какой-то кошмар. Нет, так не бывает. Мы же всего месяц были знакомы, когда он так успел до одури влюбиться? У меня внутри все сжималось. Из-за меня человек покончил с собой. Мне казалось, что это я пошла среди ночи, вытащила нож у него из пакета и перерезала ему вены. Так я себя ощущала. Какое-то дикое, непонятное опустошение. Это я виновата. Может не стоит мне быть такой бессердечной тварью? Из меня лился бурный поток слез. Даша говорила, что я не виновата, не я, так кто-нибудь другой. Все равно к этому бы пришло рано или поздно. У него не все в порядке с головой. Было.

— Не я, так кто-то другой? — говорила я Даше сквозь слезы, — но ведь была я!

Даша честно не знала что сказать, и просто обнимала меня и гладила по спине, как я Еву, когда той было плохо.

Ева сказала, что не пойдет к Лере и останется со мной. Я сказала, что бы она и думать об этом забыла. А еще, что бы никому не рассказывала о случившемся. Теперь я чувствовала себя еще хуже, Ева не должна чувствовать себя виноватой за то, что бросает меня одну в новогоднюю ночь, да еще и в таком состоянии. Я пыталась ей это объяснить, и вроде бы мне это удалось. Даша настаивала, что бы я поехала к ним. Я наотрез отказалась. Тогда она сказала, что они с Димой отменят всех гостей и приедут ко мне. От этого я тоже отказалась. Мне хотелось остаться одной. Ева с Дашкой смотрели на меня как на больную, за которой нужен уход, от этого я действительно себя такой ощущала.

— Нет. Спасибо вам мои золотые девочки, но я хочу остаться одна.

Этой ночью Ева опять спала со мной. Наутро я выпроводила ее к Лере, а сама начала убирать в квартире. Ева сказала, что бы я звонила, если вдруг она мне понадобится, и она тут же прилетит, Лера ведь живет в соседнем доме.

После обеда зазвонил домашний телефон. Ева уже несколько раз звонила и спрашивала как я.

— Малыш, со мной все хорошо, прекрати звонить, — сказала я, подняв трубку, считая, что это в очередной раз звонит Ева.

— Малыш? Так ты меня еще ни разу не называла, — послышался в трубке мужской голос.

Только мужиков мне сейчас не хватало. Все, больше никому не дам номер своего телефона, и больше никогда никого в жизни не приведу домой, что бы даже адреса моего не знали!

— Кто это?

— Леша.

Я начала перебирать в уме всех знакомых Леш, и на ум мне пришел только отец Евы. Да ладно?!

— У тебя еще дочь от меня, — с улыбкой добавил он, понимая, что я не могу понять, что еще за Леша звонит.

— Неожиданно, — удивленно сказала я, — без обид, но, что тебе надо?

Леша ожидал такой реакции, потому не обиделся. Сказал, что весь последний месяц вспоминал меня, и вот решил позвонить. Он так и не женился, и в новогоднюю ночь тоже оставался один. Как-то легко пошел с ним разговор, как будто и не было всех этих лет, и его отказа помочь Еве тоже не было. Мы долго разговаривали, а потом я решила, что так и быть, пусть приходит, Ева все равно домой придет только утром. Он ведь не знал, что со мной произошло буквально вчера, и не смотрел бы на меня как на больную. К тому же с ним мне всегда было весело, чувство юмора у него отменное, а это именно то, что мне сейчас нужно.

Пунктуальный Леша явился ровно в десять вечера, как и договаривались. Притащил большой красивый букет каких-то синих цветов, он помнил, что я люблю все необычное. А так же две бутылки австралийского Шираза. Да, мои вкусы не изменились, а он их помнил. Ева звонила еще два раза, и я сказала, что если она еще раз позвонит, то я отключу телефон. О том, что я не одна говорить ей не стала. Был бы это кто-то другой, сказала бы. Но это ведь был ее отец. Леша рассматривал фотографии, висящие на стене.

— Как-то странно, — сказал он, — у меня есть дочь. Она такая большая, и очень симпатичная, на тебя сильно похожа.

— Конечно похожа, она же моя…

И тут я заткнулась, ведь еще неделю назад я говорила совершенно ту же фразу, только другому мужчине. Тому, который покончил с собой из-за меня.

За эти годы мы с Лешей оба изменились, и оба в худшую сторону. Мы стали совершенными циниками. Он добился больших успехов в работе, и теперь был одним из учредителей одной крупной строительной компании.

— Я как будто остановился и оглянулся вокруг, что я имею? В моей жизни всегда была только карьера, все остальное казалось, еще успею нажить. Оказалось, что не успел. Мне сорок шесть лет, у меня квартира в Москва-Сити на девяносто шестом этаже, четыре машины, и нахрена мне столько? Никто не ждет меня дома. А ведь никто не сказал, что ближе к пятидесяти у человека образовываются другие ценности, но время уже упущено.

Я начинала понимать к чему он клонит.

— Ты хочешь познакомиться с Евой? — прямо спросила я.

— А ты как всегда прямолинейна. Вообще хотелось бы. Не отказывай мне сразу. Я изменился. Я очень сожалею, что тогда отказал тебе. Я тогда звонил, разговаривал с твоим отцом пока вы были в больнице, спрашивал как вы, просил тебе об этом не говорить. Сейчас мне стыдно за свою трусость. Я понимаю, что сейчас уже поздно говорить это, но все же, прости меня, если сможешь.

— Я давно простила тебя. В какой-то степени я сама виновата, я же скрыла от тебя существование Евы. Может, если бы ты знал, ты бы не отказался тогда.

Как-то все так хорошо было, так душевно, он так искренне извинялся, я видела, что он действительно раскаивается. И он был очень даже ничего, как будто годы не сильно изменили его. Может еще вино добавило свое, или на меня подействовало недавнее потрясение. Леша посмотрел на меня как-то по родному, и положил мне руку на коленку. Я руку его не убрала, и тогда он решил поцеловать меня в губы, я ответила. Секс был потрясающий, как и раньше. А после, Леша еще долго целовал мой шрам на животе.

В четыре утра я вызвала ему такси и сказала, что познакомлю с Евой, но только если она сама захочет.

— Не думай, что ты можешь претендовать на отцовство, у нее уже был отец — мой папа. Так что права голоса ты иметь не будешь.

Леша молча кивал. Поцеловал меня в лоб и удалился. О том, что между нами произошло, мы не говорили.

В восемь утра ко мне под одеяло забралась Ева, поцеловала меня в щеку и в ту же секунду заснула. Когда я встала она еще спала. Я мыла посуду и думала о Леше. Как-то совершенно неожиданно он ворвался в мою жизнь после стольких лет. Дочь ему подавай, а раньше он где был? Понял, что не молодеет и стало страшно, что состарится в одиночестве? Хочешь, что бы тебя кто-то ждал дома — заведи собаку. Причем здесь мой ребенок? Я была уверена, что Ева не откажется с ним познакомиться, она у меня очень добрая девочка, и верит в людей. И как ей это удается при такой-то матери? Ева знает, что доверие это мое слабое место. Может она просто идет от противного?

Я решила позвонить Даше и посоветоваться с ней.

— Конечно нужно их познакомить, — говорила Даша, — ведь он ее отец!

— Она никогда не изъявляла желания с ним познакомиться, она даже никогда меня о нем не спрашивала.

— Зато меня спрашивала, и отца твоего. Я конечно не скажу, что она очень уж стремилась к нему, ей скорее было просто любопытно. Она доверяет тебе, и раз ты решила, что его не будет в вашей жизни, значит так надо, и ты знаешь, что делаешь.

— А если она будет любить его больше, чем меня?

— Что за ревность? Да и не будет она любить его больше. Она хоть и добрая, но она не дура, и все прекрасно понимает.

Я молчала. Мне хотелось рассказать Даше о нашем с Лешей случайном сексе, но я знала, что она сейчас начнет говорить, что нам нужно сойтись, ведь он отец Евы. И вообще, он всегда ей нравился, хотя она никогда его не видела.

— Ты хочешь мне что-то еще рассказать? Я хорошо тебя знаю, колись.

— У нас был секс.

Я замолчала, готовая выслушивать, как Даша будет размазывать розовые сопли.

— Только не говори, что вы теперь снова вместе.

— Вот этого я от тебя не ожидала! — удивилась я. — Я считала, что ты сейчас чуть ли не женить нас начнешь.

— И я, знаешь ли, тоже не дура. Он вспомнил на старости лет о том, что у него есть ребенок, да и ты еще в полном соку. Накатила ностальгия, вот и случился секс. Так что у вас дальше?

— Да ничего. Мы это не обсуждали. На самом деле я сама не знаю, что по этому поводу думать. Секс был шикарный, как всегда, мои законные три оргазма. Я бы может и вернула наши незатейливые отношения, ведь нам с ним было очень хорошо вместе. У нас были идеальные для меня, да для нас обоих отношения. Но тогда не было Евы. Он же не просто потрахаться хочет, он хочет быть ближе к Еве. А значит, он хочешь не хочешь, а будет участвовать в моей жизни, а это уже лишнее в наших с ним возможных отношениях. Что-то я запуталась.

— Я знаю, что бы ты сказала мне. А точнее спросила. А сама-то ты чего хочешь?

— Я ничего не хочу. Если бы я больше его никогда не увидела, я бы не расстроилась. Мы провели замечательный вечер, у нас был замечательный секс. На этом все. Но есть Ева. Если она захочет с ним общаться, а я уверена, что она захочет, как минимум познакомиться, то я увижу его еще не раз. И секс может случиться еще не раз. После этой истории с Ромой я зареклась, не хочу больше ни с кем знакомиться. Но без секса я долго не проживу. А Леша тут как тут, его я знаю, от него сюрпризов не будет.

Разговор с Дашей мне не особо помог. Я по-прежнему не знала чего хочу, и что будет дальше. Проснулась Ева и пришла ко мне на кухню.

— Как вечеринка, котенок?

— Все было круто! А еще, я познакомилась с одним парнем.

Ева замолчала, ожидая моей реакции.

— Презервативы брала с собой?

— Мама, да прекрати ты! Мы просто общались.

— Ладно-ладно, рассказывай. Я просто очень боюсь, что ты залетишь.

Это действительно было моим чуть ли не самым большим страхом. Больше я боялась, наверное, только мышей. Как-то в один поход к гинекологу я видела девушек, ожидающих очередь на аборт. Их было штук десять-пятнадцать. Я тогда подумала, как же глупо в наше время залететь! Мы живем в двадцать первом веке, и контрацепции сейчас завались любой и в любые места. И таблетки, и кремы, и спирали, и какие-то подкожные имплантаты, и презервативы для мужчин и даже для женщин, контрацептивные пластыри. Да полно всего. Как можно при обилии всего этого залететь? Надо просто головой своей не думать. Неужели так трудно иметь в сумке презерватив на всякий случай? Я противница абортов. Как можно гробить свое здоровье из-за глупости? Как можно убить своего малыша, пусть еще и не похожего на человечка? Через полгода Еве исполнится шестнадцать лет. Я понимаю, что еще сто пятьдесят-двести лет назад в этом возрасте рожали детей, и даже не первых, но разве это правильно? Что мать может дать своему ребенку, когда она сама еще ребенок? Даже я, когда рожала Еву, в свои двадцать восемь лет постоянно задумывалась об этом, смогу ли я дать ей все? И речь идет не о материальных благах. Что я смогу вложить в своего ребенка? Чему смогу научить ее? Поэтому мысль о случайной беременности Евы вводила меня в панику. Венерическая болезнь не так страшна, практически все можно вылечить, беременность вылечить нельзя. Я сама случайно залетела из-за порвавшегося презерватива, и понимаю, что случиться может всякое, даже при обилии контрацепции в наше время.

— Его зовут Слава…

Ева мечтательно рассказывала об этом мальчике, а я думала о том, как же мне ей рассказать о ее отце. И тут она мне помогла. Ева вдруг прервала свой рассказ, и ее взгляд остановился на недавно вымытой мною посуде, разложенной для просушки на кухонном полотенце.

— А почему бокала два? И в кабинете я видела цветы, но думала, что это ты сама купила, — спросила она.

— Потому что у меня вчера был неожиданный гость.

— Гость? Мужчина? — Ева смотрела на меня подняв брови. — Когда ты успела найти мужика?

— Много лет назад, это мой старый знакомый.

Я замолчала, не зная как мне сказать о главном. Ева решила, что на этом мой рассказ окончен и продолжила было свой.

— Слава тоже влюбился в Испанию.

— Это был твой отец, — перебила я Еву.

Она просто молча смотрела на меня, а брови ее ползли все выше.

— И давно ты с ним… что у вас с ним?

— Вроде бы ничего. Он позвонил вчера днем, мы долго разговаривали, а потом я предложила ему приехать. Смысл не в том, что у нас с ним. Он хочет с тобой познакомиться.

Ева начала расспрашивать о нем, его жизни, женат ли он, есть ли у него другие дети. Задавала даже такие вопросы, ответы на которые я и сама не знала, не настолько у нас с ним были близкие отношения, что бы знать мне все эти вещи. А ее интересовало буквально все. Ева ни разу за все годы не спрашивала меня о нем. А теперь ее как будто прорвало.

— Я сказала ему, что познакомлю вас, если ты этого захочешь. Что мне ему сказать?

— Я не против познакомиться. Но это еще не означает, что я захочу с ним общаться.

Да кто бы сомневался!

— У тебя такое серьезное лицо, — заметила я, — ты как будто всему этому не рада. Если честно, я считала, что ты с энтузиазмом примешь эту новость.

— Знаешь, почему я никогда тебя о нем не спрашивала? Потому что он трус! Деда рассказывал мне, во что превратилась ваша жизнь в тот месяц, пока я болела. А он отказался мне помочь! Испугался! Он бросил меня умирать из-за трусости! Ведь я могла умереть. Как можно спокойно дать умереть своему ребенку?! И не имеет значения то, что он не знал о моем существовании.

Я смотрела на Еву и видела, что я перестаралась. Она считает, что все родители готовы миллиарды раз сгореть заживо ради счастья своего ребенка. Однозначно многие, и их большинство, но однозначно не все. Я это знала как никто. К тому же, как бы мужик не любил своего дитятю, ему и на километр не приблизиться к материнскому инстинкту. У нас это в крови. На уровне подсознания. На кончиках пальцев. В самом дальнем закоулке обоняния и слуховых вибраций. И в то же время в самом центре нашего костного мозга. Мужчине природа отвела самую незатейливую роль осеменителя. Нас же наделила величайшим даром — материнством. Все в этом слове. Оно огромно как космос, всеобъемлюще. Ведь сама жизнь — это сильнейший наркотик, который вызывает у тебя и счастье, и эйфорию, и приятные галлюцинации, дарит те ощущения, которые ты никогда ранее не испытывал. Создать ребенка в пределах своего тела, родить — это создать новую жизнь. Огромную как космос, всеобъемлющую.

Я попыталась объяснить Еве, что не все родители одинаковые. Все чувствуют по-разному. Я — это не норма, я — это крайность. Она слушала, и постепенно начала соглашаться со мной, ведь родители Леры уехали, и оставили ее одну. А вдруг что-нибудь случилось бы на этой вечеринке, или другой, которые она закатывает почти каждый день? А мама одной одноклассницы Евы не стала сдавать для нее кровь, когда та попала под машину, и разорвала бедренную артерию, вследствие чего потеряла много крови. Ее мама больше всего на свете боялась больниц и иголок, а от вида крови падала в обморок. Тогда ее мама сказала, что пусть кровь берут из донорского банка. Не зря ведь она налоги платит, из которых идут деньги в оплату тем людям, которые эту самую кровь в их банки сдают. Она вспомнила еще не один случай. Я объясняла ей, что все это нормально, ведь никто не умер, и даже не был на грани этого. Просто все люди устают, и все подвержены страхам.

— Но ведь ты не боялась? — опять начала настаивать Ева. — Ведь ты, не задумываясь, сказала, что поделишься со мной печенью. И так же, не задумываясь, пошла к нему просить о помощи. Ведь он не знал обо мне, и тебе пришлось выдать свой секрет под страхом того, что он захотел бы вмешаться в твою жизнь, и участвовать в моей жизни. Ведь ты же этого не хотела? Потому и не рассказала ему обо мне?

— Да, все так и было. Но не надо всех со мной сравнивать.

Лицо Евы вдруг смягчилось, она посмотрела на меня своим самым любящим взглядом, так она смотрела на меня когда была маленькая.

— Мамочка, — Ева подошла ко мне и обняла, — ничья мама из всех моих знакомых не бросила бы свою жизнь, пусть и на десять месяцев, чтобы поехать жить в Лейпциг. Все мамы моих подруг вечно твердят, что и так на них жизнь положили, и больше ничего для них не сделают. Вероятно мне досталась лучшая мама на свете. Пусть ты циничная грубиянка, но ты моя, и я ни на кого тебя не променяю.

— Я сейчас расплачусь, давай сменим тему, — говорила я крепче прижимая Еву к себе. — Так что мне сказать твоему папаше?

— Зови его в гости.

— Малыш, тут такое дело, мы с ним случайно переспали, — Ева кинула на меня укоризненный взгляд. — Мне не хотелось бы изображать счастливое семейство, и я не хочу снова завязывать с ним отношения. Но мне будет трудно это сделать если он будет рядом, поэтому, я не хотела бы с ним встречаться. Ты не против, если вы как-нибудь сами?

— Против. Но я готова миллиарды раз сгореть заживо ради твоего счастья.

6

Мама

Ева

Моя мама главный человек в моей жизни. Она говорит, что наши жизни неразделимы, но чувствует это только она, потому что родила меня. Когда я вырасту, и у меня будут собственные дети я это пойму. Но мама ошибается, я это тоже чувствую. Наши жизни неразделимы. Я знаю, что она любит меня больше всего на свете, но это не только знание, я чувствую это на подсознательном уровне.

В моей памяти отложилось очень много разных воспоминаний, и многие из них очень ранние, из трех, четырехлетнего возраста. Вот одно из первых. Я сижу в песочнице на детской площадке (на мне почему-то разные сандалики) и леплю пасочки из песка. Что такое пасочки я не знала, и мама сказала мне, что это такой кекс, называется пасхальный кулич, и делается он к определенному празднику. Я думала, что праздник этот крайне редкий, потому что мы никогда его не праздновали. Я сижу в песочнице и леплю пасочки. Рядом со мной сидит Антон, местный мальчишка-забияка. Он уже всех достал, вечно бьется, дергает девочек за волосы, бросается в прохожих собачьими какашками и ломает мои пасочки. На одной из лавок, которые стоят по периметру детской площадки, сидит мама и пристально меня бдит. Мама Антона вечно сидит, уткнувшись в очередную книжку. Краем глаза я вижу, как к маме подходит деда, он наверно вернулся с работы, в руке у него три мороженых. Слышу, как мама начинает чихвостить дедушку.

— Папа! Ты когда-нибудь уймешься? Я тебе вчера двадцать раз сказала — никакого мороженого, разве ты не слышал, как она кашляет?

— Но она так просила, — пытается оправдаться деда.

Тут из подслушивания меня вырывает Антон, он выхватывает у меня из рук лопатку и начинает разносить ею мои пасочки. При виде деда я смелею, он никогда меня не ругает, что бы я ни сделала. С дедом можно все. И вот я встаю, хватаю свою лопатку и со всей дури резко дергаю ее на себя. Потеряв равновесие, Антон падает от неожиданности. Обалдев от моей борзоты он решает дать мне сдачи, кидается на меня и со всей дури кусает меня за руку выше запястья. От боли и обиды я захожусь слезами. В долю секунды ко мне подлетает мама и спрашивает что произошло, так как будучи занятой ссорой с дедой упустила момент, когда Антон меня укусил. Мама пытается меня успокоить.

— Котенок, золотой, что случилось? Ты ударилась?

Я убираю ладошку с места укуса, к которому инстинктивно ее приложила, и вся честная песочница видит как из ран, оставленных зубами Антона сочится кровь.

— Кто это сделал? — я вижу, как мамины глаза наливаются кровью.

Тебе хана, думаю я, указывая пальцем на Антона. И тут мама превращается в дикую пантеру, которую мы с дедом недавно видели по телевизору в программе «В мире животных». Она становится на четвереньки, выгибается в спине, и в один прыжок оказывается рядом с моим обидчиком. Я с любопытством наблюдаю за этим, даже перестаю реветь, забыв о боли в руке. Мама, глядя ему в глаза, берет его руку и кусает ее. Антон таращит на мою маму глаза, пытаясь не заплакать, ведь взрослые так не поступают. Просто он не знает, что моя мама Чайка. Он не выдерживает и начинает реветь. К нам подбегает деда и пытается унять маму. Я уже давно поняла, что это бесполезно, деда видимо нет, хотя живет с мамой уже бесконечно огромное количество лет. К нам подскакивает чья-то мамаша и накидывается на мою маму, кричит, что она совсем сумасшедшая. Наконец и мама Антона отрывает глаза от книги и видит, что что-то происходит. Подходит к нам и начинает ругаться с мамой, та мамаша, что подскочила первой, поносит маму вместе с мамой Антона. Моя мама кричит на них какими-то странными словам, которых я раньше никогда не слышала. Может она говорит на другом языке? Но это явно не русский, не английский и не немецкий, эти языки и я знаю, а тот, на котором сейчас говорит мама нет.

— Вера! Прекрати материться, здесь же дети! — говорит деда, дергая маму за руку.

— Ой, да брось! Эти дети наслышались от своих папаш алкоголиков еще и не такого!

— Сомневаюсь, — бурчит себе под нос деда.

Я вспоминаю о боли в руке и опять захожусь слезами. Ко мне присаживается деда и разворачивает мороженое. Второе дает ревущему рядом Антону. А ему-то за что?! думаю я, ведь пострадала я! За эту выходку деда получает вдвойне, от моей мамы и от мамы Антона, так как у того «все горло красное». Деда бормочет что-то о том, что хотел как лучше, берет меня на руки и уходит домой.

С того момента со мной перестают играть все дети на детской площадке, и в садике тоже, потому что почти все они из моей группы. Через неделю мама устраивает в детском саду праздник без повода. Вот она готовит на кухне всякие вкусности, деда сидит с ней. Я выглядываю из коридора.

— Котлетки жирноваты получились, — замечает деда.

— Вот и отлично, — говорит мама, — пусть эти тупоголовые суки вместе со своими такими же тупоголовыми отпрысками обосрутся.

— Вера, ну нельзя так.

— Как нельзя папа? Что хочу, то и думаю! А так как они, значит можно? Это же надо, запретить детям общаться с Евой! Тупые овцы! Твари! Стадо! Следить надо за своими детьми, оторвать свои целлюлитные жопы от дивана перед телевизором и наблюдать за тем, во что превращается твой ребенок. Воспитывать! А эта идиотка Ира ничего вокруг себя не видит, живет в своих глупых любовных романах, потому что муж ее последний раз трахнул видимо тогда, когда они зачали этого кретина недоделанного Антона. Еще и назвали по-дебильному, Антон-гандон.

— Нормальное имя, — сказал деда сквозь смех.

Потом он заметил меня и, глядя на маму, приложил палец к губам. Я забралась на руки к деду. Мама была злая, из глаз ее летели молнии.

— Может у меня день рождения? — спросила я маму.

Я никак не могла понять, что у нас грядет за праздник, ведь уже все столы заставлены всякими угощениями. А может это тот праздник, на который делают настоящие пасочки?

— Нет, котенок, день рождения у тебя еще не скоро, в августе, а сейчас май.

Какая бы мама злая ни была, со мной она всегда разговаривала очень нежно, ну конечно за исключением тех моментов, когда злая она была по моей вине.

— А что же тогда за праздник? — не унималась я.

— Давай назовем его день примирения. Только говорить об этом никому не будем, ладно?

— А кто с кем мирится?

— Я с мамами твоих друзей из садика.

— Ты сделала им что-то плохое?

— Просто я им не нравлюсь. Они считают мои методы воспитания слишком радикальными. Это значит, что они считают, что я учу тебя странным вещам, и выбираю для этого плохие способы, непринятые в обществе. Они боятся, что их дети (уверена, что про себя мама добавила слово тупоголовые) общаясь с тобой, наберутся от тебя хоть капли ума.

Мама подошла ко мне, обвела обеими ладонями мое лицо, она часто так делает и до сих пор, и поцеловала меня в кончик носа.

— Сегодня мы помиримся с мамами других детей, и они снова будут играть с тобой, я тебе обещаю.

Обещание мама сдержала, как и всегда. Вечером в садике все дети уплетали мамины вкусности, а мамы остальных детей еще и пили что-то коричневое и плохо пахнущее, наливая в стаканы с компотом из сухофруктов втихаря из пакета под столом. Все они больше не кричали на маму, а весело разговаривали с ней.

— Ну как прошло? — спрашивал деда маму, когда мы возвращались домой из садика.

Он тащил пакеты с пустыми подносами и тарелками.

— Эти лицемерные мыши вылакали весь твой праздничный коньяк.

— Вера, не говори так при Еве.

— А что я сказала? Что они лицемерные? Так и есть. Пусть знает о том, что это такое. Лицемерие это страшно. Из-за него я перестала доверять людям.

В понедельник в садике со мной снова все играли, и на детской площадке тоже. Забияка Антон больше не лез ко мне. Да и вообще больше ни к кому не лез. Наверное, мама не зря укусила его.

Много позже я начала понимать, как много мама глотала из-за меня. Ради меня она часто была нормальной, а для моей мамы быть нормальной это чуть ли не извращение. Моя мама была и остается Чайкой, пришельцем в этом мире. Теперь, в России она спокойно может жить, и даже почти примирилась с нынешним обществом. Сейчас она может плюнуть в лицо любому, кто попытается втиснуть ее в общественные нормы. Она ненавидит рамки и правила, она говорит, что они не дают ей быть собой. Мама откровенно презирает общество. Когда я спрашивала ее о том, что это самое общество ей такого сделало, она всегда отвечала разными словами, но суть была одна.

— Нам диктуют совершенно все, какими мы должны быть и как должны думать. У нас есть определение каждому слову. А что мне делать, если я чувствую это слово по-другому? У меня есть два выхода, или согласиться с обществом, или думать по-своему и быть изгнанной из этого общества. Есть еще и третий вариант — лицемерие. Когда ты думаешь по-своему, но вслух соглашается с обществом, а так недолго и запутаться, отделяя мух от котлет. Я выбираю думать по-своему.

— Но ведь ты часто соглашается с моими учителями, а потом поносишь их последними словами. Выходит, ты все же лицемеришь?

— Да, — твердо сказала мама. — Иногда приходится идти наперекор себе. У меня же есть ты, а ты не выбирала моей позиции и не должна страдать из-за меня.

Тогда я была во втором классе, и тогда мне впервые стало жаль маму, ведь это и правда страшно, изображать из себя кого-то, кем ты на самом деле не являешься. Мама прогибалась, а я знаю, как она этого не любит.

— Я выросла в СССР, а там общественные нормы были основой, все строилось на этом, вся жизнь. Это сейчас можно все, а тогда было проще сказать что можно, потому что нельзя было практически все. Я задыхалась в Союзе. Как будто мне не хватало кислорода в комнате, и мне хотелось выбежать из нее на свежий воздух. Вдохнуть, набрать полные легкие. Мне тогда казалось, что если такое чудо случится, то я, вдыхая воздух, взлечу над землей как воздушный шарик. Так много мне нужно было вдохнуть, так сильно мне было нечем дышать. Я жила на парах, в клетке. Сейчас многие ругают нынешнее государство и плачут по СССР, который уже не вернуть, но я в какой-то степени рада тому, что происходит сейчас. Конечно обидно, что развалили такую страну. Огромную. Державу! Мы были крупнейшим государством в мире, и занимали одну шестую часть суши. У нас все было свое и гораздо лучшего качества, чем сейчас, у всех была работа и крыша над головой. Но мы не были свободны. Мы были рабами, заложниками той стабильности, которой так кичились. А на самом деле, люди просто ленивые свиньи. Мы хотим, чтобы государство все за нас сделало, в то время как мы лежа на диване потягиваем пивко. Бесполезно ругать правительство, надо научиться наконец самим отвечать за свою жизнь и прийти к самостоятельности. Ведь в любой стране можно как развернуться, так и подохнуть с голоду. Все зависит от человека, а не от государства. Конечно хорошо когда это государство тебя поддерживает. Но какую цену ты должен заплатить за эту поддержку? Мы должны были платить своими жизнями, своей индивидуальностью, а эта цена слишком велика для меня. Она просто непосильна. Я уже заплатила своей жизнью. Ты спрашиваешь, что такого мне сделало общество? Оно обокрало меня. Если бы оно не диктовало так много правил, в которые моя мама так рьяно верила, моя жизнь была бы другой. Возможно, мама даже любила бы меня.

Однажды я попросила подробнее рассказать маму про СССР.

— Я уже не раз говорила о преимуществах, ты хочешь услышать о недостатках?

— Да. Ты ведь говоришь, что именно в СССР тебе было тяжело жить, что тебе было нечем дышать. Так чем Советский Союз так сильно отличался от нынешней России?

— Двумя словами и не скажешь, — мама задумалась, а спустя несколько минут продолжила. — Мы жили как в аквариуме, у всех на виду. Смысл того социализма был в равенстве. Равенство было разным, но главным образом финансовое и социальное. А чтобы оно существовало и исправно работало за каждым человеком нужно пристально следить. Все были в курсе всего, у людей не было личной жизни. Прежде чем что-то сделать, человек думал о том, как же он будет выглядеть в глазах окружающих, потому что ничего утаить было невозможно. Были четкие правила, как люди должны жить, как они должны думать, нам диктовали исключительно все. Общество создали так, что бы каждый следил за другом, соседом, коллегой, прохожим в парке, и докладывал в соответствующие инстанции о нарушении всех правил. Были рабочие профсоюзы, и если вдруг мой муж пропил зарплату вместо того, что бы отдать ее мне, я спокойно могла пойти к нему на работу, обратиться в профсоюз с этой, казалось бы, такой личной проблемой, и профсоюз вынес бы ее на обсуждение. Профсоюз устроил бы ему головомойку, опозорил бы на всю организацию в которой он работает, и даже мог больше зарплату ему не давать, а выдавать ее теперь мне. И для того чтобы этого избежать, ему нужно было бы доказывать совершенно чужим людям то, что он так больше не будет, и объяснять причины того, почему так вообще вышло, почему он пропил зарплату. И если профсоюз решал эти причины уважительными его прощали. Это о личном. А еще меня возмущало то, что человек не мог двигаться. Все творческие или неординарные люди подвергались всяческим гонениям. Все ими созданное должно было быть одобрено обществом и вписываться в рамки морали, а если нет, то человек становился изгоем. А таких людей было не так уж и мало, Чаек было полно, просто люди становились лицемерами, притворяясь, что согласны с обществом. Или они просто врали сами себе, пытаясь вогнать себя в общепринятые рамки. Некоторые не выдерживали и покидали страну, что, кстати говоря, было сделать не так-то просто. Из Союза уехало много гениев, потому что их идеи не принимали всерьез. А потом, спустя несколько лет мы узнавали, что очередной русский ученый на чужбине изобрел что-то новое и важное, очередной русский писатель, художник или композитор написал свой шедевр. Ведь обрати внимание, как снизилось количество действительно достойных произведений после образования СССР. В Союзе все были равны, а значит и таланты должны быть одинаковы у всех, в Союзе любой неординарный ум считался выскочкой, а равенство не предусматривает выскочек. Несомненно, плюсов было много, но эта идеальная система предполагала жесткий контроль. Мы были рыбами в аквариуме от того, что все следили за всеми. И если о тебе сказали плохо, ты непременно должен меняться, иначе тебе просто житья не дадут. Мы были огромным стадом овец, которому не нужны были пастухи с собаками, мы сами отлично справлялись с удержанием стада, понимаешь? А обо мне часто говорили плохо, потому что я все время галопом и спотыкаясь бежала прочь из этого стада. Я никогда не вписывалась в нормы, а соответственно была ненормальной, а ненормальных принято лечить, и меня пытались излечить от самой себя. Ты не представляешь насколько это ужасно. Мне не было места вообще нигде, дома мама как коршун требовала от меня нормальности, все живущие в нашем районе следили за мной, так как знали, что я могу что-нибудь выкинуть. Мне когда-то было так плохо, меня в очередной раз не поняли, и я не знала куда же мне пойти, чтобы меня наконец оставили в покое. Я сидела на качелях в соседнем районе и рыдала от боли. Ко мне подошла какая-то тетка и начала заваливать вопросами «девочка, как тебя зовут? что случилось? где ты живешь? давай я отведу тебя домой» и так далее. Это было нормально и в порядке вещей слышать вопрос «где ты живешь», все прямо на гавно исходили, что бы залезть в чужую жизнь.

После этого рассказа я наконец поняла маму. Она и для сегодняшнего общества была неординарной и ненормальной, а для того уж точно. Мама очень рьяно оберегает свою свободу и право на личное мнение, и я даже не представляю как она выжила в Советском Союзе.

Как-то, будучи еще в садике, я спросила у мамы, что такое безотцовщина. Увидев, как лицо мамы становится жестче я уже пожалела о том, что спросила. Но слово не воробей, пришлось отвечать, с чего это вдруг я задаю такие вопросы, и кто назвал меня так. Я сразу поняла, что мама в курсе дела, и раз меня так назвали, то небезосновательно.

— Воспитательница сказал одному мальчику, что бы тот не обижал меня, потому что меня уже и так жизнь обидела, я — безотцовщина. Так что это такое?

Когда мама объяснила мне смысл этого слова я была очень удивлена. Есть у меня отец! Это деда. Просто он старше, чем другие папы, и называю я его другим словом. Я искренне считала, что деда мой отец. Мама хотела было объяснить мне, что такое инцест, во избежание еще большей неловкости, чем быть безотцовщиной, но, подумав, сказала, что мы потом это обсудим, когда я буду постарше.

В садике же, узнав, что я безотцовщина ко мне все начали подходить и спрашивать герой ли мой отец. На что я опять обратилась к маме.

— С чего это он должен быть героем? — непонимающе спросила мама.

Я ей все объяснила. В нашей группе был только один мальчик, у которого не было отца, он у него погиб в Чечне, уже после окончания войны, и был героем. Правда что такое Чечня и война я тогда тоже не знала. «Лучше тебе никогда не узнать, что это такое» говорила мама. Я ей верила, если она сказала, что мне лучше этого не знать, значит так и надо, и я больше не думала об этом. Однако воспитательнице все же досталось от мамы. Обо всем этом я спрашивала у мамы пока она одевала меня, забирая из садика. Когда мама уже начала прикрывать глаза, чтобы летящие из них молнии не задели меня, на свою беду показалась та самая воспитательница. Я не слышала, что именно она ей сказала. Мама подошла к ней очень близко, взяла ее за запястье и сильно сжала его, а потом прошипела ей что-то прямо в ухо. Воспитательница побледнела, а потом вскрикнула, вырывая свою руку из маминой. После этого я больше не слышала слова безотцовщина.

Мы шли с мамой домой, и я все же спросила ее.

— Мам, ведь деда мой отец?

Мама остановилась, присела передо мной на корточки и обвела ладонями мое лицо.

— Нет, котенок, деда тебе не отец. Он мой отец, а тебе он приходится дедушкой.

— А где же тогда мой отец, если он не погиб в Чечне?

— Для того чтобы получился малыш, такой как ты, нужны мама и папа, но при этом им не обязательно жить вместе.

— А почему бы ему тогда не приходить в гости?

— Потому что он этого не хочет. У нас ведь есть деда, разве тебе чего-то не хватает, малыш?

Мамино лицо было добрым и очень нежным, весь яд она спустила на воспитательницу. И правда, чего мне не хватает? Все у меня есть, и мама, и деда. Зачем мне какой-то отец, который будет приходить в гости? Съест еще все конфеты. Мама не особо любит сладкое, а деда всегда мне оставит. Не нужен мне никакой отец.

Однажды я починила утюг, мне было восемь лет. Из своей комнаты я услышала, как мама матерится. Почему-то всегда она считала, что я не слышу ее брани, или как она разговаривает с дедой или тетей Дашей. Я зашла на кухню и спросила что случилось. Она сказала, что там что-то щелкнуло, и утюг погас.

— Там наверное контакт отошел, — резюмировала я.

Мы дождались пока утюг остыл, мама принесла дедовы отвертки и изоленту. Я раскрутила утюг, да, проводки отошли. Раз, два и все готово. Я включила утюг в розетку и загорелась зеленая лампочка. Мама смотрела на меня так, как если бы сам Иисус спустился с небес и починили бы ей утюг.

— Так что там говоришь было? — медленно спросила мама.

— Контакт отошел.

— Я понятия не имею что это такое, — с улыбкой сказала мама.

Я не знала, как ей это объяснить, и объяснила так, как умела. Я подошла к маме, взяла ее ладонь и прижала к своей груди, туда, где сердце, а свою ладонь я прижала к маминой груди. Когда-то мама пыталась объяснить мне, что такое любовь, и не смогла. Потом она просто сделала тот же жест, две руки — от сердца к сердцу, и тогда до меня дошло. То, что идет от сердца к сердцу, подпитывает тебя. Потом мы могли просто обходиться этим жестом вместо слов «я люблю тебя».

— Контакт, — сказала я, то убирая ладонь с маминой груди, то возвращая ее назад. — Контакт отошел.

Мама кивнула головой.

— Теперь понимаю. А где ты этому научилась?

В этот момент домой пришел деда, зашел на кухню и начал выкладывать купленные продукты.

— Папа! Ева только что починила утюг! Сказала контакт отошел.

Мама была очень удивлена, но к выражению ее лица примешалось что-то еще, она была очень взволнована. Деда оставил продукты и тоже удивленно на меня посмотрел.

— У одной моей одноклассницы папа учитель физики в нашей школе. Он столько всего интересного знает! Это он мне рассказал о том как работает техника и электричество.

Я начала взахлеб рассказывать о цепях, напряжении и прочем, рисовать на салфетке схемы и уравнения. Когда я закончила, мама сказала только одну фразу, и ту не мне.

— Деда, у тебя остались какие-нибудь Валюшкины книги по физике и математике?

— Целых восемь коробок. Не думал я, что они могут когда-нибудь пригодиться!

Деда удалился в кабинет и рылся в старых бабушкиных коробках.

Мою бабушку звали Валя, но мама иногда называла ее Валюшка. Мама говорила, что та жутко не любила, когда ее так называли, и сейчас наверно в гробу переворачивается, слыша эту интерпретацию своего имени. Мама издевалась над ней даже после ее смерти и говорила, что ей это никогда не надоест. В такие моменты я всегда думала, как можно не любить свою маму? Ведь она тебе самый близкий человек на всем белом свете, и никто никогда не будет любить тебя сильнее, чем мамочка.

Деда вернулся на кухню в пыльной жилетке и положил передо мной несколько книг. Я проглотила их за считанные дни. Так выяснилось, что у меня талант к точным наукам. Математику и физику я обожала больше всего. А потом узнала о безграничности космоса, и о том, что все это можно свести воедино. Что может быть лучше?

Я обожаю цифры. Я смотрю на них и вижу формулы, а видя формулы, я вижу конечный результат. Просто посмотрев на расчеты, перед моими глазами появляется предмет, который эти расчеты описывают. Мама впадает от этого в эйфорию, говорит, что я гений. Но для меня все это совершенно нормально, и ничего особенного в этом я не вижу. Но вот мамин талант к языкам поражает меня так же, как ее мой талант к точным наукам. Для нее же это пустяковое дело, как пирожки испечь. Пирожки печь я тоже не умею. Я знаю три иностранных языка, английский, немецкий и испанский, и лишь испанский я выучила намеренно. Остальные языки для меня как родные. Когда я была маленькая мама с дедой всегда говорили на трех языках, специально для того чтобы я иностранные выучила наравне с русским. Наш с мамой мозг устроен совершенно по разному, но, несмотря на это, нет никого во всем свете ближе друг другу, чем мы с мамой.

Мама всегда старалась развивать мой талант. Она искала во мне и другие таланты, но их не оказалось. «И не нужны нам другие. Когда ты сконструируешь, лунный лифт всем будет глубоко плевать, умеешь ли ты что-то еще» говорила мама. Она не жалела денег на моих репетиторов и учителей. А те дали мне очень много. Однажды она водила меня в музей физики и пыталась найти для себя хоть что-то, что она хотя бы могла понять, не говоря уже о чем-то интересном. Мы бродили по нему не один час, я увлеченно беседовала со всеми сотрудниками, кто хоть что-то понимал. Мама стояла рядом и терпеливо слушала, не понимая ни единого слова.

Когда мне было двенадцать лет мы провели месяц в Женеве. Далеко не один раз мы ездили в одно и то же место — смотреть на большой адронный коллайдер. Меня тянуло туда из-за людей, они столько всего знали, и все это мне хотелось впитать и объять. Маме было откровенно скучно, но она за все время ни слова не сказала. По вечерам она расспрашивала меня о том, что за сегодняшний день я узнала нового. Я рассказывала, захлебываясь словами, с замиранием сердца. В эти моменты я видела, что мама безгранично, как космос, счастлива. Она не понимала смысла того что я говорю, ей были важны мои эмоции. Мама говорила, что из них мы и состоим. И она смотрела на меня как на подлинник ценнейшей картины. Иногда я видела, как она ловит мои эмоции, как бабочек в сачок, и переставала говорить. Из нас обеих лились бурные водопады любви и эмоций, и мы просто наслаждались этими моментами. То чувство, когда тебя рвет на части от любви, я узнала благодаря маме. Что такое безграничная благодарность я узнала тоже благодаря ей. Можно было даже не прикладывать руки к сердцу, все и так было ясно как белый день.

Когда я была в восьмом классе, нам задали написать сочинение на тему «Кто такая моя мама». Я опущу свои сложности в написании сочинения в принципе, но еще сложнее мне было рассказать о том, кто же она такая. Мама очень многогранна, и я боялась пропустить любую из этих граней.

На первый взгляд мама закрытая. Она общительная пока ей это интересно. Если собеседник начинает ее напрягать, то она откровенно говорит ему об этом и уходит. Никто не любит правду. Все ищут ее, но когда находят она им не нравится. Моя мама это человек всегда говорящий правду. Логично, что она мало кому нравится. У нее очень мало друзей, вообще весьма узкий круг общения, но те люди, которые приняли ее со всеми причудами, имеют в знакомстве самого удивительного человека, которого лично я встречала в своей жизни. Вполне возможно, что еще встречу, но пока мама единственная в своем роде.

Матерные слова впервые я услышала от мамы, она закрывала мне уши в тот момент, потому что просто не могла содержаться. Вообще, моя мама жуткая грубиянка и хулиганка. Но дайте ей возможность выразить нежность, как вы очаруетесь бесповоротно. Нежности в маме ровно столько же, сколько и грубости, просто нежность она показывает далеко не всем. Не все ее заслуживают.

Моя мама самая чувственная женщина из всех. Это я могу сказать с полной уверенностью. Иногда я вижу, как она смотрит на работы Климта, Ван Гога, Мане, Ренуара (и многих других) и замираю. Я вижу, как ее рука сама тянется к полотну, ей хочется потрогать, так глубоко она почувствовала то, что хотел сказать художник. Она смотрит на картину, и здесь ее больше нет, она в другом мире, она способна в него погрузиться, отдаться ему. Ей хочется коснуться выпуклости красок как к живому существу, и в это прикосновение она вложила бы кусочек своей души.

Иногда я прошу маму рассказать о том времени, когда я была совсем маленькая, или когда мама была мною беременна. Когда она начинает об этом говорить, то за ней хочется записывать, так красиво, чувственно, до отвращения по-настоящему и живо у нее получается. В такие моменты она не матерится и не бранится. В такие моменты я вижу в ней ее художественный талант, глубоко зарытый бабушкой. Деда всегда читал мне сказки, но те же самые сказки мама читала совсем по-другому. В ее устах персонажи оживали. Когда она начинает рассказывать что чувствовала, когда я была у нее в животе, когда она меня бесконечно долгие шестнадцать часов рожала, когда все же родила и впервые взяла на руки, когда она рассказывает все это я узнаю новые слова. Нет, слова эти я уже много раз слышала, но из нее они звучат по-новому. Она плачет, когда рассказывает мне о таких вещах, потому что невозможно сдержать слез, так это волнительно и трогательно. Она становится оголенным высоковольтным проводом, который входит в контакт даже с веществами в составе воздуха. Я тоже в такие моменты плачу. Я не знаю, как маме удается так чувствовать. Иногда я завидую ее мужчинам, тем, которых она любила. Но думаю, ни один из них так и не смог разглядеть в ней всего этого, или оценить, иначе сейчас она не была бы одна.

Моя мама очень увлекающийся человек. Мне нравится подглядывать за ней, когда она работает. Она просто не замечает весь тот свинарник, среди которого сидит. Она бездумно бросает фантики от конфет на пол, хотя никогда не сделала бы так в другой ситуации. Просто сейчас она увеличена. Мама любит свою работу, а во все, что она любит она кидается с головой. Погрузившись в текст, она не видит и не слышит ничего вокруг. Мне кажется, она не заметила бы, даже если бы за окном началась война. Когда она работает вид у нее отсутствующий здесь, и присутствующих где-то там. Между бровей морщинка, волосы куда зря, из-за уха торчит карандаш, выражение лица меняется каждую минуту, рот приоткрыт, она тихо вслух читает на том языке, с которого переводит. Бывает, она прерывает чтение и начинает разговаривать сама с собой все на том же языке, задавать себе же какие-то вопросы, и на них же отвечать. Пишет она при этом всегда по-русски. Однажды, сидя в своей комнате за уроками я услышала, как мама кричит что-то. Что именно она говорила понять я не могла, так как она говорила по-французски, но я услышала свое имя. Я решила сходить к маме и посмотреть, что там происходит. Я открыла дверь в кабинет и уставилась на маму.

Мама кинула на меня взгляд и сказала что-то на французском.

— Я не понимаю, — ответила я.

Мама непонимающе посмотрела на меня и опять сказала что-то так же на французском.

— Нет, мам, — с улыбкой сказала я, до меня дошла суть нашего непонимания. — Я тебя не понимаю, потому что ты говоришь по-французски.

— Что правда? — улыбнулась мама, говоря уже по-русски. — Ну да ладно. Принеси пожалуйста водички, пить ужасно хочется, а вставать боюсь, потеряю мысль.

Когда я вернулась со стаканом воды мама поблагодарила меня по-французски, не отрывая глаз от текста, она уже была в другом мире.

Мама очень любит готовить. В готовку она тоже проваливается целиком. Вот мама на кухне, но в этом мире ее нет. Если она готовит что-то, к примеру, из итальянской кухни, то сейчас она в Италии, может и говорить сама с собой по-итальянски. Мама очень любит специи, и всегда их нюхает. У нее нет рецептов с пропорциями, у нее все на нюх. Да, именно на нюх, не на глаз. Она даже не пробует то, что готовит, даже соленость она определяет по запаху. Очень редко у нее что-то не удается, это случается тогда, когда ее кто-то отвлекает, возвращая в этот мир.

Книги мама читает только дома, потому что один раз отморозила пальцы, читая на лавке возле детского сада. Они с дедой пришли за мной, а у нас был поздний ужин, и им пришлось меня подождать. Деда сидел в саду, а мама сказала, что хочет подышать свежим воздухом и почитать на улице. Была зима, и было холодно. Мамина книга была очень интересной и она зачиталась. Когда мы с дедой вышли, мама сказала что догонит. Спустя два часа деда пошел посмотреть, что там с мамой. Он нашел ее на той же лавке под фонарем, окоченевшую и синюю. Она провалилась в книгу и не ощущала ни холода, ни времени. Тогда она заболела и сильно обморозила пальцы.

Всему что она делает, она отдается полностью, до последней капли. Если она любит, то любит самозабвенно, каждой клеточкой своего тела, до кончиков пальцев, до корней волос, до зубной эмали. Именно поэтому я иногда завидую ее мужчинам. Меня она любит так же самозабвенно, но любовь к дочери и к мужчине совершенно разная. Думаю, что в постели она так же всецело отдается тому, что чувствует в те моменты.

Но самое главное то, что моя мама Чайка. Отвечая на вопрос темы сочинения, кто такая моя мама, первое, что приходит мне на ум, это Чайка. Прекрасный пришелец, который посетил наш великолепный мир, научившийся жить среди людей в этом мире, которые всеми силами стараются помешать ей объять все его великолепие. Моя мама не такая как все. Если убрать из ее характера нелюбовь к обществу и морали, то остается просто непонятый человек. Очень живой, яркий, эмоциональный, любящий, видящий все в другом спектре. Мама живет в своей стране чудес, в своем зазеркалье, в котором все предельно просто и очевидно, в котором нет правил и все возможно. В мире, в котором она не притворяется кем-то другим, в котором она есть она.

Мама верит в Чудо, верит в себя как в чудо, в меня как в чудо, вообще в людей как в чудо. Просто большинство людей не знают о том, что они и есть это самое чудо. Мама любит природу, можно сказать, боготворит ее. Все самое удивительное для нее сотворила природа. В позапрошлом году мы ездили с ней в Кению, и были на сафари. Нас везли в специальных джипах обтянутых металлической сеткой по бокам и железной крышей. Мы видели африканских слонов, жирафов, львов. Мама смотрела на все это как ребенок в зоопарке. Я видела какая буря эмоций рвется из нее. Но самый интересный момент был когда мы нарвались на гепардов, их было трое. Наш автомобиль остановился, и гепарды подошли ближе. Один из них запрыгнул на крышу машины, одну лапу он свесил, и она оказалась прямо напротив маминого лица. Перед поездкой всех тщательно проинструктировали, говорили ни в коем случае не трогать животных, если те подходят близко. Я видела, как у мамы тело ходуном ходило под кожей, она неотрывно смотрела на гепардову лапу как заколдованная. А потом ее рука потянулась к лапе. Она слегка, кончиком пальца провела по подушечке лапы. Лапа слегка дернулась, но ничего страшного не произошло. Я говорила ей прямо в ухо, чтобы она не трогала этого зверюгу, но мама меня не слышала. Она сама как будто превратилась в животное. Она снова провела по лапе, но уже полной ладонью и более уверенно. Тут гепард спрыгнул с крыши и стал на задние лапы, опираясь передними о бок машины. Его морда была прямо напротив маминого лица. Все остальные туристы в машине замолкли и замерли. Гепард слегка рыкнул на маму. А потом просто смотрел на нее. И мама смотрела. Это трудно передать, но между ними образовалась какая-то связь, я это чувствовала. Мама в тот момент боготворила это животное, и оно это чувствовало. Не превосходство, а поклонение.

А однажды мы с мамой гуляли в парке, и она увидела огромную, мерзкую, мохнатую гусеницу ярко-салатового цвета. Мама остановилась и разглядывала ее. Я поняла, что мама улетела на другую планету, а пытаться вернуть ее оттуда бесполезно, она вернется сама, когда захочет. Я терпеливо ждала рядом. Когда мама вернулась, в ее глазах было обожание.

— Ты можешь себе представить, — сказала мама, — что из этой мерзкой гусеницы вылупится прекрасная бабочка?

— Я об этом даже не думала.

— А я только об этом и могу сейчас думать. Ведь это чудо, как и все вокруг. Вот уж поистине гадкий утенок.

На Мальдивах мы плавали с рифовыми акулами. Акулы хоть и безобидные, но выглядят внушающе и откровенно жутко. Мама гладила их. А потом ходила целый час задумчивая.

— Ты можешь себе представить? Они дышат под водой! Нам, чтобы быть под водой больше шести минут нужен баллон с кислородом, а им нет. Какой дебил вообще когда-то решил, что человек самое выдающееся творение природы?

Мама не любит насекомых, но восхищается пауками, которые сами строят себе дома из паутины, которую сами же и создают. А рептилии вообще вводят ее в экстаз, потому что многие из них могут и под водой дышать, и на суше жить. На птиц она тоже зачарованно смотрит, ведь они умеют летать.

— Представляешь, — как-то взволнованно говорила мне мама, вернувшись в очередной раз на планету Земля, — перелетные птицы перелетают Тихий океан без передышки. Они даже спят в полете! Внутри косяка образуются такие потоки воздуха, что они могут просто нести птицу. А та спит! Мне надо переставать читать статьи о животных, а то я так точно захлебнусь своими эмоциями и сойду с ума. Будешь навещать меня в психушке?

Сила природы, ее мощь это отдельная тема. Природные явления для мамы это нечто невообразимое. Мы специально летали в Италию, чтобы посмотреть на извержение вулкана Стромболи. Он извергается по чуть-чуть, но по нескольку раз на день. Когда мама смотрела на это поистине великолепное действо, она беззвучно плакала.

Моя мама очень свободный человек, а Чайка не может жить в клетке. А проживание в Лейпциге почти год, для нее равносильно жизни в клетке. Я знаю, что отговорить ее уже не удастся никому. Ведь это нужно мне, а ради меня она сделает что угодно. Я чувствую себя виноватой, ведь половину ее жизни бабушка пыталась у нее эту жизнь украсть, посадив ее в клетку. Всеми силами я стараюсь не обременять маму собой, чтобы она не притворялась ради меня кем-то, кем не является, не делала того, чего ей делать совершенно не хочется. Я очень боюсь того, что пусть и иногда, но всеми этими вещами я ворую ее индивидуальность, подрезаю ее крылья. Вместе с тем я понимаю, что она просто не может не делать всего этого для меня, потому что наши жизни неразделимы.

7

Преступления и наказания

Тут и думать нечего, безусловно, я залюбленный родителями ребенок. С возрастом я поняла, что деда мне не родной отец, но для меня он был отцом. Они с мамой даже походили на семейную пару, которая прожила много лет в браке. Мама готовила, убирала, стирала и гладила на всю семью. Деда забивал гвозди, двигал мебель, носил тяжелые пакеты с продуктами и выносил мусор. А еще выносил маме мозг. Их ссоры частенько напоминали ссоры мужа и жены. Деда ленился что-то делать, и мама по сто раз напоминала ему очередное задание. А потом, когда терпение ее лопалось, она начинала бить его газетой, которую дед читал, и говорить, что она одна тянет на себе все, а ему ничего, кроме своих книжек и телевизора не нужно. Деда честно отдавал маме всю зарплату, а потом просил у нее денег на бензин и сигареты. Мама выдавала ему карманные деньги, из которых деда умудрялся откладывать заначки. Естественно у них не было секса, и спали они в разных комнатах. Ну чем не семейная пара?

Они вместе занимались мною, по очереди водили меня в садик и ходили на школьные родительские собрания. Воспитатели и учителя конечно больше жаловали деду. Он умудрялся даже флиртовать с ними. Деда полностью занимался мною, когда мама работала. Иногда она брала сложные и многотомные тексты, потому что за них больше платили, или ей самой было интересно почитать их. Деда часто со мной не справлялся. Меня хоть и зацеловывали в пятую точку, но я и регулярно получала по ней. Привыкшая к тому, что мама всегда дома, и всегда со мной, что-то показывает, рассказывает, смотрит со мной мультики, гуляет со мной в парке, купает меня, укладывает спать и читает сказки, мне было сложно смириться с тем, что мама вдруг выпадала на долгие недели. Она вроде бы и дома, а трогать ее нельзя, капризничать тоже в это время нельзя, громко плакать, кричать и стоять на голове тоже категорически нельзя. Когда мама работает в доме должна стоять тишина. Улучив момент, когда деда заснет рано утром читая газету, я шла к маме. Мама сидела с красными глазами, так как ночь не спала, да и вообще уже не помнит когда последний раз спала, будучи увлечена и погружена в текст, а в такие моменты у нее нет чувства времени. Она не видела, что я входила в кабинет, она вообще ничего вокруг себя не видела. Я начинала трогать разные бумажки, а если видела бесхозно валяющуюся ручку, то начинала рисовать поверх маминых заметок. Иногда рисовала на маминой коленке, если та была оголена. Мама приходила в себя, оглядывалась вокруг, видела, что вторглись в святая святых и измалевали ее записи, а иногда и данные ей книги, мама кричала нечеловеческим голосом (прямо как богатыри в сказках).

— Папа!!!

От маминого крика тряслись люстры. Прибегал заспанный деда и срочно уносил меня подальше от надвигающейся бури. Иногда буря проходила стороной, и мама опять улетала в другой мир, окунувшись с головой в текст. А иногда нет. Обычно после подобной моей выходки (и неслыханной дерзости, разрисовать чужую книгу!) мы сидели с дедой тише воды в выжидательной позиции. Если по прошествии пяти минут все было тихо, то пронесло. Но вот если спустя это время мама выходила из кабинета, деда закрывал глаза и сворачивался в комочек.

— Неужели это так сложно?! — из маминых глаз летели молнии, — от тебя всего-то требуется не пускать ко мне Еву!

Мы с дедой выслушивали целые тирады о том, какой деда плохой, не способный последить за ребенком несколько дней (и не важно, что это были недели). Деда пытался оправдываться, но мама его не слушала. И ведь подумать только, чего такого страшного случилось? Ну зашел ребенок, ну нарисовал что-то на книге, никто ведь не умер. Но для мамы умирал, умирало ее вдохновение. Она говорила, что если ее вырвать из того состояния в которое она погружается, то она больше не может в него вернуться. Она видит текст, но перестает его чувствовать. Переводить может каждый, чувствовать нет. Именно за это она просила баснословные деньги за свои переводы. И ей их платили. У нее были очереди. И до сих пор есть. После того, как вдохновение ушло, она могла на неделю-другую вернуться в нормальную жизнь, но вдохновение возвращалось. А вернуться оно могло когда угодно. Однажды мы были у тети Даши в гостях, у ее деда (он мне всегда казался жутко старым) был день рождения. Они всегда устраивали светские вечера, где были только «приличные» люди, никто громко не смеялся и много не пил, все вели себя хорошо, были в красивых платьях и при прическах, кушали с салфеткой на коленях, и даже кусочек колбасы резали ножом. Мама в такие тусовки не вписывалась однозначно, но ради тети Даши она на один вечер становилась нормальной. Так вот, сидя за праздничным столом, мама разглядывала маринованный корнишон наколотый ею на вилку. Я видела, как муза похлопала ее по плечу, так как в такие моменты взгляд ее становился отсутствующим.

— Ну конечно! Ведь маринованные и соленые огурцы совершенно разные вещи! — громко вслух сказала мама.

Все сидящие за столом вдруг прекратили разговаривать и уставились на маму. Но мама уже что-то пыталась написать куском свеклы на салфетке.

— Все понятно, — резюмировала тетя Даша, обращаясь к своему деду, — дорогой, вызывай такси, а я позвоню Якову Григорьевичу и скажу, что бы отложил пиво в сторону, потому что сегодня Еву укладывать ему. Алиса вернулась в страну чудес.

Тогда мама переводила большущую кулинарную книгу советских времен на английский язык. Помню, как тетя Даша запихнула нас с мамой в такси, всучила маме ручку и блокнот, а таксисту какую-то купюру. В такси мама говорила вслух по-английски, а потом закурила. Таксист пытался сказать маме, что курить в машине нельзя, но мама его не слышала. Потом таксист подумал, что мама больная на голову и больше не стал к ней приставать, только открыл окно.

А еще помню, как вдохновение вернулось к маме в супермаркете, мы были там все вместе. Мама уставилась на бабку, которая ползла со скоростью раненной черепахи. На бабке были очки с толстыми линзами, и она непроизвольно мотала головой.

— Это неврологическое, — резюмировала мама.

А потом развернулась, и прямо с тележкой полной продуктов покатила к выходу. Глаза у нее горели, она проехала с тележкой мимо кассы и направилась к выходу. Деда с охранником супермаркета уже бежали за ней. Догнали они ее уже на улице. Деда вырвал из маминых рук тележку с продуктами и вернулся в магазин, а мама, бормоча что-то по-испански побежала домой.

— Следить надо, если она у вас чокнутая! — возмутился охранник.

Деда извинялся и краснел. Спустя неделю мама сдала работу, и мы с ней пошли в тот же супермаркет. Охранник пристально следил за нами, узнав маму. Мама же, заметив, что он по пятам за нами ходит, еще сильнее испугала беднягу.

— Тебе чего надо? — резко развернувшись, обратилась она к охраннику. — Я телефон свой никому не даю. Или ты на дочь мою заглядываешься, педофил недоделанный?!

Охранника как ветром сдуло, но он все равно подглядывал за нами из-за угла. Мама и это заметила.

— Мне что, милицию вызвать? — сказала она сама себе.

Мне было десять лет, и я-то понимала, почему за нами следят. Когда мама улетает на другую планету, о том, что она творит на этой она не помнит. Я рассказала маме о том, что произошло в этом же супермаркете неделю назад. Мама закатилась в истерическом смехе. Потом, придя в себя, взяла меня за руку и направилась к выходу. Больше в этот супермаркет мы не ходили.

Почему-то я никогда не стыдилась маму, скорее мне было смешно от ее выходок. Деда еще давно объяснил мне, что мама творческий человек, а они, эти люди, такие — с придурью. Их надо просто принять, потому что изменить их невозможно. А если и возможно, то не нужно.

Я залюбленный ребенок, но, несмотря на это, я все же и по шее отхватывала регулярно, чаще всего я получала линейкой по рукам. Капризничала я чаще всего конечно когда мама работала и я оставалась без ее внимания. Бывало, улизнув от деда я, прокравшись в кабинет, искала все более изощренные пути вернуть маму в этот мир. Чаще всего она реагировала, когда я начинала рисовать прямо по тексту, который она переводила. Тогда мама брала линейку и стегала меня ею по рукам. Мои детские глазенки наполнялись слезами, мне было не столько больно, сколько обидно, ведь я так соскучилась по маме, а она меня бьет. За секунду до того, как я была готова разразиться плачем, мама, не отрывая глаз от текста резко указывала пальцем на дверь. Я молча уходила и шла плакаться к деду в жилетку.

— Мама меня не любит, — говорила я сквозь слезы.

Деда на такие мои комментарии только смеялся. Когда я спрашивала, почему он смеется, он отвечал, что ничего глупее в жизни не слышал. Мама разная, грубая, резкая, беспардонная, она не идеальная и ее недостатки можно перечислять долго, но к ним никогда не относилась, и никогда не будет относиться нелюбовь к своему ребенку.

— Никогда так больше не говори, — повторял деда, вытирая мне слезы. — Мама любит тебя больше всего на свете. До того как у нас не появилась ты, я даже не знал, что вообще возможно так любить своего ребенка.

Иногда я доставала маму просто так. Проверяла границы дозволенного. Ведь с дедом можно все, так может и маму можно подмять под себя? Так я думала, когда мне было четыре года. Помню, мы сидели на кухне, мама только что сдала работу, над которой работала ровно два месяца. Пока мама работала еду готовил деда и у него получалось невкусно. Сдача маминой работы означала праздник живота на несколько дней, она готовила по нескольку разных блюд на завтрак, обед и ужин. Потом мы, как говорится, зажравшись, начинали выделываться. А уж деда, устав от полного содержания семьи и дома начинал канючить как маленький. Мама поставила перед нами макароны запеченные с сыром в соусе бешамель и куриные рулетики с ветчиной и сыром, обернутые в бекон. Деда сунул нос в форму с еще шипящими макаронами, скривил его, и сказал, что есть это не будет, так как сыр этот ему не нравится (хотя сам же его и купил). Я, глядя на деду (а чего? ему ведь можно) сделала то же самое, еще и добавила комментарий о том как воняет этот сыр. Уставшая от бессонных ночей мама развернулась, меча глазами гром и молнии в деда, схватила промокшее кухонное полотенце, и начала охаживать им деду по чем попадет. Деда не сопротивлялся и даже не пытался защититься, лишь закрывал голову руками. Я успела схорониться под кухонным столом.

— Ах ты сволочь такая! — кричала мама, стегая деда полотенцем, — сыр тебе значит не такой?! Ты видимо уже забыл времена, когда никакого сыра не было!

Тут мама остановилась и начала убирать все со стола обратно в духовку.

— Будете есть позавчерашний суп твоего приготовления, — уже спокойно сказала она.

Мама молча достала из холодильника кастрюлю с супом и поставила ее на плиту.

— Ева, садись за стол, — отрезала она.

Перспектива есть позавчерашний дедов суп не казалась мне радужной. Ведь есть мамины вкусности, и какой черт вообще дернул меня за язык? Я попыталась ретироваться. Вылезла из-под стола и прижалась к маминой ноге.

— Мамочка, я пошутила, сыр не вонючий, я буду есть макароны.

— Нет, ты будешь есть дедов суп. А в следующий раз задумаешься, оценит ли кто-нибудь твой юмор.

Я угрюмо поплелась к столу, деда сидел понурый. Мама поставила перед нами две тарелки с супом, себе положила макарон с куриными рулетиками и удалилась в свою комнату.

— Ну вот, довыделывались, — грустно сказал деда. — Думаю, обещанных пирожков с грибами к ужину нам тоже отведать не придется.

Такие фокусы деда выкидывал частенько, особенно после того как просидит со мной месяц-другой, пока мама работает. Иногда ему за это ничего не было, и мама молча сносила все его капризы, такое случалось когда у деды поднималось высокое давление. В другие же моменты она, теряя терпение била его всем, что попадется под руку. Газетой, кухонным полотенцем, мухобойкой, а когда в поле ее зрения не было ничего подходящего, она снимала с ноги тапок и лупила деду тапком. Я тогда еще не понимала что такое высокое давление, и не могла сориентироваться, когда можно повыделываться вместе с дедом, а когда лучше помалкивать и вообще сделать вид, что с дедом я не знакома.

Однажды деда лежал с давлением, и мама обхаживала его. Обычно в такие моменты она не обращала внимания на мои капризы, но в этот раз мама была сильно злая. Она в пух и прах рассорилась со стариком соседом, потому что тот тростью, с которой не расставался, отломал боковое зеркало на ее машине. Соседу показалось, что оно мешает прохожим, хотя машина стояла далеко от тротуара. Мама сказала мне, что пора идти купаться, на что я начала кричать, что не хочу, и купаться не пойду, я и так чистая. Мама волоком притащила меня в ванную, там я с ног до головы облила ее мыльной водой. Мамино терпение было на грани, но она еще держалась. После ванны мне нужно было высушить волосы феном, так как они всегда у меня были очень густыми, и если я ложилась спать с мокрой головой, то с такой же и просыпалась, а еще с соплями. Я, решив, что беспредела в ванной недостаточно, сказала, что волосы сушить отказываюсь. Мама бегала за мной по квартире в попытках поймать, а потом терпение ее лопнуло. Она схватила ремень со спинки стула и угрожающе стала на меня надвигаться. Тут я поняла, что надо бы сворачивать шарманку капризов, но было уже поздно. Мне в ногу врезалась золотистая бляшка от ремня в виде императорской короны. А потом еще раз, и еще. Я ревела в три ручья, попа и ляжки горели огнем. Тут мама села на диван и сама заплакала. В дверях показался деда с всклокоченными волосами. Я тут же вцепилась в его ногу.

— Давай, жалуйся своему сообщничку, — сказала мама сквозь слезы, — у меня не один ребенок, а двое, только один из них престарелый.

Успокоив меня, деда подсел к маме.

— А ты чего слезы льешь? — спросил он, обнимая маму.

— Потому что мне больно, у меня сердце разрывается. Я не ее ударила, я себя ударила. Зачем она надо мной так издевается? — мама махнула рукой, — тебе все равно не понять.

Я не знала над чем мама плачет, но раз деда ее успокаивает, значит случилось что-то плохое, только в такие моменты она давала себя поддержать. Я залезла на диван и обняла маму. Она начала извиняться и целовать меня. А потом задрала мой халатик и опять залилась слезами. На ляжке у меня красовался ярко-красный след в виде императорской короны. Мама, заливаясь слезами, целовала этот след, а потом пошла на кухню за заживляющей мазью.

Я залюбленный ребенок, но доставалось мне, как и всем другим. Я залюбленная не вдвойне, а в кубе. Мама любит меня за себя и за свою недолюбленность собственной матерью. Деда любит меня за своих двоих детей. Говорит, что таким образом надеется искупить грехи. Интересно только перед кем? Ведь деда не верит в бога.

8

Девственность

Вера

— Как мне к нему обращаться? — спросила Ева. — По имени отчеству — он еще не такой старый, а уважения еще не заслужил. Папа — как-то неуместно, он мне не отец, и не важно, что я получилась из его спермы. Отцом мне был деда.

Ева смотрела на меня в ожидании ответа.

— А ты у него и спроси, — ответила я, — пусть этот стареющий мудак помучается, я всю жизнь отвечала на твои «неудобные» вопросы, сама на многие не зная ответа. Хочет быть отцом? Велком!

— А ничего, что еще неделю назад ты спала с этим мудаком? — с улыбкой спросила Ева.

— На качество секса это чаще не влияет, можешь мне поверить, я всю жизнь сплю с мудаками.

— А что, с нормальными никак?

— А где ж их взять нормальных? Все они мудаки.

— Неужели в твоей жизни не было ни одного нормального?

— Был один, очень давно.

— А почему ты мне про него никогда не рассказывала? — с любопытством спросила Ева, — Давай, колись!

Ева отложила книгу и поудобнее устроилась на диване в ожидании рассказа.

— Почему не рассказывала? Потому что одна паршивая овца портит все стадо. Сейчас я свободно могу называть всех мужиков мудаками и вонючими козлами, а если я тебе расскажу что был у меня и нормальный, то ты всегда будешь приводить мне его в пример, говорить что вот ведь, был же один, а стало быть, найдется и второй. Так что ничего я тебе рассказывать не буду.

— Ну мам! Это нечестно! Я же умру от любопытства! Я должна знать, это же настоящая сенсация — у тебя был нормальный мужик!

— Он уехал жить в другой город с семьей, мы тогда были еще подростками, так что вполне может быть, что он просто тщательно скрывал свой зреющий мудизм, уверена, будь у него больше времени, он бы проявил себя с козлиной стороны.

Я включила компьютер, решив, что разговор окончен. Но Ева была настойчивой, ведь она моя дочь.

— Мам, я от тебя не отстану. Обещаю не использовать услышанное против тебя, клянусь таблицей умножения!

— Ладно, расскажу, но ты обещала! Его звали Вова, они жили через стенку, в соседней квартире.

Нашими соседями были «вонючие хохлы», так называла их моя мама. Уж не знаю по какой причине, но украинцев она на дух не переносила. Они были многодетной семьей, мать, отец и пятеро детей. Вова был старшим сыном, было еще двое мальчиков и две девочки, самые младшие. Мы с ним были одногодками. У них была настоящая семья, где все обедали за одним столом, любили и поддерживали друг друга. Отец семейства всегда угощал меня конфетами, и спрашивал как у меня дела, желал удачи на предстоящем экзамене в школе, делал комплименты, справлялся о здоровье родителей. Пока была жива моя мама, в моей собственной семье никто не спрашивал как у меня дела и как прошли экзамены. От их семьи веяло теплом, их дом был очагом и крепостью, а не просто помещением, в котором они жили. А жили они в двухкомнатной квартире, все дети спали в одной комнате. Отец был военным, и эту квартиру им дали на время, пока не подыщут что-то побольше. Подыскивали им квартиру пятнадцать лет, и нашли аж на Камчатке, когда их семья уже разрослась до пятерых детей. Меня всегда манило к их семье, там меня кормили свежайшим борщом с крапивой, целовали в макушку и желали приятного аппетита. Их же мама научила меня кататься на велосипеде, плавать, печь блины и пироги, варить настоящий украинский борщ, гладить и пришивать пуговицы. Когда я была совсем маленькая, то постоянно ошивалась у них. У мамы не было на меня времени, и отец забирал меня из садика. Придя домой он садился за книгу или газету, Ваня играть со мной категорически отказывался, у нас с ним была разница в девять лет, конечно, ему было со мной не интересно. Мне было скучно, и отец скидывал меня на соседей. Между собой они разговаривали на чистом украинском языке, благодаря этому я выучила его. Того, что отец скидывал меня на соседей мама не знала и это было нашим с папой секретом.

Лет в тринадцать я узнала, что такое родственные узы, так же благодаря их семье. Помню, как Вовка рассказывал что-то про одного из братьев, тот постоянно у него приворовывал. Я была удивлена тому, что Вовку это особо не злило, и он знал, что брат ворует у него сейчас и будет воровать в будущем.

— Я бы перестала с ним вообще разговаривать! — возмутилась я.

— Ты что, он же мой брат! Как я могу перестать с ним разговаривать? Странная ты.

Но мне странным казался Вовка. У нас с Ваней так не было. Никто не учил нас тому, что мы одна семья. Я никогда не ощущала, что между нами есть какая-то незримая связь. Он был для меня просто парнем, который жил со мной под одной крышей. Вся наша семья была просто группой сожителей. Сейчас мне сорок пять лет, а я до сих пор не знаю, что такое родственная связь. Что такое прощать и принимать человека таким, какой он есть просто потому, что у вас общие родители.

С Вовкой мы были друзьями с самого детства. Мы ходили в один садик, в одну школу, вместе гуляли и ездили на природу с его семьей. Его родители любили меня как родную. С Вовкой мы показывали друг другу письки в детстве, учились друг на друге целоваться (все чисто по-дружески, ведь друзьям принято помогать) и обсуждали интимные темы в юношестве. Пятнадцать лет мы с ним были не разлей вода. Однажды Вовка пришел ко мне грустный и сказал, что отцу предложили хорошее место на Камчатке, там им давали большой двухэтажный дом со всеми городскими коммуникациями. Отец пока в раздумьях, ведь ему всегда хотелось, что бы дети учились в московских институтах. Мать уговаривала его ехать, так как там у нее были родственники.

Когда он мне это сказал, я не хотела даже думать об этом. Как так? Они уедут и бросят меня тут??? Расстаться с их семьей для меня было равносильно переезду в интернат. А потом я подумала о том, что могу остаться без Вовки. Внутри меня сжалось все в ледяной комок. Как же я буду без него? Тогда я поняла, что всегда была влюблена в Вовку, но так как я была «своим в доску дружбаном» я никогда этого не проявляла, я даже себе в этом не признавалась. Любовь? Что за глупость? Я никого не люблю. Да я вообще не знаю что такое любовь. Все те книги, что нас заставляли читать в школе, это все нереально, так не бывает, уж я-то знаю. У меня есть дома мама и папа, и никогда они себя не вели как Ромео и Джульетта или Анна Каренина и Вронский. Я никогда не видела, как люди любят друг друга. Любовь Вовкиных родителей больше походила на заботу друг о друге, но это не была пылкая любовь как в книгах. Просто я тогда еще не знала, что любовь проходит, а они много лет прожили в браке.

На следующий день ко мне пришел Вовка, он принес цветы. Никогда раньше он этого не делал. Сказал, что наверное любит меня. Сравнить ему не с чем, но целоваться ему хочется только со мной. Он тоже задумался о чувствах, понимая, что скоро мы можем навсегда расстаться. Я сказала ему, что чувствую то же самое. Через два дня его отец принял решение — они уезжают. У нас с Вовкой был месяц. Был июль, и этот месяц мы провели практически не расставаясь. Это были единственные мои нормальные отношения, которые хорошо закончились, где была красивая любовь, обещания ждать, и вера в это, поцелуи и прогулки под луной, закаты на крыше, горячий шепот в ухо и неумелые робкие ласки. Стоило нам только признаться в своих чувствах, как они выросли до необъятности. Любовь била из нас ключом. Тогда я начала писать стихи. Мы дышали друг другом, прямо как в книгах. Да, любовь все-таки существует, тогда подумала я.

Был наш последний день, завтра рано утром у них был самолет. Мы с Вовкой целый день зажимались в парке под раскидистыми дубом и объедались мороженым. Вечером мы как всегда полезли на крышу провожать закат. Сегодня Вовка предусмотрительно взял с собой покрывало и стырил у отца бутылку Арбатского вина.

— А вино зачем? — удивилась я, мы ведь еще маленькие, что бы пить без повода.

Вовка сказал, что хочет, что бы этот вечер был особенным и запомнился нам на всю жизнь. Вино показалось мне вкусным. Мы целовались лежа на покрывале, когда солнце уже провалилось за горизонт. И тут Вовка начал гладить меня по ноге, выше и выше пробираясь под платье. А потом сказал, что хочет, что бы я была у него первой, ведь все первое в нашей жизни у нас было с ним вместе. Первый поход в кино и в кафе-мороженое, первый поцелуй, первый бокал вина, первая сигарета. Сейчас он хотел, что бы и первый секс у нас тоже был совместным. Я подумала, что скорее всего больше никогда не увижу его, я уже отдала ему свое сердце, так почему бы не отдать ему и свою девственность? Помню, что старшая сестра знакомой девочки рассказывала, что это больно, и мне было немного страшно. Но боли я не почувствовала, как и удовольствия. Я вообще ничего не почувствовала.

Под утро я прокралась домой. Я знала, что у мамы тяжелая ночная операция, а отец спит так, что его пушкой не разбудишь, никто бы и не заметил моего отсутствия. Открыв дверь я увидела, что в коридоре горит свет, тут же из кухни вышла злая мама с часами в руке. Она ткнула мне ими прямо в лицо, часы показывали половину шестого утра. Она не задавала вопросов, ее выражение лица говорило само за себя.

— А у тебя разве не должна быть операция? — как бы между прочим спросила я.

— Пациент умер через полчаса после ее начала. Где ты шлялась всю ночь?!

Мне хотелось сказать, что я была с Вовкой, чтобы позлить ее, но мама сказала, что пациент умер, а она всегда сильно переживала в такие моменты.

— Гуляла с подругами.

— Не ври! Ты спуталась с этим вонючим хохлом, о вас уже все соседи судачат. Я тебе сто раз говорила, что они нам не ровня, и нечего с ними общаться! От них можно только всякой мерзости научиться. От тебя даже начало вонять как от них!

От последней фразы внутри меня взорвалась бомба, и я тут же забыла о смерти пациента.

— Да, ты права, я научилась от них всякой мерзости, я научилась любить! Ты меня этому явно научить не в состоянии, потому что понятия не имеешь о том, что это вообще такое! А еще они научили меня готовить, шить, и даже плавать и кататься на велосипеде, потому что своих родителей у меня нет!

Мама размахнулась и влепила мне пощечину. Может она ожидала, что я заплачу? Она меня совсем не знает.

— Говоришь от меня воняет как от них? — с вызовом бросила я, — может быть это потому, что сегодня я переспала с этим вонючим хохлом?

Мама открыла рот от удивления. Это был удар ниже пояса.

— Нет, ты врешь, этого не может быть. Ты не могла так со мной поступить!

Я рассмеялась. Я победила.

На наши крики вышел заспанный отец.

— Что случилось? — осведомился он.

— Эта дрянная девка, это все она! Это твоя дочь! Она спала с этим мерзким, вонючим хохлом!!! — маму всю трясло.

— Она наверно специально так сказала, чтобы позлить тебя. Вера, это ведь неправда? Скажи, что ты пошутила, пока у твоей матери инфаркт не случился.

— Нет, папа, не скажу. Я это сделала, я трахалась с вонючим хохлом, — сказала я смеясь. — Пусть у нее будет инфаркт, может тогда она сдохнет.

Я разулась и пошла к себе в комнату, а отец побежал на кухню за корвалолом для мамы.

— Ты мне больше не дочь! — кричала мама из коридора, — я от тебя отказываюсь!

Я вернулась в коридор, и подошла очень близко к маме.

— Ты отказалась от меня еще до моего рождения, так что не пугай, уже давно не страшно.

На следующий день мама потащила меня в больницу к знакомому гинекологу. Она не могла смириться с той мыслью, что в свои пятнадцать лет я уже не девственница. Но больше ее заботило то, что девственности меня лишил вонючий хохол. Врач сказал, что сложно сказать был ли у меня вчера секс, так как девственной плевы у меня вообще никогда не было. Такое случается, очень редко, но бывает, что девочки рождаются без девственной плевы.

— Ты даже родилась дефектной, — буркнула мама.

— И ты больше его никогда не видела? — спросила Ева.

— Нет, больше не видела.

— И вы больше не общались?

— Почему же, общались. Почти год переписывались. Он писал мне огромные письма, часто они не помещались в один конверт и они приходили по три-четыре штуки сразу. На конвертах он ставил номера. А потом он познакомился с девушкой, она ему нравилась, но он говорил, что никогда мне не изменит. Вот сейчас отучится, потом армия, и вот тогда-то он вернется, и мы с ним поженимся. Он был мечтателем, а я реалисткой. Хорошо обдумав все, я написала ему, что сама встретила парня, и пусть он не упускает шанс, и что нам наверно пора начать жить каждому своей жизнью.

— А у тебя правда был другой?

— Нет. Никого не было.

Сегодня ближе к вечеру Ева встречалась с Лешей. Я переживала, она нет. Все время пока ее не было у меня внутри был непонятный водоворот мыслей. Из моей головы все не шла одна и та же мысль «а вдруг она будет любить его больше чем меня?». За эти несколько часов я успела возненавидеть Лешу, мне все казалось, что он хочет у меня отнять мою доченьку. Заберу ее, увезу на край света, но ему не отдам. Он ей никто. Я ее выносила, родила и воспитала, а он только поучаствовал в ее зачатии. Он не имеет на нее никакого права. Он ее бросил. Он не имел права даже просить меня о том, чтобы я их познакомила. Я ходила, взвинчивая себя из угла в угол, как тигр в клетке. А потом вдруг остановилась. «Не пытайтесь присваивать чужие жизни» прямо в ухо сказал мне арабский психолог. Еще никогда мне не было так сложно выполнить его наставление. Ведь думать за Еву, чувствовать за нее, принимать решения, указывать с кем ей дружить и кого любить — это и есть присваивание себе ее жизни. А сейчас мне очень хотелось указать ей на то, что Лешу любить не стоит, надо любить меня, потому что я умру, если она будет любить его больше чем меня.

— Не присваивай, Вера, нельзя, — сказала я вслух самой себе, — если так и случится, то ты должна будешь принять это.

У меня внутри все сжалось. Я не смогла бы этого принять. Тут я услышала, как поворачивается ключ в замке входной двери. Я тут же кинулась в коридор. Ева пришла с цветами. Тюльпаны. Ева ненавидит тюльпаны. Ура!!! Плюс балл в мою пользу. Ева посмотрела на меня как-то изучающе.

— Ты что все время, что меня не было ходила из угла в угол? — спросила она.

— С чего это ты взяла? Я смотрела телевизор, — тут же соврала я.

— Ага. И что показывали?

— Да кино какое-то.

— Что за кино?

— Не помню. Что ты ко мне пристала?

— Я же вижу, что ты вся как на иголках. А ты еще и врешь мне, — укоризненно добавила она.

Я молча смотрела в пол, как в детстве, когда меня ловили с поличным. Ева разделась и обняла меня.

— Что с тобой мам? Скажи, почему ты так нервничаешь?

— Я боюсь, что ты будешь любить его больше чем меня.

Я сказала это вслух и эти слова как будто обрели реальность. Я не сдержалась и из моих глаз ручьем хлынули слезы.

— Что за бред? Ну ты откуда у меня такая глупенькая взялась? — Ева прижимала меня к себе и гладила по голове, — я никого и никогда не буду любить больше чем тебя. Откуда у тебя вообще такие мысли?

— Не знаю, — сказала я сквозь слезы, — я боюсь, что он отнимет тебя у меня.

— Это невозможно. Я знаю, что возможно все, но все же есть вещи, которые правда сделать невозможно, и эта одна из них. К тому же ему это не нужно.

— А что нужно? Расскажи, как вообще прошло, о чем вы разговаривали, что делали?

— Сидели в кафе, сначала разговор не клеился, потом он спросил, чем я увлекаюсь, и я сказала, что астрофизикой и математикой. Тогда он оживился и даже выдал свои познания в области математики. Вероятно склад ума мне достался от него. Он сказал, что просто хотел со мной познакомиться, а там как пойдет. Сказал, что если я захочу, то мы будем общаться и встречаться. Я задала ему кучу вопросов о его жизни, он на все ответил. В общем-то и все.

Ева подняла мою голову и поцеловала в щеку.

— Мам, он совершенно чужой мне человек, не переживай так. Он не станет мне ближе, даже если мы сделаем «руки».

Ева взяла мою ладонь и прислонила к своей груди, а свою прислонила к моей груди.

— Если внутри ничего нет, то и контакта не будет.

— А если это будет позже, когда вы ближе познакомитесь? Он тебе вообще понравился?

— Да, понравился, он смешной, и не кажется сильно уж старым, но общаться с ним на какие-то личные темы мне не хочется. Когда он спросил меня, почему мне так нравится космос, я ему соврала, сказала, что просто интересно. Но на самом деле, я люблю его, потому что космос безграничный, без рамок, и там возможно то, чего невозможно на Земле. Но этот ответ очень личный для меня, а делиться личным я с ним не хотела. Ведь он не ты, он может меня осудить за мои истинные мысли.

Лишь тогда я выдохнула. И правда, у каждой Чайки есть своя Чайка, а Чайкой Евы была я, и другой не было.

— Так как ты к нему обращалась? — спросила я, сморкаясь в салфетку.

— Просто по имени. Ты была права, он не знал, что ответить мне, когда я спросила, как мне к нему обращаться, замешкался.

— Помучился стареющий мудак, — уже с улыбкой сказала я.

Март. Ева с Лешей встречались каждую неделю по субботам. Каждый раз возвращаясь, Ева с порога говорила, что меня по-прежнему любит больше. Я успокаивалась. Близились весенние каникулы, и мы с Евой планировали поездку в жаркие страны.

— Леша хотел бы поехать с нами, — аккуратно сказала Ева.

— Чего это ради? — удивилась я.

— Ну, прямо вот так он не сказал, но сказал, что было бы неплохо нам всем вместе съездить как-нибудь в отпуск.

— То есть всем вместе? Не вам двоим?

— Сказал всем вместе.

— Он мне писал несколько раз, приглашал на свидание. Мне казалось, что я ему четко дала понять, что бы он отваливал.

— А почему ты не хочешь с ним попробовать построить отношения? — аккуратно спросила Ева.

— Потому что я ему триста лет не нужна, это были бы отношения ради тебя, а я этого не хочу.

— Ты не права, ты ему нужна. Он говорит, что часто вспоминал тебя все эти годы, и хотел позвонить тебе, снова завязать отношения. Но ему было стыдно из-за того что он тогда отказался делиться печенью. И, зная тебя, считал, что ты на него всех собак спустишь и вообще разговаривать с ним не станешь. Он был очень удивлен, когда ты пригласила его к нам на новый год, он ожидал того, что ты сразу пошлешь его.

— Не верь всему, что говорят мужики, фильтруй через три сита, и тогда останется очень мало правды. А уж папаша твой умеет в уши ссать, можешь мне поверить. Он карьерист и хороший бизнесмен, и просчитывает все на десять ходов вперед. Уверена что у него есть план развития событий. А ты ему говорила, что мы в августе уезжаем в Лейпциг почти на год?

— Нет, хочу посмотреть, как изменится его отношение ко мне за это время, и как он будет себя вести.

— Ах ты хитрюшка моя.

Мой телефон издал звук, пришло очередное сообщение от Леши. Какой же он настойчивый! А я уже больше двух месяцев без секса, и категоричность моя тает как будто сахарная.

— А он у тебя спрашивал, есть ли у меня кто-нибудь? — спросила я у Евы.

— Да, постоянно спрашивает.

— Вот ведь скотина! Все рассчитал, раз в неделю приглашение на свидание, ждет, когда оборона моя ослабнет, и тогда можно будет штурмовать крепость! В следующий раз скажи ему, что у меня появился мужик.

— Ладно. Так куда поедем?

— Думаю в Китай, что скажешь?

— Поехали.

Очередное сообщение от Леши пришло ровно тогда, когда я думала, что с ума сойду, если срочно не займусь с кем-нибудь сексом. Он что, мысли мои читает, подумала я и согласилась. Домой я пришла в четвертом часу ночи, в комнате у Евы горел свет.

— Где была? — с улыбкой спросила она, заранее зная ответ.

— С твоим папашей.

— Ты же не собиралась с ним ничего иметь?

— Он взял меня как Измаил — измором.

— Так вы теперь вместе?

— Нет. Мы просто иногда будем трахаться. Я ему сразу сказала, что счастливое семейство из нас не выйдет. Вы с ним отдельно, мы с ним отдельно. Только так, все вместе — нет. Он согласился. А ты почему вообще не спишь? Поздно ведь, или уже рано, не разберешь.

— Я тебя ждала. Мне нужно с тобой поговорить.

Ева была серьезная и держала ладони в замке, а я знала, что это предпосылки действительно к серьезному разговору.

— Все так серьезно, что не может подождать до завтра? — удивилась я, — что-то случилось, котенок?

— Мне просто нужно до завтра принять решение, а я хотела сначала с тобой посоветоваться.

Я уселась на диван, Ева легла рядом и положила голову мне на колени.

— Помнишь моего парня, Славу?

Я кивнула головой.

— Завтра у Леры будет очередная вечеринка, и он там будет. Он намекает на то, что пора бы нам вести себя по-взрослому. Как ты думаешь, мне стоит спать с ним?

— Вот уж не думала, что ты когда-нибудь задашь мне этот вопрос, — удивилась я, — мое мнение здесь не имеет значения. Чего ты сама хочешь?

— Я не знаю.

— Ты мне всю жизнь толкуешь, что секс будет у тебя только по любви, ты его любишь?

— Не знаю, думаю да.

— Нет, значит, не любишь. Когда любят — не думают, когда любят — знают.

— А если бы ты не любила своего Вовку, ты бы переспала с ним?

— Думаю да. Для секса не нужна любовь, для секса нужна близость, а она у нас была. Мне не стыдно было перед ним раздеться, я не стеснялась того, что он трогал интимные части моего тела, я не думала о том, что могу что-то не так сделать или сказать, не думала о том, как выглядит мое лицо в этот момент. Это все возможно только с близким человеком, а он был мне близким. Зачем мы занимаемся сексом? Чтобы получить удовольствие. А когда ты вся напряжена, сама не знаешь хочешь ли этого, боишься ляпнуть лишнего или сделать что-то не так, ни о каком удовольствии не может быть и речи. Тогда зачем им заниматься? Для галочки? Или для того чтобы удовлетворить чужие потребности? На хер бы они пошли со своими потребностями. Ты никому ничего не должна. А если отношения строятся на том, дашь ты ему или нет, то они изначально строятся на его потребностях, а не на ваших, а в отношениях всегда двое. Если у мужика нет к тебе уважения, то он тебя не заслуживает. Это мое мнение.

— А ты говорила, что не чувствовала удовольствия в первый раз.

— Ну это вообще отдельная тема. Я его тогда не чувствовала, и еще лет десять не чувствовала.

Ева подняла голову с моих колен и удивленно на меня уставилась.

— Да, а как ты хотела? В Советском Союзе секса не было, непонятно только откуда дети брались. Бога не было, а соответственно и греха не было, но была мораль, а заниматься сексом было аморально. Семейные пары трахались в миссионерской позе без света и под одеялом, а иначе это разврат, а разврат — это тяжкий моральный грех. Журналов с девками с голыми сиськами не было, их можно было достать только у «своих» людей, которые добывали их из-за границы, да и не только журналы. И не приведи господи кому-то узнать о том, что у тебя такой журнальчик лежит под матрасом — комсомола тебе не видать! Я хоть и была разрушителем рамок, но некоторые стереотипы и устои заложились видимо на подсознательном уровне. Женщина не должна испытывать удовольствие от секса, иначе она шалава, и всем вбивалось в головы, что секс нужен только для рождения потомства. И вообще, секс это грязь. И я его не испытывала. С того момента как в меня вонзался член я тут же переставала испытывать хоть что-то положительное. Не было и отрицательного, просто ничего, что-то там в тебе елозит и все. Я думала, что я какая-то больная, что со мной что-то не так.

— И что же произошло, как ты начала получать удовольствие?

— У меня был один весьма умелый любовник, он был йогом. Это сейчас буддизмом никого не удивишь, а вот тогда все это воспринималось со смехом. До встречи с ним я научилась весьма неплохо имитировать, и думала, что только это мне теперь и остается. Но он сразу же заметил это. Он начал устанавливать между нами близость, он был очень терпелив. Тогда в Россию хлынуло все европейское и западное, и я взялась переводить один труд испанского сексолога, там как раз говорилось о подобных проблемах. Вероятно все просто удачно сложилось, и информация, и терпеливый мужик, на котором можно все опробовать. Ну и все получилось. Все в голове. Я даже не знала, что способна на такие оргазмы, я была в шоке, когда испытала первый. Так что не бывает фригидных женщин, бывают неумелые мужики, ну или инвалиды СССР.

— А почему вы перестали встречаться?

— Он был против что бы я трахалась с кем-то еще. А я не могла себя уже в узде удержать. Я тогда вообще в разнос пошла, и остановилась только когда тебя родила.

Ева опять положила голову мне на колени и уставилась в потолок.

— Так что же мне делать?

— Раз ты спрашиваешь моего мнения, я отвечу, но это только мое мнение, одно из многих. Лично я бы не стала с ним спать. Это надо делать тогда, когда очень хочется, когда видишь парня, и знаешь, что именно ему ты хотела бы отдать свою девственность. У меня было так. Я не жалею о том, что это был именно Вовка даже спустя столько лет.

Следующим вечером Ева вернулась домой в слезах. Я уже легла спать, когда она забралась ко мне под одеяло. Она прижала ко мне свое содрогающееся в рыданиях тельце.

— Что случилось, малыш? Кто тебя обидел?

— Слава меня бросил, потому что я ему отказала. Сказал, что полно тех, кто готов с ним спать, а ждать меня до пенсии он не будет.

Ева заходилась слезами. Вот же мелкий ублюдок! Мне хотелось пойти и оторвать ему яйца.

— Никто ему не даст, они всегда так говорят, чтобы набить себе цену. Он тебя не заслуживает, тот, кто любит, не заставит любимого страдать. Он ошибся, и он поймет это, но гораздо позже.

Через неделю начались каникулы, и мы с Евой улетели в Китай. Спустя три дня отдыха Ева забыла и думать про этого Славу. И как в молодости все быстро забывается, думала я.

9

Лейпциг

Когда в квартиру вошла Ева, Дашка валялась на полу, дрыгая ногами в воздухе, я лежала на диване кухонного уголка. Мы с Дашкой беззвучно смеялись, обливаясь слезами, звуков уже не было, одни хрипы и надорванные животы.

— Вы что выгуливаете Геннадия? — спросила Ева, заглянув в кухню.

Я только кивнула головой, потому что говорить не могла.

— Вера подними меня, иначе я щас обоссусь от смеха, не могу, точно нассу в тапки! — кричала Дашка сквозь смех.

Я встала и попыталась поднять Дашку, но рухнула вместе с ней на пол. Из нас вырывались звуки напоминающие свинячий визг.

— Ева, неси тряпку! — кричала Даша, — мы обоссались! Вера, ты как? Мне кажется, что я точно в штаны подссыкнула.

В кухню вошла Ева и подняла Дашку.

— До туалета хоть сама дойдешь? — спросила Ева сквозь смех.

Дашка кивнула головой и по стеночке пошла в туалет, потом крикнула оттуда, что тревога была ложная, все сухо. Ева глянула на пол под кухонный стол, там стояли две пустые бутылки из-под вина. Третья, начатая, стояла на столе. Ева сказала, что нам уже хватит и забрала бутылку.

— Дашка, нас обокрали! — крикнула я.

В этот момент Дашка вышла из ванной и столкнулась с Евой в коридоре.

— Ева, отдай бутылку, Христом Богом прошу, — взмолилась она, — вас не будет почти год! Бедняга Геннадий будет сидеть под замком почти год! Если тебе не жалко меня, то пожалей хотя бы его.

В Дашке, как и в каждой приличной профессорской дочке, да и вообще в каждой благочестивой девочке, жил матерящийся и вечно пьяный сантехник Геннадий. Раз в несколько месяцев Дашка Геннадия выгуливала, давая волю пьянству и грубым сальным шуточкам. Несмотря на то, что я тоже была профессорской дочкой, мой Геннадий и так гулял без поводка, но Дашкиному всегда любил составить компанию. Откровенно говоря, я никогда не была любителем выпить, но Дашкин Геннадий без стакана не показывался, так что приходилось пить. Потом показывался Геннадий, и Дашка шла в разнос. Я иногда слышала от нее новые для себя матерные слова, что само по себе уже было нонсенс.

Был конец июля, и через неделю мы с Евой уезжали в Лейпциг. Сейчас Ева вернулась со встречи с Лешей. Они вместе с Дашкой вошли в кухню. Ева сжалилась таки над Дашкиным Геннадием и вернула бутылку, но сказала, что посидит с нами «чтобы мы, две пьянчужки, не наделали чего».

— Сказала ему, что мы уезжаем? — спросила я у Евы.

— Да, он очень расстроился, и сказал, что будет приезжать в гости.

— Ага, ну ладно, посмотрим чего стоят его обещания.

Мы сидели с Евой в аэропорту Домодедово и ждали объявления на посадку. Я думала о Леше. Может он и правда изменился и хочет быть рядом не только с Евой, но и со мной? Вчера он не мог меня выпустить из своих объятий, никак не мог со мной расстаться, все повторял «как же я буду жить без вас целый год?». Я отвечала, что не целый год, а почти год, но для него и то и другое было бесконечно долго. У них с Евой образовались дружеские отношения, в мою жизнь он не лез, и в нашу с Евой тоже не пытался вмешиваться. Не давал Еве напутствующих советов и не учил жизни. Может быть нам и правда стоило бы попробовать нормальные отношения? И чего я так прицепилась к этой фразе «счастливое семейство»? Да и что плохого в том, если мы попробуем им стать? Наверное то, что у нас не получится, потому что я не простила Лешу за то, что он бросил Еву много лет назад. Он всегда будет виноват в моих глазах, и я всегда буду если не сознательно, то подсознательно наказывать его за это. Он же, чувствуя себя виноватым, будет эти наказания принимать. И что из этого выйдет? Моя семья. Может быть папа когда-то накосячил перед мамой, и она всю жизнь гнобила его за это? Нет! Только не это. Не дай бог повторения этого кошмара, и не важно, что я была бы уже на другом месте, спектакль-то один. Нет уж, если нам с Лешей и быть вместе, то для начала я должна его простить.

В Лейпциге было тепло. По рекомендации куратора Евы, с которым она познакомилась, когда мы приезжали в университет в прошлом году, мы сняли квартиру в «русском квартале». Он сам жил в этом районе. А русских в Лейпциге было достаточно, судя по переписи почти десять тысяч человек. Мы жили в доме, где жили только русские и украинцы, еще было совсем немного поляков. Прямо в нашем доме был магазин, в котором все надписи, как и название самого магазина, были на русском. Продавцы там тоже разговаривали по-русски. В нем же было много русских продуктов. Архитектура в этом районе, как и во многих других спальных районах, была похожа на архитектуру спальных районов Москвы.

— А мы с тобой как будто никуда и не уезжали! — сказала я Еве, когда услышала, как за стеной соседка кроет благим русским матом выпившего мужа.

— Зато здесь можно пылесосить ночью, — с улыбкой заметила Ева.

— О да, это несравненный плюс. Хотя бы дома я смогу быть собой.

Лейпциг был очень тихим, спокойным городком. Единственный шум был от проезжающего под окном трамвая, а трамваи здесь ходят круглосуточно. Несмотря на то, что они весьма современные шум от них такой, что уши закладывает. Мне было не по себе от этой тишины, я привыкла к шуму Москвы, к муравьиной возне мегаполиса, к ее жизни и краскам, а здесь так тихо, как будто все вымерли.

Первого августа начались занятия у меня и стажировка у Евы. У меня было всего шестьдесят два ученика (так как студентами они еще не были) из одиннадцати разных стран. Николай Семенович, директор университета разрешил мне вести занятия так, как я посчитаю нужным, за что я была ему бесконечно благодарна. Та система, по которой тут учили людей, для меня была совсем неэффективной и нелогичной. Я разделила учеников на языковые группы и составила расписание. К каждой группе у меня был свой подход, потому как менталитет у них был схож. Многие далеко не с первого раза могли выговорить мою фамилию, и мы битых полчаса разучивали по слогам «фрау Крестовская». Обращаться ко мне просто по имени было бы ужасно неприлично, в Германии так не принято и меня бы распяли за это.

Я накупила кучу «приличной» одежды и обуви, красилась и делала прическу. Я смирилась с тем, что мне придется жить как нормальные люди, вероятно, поэтому достаточно легко влилась в новый образ жизни. Ева каждый день рассказывала, как ей тут нравится. Она часто упоминала своего куратора, он жил в нашем доме, четырьмя этажами выше, но за два месяца проживания в Лейпциге мы с ним так и не встретились, ни в доме, ни в университете.

Мы жили в доме гостиничного типа, лифт и лестница с одного конца здания, а дальше длинный коридор, по обе стороны которого по десять квартир. Белые стены, прямо как в психушке, темно-бордовые двери, во всех квартирах одинаковые. Я поначалу часто не сразу могла найти свою дверь, так как номера квартир висели далеко не на каждой двери. Я взяла мелок из университета и написала большими цифрами номер своей квартиры на двери. На следующий день надпись мою стер комендант дома, и сказал, чтобы я больше не смела размалевывать двери, это портит общий интерьер. Однажды я даже ломилась к соседям с криками о том, что «этот гребаный замок вообще перестал работать, скотина». Замок в нашу квартиру заклинивало и, будучи дома, мы с Евой закрывались только на ночь. Я все порывалась купить новый замок, но к тому моменту, когда я возвращалась домой с работы, единственный хозяйственный магазин в нашем районе был уже закрыт. Вообще, Германия живет совсем не в моем ритме, тут все с утра пораньше открывается, чуть ли не в шесть утра и рано закрывается, в пять вечера уже все сидят по домам. Ева тоже засиживалась в университете допоздна. Мы обе матерились на замок, и давали обещания в ближайший же выходной купить новый. На самом деле я могла бы обратиться с этой проблемой к коменданту, тот вызвал бы слесаря и слесарь заменил бы замок под его надзором. Но мне почему-то казалось, что комендант начнет рыться в наших вещах, и я говорила, что обязательно поменяю замок сама в ближайшие выходные. С того момента, как я пыталась открыть соседскую дверь спутав ее со своей, я придумала для себя систему как найти свою квартиру. Я отсчитывала четвертую дверь от окна в конце коридора, это и была наша квартира.

Справа от нас жила семья украинцев, прямо как во времена моего детства. Их тоже было много, мать, отец, трое детей и бабка, которая по вечерам громко распевала гуцульские[5] песни. У них был жирный полосатый кот серого окраса, он часто заходил к нам в гости, если дверь открывало сквозняком. Кота звали Кутузя, потому как правого глаза у него не было, видимо потерял в бою с турками под Алуштой. Котов я терпеть не могу, а они говорят, это чувствуют, но Кутузя лез к нам в квартиру при любом удобном случае, и даже терся о мою ногу. Я грозила ему, что сейчас он превратится в летающего кота, так как я выброшу его в окно, но он продолжал мурчать и тереться о ногу. Тогда я выманивала его куском колбасы за дверь.

— Мама, а Кутузя-то совсем не дурак, — говорила Ева, — он знает, как добыть свой кусочек колбаски.

— Жирная полосатая скотина! Вот посыплю ему колбасу крысиным ядом, тогда он точно свое отходит.

Слева от нас жили поляки, семейная пара под тридцать, детей у них не было. Они вели себя тихо, чинно и благородно, видимо знали, что украинцы справа это компенсируют.

Однажды я готовила ужин, вернувшись вечером из университета, Ева должна была вот-вот вернуться. Кухня была совмещена с гостиной и мне была видна входная дверь. Я стояла спиной к двери в тот момент, когда услышала, как она со скрипом открылась. Надо смазать дверь, бесит как она скрипит, подумала я и обернулась, ожидая увидеть Еву. Посреди гостиной стоял соседский украинский малыш лет четырех.

— Кутузя, я приніс тобі вечерю![6] — кричал малыш.

Но оглядевшись, он видимо понял, что зашел не к себе домой и застыл в растерянности. Я хотела было поздороваться с маленьким соседом и пошутить по поводу принесенного им ужина, но тут увидела и сам ужин. В руке он держал дохлую, такую же толстую, как и сам Кутузя мышь. Ее длинный серый хвост безжизненно свисал из маленького кулачка. У меня внутри все похолодело от страха, ужас завладел всем моим организмом, я выронила ложку, которой мешала готовящийся плов, и с диким воплем вылетела из квартиры. Я выбежала в коридор и там налетела на Еву. Я кричала так, как будто меня несколько раз хорошенько ударили топором. Ева тут же поняла в чем дело.

— В квартире? — спросила она, — где, в кухне, в комнате? Где?

— Мальчик, — только и смогла выдавить я.

Ева пошла в квартиру, а я отошла подальше от двери. Меня всю трясло, из глаз катились слезы. Потом, немного придя в себя я услышала плачь маленького соседа. Ева вышла в коридор с ним на руках.

— Мам, я не понимаю, что он говорит. Сделай с ним что-нибудь, пока соседи не решили, что мы его обижаем.

Я вытерла слезы и взяла малыша на руки, я начала петь ему одну украинскую песенку. Вовкина мама всегда пела ее всем своим детям, да и мне тоже, когда мы падали и расшибали себе лбы и коленки. Малыш почти успокоился. Тут соседская дверь открылась и показалась мама мальчика. Она спросила что случилась, и я соврала ей, что он упал. Она забрала у меня малыша и вернулась в квартиру. Кутузя улучил момент открытой двери и выскользнул в коридор. Он подошел ко мне, и, мурлыча начал тереться о мою ногу.

— Вот сейчас, Кутузя, точно не время! — буркнула я на кота, — Неужели ты голодный? Да в тебе жира на все твои девять жизней! Иди отсюда, пока я одну из них не отняла. У меня чуть инфаркт не случился из-за твоей прожорливости!

Ева подошла ко мне и обняла.

— Куда ты ее дела? — спросила я.

— Смыла в унитаз. Еле отняла ее у пацана, потому он и разревелся.

— А вдруг она там где-нибудь застрянет и потом всплывет?

— Не всплывет, не переживай, она маленькая была.

— Ничего себе маленькая! Она была огромная, жирная, мерзкая! Фу!

У меня опять полились слезы.

— Мам прекращай, ее больше нет, я смыла ее в унитаз. Ты же мне веришь?

— Если я и тебе перестану доверять, то на этой планете мне точно делать будет уже нечего.

Мы вошли в квартиру.

— Ева, пожалуйста, смой еще раз, мне так будет спокойнее.

Ева пошла в ванную, я успокоилась только когда услышала шум спускаемой воды.

Моя боязнь мышей переросла в огромную фобию. Это часто случается с такими людьми как я. Я одна, всю жизнь одна. При живых родителях я всегда чувствовала себя сиротой. Мне никто не поможет, это главное, что я вынесла из своей семьи. Я все должна сделать сама. А если все самой делать, то и бояться ничего нельзя, я просто не могу позволить себе право на страх. Единственное, чего я позволяла себя бояться — это мышей. Этот страх неконтролируемый. Чего я боюсь непонятно. Я не боюсь, что мышь меня укусит или причинит мне какой-то другой вред. Я боюсь самого ее вида, ее маленьких лапок, этих глаз-бусинок. Все в ее внешнем облике вселяет в меня дикий ужас. Я боюсь просто того, что она существует. Я боюсь не только живой мыши, но и мертвой, мой страх от ее смерти не становится меньше. Я боюсь даже фотографий и других ее изображений, даже если я вижу ее по телевизору. Это и есть фобия. Этот жуткий страх ни с чем не сравнить. В одну секунду я теряю контроль над своим телом, ноги ватные, руки трясутся как у алкаша в его худший день. Слезы льются ниагарским водопадом, способность говорить исчезает, остается только дикий, от которого кровь стынет в жилах и волосы встают дыбом крик. А потом я начинаю задыхаться. Меня может вырвать, а потом я могу потерять сознание. Все это вызывает маленькая милая мышка, которая боится меня в тысячу раз больше чем я ее. Такие люди как я, которые не дают себе право на страх, концентрируют все остальные страхи в тот единственный, который себе разрешают. И он становится фобией. Ведь неважно, разрешает ли себе человек бояться или нет, страхи у него от этого никуда не исчезают. Боятся все. Боятся как живых существ, так и своих внутренних демонов. Я понимала это, знала, что все мои страхи я приплюсовываю к мышиному страху, но сделать с этим ничего не могла.

10

При чем здесь мыши?

На следующий день я стояла в очереди в кассу университетской столовки. Я взяла салат, чай и большое красное яблоко. Недавно Ева ругала меня за то, что я жру все подряд, и не слежу за своим здоровьем, вот я решила быть примерной девочкой. Хотя бы неделю. Я расплатилась и хотела взять лишнюю салфетку. В одной руке упаковка с салатом, на ее крышке лежит яблоко, в другой стакан с чаем, третьей руки, чтобы взять салфетку нет. Поднос ведь взять не судьба! Что ж, возьму зубами, пока никто не видит. Наклоняюсь за салфеткой, и не успеваю ее взять, как яблоко скатывается с упаковки с салатом и падает на пол.

— Мать твою за ногу! — говорю я вслух.

В университете, меня мало кто понимает, и можно материться и браниться по-русски сколько угодно. Я стою и в растерянности смотрю, как яблоко катится под стеллаж с приборами. И тут, откуда ни возьмись, появляется какой-то мужчина в серой водолазке (а чего это он в водолазке? я тоже хочу, но мне сказали, что ходить можно только в блузках и юбках, даже брюки носить нежелательно!). Он ловит мое яблоко, протирает его рукавом все той же водолазки и кладет его на упаковку с салатом.

— Надо думать, что Вы Крестовская Вера Яковлевна, — сказал мне мужчина по-русски.

— А Вы, надо думать, герр Апрельский, — с улыбкой сказала я.

— Очко в Вашу пользу. Как Вы догадались? Может быть в вашей группе учится очень похожий на меня мой сын, о существовании которого я не знаю?

— Ева о Вас постоянно говорит. К тому же только два человека во всем этом университете знают мое отчество, это Ева, которая могла Вам его сообщить, и директор университета, который был другом моего отца. А еще Вы поняли, что я сказала, когда яблоко решило, что ему пора на пол. Русский язык здесь знают немногие, и всех их я знаю. Кроме Вас. Приятно познакомиться. Я бы пожала Вам руку, но они обе заняты.

Апрельский взял несколько салфеток и засунул их между моей рукой и упаковкой с салатом.

— Благодарю.

— Вы не против, если я пообедаю с Вами?

— Я только за. Я соскучилась по русскому языку, кроме Евы и группы русских учеников я на нем ни с кем не разговариваю.

Мы сели за столик. Апрельский сказал, что зовут его Лёня, и мы можем обращаться друг к другу по имени. Это был русский куратор Евы, с которым мы, живя в одном доме, за два месяца ни разу не встретились.

— А у Вас прикольная фамилия, — заметила я.

— Я вырос в детдоме, меня подкинули первого апреля, и первое время воспитатели называли меня апрельским мальчиком, а потом, когда можно было оформлять документы дали мне фамилию Апрельский. Та женщина, которая меня родила, вероятно, была шутницей.

Я почему-то растерялась, и не нашлась что ответить.

— О, я не хотел Вас смутить. Просто Ева очень много о Вас рассказывает, и всегда говорит, что Вы за словом в карман не полезете. Я тоже иногда скучаю по России, там можно наговорить первому встречному чего угодно, и это не расценится плохим тоном. Здесь же все совершенно наоборот.

— Очень верно подмечено. Мы можем обращаться друг к другу на ты?

— Конечно, это, наверное, единственное от чего я так и не смог отучиться после переезда сюда, обращаться к людям на ты. Здесь это означает, что вы друзья. Здесь люди могут всю жизнь обращаться друг к другу на вы.

— Отлично, спасибо. Я уже признаться подустала от всей этой неестественно притворной вежливости. А еще меня бесит, что всем надо жать руки. Я не люблю трогать людей за руки, у меня мама была врачом, и вдалбливала нам в головы, что руки это самое грязное место и их надо мыть по сто раз на день.

— Теперь я понял, почему ты уклонилась от рукопожатия со мной, — с улыбкой сказал Лёня.

Я смотрела на него, и у меня было ощущение, что я его уже где-то видела. Он был так красив, что такого мужчину я бы однозначно не забыла. Все в его внешности было идеально.

— А у тебя всегда все из рук валится? — спросил Лёня.

Я непонимающе на него посмотрела.

— В прошлом году, в августе, я был в Бенидорме. Сижу себе значит в холле отеля, читаю книгу и никого не трогаю, вдруг заходят две явно русские дамочки и раскидывают колбасы по полу.

— Я вспомнила! — воскликнула я, — одна из колбас закатилась под твое кресло. Мир и правда чертовски тесен! А я сижу и думаю, где же я тебя видела?!

Да, еще тогда ты первым делом заглянул ко мне в декольте, хотя там и смотреть-то особо не на что, это я тоже помню.

Мы сидели в столовой очень долго, пока не заметили, что почти все студенты разошлись, и не поняли, что занятия уже начались, а мы заболтались и не уследили за временем.

Какие бы близкие отношения не связывали меня с мужчинами, все они были бесконечно далеки, все они были чужими, даже те, кого я любила. Близость и родство совершенно разные вещи. В моей жизни были мужчины, с которыми была близость, и мужчины, с которыми было родство. Но что бы одновременно, такого никогда не было, я даже не думала о том, что это вообще возможно. Лёня был какой-то другой, не такой как все, может он тоже был Чайкой? Мне было с ним так легко и интересно, было ощущение, что мы знакомы сто лет. Я как будто встретила родную душу на чужбине. Мне почему-то не хотелось искать в нем недостатки, хотелось просто расслабиться и насладиться компанией интересного красивого мужчины.

Кто-то открыл окно и в зал столовой ворвался ветер, он принес мне аромат туалетной воды Лёни. Пахло замечательно. Обычно мне не угодить с мужскими ароматами, они все для меня воняют «костюмными мужиками» и Тройным одеколоном. Этот аромат что-то сделал со мной, и я на полминуты погрузилась в него и улетела на другую планету. Сначала мои ноздри уловили ноты дуба и кедра, а потом к ним примешался аромат хмеля и малюсенькая капля бергамота. У меня очень чувствительный нюх. Мне почему-то показалось, что аромат исходит от его шеи, и мои глаза остановились на ней. Я видела, как бьется пульс в его сонной артерии. Мне хотелось поднести свой нос ближе к его шее, чтобы вдохнуть глубже этот удивительный аромат. А потом мои глаза поднялись на несколько сантиметров выше, и я увидела мочку его уха. Я не знаю, что произошло со мной в тот момент, может быть так на меня подействовал этот аромат, но мне вдруг захотелось взять его мочку губами и пройтись по ней кончиком языка, а потом прикусить ее.

Бежать! Это была первая моя мысль по возвращении на эту планету. Я его хочу, это однозначно. Нет. Нельзя с ним спать. Бежать! Не оглядываясь! И срочно! Я обернулась по сторонам, увидела, что столовая почти пуста, и под этим предлогом сбежала. Я летела по коридорам и не понимала, что со мной произошло. К обычному сексуальному желанию примешалось что-то еще, что это я не знала, точнее не помнила. Такое ощущение, что я испытывала это, когда-то очень давно, и уже забыла. Эхо памяти отголосками прошлого витало где-то внутри меня.

Я сбежала, но что-то неясное творилось в моей душе. У меня в аудитории сидела группа французов, но я почему-то начала говорить с ними по-испански, и честно не понимала, почему они смотрят на меня с удивлением. Один чернокожий парень сказал мне, что говорить нужно по-французски, так как они меня не понимают. Тогда до меня дошло. Наверное, я заболеваю, в такие моменты я бываю рассеянной, а сейчас какой-то вирус ходит.

Сегодня у меня была еще одна группа французов, а потом две группы англичан. Закончилось последнее занятие, и я собиралась уходить. Ева уже дома, пишет какой-то доклад. Я надела плащ, взяла сумку и выключила свет. В двери я столкнулась с Лёней.

— Рад, что застал тебя, — сказал он с улыбкой. — Мы так замечательно посидели в столовой, и я решил пригласить вас с Евой на ужин в пятницу. Что скажешь?

— Конечно, с удовольствием. А во сколько тут принято ужинать?

— А во сколько вы обычно ужинаете?

— Да я вообще жру целый день. Жру и не толстею, я не ведьма, хороший метаболизм достался мне от отца, как и многое другое, — с улыбкой сказала я.

— Тогда в шесть, подойдет?

— Да, отлично.

Мы попрощались, и он ушел, а я стояла и не могла подобрать ключ к двери аудитории. Спустя десять минут я ехала в трамвае и размышляла. «Конечно, с удовольствием»? Как я могла такое сказать? Я бы с удовольствием сняла с тебя эту водолазку, я вижу что под ней красивое подкачанное тело. Я должна была сказать, что мы не можем, заняты, едем на выходные в Берлин, простыли, или выдумать еще что-нибудь, но ни в коем случае не соглашаться. И чего это я все время пытаюсь с ним шутить, как будто мне важно, что бы ему было со мной интересно? Ладно, он сказал, что приглашает нас с Евой, так что мы с ним хотя бы не останемся один на один.

— Я познакомилась с твоим куратором, — сказала я Еве.

Она кивнула головой не отрываясь от своего доклада.

— Он пригласил нас с тобой на ужин в пятницу. Я согласилась.

Ева оторвала глаза от доклада и улыбнулась.

— Скажи он красавчик?

— Ничего.

— Что и все? Ты не припишешь ему кучу недостатков? — удивилась Ева.

И правда, я должна сказать о нем хоть что-то плохое.

— Он был в водолазке, а мне в такой одежде ходить не разрешают, это нечестно!

Ева подперла щеку рукой и стала меня загадочно разглядывать. Ее улыбка становилась все шире.

— Чего это ты на меня так смотришь?

— Да ничего, выглядишь ты сегодня как-то особенно хорошо. Даже щечки порозовели.

— На улице сегодня холодно. А обычно я что, бледное приведение?

— Нет, у тебя всегда есть румянец, но сегодня какой-то особенно свежий. Может тебе хотя бы туалетная вода его не понравилась?

— Как ни странно, но очень даже понравилась. Ладно, что готовить?

— Я недавно делала перерыв и напекла блинов с печенкой.

— Отлично, значит ими и поужинаем. А я сегодня на обед брала салат и чай, ты мной гордишься?

— Я горжусь тобой даже тогда, когда ты уплетаешь жирнющую свиную грудинку без хлеба, но сегодня ты молодец, хвалю! Значит послезавтра идем на ужин. Ну что ж, посмотрим, умеет ли Апрельский готовить. Должны же у него быть недостатки, — с улыбкой добавила Ева.

Опять разговор вернулся к нему, я не хотела развивать эту тему, но мой язык начал жить своей жизнью.

— А сколько ему лет? Он показался мне молодым.

— Нет, он просто хорошо сохранился, ты же ведь тоже не выглядишь на свои годы. Ему тридцать девять.

— А ты знала, что он вырос в детдоме?

— Нет, он никогда об этом не говорил.

— Его подкинули туда в апреле, потому ему и дали фамилию Апрельский.

— А ты откуда знаешь?

— Он мне сам сказал.

— Ну ни фига у вас откровения в первый день знакомства!

— Это все ты. Он сказал об этом, как между прочим, считая, и это с твоих слов, что я за словом в карман не полезу. А я, между этим прочим, растерялась. Что ты там всем рассказываешь? Что у тебя мать слегка с придурью?

— Ну почему же слегка? — с улыбкой сказала Ева. — Я шучу, мама! Я говорю, что у меня мама самая лучшая, и что такой больше ни у кого нет и не будет.

Позже я мыла посуду и подпевала украинской бабке за стенкой, она аккомпанировала себе на аккордеоне. Мы в две глотки орали «Несе Галя воду». Ева всегда увлеченно слушала как я пою. Я часто пою, когда готовлю, а здесь вот еще и иногда подпеваю соседской бабке, если она поет по-украински, гуцульский говор я не знаю, да и песен тоже. Обычно я пою фаду[7], когда готовлю, голоса у меня хватает. Ева всегда говорит, что убила бы бабушку за то, что она не разрешила мне развивать этот свой талант.

— Ты точно стала бы знаменитой певицей! — сказала Ева, когда мы с бабкой допели. — Может еще не поздно, и мы переквалифицируем тебя из переводчика в певицу?

— Нет, это не мое. У меня полно всяких талантов, но это не значит, что я хотела бы зарабатывать на них. Я очень люблю свою работу, я занимаюсь тем, что мне по душе, еще и получаю за это деньги. У меня идеальная жизнь! Я не понимаю, как живут люди, которые ненавидят свою работу, но вынуждены на нее ходить. Это ужасно, тратить большую часть своей жизни на то, что ты не любишь.

— Они считают, что им больше ничего не остается.

— Ну мы ведь с тобой знаем что они заблуждаются. Главное знать чего хотеть, четко сформулировать желание, и тогда вселенная обязательно даст тебе то, что ты хочешь. Она в лепешку разобьется, выискивая пути, которыми приведет к тебе желаемое. Главное верить в это. Меня поражают люди, которые говорят, что больше всего на свете хотят чего-то, но тут же находят тысячи причин, почему это невозможно. А ведь вселенная это слышит, смотрит на них и говорит «ну что ж, невозможно так невозможно, значит и не получишь». Жалко их. Они сами себя обворовывают своим неверием. Это все общество. Нас так научили — быть материалистами. Ты спрашиваешь, что общество мне сделало? Оно отняло свободу выбора, свободу мысли.

— Мам, не заводись. Чего это тебя ни с того ни с сего понесло?

— Не знаю. Наверное, мне все-таки тяжело тут жить. Я пыталась себя убедить в том, что все хорошо, подумаешь нужно соблюдать правила, ничего страшного. Но сейчас я поняла, что все это меня жутко бесит! Бесят эти приличные блузки, которых я никогда в жизни не носила, спасибо школьной форме. Бесит, что всем надо жать руки и здороваться, улыбаться и спрашивать как дела, а потом выслушивать по сорок минут о том, как же у них всех эти гребаные дела. Бесит, что здесь не работают допоздна магазины. И трамвай этот ужасно бесит!

За окном прогремел шум трамвая. Я почему-то в полминуты стала темнее тучи. Может у меня начинается климакс? А может просто не хватает секса? Скрипнула дверь, ее открыло сквозняком, и в квартиру прошмыгнул Кутузя.

— Ты очень не вовремя, одноглазый, — сказала Ева, — пошли скорее, пока мама в тебя чем-нибудь не запустила. Можешь мне поверить, колбасой она сейчас кидаться не будет.

Ева взяла Кутузю и выставила в коридор, он что-то мяукнул в протест, но так и остался за дверью. Ева подошла ко мне и обняла.

— Осталось восемь месяцев, — сказала она.

— Давай начнем отмечать каждый прожитый день крестиком на стене, как в афганской тюрьме? — с улыбкой сказала я.

— Почему именно афганской?

— Не знаю, почему-то мне кажется, что у них там так.

— Мамочка, прости меня, — вдруг сказала Ева, у нее в глазах стояли слезы.

— Не смей извиняться! Все люди живут этой нормальной жизнью, еще и всеми силами стремятся к ней. Это нужно для тебя, и я буду нормальной. Я больше не буду жаловаться.

— Нет, пожалуйста, жалуйся. Выслушать тебя это меньшее что я могу для тебя сделать.

Дверь скрипнула и снова показалась жирная Кутузина морда. Я схватила со стола нож, и Ева кинулась к двери, выставила Кутузю в коридор и закрыла дверь на замок.

— В эти выходные мы точно купим новый замок!

Пятничным утром я сидела перед зеркалом на кухне и выуживала из кастрюли с кипятком бигуди.

— Давай я тебя плойкой накручу, — предложила Ева.

— Нет уж. Для завивки волос лучше всего советские парафиновые бигуди. Ничего лучше не было и уже не будет, сейчас таких не делают, и зря.

— Я смотрю, ты решила сменить имидж?

— Раз твоему Апрельскому можно ходить в водолазке то и мне тоже. И пусть только попробует мне кто-нибудь хоть слово сказать.

Вчера мы с Лёней снова просидели больше часа в университетской столовой, он как будто поджидал меня там. Сказал, что правила можно нарушать тем, кто работает здесь долго, но думает, что и мне тоже можно, так как я здесь временно. Так что сегодня я решила надеть красную кашемировую водолазку и черные брюки, пусть скажут спасибо, что не джинсы! С утра у меня была группа арабов, потом две группы португальцев и все, пятница — короткий день. А вечером мы пойдем к Апрельскому. Нет, это не свидание, постоянно повторяла себе я. Я даже про себя называла его исключительно по фамилии. Я не могу с ним спать, он ведь куратор Евы. Да и вполне возможно, что я ему не нравлюсь, я же не доллар и даже не евро, чтобы всем нравиться. А его такое хорошее ко мне отношение из-за того что я русская и он просто соскучился по русским людям. Да, конечно, соскучился он по русским, живя в русском квартале. А если с другой стороны? Мы просто с ним душевно пообщались и ничего больше? Да, так и есть, и на этом закончим.

Ева была дома и дописывала свой доклад, по пятницам они не работали. Она пересылала мне Лёнины сообщения, он все спрашивал, что мы любим и не любим, чеснок, карри, мускатный орех. Ненавижу карри. А баранина? Не ем баранину после Пашиного «бараньего» сердца. Или вонючие сыры, как нам вонючие сыры? А соленость? А вино, пьем ли мы вино? Если да, то какое предпочитаем? А сладости? у него есть швейцарский шоколад, ему друг недавно привез. Меня умиляло то, что он боялся нам не угодить. Уже сто лет для меня никто не готовил ужинов и не расшибался в лепешку пытаясь понравиться. Это все немецкая вежливость говорила я себе, но от этого улыбка с моего лица не сходила.

— Может фрау Крестовская влюбилась? — ляпнул не подумав один высокий худощавый португалец.

— Что еще за разговоры?! — рыкнула я, и португалец заткнулся.

Вот ведь, придумал тоже, я — госпожа цинизм, и влюбилась! Я уже не помню что это такое. Я люблю только себя. И Еву. На этом все.

По пути домой в трамвае я думала, что бы мне одеть. А может не переодеваться и прямо так пойти? А что, вполне прилично для гостей. Да, так и пойду, буду я еще для него переодеваться!

— Как думаешь, может нам нужно с собой что-то принести? — спросила я Еву. — У них принято везде приходить с подарками.

— Я уже купила ему литровую бутылку шотландского эля, он его любит.

— И я люблю. Какая ты у меня умница.

— Я и тебе тоже купила. Хотела купить замок, но хозяйственный магазин был уже закрыт.

— Слушай, может он вообще не работает? — с улыбкой сказала я.

— Работает. Дверь закрыли прямо перед моим носом и сказали приходить завтра.

— Гады. С кем ты там все переписываешься?

Ева не отрывалась от телефона и строчила кому-то сообщения.

— Я познакомилась с парнем, — сказала Ева с улыбкой. — Он такой красавчик, почти как Апрельский.

— А почему не рассказывала? — с любопытством спросила я.

— Да пока нечего особо рассказывать. Мы недавно познакомились. Он приходил к Полю, одному парню с которым мы вместе работаем. И теперь он мне целыми днями написывает. Зовет сегодня на свидание.

У меня холод пробежал по спине, и я вцепилась дочери в руку.

— Ева, ты же не бросишь меня? Скажи, что не бросишь! Я не пойду туда одна!

— Я так и знала. Мам, он нормальный мужик, и он не кусается.

— Нет, я одна не пойду, это будет выглядеть как свидание, а я этого не хочу!

— А почему бы вам и не устроить свидание? Ты ему очень понравилась, он мне уже все уши прожужжал.

— А что он обо мне говорил? — с нескрываемым любопытством спросила я.

А потом сразу попыталась сделать скучающее лицо. Ева подметила это и засмеялась.

— Вы как маленькие, ей богу. Ничего прямо он не говорил, но выуживал информацию, замужем ли ты, сколько тебе лет, чем ты в Москве занимаешься и так далее.

— Нет, Ева, я туда одна не пойду. Он мне и правда симпатичен, и будь мы в другой ситуации, я бы с разбега прыгнула к нему в постель. Но он твой куратор, начальник, а я не могу тебя компрометировать. Я не хочу, что бы твои заслуги списывали на мой с ним роман.

— Глупости все это.

— Нет, не глупости. Люди очень жестоки и завистливы, им только повод дай, всё следят как коршуны, выискивают себе новую жертву. Своей-то жизни нет, вот и лезут в чужие. Скоты бешеные.

— Ты лишаешь меня свидания с красавчиком.

— Перебьешься, не последний день живем. Можно мне раз в жизни и о себе подумать? Завтра с ним встретишься. Ева, ну пожалуйста, не бросай меня.

— Ладно. Жалко трудов Апрельского, весь день ведь готовил.

— Ах ты поганка мелкая! Нет что бы мать пожалеть, а она мужика жалеет.

— Я же шучу. Хотя с другой стороны, его тоже так опрокидывать нельзя, а то начнет мне еще мстить, будет намеренно заваливать.

— А я об этом даже не подумала! Ты права, по любому придется идти. Нам обеим!

Мы с Евой стояли перед дверью Лёни, запахи разносились шикарные и у нас сразу потекли слюнки. Он поблагодарил за эль и пригласил к столу. Мы болтали, ели и пили. Оказалось, что он очень хорошо готовит. Утка в пиве получилась идеальная. Вино он тоже выбрал весьма приличное. Ева то и дело зависала в телефоне. А потом посмотрела на меня извиняющимся взглядом.

— Мам, он написал, что стоит возле подъезда.

Мы встали и подошли к окну. Внизу стоял симпатичный парень с букетом цветов.

— Ладно, иди. Как его зовут хоть?

— Адам, ударение на первую букву «а», — уточнила Ева.

— Ты лишила меня шутки про Адама и Еву! — возмутилась я.

— Знаю, я сделала это намеренно. Ты принесешь мне кусочек торта?

— Хорошо.

Мы с Лёней остались вдвоем. Мне было с ним так хорошо и спокойно, как будто весь мир вокруг растворился, и кроме нас двоих в нем больше никого не осталось. Я пила вино редкими маленькими глотками, мне нельзя терять бдительность, а то я могу наделать делов.

— Пианино стоит для мебели или ты умеешь на нем играть? — спросила я.

— Умею играть. В интернате был музыкальный кружок, мой лучший друг записался туда, хотел научиться играть на гитаре. Я пошел с ним за компанию, и меня привлекло пианино.

— Сыграй что-нибудь.

— Любишь Шопена?

— Да.

Я обожаю Шопена, и откуда ты знаешь все, что я люблю? Ты буквально угадываешь мои желания, подумала я. Если сейчас ты сыграешь Ноктюрн №2, то цены тебе не будет. Лёня сел за пианино и начал играть. Да, цены тебе нет. Для меня люди, которые владеют музыкальными инструментами почти супергерои, а уж если это мужчина, то это огромный плюс к его заслугам. Я закрыла глаза и растворилась в музыке. Шопен точно был богом.

— А ты умеешь играть? — спросил Лёня присев ко мне на диван.

— Нет. Но я очень люблю слушать. Играть я умею только на нервах.

— Ты почти не пьешь, тебе не нравится вино?

— Вино замечательное, я просто не умею пить, точнее не умею себя хорошо вести. Хотя мне и не обязательно пить, дури у меня и своей хватает, — с улыбкой добавила я.

Лёня посмотрел на меня как-то загадочно.

— Так вот ты какая, Чайка Джонатан Ливингстон.

Я посмотрела на него удивленно. Почему-то мне показалось, что он раскрыл мой большой секрет. Я вдруг почувствовала себя голой. Конечно, я не являлась единственным читателем Ричарда Баха, но Чайкой в моей жизни меня называла только Ева. Она одна знала истинное значение этого слова.

— Читаем, значит философскую литературу? — сказала я.

— Почитываем, время от времени. По рассказам Евы, и тому, что я сам успел заметить, ты очень похожа на Джонатана.

— Для меня это не просто рассказ, чтобы понимать Чайку, надо самому быть Чайкой.

Лёня улыбнулся, но больше ничего не говорил на эту тему. Чайке не надо говорить о том, что он Чайка.

Мы еще долго сидели, Лёня рассказывал о том, как переехал в Германию, о том, как ему тут нравится и как не нравилось в России. А я думала о том, как мне здесь все не нравится, и как я обожаю свою родную, любимую страну.

— Помнишь ДДТ? — спросила я, — как там пелось?

Родина, еду я на Родину,

Пусть кричат уродина,

А она нам нравится,

Хоть и не красавица…

— Она мне нравится. Пусть уродина, пусть больная, кривая, косая, какая угодно. Я люблю свою страну, и не смей больше при мне говорить о ней гадости.

Я говорила мягко, с улыбкой и в шутливом тоне, но серьезность моих слов Лёня уловил.

Он рассказывал о физике, помимо курирования стипендиатов он вел еще и лекции в университете. Я не любила разговоров о том, чего не понимаю, но он умел говорить понятным языком для темных в этой области, вроде меня. Мы провели с ним вместе четыре часа. Я смотрела на него и жалела, что мне нельзя с ним спать. Какой же он красивый! Темные густые волосы и молодежная стрижка, зеленые, как два темных изумруда глаза, черные длинные ресницы, высокие в меру выдающиеся скулы, красивый и уверенный квадрат подбородка. И губы. Красивые мужские губы. Обычно у мужиков они или тонкие или какие-то бесцветные или потрескавшиеся. Здесь не было ничего подобного. Красивой формы и цвета губы. Как мне хотелось в них впиться! А еще он был высокий и крепкий, обожаю таких мужчин.

Я смотрела на него, слушала, и вдруг ощутила, как в моей груди восходит солнце. Это концентрируется энергия. Все мое тепло и нежность, искренность сливаются воедино, стремятся изо всех уголков моего тела к солнечному сплетению, сердечной чакре. Я ловлю себя на этой мысли и пытаюсь запихнуть это солнце поглубже, внутрь себя, скрыть от чужих глаз. Но уже поздно. Лучи моего солнца уже пробиваются сквозь меня, как сквозь сетчатую советскую авоську. Я знаю, что эти лучи увидит даже слепой. Распознает их, кончиками крошечных, невидимых волосков, покрывающих все тело. О боже! Дайте мне срочно крокодила, чтобы солнце мое проглотил! Я поднимаю глаза на Лёню и вижу, как пробиваются лучи его собственного солнца, ощущаю кончиками крошечных, невидимых волосков. Неожиданно. Что со мной? Внутри моей груди выросла путина, она сплелась между моими легкими, и в самом центре ее как будто бьется еле слышный пульс. Что еще за дерьмо со мной происходит?! Мне плохо. Я точно заболела. Да, я больна. Этот вирус видимо и до меня добрался. Домой. Срочно. Бежать!

— Мне что-то нехорошо, — говорю я Лёне, вскакивая с дивана. — Я наверно заболела, я еще позавчера почувствовала что заболеваю, но понадеялась, что пронесет. Я пойду.

Лёня удивленно смотрел на меня, ведь еще минуту назад все было хорошо, и никто не болел. Я уверенно направилась к двери. Я не дала ему сказать и слова, поблагодарила за ужин и пулей вылетела в коридор.

Я неслась по лестницам, а в моей груди маленький паучок все плел свою паутину. У меня внутри что-то сжималось, и я бездумно приложила руку к груди, я делала так много лет назад, тогда я пыталась прикрыть огромную дыру внутри. Я забежала домой, Ева уже вернулась.

— Ты принесла мне торт?

— Какой торт? — растерянно спросила я.

Ева посмотрела на меня, и взгляд ее был озадаченным. Мне было трудно дышать, у меня дрожали руки, меня всю пробивала мелкая дрожь, мне было холодно и очень страшно. Чего я боялась я не знала.

— Мамочка, что с тобой?

— Не знаю. Наверное, я заболела, мне еще позавчера было нехорошо, а сегодня это усилилось.

— Ты вся дрожишь! Может таблеточку какую выпить?

Я начала рыться в сумке, ничего подходящего не было, аптечку мы с собой в Лейпциг брать не стали, решили, что все купим здесь. Но аптеки в нашем районе закрывались рано, как и хозяйственный магазин. Ева подошла ко мне и потрогала лоб.

— Температуры вроде бы нет.

— Надо выпить. Помнишь, есть какая-то чудодейственная немецкая настойка? Можешь сходить в магазин? Слава богу, что наш русский магазин работает круглосуточно, и там можно купить алкоголь в любое время суток.

Ева надела куртку и пошла в магазин.

Я начала вся чесаться, мне казалось, что по мне бегают насекомые. Я видела, что их нет, но чесаться не переставала. Меня колотило от холода, и я залезла под горячий душ. Ощущение что по мне бегают насекомые не исчезло, и я терла себя мочалкой со всей дури. Я села в ванну и зарыдала, я сама не понимала что со мной такое. Вдруг мне показалось, что я услышала звук из унитаза, как будто всплыл пузырь воздуха. Мое тело парализовал дикий страх — это мышь всплыла. Я начала задыхаться и скулить, а потом перешла на крик. В ванную прямо в куртке вбежала Ева.

— Что случилось? — спросила она, отодвинув душевую штору.

— Мышь всплыла, — с трудом выговорила я, тыча пальцем в сторону унитаза.

Ева подошла к унитазу и заглянула в него.

— Нет никого. Смотри, я при тебе сливаю воду, никого нет. Ты мне веришь?

Я кивнула головой. Ева сняла куртку и выключила воду. Она подняла меня из ванны и начала вытирать полотенцем как маленькую.

— Посмотри на свою руку! Это ты себя мочалкой так умудрилась разодрать?

Я глянула на руку, я почти до крови разодрала себе левое плечо. Я не чувствовала боли.

— Мне казалось, что по мне бегают насекомые, — сказала я сквозь слезы.

— Мамулечка, любимая моя, ну что с тобой такое случилось? — жалобно спросила Ева.

— Я не знаю. Мне плохо. Я заболела. У меня внутри паутина.

Я опять бездумно приложила руку к груди. Ева молча смотрела на меня. Казалось, она поставила диагноз, но мне об этом не сказала. Она вытирала мои слезы и целовала меня.

— Я купила настойку, пойдем, я налью тебе чай. Там написано, что надо две столовые ложки добавить в горячий чай, выпить и сразу по одеяло.

Ева одела меня в махровый халат и надела на меня шерстяные носки. На столе в кухне стояла бутылка настойки. Ева направилась к чайнику, а я открыла бутылку и начала пить прямо из горла.

— Я так понимаю, что чай ты не будешь? — спросила Ева.

— Нет.

— Тебе стало лучше?

— Нет.

— В постель пойдем?

— Да.

— Ну хоть что-то.

Ева уложила меня в кровать и укрыла одеялом. Сама легла позади меня и обняла. Через минуту я заснула.

Я открыла глаза, сквозь незашторенное окно лился свет. Было теплое осеннее субботнее утро. Ева сопела рядом. Бедный мой ребенок спал со мной, потому что побоялся оставлять меня одну. Паутина в груди как будто исчезла, насекомые по мне не бегают. Все хорошо. Да, настойка и правда чудодейственная. Я тихо поднялась с постели, чтобы не разбудить Еву, и пошла в ванную. Заглянула в унитаз — мыши нет. Я умылась и пошла готовить завтрак. Когда он был почти готов из моей комнаты вышла сонная Ева. Она подошла ко мне и начала зацеловывать в щеки.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, как следует нацеловавшись.

— Все хорошо. Спасибо тебе, мой теплый, золотой ребенок, самый лучший на свете. Я так люблю тебя! Ты знаешь об этом?

— Знаю, — Ева улыбнулась, — но не больше чем я тебя.

Ева пошла в ванную, а потом мы вместе завтракали. Ева рассказывала мне про свое свидание. Этот мальчик ей очень нравился.

— Мам, смотри, Цикламен зацвел! Ну надо же!

Я очень люблю комнатные цветы, но те, которые не цветут, всякие пальмы и прочие тропические растения. Исключение составляет Цикламен, но он у меня никогда не рос, буквально через пару недель загибался. Цикламен любит прохладу, а я жару, вот мы с ним и не сошлись в климате. Когда мы заехали в эту квартиру, то увидели сиротливо стоящий на подоконнике в гостиной горшок с этим цветком. Несмотря ни на что он выжил, а сегодня даже зацвел.

Он красовался ярко-красными, как кровь большими цветами. Мы с Евой ловя момент, ведь такое чудо произошло, начали с ним фотографироваться. Тут скрипнула дверь, и в квартиру важно ввалился Кутузя.

— Замок! — одновременно, глядя друг на друга, произнесли мы с Евой.

— Слушай, мне кажется, эта жирная сволота научилась сама открывать дверь!

— Вполне может быть, — ответила Ева, — он у нас не дурачок, правда Кутузя? Мам, ты оставайся дома, а я схожу в магазин.

Ева накинула куртку, взяла Кутузю подмышку и направилась к двери. Я стояла посреди гостиной, прижав к груди горшок с Цикламеном, и разглядывая его кроваво-красные цветы.

— Мам, у тебя как будто сердце распустилось, — с улыбкой сказала Ева и вышла.

Я в ужасе чуть ли не отшвырнула от себя горшок с цветком, как будто он заразный. У меня распустилось сердце? Да быть такого не может. Нет у меня в груди сердца. Оно валяется где-то в пыли за подкладкой.

Очень медленно я запустила руку в свой ментальный карман. В нем я нащупала теплое, бьющееся сердце. Что оно тут делает? Оно же завалилось в дырочку и упало куда-то за подкладку. Как оно выбралось, как нашло путь назад? Я достаю его из кармана, смотрю на него. А оно красивое, думаю я, и шрамов уже почти не видно. Там, за подкладкой оно было как в реанимации, после того как по нему проехался бульдозер. Оно бьется. Ну надо же. А я думала, что оно все эти годы пролежало в коме. Видимо вышло из нее. Но как такое возможно? Как оно смогло само ожить? Вероятно кто-то его реанимировал, накачал адреналином, и оно снова завелось. Завелось как часы, из которых вынули всего одну крошечную шестеренку, а потом вставили ее на место. Я держала свое ментальное сердце в руке, и вдруг почувствовала притяжение, как будто в моей груди был магнит, а сердце было из железа. На какую-то секунду я поддалась этому притяжению, и моя грудь вдруг разверзлась. Сердце в моей руке тут же устремилось в ее центр. Видимо это паутина была намагничена. Щелк, и мое сердце встало на свое место, прилипло как сувенирный магнит к холодильнику. Паутина окутала сердце, а потом исчезла. Тут-тук, тук-тук, мерно забилось что-то внутри. Шестеренку вставили на место, и часы снова пошли. Я чувствовала, как кровь теплым потоком потекла по моим венам. Я и не знала, как все эти годы мне было холодно жить без циркулирующей внутри меня теплой крови. Интересное ощущение. А потом я услышала тот же звук, который услышала вчера из унитаза. Господи, мышь все же всплыла! Холод ужаса снова побежал у меня по спине. Нет там никакой мыши, Вера, ты можешь обманывать кого угодно, но себя-то зачем? Ты боишься того, что твое сердце нашлось и снова стало на место, того что Лёня нашел его, откопал из закромов подкладки. У меня сердце зашлось от этой мысли. Да, теперь оно может зайтись, наполняясь эмоциями. Оно внутри.

Стоп! Но я не хочу! Кто разрешал сердцу вставать на место и биться, и вообще выходить из комы? Кто ему разрешал? Я не разрешала! Давай-ка сердце, пойдем, я снова положу тебя в карман. Но грудь моя снова сомкнулась и сердца теперь не было видно. Я в панике начала раздирать себе ногтями грудную клетку. Не получается. Что мне делать? Я срочно должна спрятать сердце обратно! А то его еще кто-нибудь увидит и по неосторожности разобьет в мелкие дребезги. А я снова буду в одиночестве собирать осколки по полу, а потом сшивать все воедино. Этого я боюсь больше всего на свете. Мыши тут вообще ни при чем.

Скрип открывающейся двери вырвал меня из раздумий. Ева размахивала свежекупленным замком как знаменем побежденного ею противника.

— Теперь надо раздобыть где-нибудь отвертку, — сказала я, вертя в руках замок.

— Тут такое дело, — аккуратно начала Ева (и чего это она осторожничает?) — по пути из магазина я встретила Апрельского, он сказал, что поменяет нам замок, и сейчас пошел домой за инструментами.

— У него еще и руки не из жопы выросли, кто бы сомневался. Прямо принц на белом коне, — съязвила я.

— Я ему сказала, что ты сама все умеешь делать, а по электрике я умею, так что мы вполне себе обходимся без мужчин. Он сказал, что почему-то его это не удивляет. Мам, может это не совсем нормально, что мы сами можем все в доме починить?

— Конечно не нормально. Только я не собираюсь сидеть и до седых волос ждать когда появится мужик с руками из нужного места, а потом ждать когда он соблаговолит что-то сделать, и сделает это только потому что я ему всю плешь выела, а потом все равно за ним переделывать, потому что руки у него все же из жопы. Они все с конвейера сходят рукожопыми, это знаешь ли, новая модернизированная модель — рукожопый мужик. Далеко можно не ходить, вспомни деду, сколько крови моей попил, собака дикая.

Тут в дверь постучали и от прикосновения чужой руки она сама со скрипом распахнулась. За дверью стоял Лёня. Пусть посмотрит на меня, не накрашенную и в трениках, подумала я, может тогда солнце его само пропадет, без помощи крокодила. Между Лёниных ног в квартиру протиснулся Кутузя.

— Ева, я больше не могу, я его сейчас точно на шаурму сдам, — страдальческим голосом сказала я.

Кутузя же прямой наводкой двинулся ко мне и попытался забраться на диван, но под своей тяжестью скатился на пол.

— Что, скотина ты жирная, жопа перевешивает, да? Ладно, или сюда.

Я взяла Кутузю и подсадила его на диван. Он тут же улегся мне на колени и начал довольно мурчать.

— А я считал, что ты ненавидишь котов, — сказал Лёня, садясь рядом со мной на диван.

Он протянул руку к Кутузе, чтобы погладить его и случайно коснулся моей руки, лежащей на Кутузиной лапище.

— Ненавижу. Я все это ненавижу.

Я посмотрела на Лёню, он улыбался мне, его изумрудные глаза были такие ласковые, они окатывали меня своим теплом бабьего лета. Мне вдруг захотелось плакать.

Лёня сидел очень близко ко мне, и я почему-то положила голову ему на плечо. Он погладил меня по голове и поцеловал в лоб.

— Как самочувствие, — спросил он.

— Не знаю, я однозначно заболела, только от этой болезни нет лекарства. Только лоботомия.

Я поймала на себе удивленный взгляд Евы. И тут я очнулась. С какой это стати моя голова лежит у него на плече, и почему я говорю ему очень личные для меня вещи? И уж совсем непонятно чего это ради он целует меня, и не важно, что в лоб?! Мы с ним всего-то четвертый день знакомы. Прямо как с Игорем. Это мысль вдруг шокировала меня, и я отстранилась о Лёни, да так резко, что Кутузя спрыгнул с моих колен и рванул в коридор. Но Лёню мое поведение не испугало и не удивило, он просто улыбнулся мне, а потом встал и пошел менять замок.

11

Сплошная ложь

Лёня

Я родился в 1977 году, но точная дата моего рождения неизвестна. Меня подкинули в один из московских детских домов первого апреля, и это не было шуткой, за мной никто не вернулся. По оценке местного педиатра мне не было и пяти дней от роду. Позже, когда оформляли мои документы, датой моего рождения стала дата моего попадания в этот детдом. Да уж, попал так попал! Женщина которая меня родила не оставила даже записки с моим именем. На тот момент директор моего детдома была замужем уже в четвертый раз, звали ее нынешнего мужа Леонид, и меня назвали в его честь. Не важно, что спустя восемь месяцев они развелись, имя мне было уже дано. Фамилию мне дали в честь названия месяца, в котором я попал в детдом. Отчество мне дали в честь сторожа Сергея, который меня и нашел.

Все в моей жизни было ложью, с самого первого моего дня. Моя мать от меня отказалась, никто не знал точного числа, когда я появился на этот свет, мои фамилия имя и отчество были придуманы совершенно посторонними мне людьми. А были ли у меня родные? Однозначно нет. У сирот не бывает родных. Но если сироте удастся найти хотя бы одного друга, среди таких же покинутых жизнью маленьких человечков, как и он сам, то он узнает, что есть узы гораздо крепче родственных.

Я был искренне удивлен, когда узнал что наши воспитательницы нам не родные мамы. А кто же они тогда нам? Им просто платят деньги за то, что они нас растят и воспитывают? Так почему же тогда мы всех их называем мамами? Очередная ложь. Я узнал, что же такое на самом деле мама почти в сорок лет, когда встретил Веру. Как бы мне хотелось, что бы у меня была такая мама как она.

Нас учили читать и писать, считать, говорили, что это основы всего, и что без этого мы «невежественные деревенщины» и без этого ничего хорошего нам в жизни не видать, а счастья тем более. Однако в нашем интернате жил старый дядька, он заправлял котельной, так как у интерната она была своя. Он никогда не уезжал, у него не было выходных и родственников, он занимался в жизни только одним делом — обслуживал в одиночку котельную. Родился он в 1915 году, спустя два года началась революция. Он никогда не ходил в школу, не умел писать и читать, а посему был невежественной деревенщиной. Этим важнейшим основам жизни он научился только в сорок семь лет, в этом интернате. Однажды я его спросил, видал ли он в жизни что-то хорошее или даже счастье? На что он ответил, что самые его счастливые годы прошли в этом интернате, и что до этого он наверно даже и не знал что же такое настоящее счастье.

— А что такое это самое настоящее счастье? — спросил я.

— Это, — ответил он, — когда нет войны и голода, когда твою любимую женщину не разрывает на куски на твоих глазах немецкая мина, когда от холода не умирают дети. Счастье здесь, в интернате, где кормят четыре раза в день, на праздники дарят подарки и конфеты, где у тебя есть кровать и даже свое одеяло и свои собственные ботинки. Счастье — это мирное небо над головой, а его не дадут ни письмо, ни чтение.

Снова ложь.

Везде ложь, одна сплошная ложь. Но больше всего меня поразило то, что врали не только нам. Нас учили врать самим себе, и жить в этом вранье как в истине. Жизненно необходимо любить ближнего и уважать старших. Только как любить того ближнего, который забивает тебя камнями во дворе интерната ради собственного самоутверждения? Как уважать того старшего, который «заминает» твое дело, потому что ему за это заплатили, а ты остаешься лежать в больнице с переломанными ребрами и разорванной селезенкой? Лежишь и думаешь о том, какими же люди должны быть скотами, чтобы обворовать пятнадцатилетнего детдомовского пацана, который вез в тачке новогодние подарки для малышей в другой корпус. Разве вы, воры, знаете, что такое для детдомовского сиротки получить новогодний подарок? Разве вы знаете о том, что этих подарков дети ждут целый долгий год, а потом до лета растягивают конфеты из этого подарка? Разве вы знаете, что как минимум половина этих конфет идет на уплату от побоев старшим? Кто вы, воры? Разве вы бедные? Нет, вы, кто избили меня до полусмерти, живете дома с мамой и папой, а воруете потому что это стало вдруг можно из-за того что Советский Союз вдруг исчез с лица земли. Любить ближнего и уважать старших? Нет. Жизненно необходимо любить и уважать себя, ведь только тогда тебя будут любить и уважать другие.

Всю жизнь нас учили совершенно не тем вещам. Все чему нас учили, это строго соблюдать миллиарды правил, благодаря которым можно было без палки держать нас в стаде. Чем тупее овца, тем проще пастуху. Я ненавидел все в СССР. Он не давал мне быть самим собой. Наперекор всем бедам я считал, что самое важное, это оставаться человеком. А меня учили тому, что я должен бороться за жизнь. Но ведь если верить старому котельщику — счастье в мирном небе над головой, а в мире нет борьбы. Я не хотел бороться за жизнь, я хотел Жить. А жизнь ведь так прекрасна и многогранна, только дай ей шанс, и она раскроет тебе свои объятия.

Вообще, мне в жизни крупно повезло, у меня есть брат. Его зовут Вадик. С ним мы вместе выросли, спали на соседних кроватях. Его мать бросила его в роддоме. Почему бросила непонятно, обычно бросали больных детей, инвалидов или с явными дефектами, таких у нас был полон интернат. Нам же с Вадиком посчастило родиться совершенно здоровыми и без каких-либо отклонений. Друг за друга мы были горой и готовы были драться с ребятами старше нас, только бы поддержать друг друга. Мы делились всем, сладостями и одеждой, а так же всеми мыслями и переживаниями. Я знаю родных людей, которые и на километр не приблизятся к тому, кем являемся друг другу мы с Вадиком. Мы друг друга понимаем и чувствуем, для этого нам не обязательно было появиться на свет из одной утробы.

Помню, маленькими мы представляли, как выглядят наши мамы, как они готовят для нас обед и водят на городской пляж. Но любимой нашей фантазией была совместная поездка, нас и наших мам, на море. Как-то мы подслушали разговор нянечек, одна рассказывала другой как она недавно первый раз в жизни ездила на море, в Ялту. К услышанному рассказу мы добавили столько всякой всячины, что настоящий нянечкин рассказ потерял свою нить. Мы представляли, как долго-долго едем на поезде, ведь никто из нас не видел настоящего поезда, только на картинках. Потом, когда мы стали старше, мы смывались из детдома и зайцем катались на электричках, и это были увлекательнейшие путешествия. Потом мы представляли, как мы купаемся в теплом море, ныряем и «меряем дно». А по вечерам объедаемся огромными персиками и гранатами.

Мы оба хорошо учились и за это нас любили учителя. Мы не участвовали в местных разборках и дележке территории. Помогали красить окна и таскать книги, чинить стулья и вешать на стены кашпо для цветов. Мы были сами по себе. Мы были мечтателями. Мы оба не были согласны с тем, что нас хотели загнать в стадо, и это был наш маленький секрет. Мы оба были (и остаемся) Чайками. Однажды, разбирая макулатуру, Вадик достал красивый красочный журнал. Это был журнал «Иностранная литература» за 1974 год. Нам было по десять лет, и был 1987 год. В Советском Союзе все иностранное воспринималось нами с восхищением, мы с замиранием сердца мечтали хоть одним глазком заглянуть за железный занавес. Помню, тот журнал мы прочли от корки до корки, а повесть о чайке Джонатане Ливингстон вырезали и хранили пол матрасом. Удивительно, но два десятилетних детдомовских мальчика увидели себя в этом рассказе. Мы тогда еще ничего не понимали в политике, но где-то на подсознании знали, что мы родились не в той стране. Мы обещали себе, что в лепешку разобьемся, но из Союза смоемся. Это была наша основная цель.

Когда нам было по девять лет, Вадику вдруг приспичило научиться играть на гитаре. Из очередного подслушанного разговора воспитательниц мы узнали для себя, что девочки любят, когда мальчики играют на гитаре, млеют от этого и падают прямиком к ним в объятия. Вадик очень хотел, чтобы девочки падали в объятия именно к нему. Когда он это представлял, то широко раскидывал руки и вытягивал губы в трубочку, в общем уже был готов ловить своих прекрасных нимф. Так как с Вадиком мы все делали вместе, в музыкальный кружок мы записались тоже вместе. Когда мы впервые пришли туда нас спросили, на чем мы хотим научиться играть, Вадик с порога сказал, что на гитаре, а я не мог определиться с выбором. Когда я уже было подумал, что наверное и не хочу я учиться играть, я услышал звуки фортепиано, и они лились прямо в мое сердце. В тот момент на нем играла одна старшеклассница, и я влюбился в нее тут же. Логично, что выбор мой тогда пал на фортепиано. У меня довольно долго не получалось играть красиво, но я отчаянно старался. У Вадика же открылся настоящий музыкальный талант. За два года он научился играть практически на всех музыкальных инструментах, которые были в распоряжении кружка. Его преподаватель продвинул его учиться в музыкальную школу. В одиннадцать лет он выступил в филармонии. В один день он стал гордостью нашего интерната.

На том концерте в филармонии была одна бездетная пара, полковник, дядя Толя с женой. Жена его, тетя Влада, была высоким ценителем хорошей музыки и выдающихся талантов, коим и был Вадик. Спустя полгода они усыновили его. Вообще, усыновление было великой редкостью, к тому же если такое и случалось, то брали маленьких детей. При моей памяти таких больших детей никогда не усыновляли. День, когда его забирали был и праздником и трагедией одновременно. Я был счастлив, что у Вадика появится настоящая семья, но при этом я лишался друга и брата. Вместе с Вадиком они усыновили и забрали с собой и половину моего сердца. Вадик обожал своих новых родителей. Мы часто встречались, на этом наша дружба не кончалась. Но день, когда мы все же расстались наступил. В 1989 году, спустя год после усыновления, дядю Толика отправили служить в Берлин. А потом настал страшный день, в который СССР развалился. Мы заснули в одной стране, а проснулись в другой. В связи со сменой строя и власти в нашей стране дядю Толика отзывали назад в Россию. Но к тому моменту он как раз выходил на пенсию, и они решили остаться в Германии. Мы с Вадиком воспринимали это как хорошую новость, теперь он навсегда вырвался из Союза, один из нас исполнил нашу общую мечту. Мы решили, что как только мне исполнится восемнадцать, я переберусь к ним в Германию. Дядя Толя эту идею поддерживал. Теперь железный занавес пал, все границы были открыты и можно было ехать куда душа пожелает.

Пять долгих лет мы с Вадиком закидывали друг друга письмами. Мы рассказывали друг другу обо всем, как и раньше. Теперь главной темой писем были девочки, эти прекрасные создания. В новой России они носили короткие юбки и красились в блондинок. В женском внимании у меня никогда не было недостатка. Я адекватно себя оценивал и видел, что красотой меня природа не обделила. Каким-то чудом меня это не испортило и я не особо этим пользовался. Советский Союз все же вбил в меня и что-то полезное, а именно уважение к женщине. Женщины — это прекрасные создания, слабый пол, а потому их нужно оберегать, холить и лелеять.

Однажды, хорошо приложившись к бутылке, одна из воспитательниц сказала мне одну важную вещь, которая так и засела у меня в голове. Сильных женщин не бывает. В природе нет такого понятия как сильная женщина. Сильными женщины сделали себя сами, потому как рядом оказались слабые мужчины.

— Запомни, Лёня, — говорила она, наливая мне в стакан портвейна (мне было пятнадцать, и видимо она решила, что уже можно) — запомни это хорошо! Только рядом с настоящим Мужчиной женщина становится Женщиной. Если ты вдруг заметишь, что рядом с тобой сильная женщина — ищи причину в себе. Сильных женщин не бывает!

Я делился этими заключениями с Вадиком, а он удивлялся, говорил, что в Германии все женщины сильные. Там процветает феминизм, и далеко не к каждой можно на ссаной козе подъехать, даже гитара не помогает. Я удивлялся, неужели там нет нормальных девушек, которые верят в любовь и ждут принцев на белом коне? Вадик писал, что есть. Их ровно поровну, феминисток и домохозяек. Ну что ж, подумал я, тогда моя целевая аудитория однозначно вторые.

Когда в школе мы начали изучать физику я сразу понял, что это мое. Я все ловил на лету, и все у меня получалось. Я решил, что это направление и выберу для дальнейшей учебы. Я уже знал, что жить уеду в Германию, так же знал, что система образования там другая и мне ни в коем случае нельзя учиться плохо, так как поступить на бесплатное в другой стране, кроме России мне может и не удастся. В сиротстве тоже есть свои плюсы, например бесплатное образование. Я кинул все свои силы на учебу и выпустился круглым отличником с золотой медалью. Золота в ней не было, очередной обман. Но осталось немного, всего год и я уеду отсюда. Мне нужно было для вида отучиться год, и я пошел на иняз. Несмотря на то, что немецкий язык я знал хорошо, выбрал я именно его, и не прогадал, этот дополнительный год изучения немецкого языка мне сильно помог. И вот настал долгожданный момент, 1 апреля 1995 года. Дядя Толя начал собирать документы, он невероятно помог мне, думаю, без его помощи мне не удалось бы тогда переехать в Германию. У него было много знакомых, как в Германии, так и в России. Он помог мне поступить в Лейпцигский университет, в котором я после окончания учебы по сей день и работаю.

12

Принцессы и химеры

Германия одурманила меня так сильно не хватавшей мне свободой. С одной стороны здесь куча правил приличия, поведения, традиций и прочего. Все это здесь обязательно нужно соблюдать, но на этом все. Фальшь в Германии обязательна, но в душе я могу быть кем угодно и думать как хочу и что хочу. Здесь я мог быть собой, от меня не требовалось быть пчелкой в улье, бездумно и безропотно выполняющей обязательные и незамысловатые функции. Здесь мне не нужно было быть ячейкой общества СССР. В этом кардинальная разница между Германией и СССР. В этом тонкая и малоуловимая, но свобода. И это все что мне было нужно. Это был настоящий рай.

Каждые выходные я приезжал в Берлин к Вадику. Наши с ним взгляды на женщин расходились. Вадик говорил, что уважает выбор женщины быть свободной и независимой, и никогда он не посадит женщину дома варить борщи и рожать детей. Тетя Влада, его приемная мать, была именно такая. Несмотря на предлагаемую ей в Германии свободу она ее не принимала. Не важно в какой стране ты живешь, если советская идеология въелась в корень твоего мозга, впиталась в тебя с молоком матери.

Тетя Влада ругала феминисток, а те ругали ее. Удивительно, но несмотря на прогрессивность нашего времени в Западной Германии до 1978 года женщине для того что бы устроиться на работу по закону требовалось письменное разрешение мужа! Феминистки боролись за свои права, и в этом, безусловно, есть здравый смысл, женщины не собственность мужчин. Но, по моему мнению, они слегка перестарались. Люди вообще способны только на крайности.

Женщина, моя женщина представлялась мне принцессой в башне. Она должна быть нежной и женственной, доброй и искренней, трогательной. Глядя на нее, я должен был чувствовать себя героем. Глядя на нее, я должен был чувствовать, что могу свернуть горы. Для нее свернуть. Всем своим видом и внутренним расположением она должна была показывать, что хочет получить весь мир, а я должен был для нее этот мир добыть.

— Я сейчас скажу одну вещь, — говорил мне Вадик, — только ты не обижайся, хотя можешь и обидеться, я все равно это скажу. Ты просто хочешь быть нужным. Это оттого, что ты не нужен сам себе. Ведь ты же не хуже меня знаешь, что пока ты не начнешь сам к себе испытывать какое-либо чувство, другие тоже не начнут испытывать его к тебе. Ты бы сначала научился быть нужным самому себе, по-настоящему полюбил бы себя, тогда и женщина тебе будет нужна совершенно другая.

— Знаешь, мне кажется, что тогда мне вообще никакая женщина станет не нужна.

Я отмахнулся от Вадькиных слов и поскакал на поиски своей принцессы. Выбор был невелик, к моему большому сожалению в Германии мало красивых женщин, да и вообще красивых людей мало. А моя принцесса непременно должна быть красивая, да чего уж там, она должна быть идеальная. Чем красивее мне встречалась женщина, тем агрессивнее она была. Феминистки боролись за многое, но в первых рядах было то, что бы женщин перестали воспринимать как сексуальный объект. Уж простите, но отношения без секса обречены на порвал. К тому же секса хотят далеко не только мужчины. Секс нужен всем. И свободные женщины Германии им занимались. Раз их цель уровняться с мужчиной, то им должно быть дано точно такое же святое право на секс без обязательств. Хорошо, я не против, вполне возможно, что в процессе таких отношений ты меня полюбишь и в итоге сдашься и отдашь мне свое сердце. Но на этих женщин нельзя было даже смотреть. Любой неправильный взгляд, необдуманно ляпнутый комплимент, даже элементарная помощь воспринималась такими женщинами в штыки, и я навсегда терял шанс даже на элементарный, ни к чему не обязывающий одноразовый секс, уже не говоря о том, чтобы заполучить ее сердце. Вадик отточил мастерство общения с такими женщинами до черного пояса, и переспал уже с таким количеством женщин, что не помнил всех их имен. Меня же они пугали. Нет, им не нужен предложенный мною мир к ногам. Да и не сидят они в башнях и не выглядывают из окошка своего принца. Они летают на своих драконах и едят мужские сердца на завтрак. Феминистки это однозначно не мое, решил я. Ведь сразу же понял, что твоя целевая аудитория домохозяйки, чего тебя вообще потянуло на покорение непокоряемых сердец? Вероятно потому, что это победа была бы совершенно иного толка.

Я понимал, что живу прошлым. У меня есть одна, но самая важная проблема, из которой вытекают все остальные. Моя мать меня бросила. Я был ей не нужен. Потому я и не нужен сам себе. Ведь что может быть больше материнской любви? Ничего. Значит я был настолько ей противен, что проносив меня девять месяцев в своем животе она не могла дождаться момента, когда же наконец избавится от меня. Почему она не сделала аборт? Ведь убить существо, которое еще не видно и не ощущаешь гораздо проще, чем бросить целого, готового человечка. Я не понимал этого. Не мог найти этому объяснений. И тогда я придумывал истории, мы вместе с Вадиком придумывали, что наши мамы были очень бедными, у них просто не было денег, чтобы нас содержать. А в детдоме (котельщик прав) кормят четыре раза в день. Однажды, в думах о том, почему же мама меня бросила, я дошел даже до мысли об ее изнасиловании. Ведь все лучше того, что тебя просто выбросили как мусор, которому в твоем доме нет места. Всю жизнь я старался быть хорошим, ведь за это любят, по крайней мере, так нас учили. Когда мне было двадцать пять лет я понял, что и это обман. Я видел тех, кто любви совершенно не заслуживал, однако их любили. Я очень хотел эту любовь заслужить, я должен спасти свою принцессу, и тогда ее любовь будет наградой. Наверное, в этой принцессе я видел свою маму, ведь ее в свое время никто не спас, и ей пришлось отказаться от своего ребенка.

Я отчаянно искал любовь. Переключившись с феминисток на домохозяек мне везло больше. Меня любили. Но все они хотели выйти замуж и сесть дома. А моя принцесса должна была хотеть работать, расти и развиваться, самореализовываться, но при этом оставаться женщиной, слабой и трогательной.

Однажды, ветреным осенним днем я встретил Марту. Она была красива, умна и любознательна, сидела в башне и ждала меня. Марта была художницей, а все они немного чокнутые, это именно то, что надо, она не будет гнобить меня правилами. Марта реализовывала себя работая на дому и в берлинской галерее и хотела иметь семью и детей. Она была романтична и мечтательна. Она выросла в глубинке и рано потеряла родителей. У нее было трудное и бедное детство, и теперь всеми силами она стремилась к достатку. А что, не такое уж и плохое стремление. Я тоже к нему стремился, уж не мне ли, детдомовскому мальчику, ее не понять?

Уже давно я продал данную мне государством квартиру в Москве и купил квартиру в Лейпциге, в которой живу до сих пор. Мне было двадцать восемь лет, я преподавал в университете физику, и в принципе зарабатывал нормальные деньги. Спустя два месяца после знакомства с Мартой она переехала ко мне, и спустя еще полгода мы поженились. У нас была красивая пышная свадьба. Я был бесконечно счастлив. Марта была нежной и ласковой как кошка, любила меня и гордилась мною. Наше счастье омрачала лишь вечная погоня Марты за богатой и красивой жизнью. Мы оба работали и хорошо зарабатывали, но Марте было мало, в деньгах она обретала уверенность в завтрашнем дне. Их даже не нужно было тратить, главное чтобы они были. Мы часто посещали светские вечеринки и совсем не светские берлинские клубы. Там Марта с удовольствием тратила деньги направо и налево, а на следующий день жалела об этом. Нищее детство оставило на ней свой глубокий отпечаток. Она была моей принцессой, которую нужно было спасти из башни нищеты. Я заслужил ее любовь. Казалось бы, чего еще можно хотеть? Я уже встретил свою принцессу, свою яркую и всепоглощающую любовь. Живи и наслаждайся. Но однажды Марта сказала, что денег нам все же не хватает, и мне надо бы найти себе какую-нибудь подработку. Не вопрос, раз моя принцесса этого хочет, то я это сделаю. В университете я зарекомендовал себя как парень с руками из плеч, я умел починить практически все. Я напечатал объявление о том, что оказываю услуги по всякой мужской работе и у меня вдруг появилась куча клиентов. Точнее это были в основном клиентки. Ведь жесткий феминизм лишил женщин мужчин. Я стал зарабатывать вдвое больше, но и вдвое меньше бывать дома, а когда бывал, то мне уже ничего не хотелось, просто лечь и поспать или почитать книгу в тишине. Марта начала жаловаться. Я сказал ей, чтобы она выбирала — или деньги или муж дома, разорваться я не могу. После некоторых раздумий она выбрала деньги.

Я отпускал Марту в клубы с подругами, ведь она не должна сидеть и охранять меня дома только потому, что я устал и хочу остаться в тишине. Каждый получал свое. Спустя два года после свадьбы я сказал, что пора бы нам и детей завести. Марта сделала серьезное лицо, и сказала что дети это очень накладно, она считала. К тому же ей придется бросить работу в галерее, а этого ей совсем не хочется. Тогда мы сильно поссорились. Я делал для нее все, что она хотела, я ни в чем ей не отказывал, и она превратилась в эгоистку, она забыла о том, что в браке двое, а не она одна. Мы сошлись на том, что она подумает на счет детей. Мы помирились так же бурно, как и поссорились. Казалось все забылось и снова воцарился мир. Я терпеливо ждал пока Марта созреет.

Однажды, спустя месяц после ссоры, я позвонил Марте из университета и сказал, что дома буду поздно, так как вечером поеду к одной моей постоянной клиентке живущей в пригороде Берлина, у нее что-то случилось с газовым котлом. У меня закончились занятия, и я уже собирался уезжать в Берлин, как мне позвонила эта клиентка и сказала, что котел ей уже починил случайно заглянувший в гости друг. Ну что ж, пораньше приеду домой, подумал я.

Была пятница и я решил купить бутылку любимого вина Марты. Я зашел в магазин, купил вино и конфеты. На углу магазина девочка продавала цветы, я купил букет тигровых лилий, Марта их обожала. У меня было романтичное настроение. Я жалел о той ссоре. Моя принцесса, я иду к тебе, обниму и скажу, как сильно люблю тебя, и что больше никогда не хочу ссориться. Мы все переживем и решим вместе.

Я тихо вошел в квартиру и не сразу понял, что что-то не так. Я поднял валяющийся на полу халат Марты и подошел к двери в спальню. Дверь была закрыта. Из-за двери доносились стоны и мужской голос. Я растерялся. Может мне показалось? А может она смотрит телевизор? Или же может быть, зная, что я приеду поздно, она дала ключи от квартиры какой-нибудь своей подруге, которой негде уединиться с любовником? Нет, это ее голос, и ее стоны, я знаю какие звуки издает моя жена, когда кончает. Я стоял с цветами перед дверью в собственную спальню и не знал, что мне делать. И тут, неожиданно для самого себя я постучал в дверь. Стоны резко стихли. Я открыл дверь. Моя голая жена сидела верхом на здоровенном мужике с испанской бородкой. Увидев меня они резко подскочили. Мужик повернул голову в сторону тумбочки, на которой стояла наша свадебная фотография в золотой рамке, потом посмотрел на меня и резко начал надевать штаны. У него никак не получалось запихнуть свой член в узкие джинсы из-за сильной эрекции, а я стоял и растерянно наблюдал за этим, в какой-то момент мне даже захотелось ему помочь. Когда я увидел всю эту картину своими глазами и пришел в себя, первой моей мыслью было убить его, потом ее, а потом и себя. Я пошел на кухню и вытащил из ящика стола самый большой кухонный нож. Сжал его в руке и вышел из квартиры в общий коридор. Она не заслуживает того что бы я марал себя убийством. Я стоял возле окна в конце коридора и всеми силами пытался не сорваться. Спокойно, говорил я себе, не смей принимать решений пока ты в гневе, остынь, выдохни. Перед моими глазами стояла картина как Марта скачет на своем любовнике. Я пытался ее отогнать, но у меня не получалось. Я услышал, как он выскочил из моей квартиры и побежал к лестнице. Тишина. Марта осталась внутри. Если я сейчас войду туда, то точно убью ее. Я так сильно сжимал нож в руке, что она побелела. Я оставил нож на подоконнике и вышел из дома. Сел на ближайший поезд до Берлина и через полтора часа был у Вадика.

Когда следующим вечером я вернулся домой Марты там не было, как и ее вещей. Я больше никогда ее не видел. Документы о разводе я получил по почте. Я сгреб постельное белье и все что она в спешке забыла, все, чем она когда-либо пользовалась и к чему прикасалась в три больших мусорных мешка и вынес на помойку. Вернулся домой, снял с кровати матрас и вынес его туда же. Полил всю эту кучу бензином и поджог. От огня со звуком треснуло стекло в рамке с нашим свадебным фото. С таким же звуком треснуло и мое сердце. Развалилось на тысячи мелких кусочков.

Я вернулся домой и лег на диван в гостиной. Я не мог заснуть, как и прошлой ночью. Почему это со мной произошло? Что опять я сделал не так? Марта ушла по-английски. Молча. Как и моя мама. Я опять так и не узнал причин, по которым меня так безжалостно вышвырнули за борт. Как она могла так со мной поступить? Она меня предала. Раздавила. За что? Ведь я все для нее делал. Я даже допустил мысль о том, что у нас никогда не будет детей, а ведь мне так хотелось иметь большую счастливую семью. Я не видел причин, по которым можно так обойтись с любимым человеком. А может она меня и не любила? Нет, любила, я это чувствовал. Тогда в чем моя ошибка? В том, что верил женщинам, верил в любовь? Вадик говорил мне, что она просто зажралась и сама не поняла что наделала. Надо быть полной дурой, что бы упустить такого как я. Никто больше не будет целовать ей ноги и выполнять все капризы, не будет поддерживать ее талант и стремление к саморазвитию, не будет понимать ее безудержное стремление к богатству. И вообще, продолжал Вадик, она художница, а эти люди не от мира сего. Может быть, она просто гналась за чувствами, ведь всякая любовь со временем проходит, а таким людям как она нужно непрерывно, двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю вертеться в водовороте эмоций.

Казалось, разумом я мог понять любые причины, но я не был с ними согласен. Что бы в жизни ни произошло, моя принцесса априори не может быть изменщицей! Получается, что Марта и не была принцессой. Опять обман. Может быть, Советский Союз все же научил меня врать себе и жить во вранье как в истине? Ведь сейчас произошло именно это. Я выдумал себе принцессу, я сам ее создал, я ее искал и нашел, по крайней мере, мере, мне так казалось. И тут я с ужасом осознал, что принцесс в принципе не существует. Моя принцесса — это химера! Таких женщин просто еще не изобрели.

13

Спаси себя сам

Проведя уже вторую бессонную ночь, рано утром я отправился в магазин. Купил новый матрас, полотенца, постельное белье, кастрюли и прочую кухонную утварь, в общем, все то, что вчера сжег. Я потратил три зарплаты, ведь денег у меня было немало. Несмотря на свою алчность (корень которой я понимал как никто) Марта не взяла у меня ни копейки. Вероятно какая-то совесть у нее была.

Я застыл, повис в пространстве. Я погряз в своем непонимании этого мира. Но я осознавал, что внешний мир, который я не понимаю, это ни что иное как отражение моего внутреннего мира. Научись по-настоящему любить себя. Вадик был прав, и почему я его тогда не послушал? Я его и сейчас слушать не хочу. Потому что любить себя не хочу. Полюбить себя, отчасти означает простить себя. Простить себя за неизвестные мне поступки, по которым моя мама меня бросила. Ведь причина во мне, что-то во мне не так! Я должен найти эти причины, простить себя за это, и только тогда начинать пробовать любить себя. Как только я начинал об этом думать, первое, что приходило мне в голову, это то, что ни в чем я не был виноват, я бы просто физически не успел это сделать. Но тогда выходило, что моя мать просто бессердечная сука, а я всю жизнь внутри себя выгораживал ее. Это помогало мне выжить. Я сам взрастил свою надежду, а надежда порождает веру, и из тандема этих дам возникает любовь.

Любви я еще не достиг, а стремление к ней разрушало все мои сложившиеся устои. Мне было больно от этих разрушений, но я понимал, пока стены на месте мне не выбраться за их пределы. Пусть рушатся. Внутри меня пала главная стена, та к которой я привязывал своего коня, с ним мы объезжали тридесятые государства в поисках принцесс. Никого не нужно спасать. Кроме себя. Для начала я должен спасти себя самого. Я окунулся в себя. Я узнал о себе много нового. Я окунулся в философию, начал пачками читать литературу по теме. Во всех книгах говорилось одно и то же только разными словами. Я понял, что истин не так уж много. Так прошло почти два года.

А потом я однажды ощутил внутри себя изменения, как будто внутри меня что-то родилось. Настроение у меня было превосходнейшее, все у меня получалось, краски вокруг меня стали вдруг ярче и из меня что-то лилось. Я думал, что это пройдет, ведь бывают просто удачные дни без причин. Но и на следующий день все повторилось, и повторялось еще неделю. И тогда до меня дошло. Я влюблен. Но в кого? Ни одна женщина в поле моего зрения меня не трогала. Два года Вадик везде таскал меня за собой и знакомил с кучей женщин, и у меня была куча одноразового секса. Больше двух раз я ни с кем не встречался, потому что боялся снова влюбиться. Я храбро оберегал свое сердце от безжалостных женских рук. Так в кого же я влюблен? Ответ меня удивил, я влюблен в себя. Поразительно. Я считал, что любовь к себе ощущается как-то иначе, я и не предполагал, что все происходит так же как с женщиной. Все начинается с влюбленности. Я был интересен себе до такой степени, что был увлечен каждым своим действием, каждой своей мыслью. Мне было интересно все, о чем я думал, мне хотелось знать о себе все без исключения. Меня поражали мои эмоции. Это были (и остаются) самые открытые и честные отношения в моей жизни, ведь себе врать незачем, себе можно сказать совершенно все, самое сокровенное и самое отвратительное. Сам себя осуждать я не буду, потому что я принял в себе все свои плюсы и минусы. Я захлебывался этой любовью. Там не было и нет ни капли самолюбования, эта любовь гораздо взрослее. Так я прожил еще три года.

Мои ярчайшие чувства к себе поугасли, и из влюбленности выросла глубокая и уверенная любовь. Эта любовь породила близость с самим собой. Когда-то я сказал Вадику, что боюсь, если я полюблю себя, то мне окажется не нужна никакая женщина. Я как в воду глядел. Я вдруг осознал, что всю жизнь искал любовь не в том месте. Я искал ее где угодно, кроме своего собственного сердца. Любовь излечивает, и мое вдребезги разбитое сердце срасталось. Однажды я пришел к тому, что готов завести нормальные отношения. Я оглянулся по сторонам, и что я увидел? Как много вокруг несчастных женщин! Вообще людей несчастных. И они сами себя такими делают. Я уже не искал принцессу, я искал просто счастливую женщину. Мне уже было не важно красивая ли она, самореализовывается ли, хочет ли семью. Она просто должна была быть счастливой.

За эти годы после Марты я понял важную вещь, счастье это не количество и даже не качество того что ты имеешь, счастье — это состояние. Счастливый человек излучает особую энергию, и я за километр видел человека в состоянии счастья. В него легко войти, но очень трудно себя в нем удержать. Войдя однажды в состояние счастья, ты навсегда избавляешься от несчастья. Если брать за счастье «хорошо», за несчастье «плохо», а за нейтральное состояние «нормально», то в «плохо» ты больше никогда не окажешься. Может быть только или «хорошо» если ты в состоянии счастья, или «нормально» если вдруг выпал из него. «Плохо» больше не существует, «плохо» умирает навсегда. Несчастные женщины были для меня этими умершими «плохо». Осознав, что человек сам делает выбор быть ему счастливым или несчастным, несчастные люди стали мне почти противны. Как можно тратить свою жизнь на несчастье? Этот вопрос поражал меня, и ответа я на него не находил.

Счастливых женщин я тоже не находил, и был согласен уже хотя бы на оптимистку, на меньшее я был не согласен. Но и таких мне не встречалось. Если сравнить это с прежними поисками, то они отличались кардинально. Это и поисками сложно было назвать. Я не искал, я просто смотрел по сторонам. Я не страдал от того, что подходящей женщины не находилось, потому что я перестал искать любовь, я нашел ее. Теперь мне хотелось любовью делиться. Но кому попало я свою любовь тоже отдавать не хотел. Ее, мою любовь, не должны брать как данность, ее должны принимать как дорогой подарок.

Спустя год оглядки по сторонам я понял, что принимать мою любовь так, как я был бы согласен, сможет только женщина, которая тоже научилась любить себя. А их нигде не было. Я удивлялся тому, как мало любящих себя людей. Почему нас этому не учили в школе? Ведь если бы любовь к себе развивали как обязательный предмет, то семейных пар было бы в разы больше, а разводов в разы меньше. Полюбив себя, я раз и навсегда избавился от одиночества, сейчас мне просто хотелось иметь спутницу, которая продолжит путь по жизни рядом со мной, не будет жить моей жизнью, а будет именно спутницей. Я тоже был бы для нее спутником.

Я встретил такую женщину, когда уже и не искал никого, когда уже даже перестал смотреть по сторонам, боясь создавать очередных химер. Ее я узнал из тысяч, это была женщина, из которой льется особая энергия, это была женщина в состоянии счастья. Это была женщина, которая познала любовь к себе. Женщина, которая, как и я была Чайкой. Это была Вера.

14

Секрет

Ева

После этой истории с мышью в унитазе, Апрельским и, вероятно найденным сердцем, мама слегла с головой. О ее находке в виде сердца мы еще не разговаривали, так как я боялась сделать еще хуже. Иногда у мамы случались мигрени, и она лежала в тишине и темноте несколько дней, иногда это могли быть недели, никакие лекарства не помогали. Мигрени у нее случались по двум причинам, после долгой работы с трудными текстами, и после каких-то тяжелых потрясений. Сейчас работы не было.

Однажды она лежала с дикой мигренью, и спустя почти две недели после ее начала я увидела, что она до крови искусала себе руку от боли. Какие-то раны уже поджили, какие-то были свежие. Я светила ей на руку телефоном, так как в ее комнате была непроглядная темнота из-за плотно занавешенных штор. Невзирая на ее протесты, я вызвала скорую.

— Мне все равно ничего не поможет, что бы они там мне не вкололи. Только свет придется из-за них включать. Мне будет только хуже.

Приехала скорая, врач сказал, что у них сильнее Баралгина ничего нет, и мама выставила их за дверь. На следующий день пришла участковый терапевт, и выписала маме антидепрессанты. Невзирая на очередные протесты, я пошла в аптеку и купила все, что выписала врач. Пришла домой и затолкала в маму таблетки. Случилось чудо, и через три часа она вышла из комнаты. Пришла в кухню и заварила чай, а потом пошла в кабинет и включила компьютер.

— Я так понимаю, что таблетки помогли? — спросила я, просунув голову в дверь кабинета.

— Не совсем. Голова еще болит, но я уже могу дышать, слышать звуки и смотреть на свет.

— Ты выглядишь очень хорошо, я бы даже сказала счастливой!

— Так и есть, я счастлива, и это не нормально. Эти таблетки что-то со мной сделали.

У мамы перед глазами лежал рецепт, и она читала в интернете о действии этих препаратов. Я сидела и молча наблюдала за ней. Что такое антидепрессанты я не знала, но судя по названию группы этих препаратов догадаться не трудно. Выражение маминого лица менялось. Потом она дочитала и уставилась на меня.

— Я больше не буду это пить, — твердо сказала она, — лучше сдохну от головной боли, но это пить больше не стану!

— Что ты там такого страшного вычитала?

— Если говорить по-русски, то все эти таблетки призваны сохранять от распада гормоны радости, серотонин, дофамин и чего-то там еще. От их распада, или малой выработки их организмом человеку становится грустно. — Мама замолчала и задумалась. — А если говорить философским языком, то закинувшись этими замечательными таблеточками, я без каких-либо усилий вошла в состояние счастья. Ты понимаешь, что это значит? Это же настоящая наркота для ленивых! Можно не работать над собой и войти в это состояние! Люди что, совсем с ума сошли? Я что-то совсем перестала понимать мир. Человек может все. Я могу управлять своим организмом и заставить его вырабатывать то, что захочу без каких-либо препаратов. Зачем ученые выдумали эти таблетки? Зачем они лишают людей возможности понять это? Осознать силу ментала над телом. Почему все так стремятся к обману и самообману?! Я просто не понимаю.

С того момент как мама начиталась о действии этих таблеток она начала практиковать, как она это называла, управление энергией. У нее получалось, голова у нее больше не болела. До этого момента.

Я зашла в комнату к маме с чашкой горячего черного чая.

— Мамуль, я принесла тебе чифиря, — почти шепотом сказала я.

Шторы были плотно задернуты, и от этого в комнате было темно. Чай мама любит очень крепкий, и я называю его чифирем. Мама утверждает, что от него у нее голова болит меньше.

— Спасибо малыш, — мама села в кровати и отхлебнула чая.

— Ты уже четвертый день лежишь, может мне сходить в аптеку за чудодейственными таблеточками?

— Даже захоти я, тебе не продадут их без рецепта, и мне тоже.

— Тогда давай вызовем врача.

— Нет. Я не буду их пить. Было и хуже, переживу.

— А управление энергией?

— Не получается. Вероятно на этот раз причина другая.

— Расскажешь?

— Да. Я бы уже рассказала, так как кое-что уложила в голове. Но не сейчас. Голова жутко болит.

— Ладно. Тогда я пойду.

— Котенок, мне очень интересно, что у тебя там с Адамом (мама намеренно сделала ударение на вторую букву «а», даже с дикой мигренью она не теряет чувство юмора) но если в ближайшую минуту не наступит тишина у меня башка лопнет. Пожалуйста, напиши мне, а я потом почитаю, ладно?

— Хорошо.

Я встала с кровати и направилась к двери. В этот момент послышался стук в дверь.

— Что б они все сдохли! — крикнула мама, схватившись руками за голову.

Я вышла из маминой комнаты и плотно закрыла за собой дверь. Пришел Апрельский.

— Мама только что пожелала Вам медленной и мучительной смерти.

Апрельский удивленно уставился на меня. Я вышла в коридор, чтобы не шуметь в квартире.

— Это была шутка. Я и забыла, что здесь у нас еще не образовались знакомые, которые поймут наш юмор. Для этого надо знать маму. У нее очень сильно болит голова, и любой шум усиливает боль, а Вы постучали в дверь, и она пожелала смерти тому, кто это сделал.

— Теперь понятно, а я как раз зашел узнать как она. Мне в университете сказали, что она заболела.

— Могли бы и написать, или спросить у меня в универе.

Я с улыбкой смотрела на него. В такие моменты я чувствую себя мамой, когда можно стебаться над собеседником, зная, что он ничего тебе не сделает. А еще интересно смотреть на то, как он пытается вывернуться.

— Да я что-то совсем замотался, даже к моим подопечным некогда было зайти. К тому же мы живем в одном доме, вот я и решил зайти. По пути ведь, — с придурковатой улыбочкой добавил он.

Ну да, конечно, подумала я. Просто ты уже по уши влюбился в маму и ищешь предлоги чтобы увидеть ее.

— У нее из-за Вас голова болит.

— Не понял? — растерялся Апрельский.

— Я бы Вас пригласила в квартиру, но мама убьет и меня и Вас, если мы издадим хоть звук, поэтому давайте отойдем к окну. Да, и если мама узнает о том, что я ее сдала по головке она меня не погладит.

— Тогда это будет наш маленький секрет.

— Не обращайте внимания на мамино поведение, или на грубые шуточки. Она не такая, какой хочет казаться. Это ее защитная реакция, маска. Мама очень добрая, и хоть Вы этого еще не заметили, очень нежная и ласковая, понимающая и чувственная. Она самая лучшая. И она очень боится, что это кто-то заметит.

Апрельский выглядел озадаченным, он не ожидал услышать что-то подобное от меня.

— И что ты мне посоветуешь?

— Набраться терпения. Она ценит настойчивость, не давящую, но уверенную.

Он смотрел на меня, и как будто хотел спросить о чем-то, но не решался.

— Спрашивайте. Ловите момент, больше я Вам помогать не буду. Я боюсь вмешиваться в дела вселенной.

— Раз ты все это мне говоришь, то, надо думать, ты не против меня?

— Не против. Ладно, скажу еще кое-что. Леша, мой отец, собирается приехать к нам в гости в ноябре. И приедет он не только ко мне, но и к маме, и перед нашим отъездом сюда он намекнул мне, что хочет на маме жениться. Так что я действую в ее интересах, я хочу оградить ее от ошибок. Знаю, это звучит странно, обычно родители детей пытаются оградить, а тут наоборот. Просто мама очень любит меня, и ради меня сделает что угодно, и она может посчитать, что ради меня можно и выйти за него. Понимаете?

Апрельский кивнул.

— У Вас есть месяц. Только прошу Вас, хорошо подумайте, нужно ли Вам все это. Если мама снимет перед Вами маску, то обратной дороги уже не будет.

— И не надо. Я всю жизнь искал ее, и теперь нашел. Я знаю, это кажется несерьезным и инфантильным, потому что мы знакомы без году неделю, но это действительно так. Я это чувствую.

Произнося последнюю фразу Апрельский приложил ладонь к своей груди. Так делает и мама, этим жестом она как бы подчеркивает искренность своих чувств. Что ж, я вмешалась в дела вселенной, надеюсь, я не наврежу маме.

Мой телефон стоял в беззвучном режиме и я не слышала как мне пришла целая куча сообщений от Адама. Мама просила написать о нем, ладно сейчас пойду к нему на свидание, а потом напишу.

Следующим утром я сидела в университете, компьютер обрабатывал внесенные мною данные. Обработка займет минимум час. Я решила не терять времени и написать маме про Адама. Мама всегда хотела знать все здесь и сейчас, ей всегда было важно уловить мои эмоции и переживания пока они длятся, спустя какое-то время эмоции меняются, поэтому она хотела знать о них не отходя от кассы. На это не всегда было время, и мама просила меня написать о том, что я чувствую. Сейчас у меня было самое начало бурного романа с Адамом, он начался в день ужина у Апрельского, и длился уже почти неделю.

Вера

В четверг вечером я выбралась из постели, голова моя кажется решила что ей пора перестать надо мной издеваться. На кухонном столе я нашла письмо от Евы. Я налила себя чай и села на диван в гостиной.

«Немецкие парни не такие как русские. Я заметила, что немецкие парни более уверены в себе, а русские или совсем уж слабаки и трусы (как ты выразилась бы), или слишком самоуверенны, что скрывает низкую самооценку. Нормальных парней почти нет! Меня удивляет немецкая уверенность, наверное, их такими воспитывают. А нашим все время говорят, что они «в папашу алкоголика» или «в папашу лодыря» или еще в какого-нибудь папашу. Наших парней воспитывают несчастные, разочарованные жизнью женщины! Вот, что я поняла, мама. И меня это ужаснуло, мне даже домой возвращаться не хочется. Кого я там найду? Очередной выкидыш Советского Союза?

Мне нравится Адам, он адекватно себя оценивает, и меня тоже. Он относится ко мне с уважением, и это не немецкая вежливость, он действительно так чувствует. А еще, мне кажется, что я в него влюбляюсь. Нет, не кажется, я знаю, что влюбляюсь, а может уже влюбилась? Мам, я сейчас улыбаюсь, думая о нем. Мне очень нравится, как он целуется, и он пока не стремится залезть ко мне под юбку».

Мой ребенок в очередной раз влюбился. Только парень не очередной, он другой, не русский. И почему я раньше об этом не подумала? Вероятно потому что и сама не знала об этом. А ведь все страны разные, и люди в них тоже. Ева назвала русских парней выкидышами Советского Союза! Это я виновата, надо поменьше говорить о нем гадости. Ведь было там и хорошее, просто я этого хорошего не видела, но ведь люди видели. Как же ее теперь переубедить? Ведь не все мужики козлы, и не все парни выкидыши. Видимо мне нужно изменить свои мысли, ведь не важно, что именно я говорю, она чувствует то, что у меня внутри. А у меня внутри ненависть к мужикам, ко всем мужикам. И все они козлы и мудаки! Еще ни один мужик не убедил меня в обратном. У Вовки просто не было времени. Уверена, что сейчас он изменяет жене или проигрывается в карты.

Лёня. Лёня тоже еще себя покажет, в этом можно не сомневаться. Но что-то внутри меня говорит, что он другой. Да откуда мне знать? Я знакома с ним всего неделю, и из этой недели я четыре дня пролежала в кровати и никого кроме Евы не видела. Нет, я даже смотреть в его сторону не буду. И общаться с ним не буду. Да, надо как-нибудь брызнуть на него ядом, и он тут же смоется, ведь все они одинаковые. Правда Леша пока держится, но это наверное из-за Евы. А я, зная это, над ним издеваюсь. А чего? он заслужил!

Что делать? Я выспалась, голова не болит, мне скучно. Девять часов вечера, Ева побежала на свидание, а я так устала от немецкого языка (никогда он мне не нравился, такой он грубый, прямо как я в свои худшие дни) что телевизор смотреть не хочу. Может пойти погулять? Пойду. Я оделась и вышла на улицу. Погода замечательная, в Москве, наверное, уже холодно, а здесь нет еще и намека на осень, ни дождя тебе, ни холода. Недалеко от нашего дома есть сквер, туда я и направилась. На улицах пустынно, это мне тоже нравится, можно спокойно погулять в одиночестве.

А может это не так уж и плохо, что мое сердце нашлось? Для меня самой, может не так уж и плохо? Ведь кто узнает, что оно у меня есть? Я никому об этом не скажу, к тому же за годы без сердца я научилась отпугивать людей. Только Лёня почему-то не особо меня боится, и мне совсем не хочется его пугать. Но придется. Я больше никому не покажу своего сердца, пусть оно теперь и не в кармане, а на месте, я все равно никому его не покажу. Всю жизнь я считала любовь чем-то несущественным, и страдания от разбитого сердца тоже чем-то не заслуживающим особого внимания. Я всегда пыталась приписать к разочарованию еще что-то, чтобы эта боль обрела какой-то смысл. Но сейчас, прожив много лет без любви, я наверно готова признаться себе, что разбитое сердце очень сильно болит. Невыносимо. До судорог. Без анестезии. Да, эта боль сама по себе все же заслуживает внимания. Не нужно пытаться ее чем-то оправдать.

15

Принцесса

Лёня

Среда. Странный день, всегда в моей жизни самые важные вещи случались по средам. Вадика из детдома забрали в среду, в Германию я переехал в среду, Марту с ее любовником я застал тоже в среду, наверное, в среду я и родился.

Была очередная, ничего не предвещающая среда. Был обеденный перерыв, и я направился в университетскую столовую. Не знаю, почему я туда пошел, обычно я обедаю в кафе университетского городка, но в тот день выбор мой пал на столовую. По пути туда мне вдруг вспомнился сон, который я видел этой ночью. Мне снилось, что я тону в кристально чистом озере. Я не испытывал страха, вообще это был сон в котором все ощущения были притуплены, цвета неяркие, все как будто неживое. Я выдохнул последний воздух, еще секунда и я не выдержу и сделаю вдох, наполнив легкие водой. За долю секунды до вдоха я услышал голос, прямо в ухо он сказал мне «всплывай, живи». Вдруг все в этом сне обрело реальность, и звуки, и цвета, и ощущения. Бывают сны настолько реальные, что, даже проснувшись, ты не сразу можешь понять что спал. Никогда раньше нереальный сон не переходил в реальный, подобный сон был первым и последним в моей жизни. Голос не был знакомым, но почему-то показался мне бесконечно родным и близким, голос был женским. Я повиновался ему и начал всплывать, в этот момент прозвенел будильник. Ровно через секунду я забыл сон, а по пути в столовую вдруг вспомнил его до мелочей. Странно, подумал я, сегодня среда, неужели что-то произойдет? И тут я увидел ее.

Она стояла полубоком ко мне, лица я не видел, его обрамляли волосы цвета залитого солнцем пшеничного поля. Передо мной стояла высокая худенькая женщина в небесного цвета блузке и темно-синей юбке по колено. Она стояла в растерянности перед стопкой салфеток, обе руки ее были заняты и она попыталась взять салфетки зубами. Точно не немка, подумал я, немка бы однозначно так не сделала. Мне вдруг стало радостно от того, что кто-то в этом, старых укладов, университете ведет себя по-человечьи. А потом я уловил поток энергии, который исходил из нее, это была та особая энергия счастья. Эта женщина не такая как все, она любит себя, у этого тоже есть своя, особая энергия. Это она, моя принцесса! Я был уверен в этом на миллиарды процентов, мне не нужно было видеть ее, говорить с ней, я просто это знал. Все эти мысли промчались галопом по моему сознанию в долю секунды. Вот она наклоняет голову к стопке салфеток, и лежащее на чем-то в ее руках яблоко падает и катится по полу. Она негромко выругалась по-русски. От этого мне стало еще радостнее. Я неосознанно кидаюсь к этому яблоку, ловлю его, протираю рукавом и притягиваю его ей. Лишь тогда я сталкиваюсь с ней взглядом, она очень красива. И тут я понимаю кто стоит передо мной. В группе стипендиатов этого года у меня работает Ева, русская девочка, мать которой в этом году преподает немецкий для подготовительных групп. Они с Евой одно лицо, те же глаза темно-синего цвета плавно перетекающего в светло-голубой у самого зрачка. Удивительные глаза, до Евы я никогда таких не видел. Тот же профиль и безукоризненно ровный нос, те же пухловатые губы в форме сердца, верхняя губа так же слегка задрана. На какое-то мгновение мне показалось, что я падаю в пропасть. Резким рывком я удержал себя от падения, я привел себя в чувства и не показал того, что сейчас со мной произошло такое долгожданное чудо. Я нашел ее. Я не знал, что сразу узнаю ее, что она будет выделяться из толпы этой бешеной энергией жизни. Жизни неведомой праздному обывателю. Жизни вне сознания, вне своего тела, вне рамок. Она дышит. Большинство людей вокруг меня как будто в аквариуме, и вдохнуть для них означает умереть. Но, только вдохнув, ты понимаешь, что до этого момента и не жил. Вдох под водой это не смерть, это жизнь. И она дышала.

Мы познакомились, да, это ее голос я слышал сегодня ночью во сне. Разве такое бывает? Ну да, о чем это я? Ведь бывает все, и нет ничего невозможного. Она тоже в это верит, я это знаю, хоть мы об этом не говорили. Мы с ней на одном уровне духовного развития. И тут я вдруг вспомнил, что уже видел ее. В прошлом году мы столкнулись с ней в Бенидорме, это была одна минута, не больше. Но почему же тогда я не узнал ее? Почему тогда не понял, что это и есть она? Я начал прокручивать в голове ту мелькнувшую встречу. Ну да, черт бы побрал эти приличия! Когда я подошел к ней она стояла на коленях, на ней было тонкое платье и не было лифчика, и мои глаза приковала к себе ее грудь. Люблю небольшую грудь, уж не знаю с чем это связано, может быть с тем, что младенцем я ее не сосал, но это факт, у нее идеальная, по моему мнению, грудь. А потом я заострил внимание на том, что она стоит на коленях. Да, мужчины всегда думают о сексе, тем более если видят привлекательную женщину. Я поймал себя на мысли о том, что в этот конкретный момент больше всего на свете хочу, чтобы она расстегнула мне ширинку. Мне стало стыдно и я тут же скрылся. Господи! Неужели мысли о сексе затмили мне сознание, и не дали увидеть в ней мою принцессу?!

Мы сидели и болтали, казалось, я знал ее тысячи жизней назад, я слился с ней как ключ с замочной скважиной, я вошел идеально. Вот бы и в нее войти. Ой, о чем это я? Только после этой мысли на меня навалилась куча других мыслей, о которых ранее я не задумывался. А вдруг она замужем? Вполне возможно, что это так. А если так, то как же нам с ней быть вместе, ведь мы определенно должны быть вместе! Иначе к чему все это? Всю жизнь искать, ошибаться, но продолжать поиски, наконец-то найти, и что дальше, не быть вместе? Так не должно быть. Эта мысль меня вдруг пронзила острой стрелой, она прошла сквозь все мое тело и застряла под ключицей.

Но что это? Вера почему-то уставилась на мою шею, взгляд отсутствующий. Где она? Что-то сейчас в ее голове происходит. И вот взгляд ее снова становится присутствующим, но я вижу в нем страх. Чего она боится? Она подрывается и говорит, что мы заболтались и что занятия уже начались. Она как-то нервно улыбается мне и поспешно уходит. Ворвалась в мой день так же внезапно, как и сбегает из него.

У меня окно в лекциях и я сижу в пустой аудитории. Мысли в моей голове роятся бурным ульем. Нет, вселенная не могла так зло надо мной пошутить, не могла. Мы с Верой должны быть вместе. Пойду расспрошу Еву о матери, я должен прямо сейчас убедиться в том, что Вера свободна. Черт, Евы сегодня нет, и приспичило же мне на днях пристать к ней с этим докладом, ради написания которого она сегодня осталась дома! Зато ее напарник Поль на месте, пойду расспрошу его. Я бежал как на пожар, я даже забыл что я в Германии, где все должны соблюдать приличия. Еще никогда в жизни во мне не было столько нетерпения. Я старался ненавязчиво спросить Поля о главном — замужем ли Вера. Зашел издалека, спросил, здесь ли работает отец Евы, Поль ответил, что ничего о ее отце не знает, с Евы мол, хватит и слегка чокнутой мамаши. Слегка чокнутая это мое, конечно, моя принцесса априори не может быть с царем в голове. Я даже не спросил в чем именно выражается ее чокнутость. Еще Поль сказал, что с отцом Ева познакомилась не так давно. На Вере не было обручального кольца, Поль ничего мне особо не сказал, но в совокупности всей этой информации я сделал вывод, что Вера все же не замужем. А что я прицепился к этому мужу? Вполне вероятно, что у нее просто есть мужчина, ведь мы не в СССР, и в ЗАГС сейчас идти не обязательно. Я уцепился за новый страх. Я не могу потерять ее!

Я должен все разузнать про нее, как бы это сделать? Приглашу ее на ужин. Нет, это будет выглядеть как свидание, а мы работаем вместе, да еще и Ева под моим руководством. Приглашу их с Евой, мы живем в одном доме, мы русские, так что этот предлог вполне безобиден. Я посмотрел расписание, занятия у нее кончаются на час раньше, чем у меня. Надо успеть.

Оставшуюся часть дня у меня все из рук валилось, я не мог думать ни о чем кроме Веры. Ее даже зовут Вера. Надежды несбыточны, Любовь проходит, а Вера помогает выжить, помогает жить, иметь цель, напоминает тебе каждый день о том, что ты есть, помогает не сворачивать со своего пути. Вера это очень много. Вселенная видимо даже назвала мою принцессу Верой.

Я дождался окончания ее занятий и полетел к ней. Мы столкнулись в дверях ее аудитории, и я чуть не налетел на ее губы, такие розовые и манящие. Ее губы были не менее возбуждающими, чем ее грудь, к тому же они не прикрыты одеждой. Как бы мне хотелось прильнуть к ним, проникнуть внутрь ее тела. Я чувствовал, что возбуждаюсь от этих мыслей, и эрекция не заставит себя ждать, если я срочно не возьму себя в руки. Мы договорились об ужине, и я спасся бегством. Да, я выяснил, никакого мужа нет!

Ночью я не мог заснуть. Очень давно я не испытывал такого сексуального желания, несмотря на то, что Вера в общем-то не в моем вкусе, я не люблю худых, к тому же я всегда питал слабость к девушкам помоложе. Сколько Вере лет? Еве шестнадцать, наверное, Вере не больше сорока, да, она не должна быть старше меня. У меня никогда не было даже одногодок, не то что женщин старше.

Вера! Я думал о ней и мне казалось, что моя душа выпрыгивает из тела и летит к ней. Мне очень хотелось тактильного контакта, дотронуться до нее, почувствовать, что она и правда существует, что она не плод моего воображения. Мой мир изменился, в нем наконец-то появилась женщина, которую я уже и не надеялся встретить.

Следующим днем я ждал ее в университетской столовой. Я почувствовал ее приближение по потокам энергии, которую она излучала. Мы обедали, я смотрел на нее и понимал, что теряю голову.

Пятничным утром я был весь как на иголках, я должен приготовить умопомрачительный ужин. Что она любит? Мне было интересно знать о ней все, все ее вкусовые предпочтения и я закидывал Еву сообщениями. Я выведал у Евы что Вере сорок четыре года, она старше меня на пять лет! Она хорошо сохранилась. Сначала мне стало не по себе от того что она старше меня, но потом я понял, что это не имеет никакого значения, будь ей хоть восемьдесят, она все равно оставалась бы моей принцессой.

А потом я не выдержал и пошел к ним домой, я знал, что Ева одна и дописывает доклад, я хотел расспросить ее о Вере, меня интересовало буквально все. Минут пять я стоял под их дверью в нерешительности. Я должен держать себя в руках, не дай бог спугнуть Веру, этого я себе не прощу, надо быть деликатнее, не напирать. Уходи Лёня. Я уже сделал шаг по направлению к лестнице, как соседняя дверь открылась и из нее выглянула толстая пожилая женщина.

— Кутузя! — звала она кота, — знову втік, проклятий![8] Сынок, ты не видал серого полосатого кота? — обратилась она уже ко мне.

Женщина говорила с сильным украинским акцентом.

— Нет, не видел, извините.

— А ты шо, Веркин хахаль?

Да, вот он Советский Союз, в котором никто не имел право на личную жизнь и тайны. Несмотря на то, что его уже давно нет сердобольные бабушки без лишней скромности лезут в чужие дела. А что, подумал я, ведь я могу этим воспользоваться!

— Нет, я куратор Евы. Не хахаль! А что, к Вере ходят мужчины?

— Не, не ходють, вот я и думаю, гарна баба, а мужика нет.

Я улыбнулся женщине и поспешил домой, а она продолжила звать кота, и он тут же показался и прямой наводкой рванул к бабуле.

Мужика нет! с ликованием думал я, взбегая вверх по лестнице. Я сходил в магазин и приготовил ужин. Накрыл стол, нет, мне не нравится эта скатерть, поменял ее, чего-то не хватает. Цветы. Я сбегал на угол и купил букет желтых хризантем. Стук в дверь, они пришли. Сердце у меня сейчас выпрыгнет, спокойно Лёня, сделай непринужденный вид. Как она одета? По одежде я должен понять ее расположение ко мне. Открываю дверь, водолазка и брюки, все очень прилично, хотя водолазка красного цвета, но Ева говорила, что мать любит яркие цвета, так что ко мне это скорее всего не относится. Водолазка плотно облегает ее тело, и мои глаза снова потянулись к ее груди. Опять у тебя мысли не о том, Лёня, держи себя в руках.

Сегодня я смотрел на Веру несколько иным взглядом, сегодня я много узнал про нее и она нравилась мне еще больше. Ева рассказывала, что ее мать любит искусство, проваливается в него, любит свою работу, и в Лейпциге ей тяжко из-за того, что здесь она должна подчиняться графику и правилам. На мой вопрос, почему она согласилась на эту работу, если все в ней претит всему этому, Ева сказала что из-за нее. Она рассказывала о том, что они обе друг для друга значат, и как сильно ей повезло иметь такую маму. Когда у нас состоялся этот разговор мы с Верой еще не были знакомы. Сегодня я увидел Веру и Еву вместе, они выглядели как семейная пара отметившая золотую свадьбу. Мне казалось, они общаются на уровне телепатии заканчивая фразы друг друга и угадывая желания друг друга. Иной раз Вера смотрела на Еву с такой любовью, она была безгранична, всепоглощающа. Это было удивительно, я как будто смотрел кино о себе и моей воображаемой матери. Именно такой близости с ней мне хотелось всю жизнь. Хотелось просто глянуть на маму, а она уже знает, что ты думаешь и что чувствуешь. Сначала мне показалось, что Вера вся в этой любви к дочери, погружена в нее, поглощена и потерялась в ней, но присмотревшись к ней сердцем я снова уловил энергию любви к себе. Нет, Вера отделяла себя от дочери, просто всю свою любовь, и вообще все положительное, что в ней есть (а этого немало), она вкладывает в Еву.

Ева все время писала кому-то сообщения, оказалось, что наш ужин сорвал ее свидание. Когда Вера отпустила дочь, мы остались наедине. Все сложилось как нельзя лучше, дружеский ужин все же перерос в свидание. Вера очень мало пила, и когда она сказала, что не умеет себя хорошо вести, когда выпьет я понял, что у меня есть все шансы. Она боится сблизиться со мной на пьяную голову, а это значит, что подсознательно она хочет этого сближения.

Вера любит искусство, а значит, я должен сыграть на пианино. Я уже сто лет не играл, и утром потратил два часа на практику, мне хотелось сыграть что-то романтичное и не налажать. Все получилось, Вера провалилась в музыку. Я смотрел на нее поверх пианино как заколдованный, Вера открылась мне с другой стороны. Казалось, все маски в тот момент пали, и я увидел ее настоящую, обнаженную. Она была великолепна. Да, это точно она, у меня не осталось и тени сомнения.

Еще долго мы разговаривали обо всем на свете. После музыки Вера стала более открыта, как будто исчезла невидимая завеса, что была между нами. Влюбленность имеет самую яркую и бурную энергию, которую сложно удержать под контролем, особенно когда она взаимная и эти энергии двух людей сливаются воедино. Чувства захлестывали меня, били из меня разноцветным фонтаном. Я чувствовал то же и от Веры, ее фонтан вот-вот сольется с моим. Но вдруг Вера застыла и приложила руку к груди. Она сидела так и смотрела сквозь меня несколько минут, лицо ее почему-то наполнилось скорбью и страхом. Потом она вскочила, сказала, что плохо себя чувствует, что заболела. Она выбежала из моей квартиры как ошпаренная не дав сказать мне ни слова. Я не остановил ее. Я понял каким вирусом она заразилась. Она боится любить.

В растерянности я сидел на диване. Я мог принять другие причины против наших отношений, любые, но не ту, что Вера просто не хотела быть со мной, не хотела любить меня. Я долго думал об этом, а потом решил, что это просто очередное препятствие, это ее башня, ее крепость. Ведь я же всегда чувствовал себя принцем, и мне нужно было спасти свою принцессу из башни. Вероятно башня Веры это страх любви. А боится она ее наверное потому что ей не раз разбивали сердце. Я решил, что буду хранить ее сердце как самое дорогое, что когда-либо было в моей жизни, оберегать. Надо сказать ей об этом словами, потому что наши чувства уже сказали все за нас. Я решил, что завтра пойду к ней и попробую поговорить.

Я не мог заснуть, мои мысли все время вертелись вокруг Веры и ее страха. Как в детстве я фантазировал, выдумывал причины Вериного страха, из моих фантазий вышла бы добрая тысяча книг.

В какой-то момент я подумал, что есть и другая сторона всей этой ситуации. До этого момента я видел только одну — ту, что мы с Верой непременно должны быть вместе, и я продумывал миллионы планов по ее покорению. А сейчас я вдруг подумал и о Вере, ведь если она не хочет сближения со мной, этому должны быть причины. И неважно считаю ли я эти причины уважительными, может быть я должен их принять? Ведь я очень оберегаю свое право на выбор, так почему я не уважаю точно такое же ее право? Сердце в моей груди от этой мысли сжалось в маленький ледяной комочек. Неужели я должен ее отпустить? Неужели я даже не попробую?! Нет, я не могу вот так капитулировать, я должен хотя бы попытаться. Все внутри меня протестовало и противилось тому, чтобы отпустить Веру. Я так долго ее искал. Всю жизнь. Она должны была вплыть в мои объятия в первую же секунду нашего знакомства, а не бежать от меня как от прокаженного.

Может быть это очередной этап на моем пути и он должен научить меня любить и уважать кого-то больше чем себя? Это очень тяжело. Тяжело даже не столько отпустить ее, сколько осознавать, что после нее в моей жизни уже никогда не будет принцесс, они растворятся как утренний туман, а вместе с ним и мои доспехи принца, мой могучий белый конь, башни и драконы. Все исчезнет. Последние годы я уже не искал свою принцессу, но где-то в закромах подкладки хранил надежду. После нее не останется надежды.

Но ведь что такое Любовь? Не обычная любовь, а Любовь? Кем буду я, если буду давить на Веру всем весом своего необъятного желания быть с ней? Колонизатором. Я добьюсь своего? Да, я в этом уверен. Она просто поддастся своим чувствам. Но это не будет ее выбором, она станет моей пленницей. А в Любви нет пленных, потому что войны нет. Счастье это мирное небо над головой. Ведь Любовь — это совершенно равный тебе человек, ты любишь его ровно также как и себя, уважаешь также как и себя, принимаешь также как и себя. Мне вдруг стало до жути себя жаль. Я решил, что все же попытаюсь, но настаивать не стану.

Следующим утром я отправился на прогулку, решил подышать свежим осенним воздухом. Я обожаю осень. В ней люди видят смерть, а я вижу удивительную способность природы рождаться заново весной. В смерти тоже есть своя прелесть, и природа умирает бесконечно красиво, щедро обсыпая землю разноцветной листвой, насыщая воздух ароматом дождя и прелых листьев.

По пути домой я встретил Еву.

— Как мама? — спросил я, — вчера она сказала, что заболела.

— Знаете, моя мама не такая как все, она с другой планеты, и болезни у нее тоже бывают неземные. Но ей уже лучше, когда я уходила все было хорошо.

Ева вдруг остановилась и задумчиво посмотрела на меня.

— У Вас есть отвертки? — спросила она.

Ева рассказала о проблеме с замком, и что она наконец-то купила новый, и им нужна отвертка, чтобы поставить его. Конечно Вера умеет делать все сама, в этом не стоило даже сомневаться. Я предложил свою помощь.

Стоя перед их дверью с инструментами в руке я боролся с собой. В моей голове истребителем пролетал план по захвату Веры. Сейчас я привяжу своего белого коня и войду в ее дом, поменяю замок, а потом найду скрипучую половицу, протекающий кран, сломанный электрочайник или утюг, замечу сиротливо стоящую на полу картину, которую нужно повесить, расшатанный стул и так далее. Предложу все это починить и буду днями околачиваться у них дома и все это ремонтировать. А Вера будет варить мне кофе и печь русские оладьи с яблочным повидлом. Мы будем разговаривать, она поведает мне тайны своего разбитого сердца, а я ей своего. И тогда, возможно, она пригласит меня в свою жизнь. И когда это случится я подхвачу ее на руки и буду кружить как невесту в свадебном вальсе. Остановись, Лёня!!! И когда я успел стать таким мечтательным? Мне казалось, что все это исчезло много лет назад. Вероятно нет, моя мечтательность просто затаилась в ожидании той, о которой мой мозг сложит тысячи томов ненаписанных книг. Угомонись Лёня, а то в таком настроении ты прямо сейчас подхватишь ее на руки и станешь кружить. А за такую непозволительную выходку ты можешь и отхватить сковородой по загривку, уж она это может, я уверен. Покроет тебя трехэтажным матом, и ты навсегда лишишься возможности прикоснуться к ее сердцу. Помни Лёня, у тебя только один шанс, одна жизнь, если она сгорит, то гейм овер. Используй ее с умом, продумывай каждый шаг.

Я постучал в дверь. Звонка нет, я мог бы еще и его установить, мелькнула у меня мысль, и я тут же сжал ее в кулаке и выбросил в ментальное мусорное ведро. Дверь сама открылась. Я почувствовал что-то мягкое и теплое между своих ног, это был кот. Пятнадцатью минутами ранее Ева рассказывала мне о том, что замок они меняют отчасти из-за этого зверюги, которого Вера терпеть не может. Кот направился прямиком к Вере, которая сидела на диване в гостиной. Она была в домашней одежде и без макияжа. В таком виде она понравилась мне еще больше. Она выглядела такой мягкой и безоружной. Неожиданно для меня, Евы, и думаю, самой себя Вера помогла коту взобраться на диван. Я сел рядом.

— А я считал, что ты ненавидишь котов, — удивленно сказал я.

— Ненавижу, — ответила Вера, — я все это ненавижу.

«Всем этим» был я и ее чувства ко мне, но меня почему-то это не расстроило. Я как будто посочувствовал ей и начал сопереживать. Я был чужеродным телом в ее жизни. Я это понял. Принял. Не знаю какие чувства овладели ею в тот момент, но она вдруг устав сопротивляться положила голову мне на плечо. Я совершенно бессознательно погладить ее по голове и поцеловал в лоб. Я понял, что позволил себе непозволительное и замер в ожидании бури. Бури не последовало. Вера просто отпрянула от меня и с ужасом посмотрела мне прямо в глаза. Я улыбнулся ей, мол все хорошо, я понимаю и принимаю твой страх.

16

Вальс

Вера

Воскресным утром я проснулась от звуков музыки. Я встала и вышла из своей комнаты. Ева готовила завтрак под музыку Чайковского. Она вся светилась.

— Половина девятого! — сказала я, зевая, — что тебя подняло в такую рань?

— Меня не подняло, я еще не ложилась. Я недавно пришла, мы с Адамом встречали рассвет на площади.

— Ты такая счастливая, — заметила я, обнимая дочь.

— Да мамочка, я очень счастлива. И по уши влюблена!

Я налила себя чая и села за стол. Я наблюдала за Евой, она порхала по кухне как бабочка. Удивительное это чувство, любовь. Каким-то необъяснимым мне путем она способствует бешеной выработке гормонов счастья. Нет, я знаю, как все это действует, как работает лаборатория любви, но у меня не укладывается это в голове. Несколько лет назад я переводила труды одного английского ученого посвященного как раз работе этой лаборатории. Это всего лишь химия, и ничего больше. Голая наука. Прочитав тогда этот труд я подумала, что, наверное, именно поэтому не признаю любовь как что-то великое. Не люблю любовь, вот такая тавтология. Ведь это совершенно такой же процесс внутри организма, как скажем, процесс пищеварения, или дыхания, или кровообращения. На деле же это очень сложные процессы, несмотря на то, что они каждый день происходят во многих живых организмах. Без этих процессов жизнь невозможна. Если мое сердце остановится, то я умру. Если я перестану дышать, то я умру, если я перестану потреблять пищу, то я умру, конечно, не так скоро, как если мое сердце остановится, но, в итоге я умру. Как утверждают ученые человек не может прожить без пищи больше ста дней. Я в этом сомневаюсь, так как есть немало историй о йогах, которые живут в лесах и не потребляют пищу годами, я склонна этому верить. Ведь это чудо, а я люблю чудеса и верю в них. Но все же. Многие процессы в организме человека нам жизненно необходимы, и человек умрет, если они вдруг остановятся. Без любви человек не умрет. Любовь это не чудо. Так почему же мало кто задумывается о том, как гениален процесс сердцебиения, но почти все с ума сходят от любви? С точки зрения науки, любовь действительно весьма непростой процесс, но ведь никто не смотрит на него с точки зрения науки! Все тупо верят в нее! Люди верят в любовь как в бога. Как во что-то непоколебимое, что нельзя потрогать, но что делает твою жизнь определенно духовнее и выше. Определенно духовнее! Ведь никто толком не может сказать, что такое любовь. Никто не может дать этому слову толкового определения, чтобы, когда человек сомневается, любит он или не любит другого, мог бы заглянуть в словарь и сравнить свои ощущения с определением, и на основании его сделать вывод, любит он или нет. Никто не может сказать что же такое любовь, но все и каждый чувствует, что это именно любовь, когда она приходит.

Любовь это хаос. Это мое определение. Это состояние, которое превращает твою жизнь в череду необоснованных поступков, мыслей и действий. А главное, что и основание для этих поступков, мыслей и действий не нужно, основание очевидное и простое — я влюблен! Это как отрыгнуть и сказать — я перевариваю пищу. А почему бы и нет? Ведь этот процесс более очевиден и логичен, нежели я проехал свою остановку, потому что влюблен. Нет, ты проехал свою остановку, потому что ты стал рассеянным, а рассеянным ты стал, потому что влюбился. Рассеянность это часть хаоса. Любовь рождается из хаоса и порождает хаос. По-моему все очевидно. Мало кто любит хаос, но все любят любовь. Говорят, что любовь делает их лучше. Что за бред вообще? Это самое что ни на есть противоречие. Хаос люди определяют как нечто плохое, но это плохое делает их лучше. Очень интересно! Ева такая же соня как я, мы заводим три будильника каждая, и на всякий случай проверяем, встала ли каждая из нас. Так какого хрена мы обе делам в воскресенье в половине девятого на кухне? Я не люблю любовь и не люблю любить, потому как не люблю хаос. Я столько лет никого не любила! Я отвыкла от хаоса, но сейчас он меня настиг.

— А люблю Лёню, — спокойно сказала я.

Ева остановилась, посмотрела на меня и улыбнулась.

— А я думала, что ты никогда в этом не признаешься!

— Ну тебе-то я могу признаться.

— И что дальше? Вы будете вместе?

— Вот она, очевидная логика. А почему мы обязательно должны быть вместе?

— Ну не знаю, мне постоянно хочется быть рядом с Адамом, показывать свои чувства, дарить ему свою любовь.

— А если я не хочу никому дарить свою любовь? У меня много всего есть, чем я могла бы поделиться с окружающими, я много чего могу подарить, но я же этого не делаю. Я знаю, ты сейчас скажешь, что отдавая — получаешь. Так и есть какое-то время я буду получать, а потом, когда он сделает мне больно я получу только разбитое сердце. Так не лучше ли мне его, зная это просто не отдавать ему, не дарить?

— Если бы все люди вот так сразу думали о последствиях, то и семейных пар не было бы. К тому же, не обязательно он должен разбить тебе сердце.

Я сидела в задумчивости. Может Ева и права, ведь полно людей, у которых все хорошо, полно счастливых пар.

— Мам, просто попробуй, ведь не просто же так вселенная свела вас. Как там сказала Коко Шанель? У судьбы нет причин без причины сводить посторонних.

— Этому действительно должна быть какая-то причина, ты права. Но я очень боюсь. Я так много раз обжигалась.

Две недели я пряталась от Лёни, даже купила желтое платье с черными полосками, это произошло подсознательно. Ева сразу сказала, что я как радиация или оса, что у меня в этом платье на лбу появляется надпись «Не влезай, убьет!». Я знала, что Лёня ходит обедать в кафе университетского городка, но сейчас он оккупировал столовую. Когда я приходила туда, он уже сидел за столиком, как будто ждал меня. Поначалу мы вместе обедали, а потом я начала брать с собой бутерброды и обедать у себя в аудитории. Ева ругала меня, говорила, что из-за своей трусости я плохо питаюсь.

Однажды после обеда я включила музыку. Недавно я накачала себе всякой классической музыки в телефон, и сейчас включила и слушала. Звучал Хрустальный вальс, и я начала кружиться в пустой аудитории. Музыка лилась прямо в мое сердце, и мой разум покинул эту планету. На Землю меня вернул звук упавшего стула. Я обернулась и увидела Лёню.

— Извини, я случайно задел стул и он упал. Я не хотел прерывать твой танец. Я залюбовался тобой. Ты прекрасна, когда погружаешься во что-то.

Когда меня что-то сильно трогает, и я улетаю с этой планеты, по возвращении я еще какое-то время нахожусь как под действием каких-то наркотиков или лекарств, в какой-то степени я остаюсь открытой и безоружной, и лишь потом надеваю назад свои защитные доспехи.

— Потанцуй со мной, — сказал Лёня.

Не дожидаясь ответа он вложил мою ладонь в свою, а второй рукой обнял меня за талию и мы закружились в вальсе. Он замечательно танцует. Скрипка великолепна, подумала я.

— Скрипка великолепна, — вслух сказал Лёня.

За те три недели, что мы с ним были знакомы мои чувства к нему укрепились. У меня не оставалось сомнений, что спустя столько лет я снова любила мужчину. Я чувствовала его руку на своей спине, и поняла, что скучаю по нему. Неужели Ева права, и мне может захотеться подарить ему свою любовь? Он был так близко ко мне, еще никогда раньше он не обнимал меня. Я чувствовала, как моя ладонь в его руке вспотела. Мое лицо было рядом с его шеей, от него замечательно пахло. На мне была темно-синяя блузка, и сделана она была так, как будто я ее неправильно одела, сзади были пуговицы по всей длине. Пуговиц было всего четыре с большим расстоянием друг от друга. И вдруг Лёнина рука случайно скользнула в промежуток между пуговицами и оказалась под блузкой на моей голой спине. Поняв это он тут же убрал руку. Но спустя полминуты вернул ее на место и прижал меня крепче к себе. Я подняла на него голову, чтобы вставить комментарий по этому поводу, уже открыла рот, но почему-то замолчала. На меня смотрели два сияющих изумруда его глаз. В них было столько любви! Мне казалось, что еще никогда я не видела столько любви в глазах мужчины. Через секунду мы слились в поцелуе. Я не знаю, как и почему это случилось, но это случилось. Я вся отдалась этому поцелую. Поцелуй вещь очень интимная. Когда чужой язык проникает тебе в рот это интимнее секса, мне так кажется. В поцелуе человек получает больше эстетическое удовольствие, нежели физическое. В сексе ты отдаешься, а в поцелуе приходит желание отдаться.

Боже, что я творю?!!! Эта мысль пронеслась в моей голове и побежала дальше, но я успела ухватить ее за хвост и прижать к себе. Глядя прямо мне в глаза мысль снова прокричала мне «Вера! Что ты творишь?!!!». Я резко отпрянула от Лёни, глаза у меня наверное были дикие, как у животного, загнанного в угол.

— Не трогай меня! Не прикасайся ко мне! — закричала я.

Мне казалось, что это кричала не я, что звук отдавался эхом откуда-то. Лёня смотрел на меня растерянно, потом сделал шаг по направлению ко мне, видимо он хотел меня успокоить. Но я выставила руки вперед, как бы преграждая путь к себе.

— Кто ты такой? Как ты смеешь врываться в мою жизнь? Я не хочу!!! — я кричала как бешеная, — я не хочу! Мне не нужны отношения, и любовь не нужна! Не смей ко мне больше прикасаться, и целовать меня больше не смей!

Я вдруг замолчала, как будто выдохлась. Собственный крик стоял у меня в голове. Я чувствовала, что сейчас заплачу.

— Пожалуйста, уходи, — спокойно сказала я.

Он хотел что-то сказать, но я прервала его.

— Просто уйди.

Лёня молча ушел. Он выполнил мою просьбу. А я-то думала, что он начнет что-то говорить и оправдываться, ведь мужики не могут просто помолчать, им нужно оставить за собой последнее слово. Я стояла посреди пустой аудитории в прострации, а из моего телефона лилась Лунная соната. Слезы катились из моих глаз крупными каплями, я так давно не плакала, я даже не могу вспомнить когда это было в последний раз. Мышиные слезы не в счет.

17

Откровения

Лёня

Я оставил машину на стоянке университета и отправился домой на трамвае. Я был разбит, моя хрустальная мечта рассыпалась. Вера со всей дури грохнула по ней бейсбольной битой. У меня внутри была какая-то звенящая пустота, я не понимал, что я делаю, мне хотелось взять мел и написать что-то на доске, но почему-то я брал губку и стирал с доски все написанное. Я не хотел садиться за руль в таком состоянии и поехал домой на трамвае. Передо мной сидела тучная высокая женщина, и я как бы спрятался за ней. В последний момент в трамвай заскочили две девушки, одной из них была Вера. Она села спереди трамвая и меня не заметила. Она смотрела в окно, и мне было видно ее отражение. Она выглядела очень несчастной. Неужели это из-за меня и того что случилось сегодня во время танца? Она не хочет быть с тобой, Лёня, отпусти ее не мучай, кричал мне внутренний голос. При одной мысли отпустить ее у меня внутри все сжималось, и я гнал от себя эту мысль. Но посмотри на нее, она выглядит очень несчастной, и виной тому ты. Меня как молнией пронзила эта мысль. Я делаю ее несчастной. Вероятно я достиг какого-то нового уровня развития, я понял, что счастье Веры для меня выше своего собственного. Я решил, что на этом все.

Из трамвая я вышел на остановку раньше, чтобы не сталкиваться с Верой. Я плелся по улице и ничего не чувствовал. Мне казалось, что если этот момент наступит, если я отпущу ее, то мне будет бесконечно больно, мне казалось, что я буду несчастен. Нет, ничего такого, просто пустота. Я зашел в магазин и купил продукты, забрал ботинки из ремонта, пришел домой и сварил суп, а еще испек кекс с изюмом. Я поел, помыл посуду и сел на диван. Я уставился в окно и подумал о том, что все идет своим чередом, ничего не изменилось. Несколько часов назад я потерял свою драгоценную мечту, цель всей своей жизни, мою принцессу в которую уже не верил, мою веру и мою Веру. А жизнь все так же идет.

Опустела без тебя Земля,

Как мне несколько часов прожить?

Так же падает в садах листва,

И куда-то все спешат такси.

Господи, как же мне жить дальше? Я знал, что такое может случится, но все же не верил что случится. Как мне жить дальше? Все внутри меня рухнуло. Все мечты, все стремления, все надежды. Вся жизнь. Ради чего мне теперь жить? Мне нужно найти новый стимул, не болтаться же по свету без цели.

Стук в дверь. Продолжаю тихо сидеть на диване. Не хочу никого видеть. Снова постучали. Раздраженный я встал и пошел к двери. Открываю. Передо мной Вера. Она молча заходит в квартиру и закрывает за собой дверь. Потом обнимает меня за шею и целует. Ничего не понимаю, я же только что от тебя отказался. Хочу спросить, что все это означает, но Вера кладет два пальца мне на губы, чтобы я молчал. Она снова целует меня. А потом развязывает пояс своего халата, под ним у нее ничего нет. Я беру ее на руки и несу в спальню.

Когда любишь человека действительно не видишь недостатков. Вера старше меня, несмотря на то, что она хорошо сохранилась, она уже не так свежа, как юные девы, но мне она казалась спелым, налитым соком персиком. У нее не была идеальная кожа, но я гладил ее как шелк высшего качества. Но ее грудь была великолепна. И что за слабость у меня такая к женской груди?

В нашем слиянии я любил ее, но она всячески пыталась свернуть меня исключительно к сексу. Выражать эмоции духовно, те, что льются из сердца, и эмоции физические, плотские не одно и то же. Вера выражала только физические, и меня склоняла к этому. А мне хотелось любить ее, отдавать всего себя ей, показать как она важна для меня и как много значит. Поначалу я поддавался ей, а потом перестал. Когда я уже был готов войти в нее она меня остановила.

— Это просто секс, и он никак не отразится на Еве, — сказала она больше утвердительно, чем вопросительно.

Она ждала моего ответа, и я кивнул головой.

— Простого кивка мне не недостаточно, — настаивала она.

— Обещаю, — сказал я, и мы слились в бурном потоке всепоглощающей энергии.

Вера ушла, и я остался наедине со своими мыслями. Я не стал принимать душ, мне хотелось, чтобы на мне остался ее запах. Кажется, никогда еще я не был так счастлив. И ведь как шутит судьба, как только я отказался от Веры, так сразу и получил ее! Она сказала, что это просто секс, что ж, пусть хотя бы так, ведь еще несколько дней назад я потерял всякую надежду, когда понял, что она перестала ходить в столовую чтобы не встречаться со мной. Сначала был поцелуй, которого она не хотела, потом случился секс, которого она так же не хотела, дальше надо ожидать проявления любви, которой она хотела меньше всего. Она сказала мне об этом перед тем как уйти. Я хотел поговорить, выяснить наши отношения, но она сказала, чтобы я молчал, если хочу что бы она вернулась в мою постель. Конечно я тут же заткнулся. Рано или поздно мы все равно поговорим. Ей просто нужно дать больше времени, я должен быть очень терпеливым, а это я умею.

Вера приходила ко мне каждый вечер ровно в десять часов и в двенадцать уходила. Мы почти не разговаривали, только занимались сексом. Спустя несколько дней кое-что изменилось, она больше не склоняла меня только к физическому проявлению эмоций и позволяла любить себя.

Спустя две недели Вера как всегда ушла в двенадцать, я принял душ и лег спать. Я услышал стук в дверь, он был очень настойчивым. Я открыл дверь и увидел Веру.

— А я решил, что ты ушла полностью удовлетворенной, — с улыбкой сказал я.

В коридоре сгорела лампочка освещающая ту его часть в которой находилась моя квартира и я не видел лица Веры. Она вошла и прижилась ко мне всем телом. Лишь тогда я увидел, что на лице у нее отпечатался страх.

— Что случилось? Ты вся дрожишь!

— Можно я посплю с тобой? Сегодня пятница и Евы нет, она все время попадает с Адамом, я боюсь оставаться дома одна.

— Что-то случилось, или ты просто трусишка?

— Мне приснился кошмар.

— Это всего лишь сон, — я поцеловал Веру в лоб, — пойдем спать.

— Можно я кое-что сделаю? — спросила Вера, — я знаю, моя просьба покажется очень странной, но можно я полажу по твоим шкафам? Я просто загляну везде, я не буду рыться.

— Ты права, это очень странно, но раз ты просишь, значит это для тебя важно, и потому я не против.

Вера включила везде свет и начала осмотр. Она заглянула в каждый шкафчик в спальне, на кухне, в гостиной и даже в ванной, просмотрела каждую полку, она заглянула даже под кровать.

— Скажи, что ты ищешь и я помогу тебе это найти, — предложил я.

Почему-то Вера посмотрела на меня как на идиота. Потом попросила отодвинуть шкаф.

— Я знаю, что все это кажется бредом сумасшедшего, но пожалуйста, отодвинь этот шкаф и мы пойдем спать.

У Веры дрожали руки и губы, мне казалось, что она вот-вот расплачется, я не мог ей отказать, я выполнил бы любую ее просьбу. Я отодвинул шкаф, Вера подошла к нему и откинула край ковра. Потом подошла ко мне и обняла.

— Хорошо. Все хорошо, спасибо, — сказала она.

Я почувствовал, что она все же заплакала.

— Да что случилось? Ты можешь мне объяснить? Я хочу помочь, но не знаю, что мне сделать.

Я прижимал ее к себе, и гладил по спине как ребенка. Она затихла.

— Ничего. Мне просто приснился очень страшный сон.

Мы легли в постель, и Вера прижалась ко мне как к каменной стене. Когда-то и Марта так прижималась ко мне, в день зарплаты.

— Расскажи свой сон, и он больше тебе не приснится.

— Я бы очень этого хотела.

— Он часто тебе снится?

— Время от времени. Сны разные, но ситуация одна и та же.

И Вера рассказала мне сон, в котором она много лет назад познакомилась с мужчиной, прожила с ним не один год, а потом узнала что он серийный маньяк. Она в таких подробностях рассказывала, как нашла одну из его жертв и что потом слышала о нем по телевизору. Ее рассказ был такой реальный, что я забыл о том, что это всего лишь сон, и слушал обо всем этом так, будто она рассказывает мне чью-то историю.

— Ты можешь себе представить каково это, понять, что ты не один год жил с чудовищем и ничего не замечал? Ты можешь себе это представить? — спросила Вера.

— Наверное, это ужасно.

— Ты даже не представляешь насколько. Это преследует тебя всю жизнь. Я могла спасти трех девочек, а не одну, заметь я раньше.

— Почему ты так ругаешь себя, это же всего лишь сон?

Вера села в постели, какое-то время она молчала.

— Это было со мной. Это реальная история из моей жизни. Мне кажется, что мне до гроба будут сниться эти сны.

Я был в шоке, сражен наповал, опешил. Я не знал, что ей на это ответить. Я просто лежал с полуоткрытым ртом. Теперь я понял цель ее обыска.

— Мне не надо было этого говорить. Извини.

— Нет, что ты, напротив, я благодарен, что ты доверилась мне. Просто я не знаю, что мне на это сказать. Мне не рассказывают каждый день таких вещей.

— Потому мне и не надо было этого говорить. Все нормально, не нужно искать подходящие слова, их просто нет. Я не знаю, почему рассказала тебе об этом, просто приснился очередной сон, а Евы нет дома.

— А что Ева в такие моменты тебе обычно говорит, как успокаивает тебя?

— Никак, она не знает об этой истории. Это случилось еще до ее рождения.

— Мне казалось, что вы с ней всем делитесь.

— Так и есть. Но это слишком трагичная история, я не хочу травмировать своего ребенка.

— Послушай, но ведь благодаря тебе одна девочка осталась в живых.

— Да, она выжила, но какая у нее жизнь? Я даже представить себе не могу как все это можно пережить. Какие у нее психологические травмы? Ты просто ее не видел! Голая, грязная, у них даже туалета не было, не то что кровати! Она просидела в этом подвале год! И я не знаю, что именно он с ними делал, я знаю только о том, о чем говорили по телевизору, в общих чертах. Я знаю, что были изнасилования и избиения. Но как все это было? Изнасилование изнасилованию рознь. Может он обмазывался дерьмом и заставлял себя облизывать? Может он был садистом и бил или резал их во время секса? Я не знаю, что было в его больном сознании! Мне в голову лезут такие жуткие фантазии! все только самое изощренное и зверское. До того как это случилось я даже не подозревала, что подобные мысли вообще могут прийти мне в голову. Я не знаю на что он был способен. Я прожила с ним три года под одной крышей, я спала с ним в одной постели, но я не знала этого человека. Если бы я не увидела всего этого своими глазами я бы никогда в это не поверила. Если бы мне кто-то другой об этом сказал я бы не поверила!

Вера зарыдала. Я обнял ее. Так она и заснула, плача у меня на плече. Она заснула, а у меня сна не было ни в одном глазу. Я и представить не мог, что у этой жизнерадостной женщины есть такие травмы.

Спустя полчаса она проснулась и сказала, что хочет есть. Мы сидели на кухне, и пили чай с яблочным штруделем. Мне захотелось поделиться чем-то с Верой, и я рассказал ей о Марте и о своих исканиях. Я рассказал о детском доме, и тогда Вера рассказала о своей семье. Узнав о ее матери, я стал как будто ближе к ней.

— Мне всегда казалось, что если у человека есть родители, то они обязательно любят своего ребенка, и что у него совсем другая жизнь.

— Ты ошибаешься. Я всю жизнь чувствовала себя сиротой. Я часто в душе желала смерти своей матери, а иногда и вслух говорила об этом. Когда она умерла я даже обрадовалась, но потом поняла, что она забрала с собой мою надежду. Я плакала на похоронах так как в жизни не плакала, я рыдала. Со стороны это казалось нормальным. Когда отец с удивлением спросил, что у меня случилось за горе, я ответила «эта тварь сдохла! уже никогда она не скажет о том, что сожалеет, что хочет все исправить, что она меня любит. А сейчас ее засыплют землей, и уже ничего изменить нельзя». Я оплакивала свою жизнь, свои надежды. Я похоронила их вместе с ней.

Я был поражен, Вера оказалась гораздо ближе ко мне, чем я мог подумать. Да, эта была ночь откровений. Мы разговаривали до утра, мы рассказали друг другу большую часть своих жизней, и мне так хотелось сказать, что я люблю ее. Хотелось сказать, что я никогда не разобью ее сердце, что буду беречь его как самый драгоценный дар. Она как будто почувствовала это.

— Пожалуйста, не надо. Не сейчас. Я не готова к этому. И не знаю, буду ли вообще когда-нибудь готова.

— Хорошо, я сделаю все, что ты захочешь. Только говори, что ты хочешь, ведь я могу и не угадать.

Вера

Я тихонько открыла входную дверь своей квартиры, чтобы не разбудить Еву, но она сидела на кухне и с жадностью ела остатки вчерашней картофельной запеканка. Она с удивлением посмотрела на меня. Я была в одном халате и времени было шесть утра.

— Ты где была? Я тут значит сижу тише воды, чтобы не разбудить тебя, а тебя и дома нет!

Я не говорила Еве о нашем с Лёней романе. А сейчас я была поймана с поличным и пришлось все рассказать. Я рассказала и о сегодняшней ночи откровений. Ева внимательно меня слушала и даже перестала есть.

— Давай я что-нибудь приготовлю? — предложила я в попытках сменить тему.

— Давай, я голодная как волк, в этой деревне нет круглосуточных кафе! Но разговор мы все равно продолжим.

Моя ночь откровений плавно перетекла в утро откровений. Я рассказала ей обо всем что чувствую, о своих страхах и о том, что Лёня кажется мне не таким как все. Да, мы теперь вместе, но это только секс, как и все мои предыдущие отношения, и мы их не афишируем.

— Он искал меня всю жизнь, так он говорит, и мне так хочется ему верить.

— Мам, ну поверь уже! Не все мужики мудаки.

— Я боюсь, что буду выискивать в нем недостатки и конечно найду их, ведь кто ищет тот всегда находит.

— Так не ищи. Попробуй просто довериться ему. Я уверена, что у вас все будет хорошо.

— Я боюсь. Я так боюсь! Это равносильно тому что бы взять в руки мышь. Я не могу. У меня кровь в венах останавливается при одной только мысли об этом.

— Тогда дай себе время, ведь еще месяц назад ты с уверенностью говорила, что у вас с ним ничего не будет. А теперь есть.

— Ты права, и мне хочется бежать без оглядки, чтобы не давать себе этого времени. Но все равно каждый вечер я иду к нему. Ты уходишь к Адаму, а я бегу к нему.

Ева подошла ко мне и крепко обняла.

— Я очень хочу, что бы ты была счастлива.

— Я и так счастлива, малыш, мне не нужен для этого мужчина и любовь.

— Я знаю, но ты не кажешься счастливой из-за своих внутренних противоречий. Ты как на поле битвы. Знаешь, Апрельский говорит, что счастье в мирном небе над головой, а ты воюешь, да еще и сама с собой.

— Я разберусь, ты права. Ты всегда права моя маленькая девочка.

— Я уже давно не маленькая, — с улыбкой сказала Ева. — Кстати, ты же помнишь, что Леша сегодня прилетает?

— Твою мать! Совсем забыла! А во сколько он будет тут?

— Самолет прилетает в девять, пока он доберется до Лейпцига пройдет еще пара часов, так что у тебя есть время поспать.

— Почему это у меня? Я не собираюсь с ним встречаться.

— А он собирается, только об этом и думает. Я даже начинаю ревновать!

— Да нужен мне был твой папаша, у меня есть молодой и красивый, — хвастливо сказала я, — и член у него стоит крепче!

— Кстати о членах. Мама, я созрела для секса. Я уверена, я хочу, чтобы это был Адам.

— Правила помнишь? — пошутила я.

Мы с Евой одновременно засмеялись.

— Ничего не имею против презервативов. А вот по поводу чистоплотности я бы поспорила, здесь парни два раза в день моются, это в порядке вещей, так что второе правило можно исключить. Как думаешь?

— Раз ты так говоришь то у меня нет причин тебе не верить, но все равно в первый раз я бы не советовала. Обойдется. Ты и так ему свою девственность отдашь, с ним такого может больше никогда в жизни не случится. Так что я бы не стала, но решать тебе.

— Адам хочет познакомиться с Лешей, — аккуратно сказала Ева.

— Зачем? Малыш, послушай меня, мы все равно вернемся в Москву, и будет это не так уж и не скоро.

— Я знаю, и я себя к этому готовлю. Но пока чувства такие яркие, мы так влюблены! Не хочется думать о будущем. Ведь ничего страшного не случится, если я их познакомлю.

— Только про секс ему ничего не говори, а то еще включит папашу и устроит допрос бедному мальчику.

— Мам, тебе обязательно надо пойти с нами на встречу с Лешей, тем более Адам хотел познакомиться с обоими моими родителями.

— Ладно, все только ради тебя мой цветочек. Ты же понимаешь, что он будет ко мне приставать? А я больше не хочу с ним секса, по крайней мере, до возвращения домой.

— Скажи что у тебя месячные.

— Ах ты хитрюшка мелкая! Я и забыла, что можно так отмазаться. Ладно, тогда съедим чего-нибудь и ложимся спать.

Мы сидели в ресторане Лешиного отеля. Все было прилично, чинно и благородно. Адам нам обоим понравился, хороший мальчик, жалко, что нельзя забрать его с собой в Москву. Ева вся светилась рядом с ним, и я была рада, что мой любимый ребенок так безгранично счастлив. Леша легонько обнимал меня втайне от детей.

— Я надеюсь, что ты останешься на ночь, я очень по тебе соскучился, — шепнул он мне на ухо.

Я сказала, что не могу, женские штучки и все такое. Леша был расстроен, и сказал, что хотел бы поговорить со мной наедине. Что ему еще надо от меня, зачем ему разговор наедине? Он очень просил, да и самой мне было любопытно, и я согласилась. Мы пообедали, потом пару часов гуляли в парке. Я пообщалась с Адамом, да он действительно хороший парень и к Еве относится с большим уважением. Видимо немецкие парни и правда сильно отличаются от наших. Леша не говорит по-немецки и потому наедине они не общались. Но я видела, что он действительно по-отцовски переживает. И когда это он успел так сжиться с тем, что у него есть дочь?

Ева пообещала, что завтра одна приедет к Леше и они с Адамом ушли. Мы с Лешей остались вдвоем. Мы вернулись в отель и поднялись в его номер. Он долго рылся в чемодане, а потом выудил из него что-то и сунул в карман. Я с любопытством за ним наблюдала сидя в кресле. Потом Леша подошел ко мне и стал на одно колено. О боже, только не это!!! Он что совсем с ума сошел? От любопытства кошка сдохла, и я сейчас последую за ней! В одну секунду я оценила масштабы комнаты, если я сейчас стартуют прямо с кресла, то успею добежать до двери и покинуть номер пока он успеет что-нибудь сказать. Нет, мое пальто в шкафу. И где моя сумка? Он намеренно куда-то ее спрятал, чтобы я не успела сбежать. Хитрый гад. Он увидел, что я предвижу его дальнейшие действия и уже ищу ходы отступления и крепко взял меня за руку. Он что силой будет удерживать меня от побега?

— Да хоть к батарее меня привяжи, это не изменит моего отношения к браку, — сказала я.

— Может ты все-таки дашь мне сказать?

— Ок, но ты лишь потратишь время.

Леша достал кольцо и сделал мне официальное предложение руки с сердцем в придачу. Надел кольцо мне на палец и сказал что это просто подарок вне зависимости от моего ответа. Начал говорить о том, что мы с ним идеальная пара. Он приводил весьма убедительные доводы. Говорил, что давно принял меня со всеми моими причудами и нисколько не стесняется их, напротив, ему нравится моя неординарность, именно ее в его жизни и не хватает. К тому же у нас дочь, и с Евой они отлично ладят. Говорил что он перспективный жених, у нас хороший секс, и что важнее всего он меня знает. Здесь он был бесспорно прав. Он знает правила проживания со мной. Знает, что нельзя трогать меня когда я работаю, а это могут быть месяцы, и в это время меня как будто и не существует. Приходя к нему в гости я делала замечания по поводу обустройства его квартиры, и в следующий свой визит замечала, что он исправил это. Ему не хватало женщины, которая обустроить дом максимально удобно и комфортно, и его мнение относительно этого комфорта сходилось с моим. Он был прав в каждом своем доводе, мы были идеальной парой, и если мне когда-нибудь и выйти замуж, то однозначно за него.

— Ты прав во всем что говоришь. Единственная загвоздка в том, что мне это не нужно. Я не хочу замуж, мне и одной хорошо.

— А как же секс?

И опять он был прав. Ведь наши отношения возобновились из-за секса. После Ромы я зареклась заводить новые отношения, но без секса жить не могу. Но была причина, о которой он не знал. Я люблю другого мужчину, и он выбрал наименее подходящее время для этого разговора. Леша вытянул из меня обещание подумать, а потом сказал, что у него есть ко мне чувства, и возможно, если я сама позволю себе думать сердцем, то и у меня могут появиться чувства к нему. И опять он был прав. Я вполне могла бы его полюбить.

На следующий день Ева поехала к Леше, а я пошла к Лёне. Вчерашняя ночь откровений сломала все барьеры внутри меня, и не успел он открыть дверь как я вплыла в его объятия. Я очень ласковый человек, и люблю обнимать, целовать и тискать тех к кому открыта моя душа, и тех кого люблю. Я начинаю окружать этих людей заботой, интересуюсь их жизнью и делами, пытаюсь по возможности помочь. Лёня был удивлен таким моим поведением и смотрел на меня с улыбкой.

— Что ты так на меня смотришь? — спросила я.

— Я просто рад видеть тебя такой открытой. Ева говорила, что тебе просто нужно дать время.

— Что еще она тебе говорила? — удивилась я.

— Что вчера приехал ее отец… — Лёня выжидательно на меня посмотрел, как будто я должна была продолжить его мысль.

— Да, он вчера прилетел. Мы встречались с ним, Ева познакомила нас с Адамом. Тебя еще что-то интересует?

Я начала темнеть, чувствуя Лёнину ревность, или какое-то собственничество. Он хотел каких-то объяснений, и что бы я сама их дала, без вопросов с его стороны.

— Я вижу тебе не понравилось, что я об этом заговорил и уже жалею. Есть шанс, что ты снова превратишься в ласковую кошечку?

Меня почему-то умилило то, что он не настаивал на подробном рассказе, хотя я видела, что его что-то заботит. Я подошла к Лёне и обняла его, потом поцеловала.

— Ого, ты снова кошечка, а я ожидал серой тучи.

— Просто не надо заставлять меня делать то, чего я не хочу. Можно просто объяснить что для тебя важно что-то узнать, а не давить на меня наводящими вопросами. Ты не стал давить, и в благодарность я отвечу на интересующий тебя вопрос. Надеюсь я не пожалею об этом.

— Какие у вас с ним отношения?

Я задумалась. Двумя словами тут не ответишь, и я решила рассказать все от начала до конца. Я рассказала, как мы познакомились, какие отношения у нас были, как я забеременела и как скрыла от него это, а спустя три с лишним года пришла к нему просить кусок печени. Как он мне отказал, а потом объявился спустя много лет. О том, что наши отношения возобновились спустя эти годы, и почему так случилось. Сделала отступление на Рому, рассказала о нем и о его самоубийстве, и том, что Леша вовремя подъявился. Я плавно подходила к вчерашнему дню, рассказывать ли ему о предложении? Я задумалась, и Лёня решил вставить вопрос.

— Так значит, ты ему со мной изменяешь?

— У нас с ним не те отношения, что бы секс с другими можно было бы назвать изменой.

— А у нас с тобой какие отношения?

— Такие же. Но я не собираюсь ни с кем другим спать, ты меня вполне устраиваешь. Я даже Леше отказала из-за того что у меня есть ты. Вообще я не люблю прыгать из одной постели в другую, но случиться может всякое. Тебя вот в своей жизни я тоже не планировала.

— Значит, ваши отношения возобновятся, когда ты вернешься в Москву?

— Наверно.

Я это сказала, и мне вдруг стало внутри так неприятно, как будто я предала Лёню. Но сейчас я почему-то посчитала, что обязана сказать ему.

— Он предложил мне выйти за него замуж.

Лёню это как будто не удивило.

— А ты хочешь замуж?

— Нет. Дело не в нем, я вообще не хочу замуж, ни за кого.

— Значит мне можно не переживать?

— За что переживать? Я все равно уеду через несколько месяцев. У нас нет будущего. Ни к чему вообще заводить такие разговоры.

Было ощущение, что я только что отсекла Лёне голову огромным мечом, но несмотря на это его голова продолжала жить, глаза хлопали, губы хотели что-то сказать. Он был растерян. Мне вдруг стало жаль его. Ни к чему было заводить этот разговор.

— Давай не будем об этом думать, пожалуйста, ведь нам так хорошо вдвоем, ни к чему усложнять. Тем более у нас еще много месяцев впереди.

Я поцеловала Лёню, он обнял меня так крепко, что мне стало больно, но потом понял это, и отпустил меня.

— Хорошо, будем жить сегодня.

18

Обещания

Был конец декабря, приближались рождественские каникулы. Ева собиралась провести их в Москве вместе с Адамом, ему очень хотелось побывать в России. По настоянию Евы я познакомилась с родителями Адама, мы друг другу понравились. Адаму было девятнадцать лет, и он был совершеннолетним. У них с Евой закрутился серьезный роман, и он подумывал о переезде в Москву, даже начал усиленно учить русский язык. Несмотря на его совершеннолетие, родители его этого не одобряли, не сказать, что были категорически против, но предостерегали сына от ошибок молодости. Я была на их стороне, но дети нас не особо слушали. Мы с родителями Адама сошлись на том, что если через полгода они не передумают, то Адам будет жить с нами, квартира у нас большая, и они будут под моим присмотром. В крайнем случае, он всегда сможет вернуться назад.

Мы с Лёней проводили все больше времени вместе и наши чувства становились все крепче.

— Разве ты меня не любишь? — однажды спросил меня Лёня, когда я отказывалась знакомиться с его лучшим другом Вадиком.

Я еще не говорила ему этих слов и всячески уклонялась от признаний. Тогда я смотрела на него и не видела причин не сказать ему о них.

— Люблю, но это не значит, что из-за чувств я буду делать то, что не хочу.

Лёня расплылся в улыбке, он все же вырвал из меня признание.

— Я очень хочу познакомить двух своих самых дорогих людей, моего брата и мою любимую принцессу.

Уже месяц Лёня называл меня не иначе как любимая принцесса.

— Тогда мне нужна тяжелая артиллерия, я приглашу Дашку.

— Она же в Москве?

— Ради такого дела она прилетит.

Вечером я позвонила Даше.

— Ты мне нужна, я совсем пропала, — сказала я Дашке без приветствий.

— Тогда я пошла собирать чемодан и завтра прилечу, — ответила она немного подумав.

— Ты знаешь, что я тебя люблю?

— Знаю. Просто скажи, все живы-здоровы?

— Да. Но со мной случилось что-то очень странное, и мне очень страшно.

Я слышала в трубку щечки компьютерной мышкой.

— Все, я только что купила билет.

— Спасибо Даш, ты мне и правда очень нужна.

Даша была моей, пожалуй, единственной настоящей подругой. Только ей я могла позвонить из другой страны, ничего не объясняя сказать, что она мне нужна, и она за две минуты не задавая лишних вопросов покупает билет на самолет. Даша мне больше чем подруга, она моя родная душа.

Следующим утром я сидела в аэропорту, высматривая Дашу в зале прилета. Я заметила ее издалека. Даша очень яркая дама, ее невозможно не заметить. На ней была короткая курточка, под ней свитер с глубоким декольте и обтягивающие брюки. Судя по Дашиному виду, я поняла, что она вышла на охоту. Конечно же, ее чемодан вез какой-то парень, и еще другой парень нес ее сумку. Даша больше похожа на тех принцесс, что выискивал Лёня. Она любит помощь, и считает, что мужики просто обязаны помочь слабой девушке. Она источает энергию потребности в заботе, и конечно все принцы слетаются на нее как пчелки. Она совершенно искренне считает, что мужикам от нее ничего не надо, что им хочется просто пообщаться с ней и совершенно бескорыстно помочь. Она не раз попадала в ситуации, когда мужчины рассчитывали на гораздо большее, нежели просто общение, и всегда были крайне недовольны отказом. Даша всегда искренне не понимала, почему это они так злятся, ведь она им ничего не обещала, а просто мило общалась и кокетничала. Я не уставала удивляться ее наивности и говорила, что рано или поздно она точно влипнет в историю. Сейчас я издалека видела, что оба парня рассчитывают на взаимность и желательно одновременно, все втроем. Я решила сразу помочь Даше и избавиться от парней одним махом. Я слышала, что с парнями она общается по-английски, а это значит, что немецкий они не знают. Я подошла к Дашке и по-немецки сказала подыграть мне, а потом поцеловала ее в засос. Парни так и остолбенели. Я представилась им как Дашкина вторая половинка, и они тут же испарились.

— Ну вот, не могла дождаться пока они посадят нас в такси? Теперь придется самим тащить чемодан.

— Что ты туда наложила? — спросила я, взвесив в руке Дашкин багаж, — ты же всего на несколько дней?

— Нет, я как минимум на неделю, у меня отпуск. Дима меня достал неимоверно, такой ревнивый стал, хотя сам же предлагал завести любовника.

В такси по пути домой я рассказала Даше о Лёне и своем найденном сердце.

— Смотри только не начни пукать розовыми единорогами, я не собираюсь за него замуж. Я вообще ничего не собираюсь и я совсем запуталась.

— Я просто обязана с ним познакомиться! — сказала Даша, глотая розовых единорогов.

— Для этого я тебя и вызвала. Даш, только, пожалуйста, хотя бы попытайся встать на мое место. Я знаю, что будь это с тобой, ты бы уже познакомилась со всей его семьей (если бы она была) перебралась к нему жить и строила бы планы на совместную старость. Я же всего этого не планировала и не хочу.

Даша сделала лицо посерьезнее и сказала, что сначала она должна с ним познакомится.

В моей сумке зазвонил телефон, это был Лёня. Он сказал, что Вадику случайно достались четыре путевки на рождественские каникулы в Альпы и что мы просто обязаны поехать. Просил сразу не отказывать, а подумать, путевки ведь бесплатные, а отель пятизвездочный. Четвертую, мы можем взять Дашу, если та захочет, к тому же он видел ее фото, и был уверен, что с Вадиком они друг другу понравятся. Я рассказала об этом Даше.

— Едем. Однозначно. Во-первых, я познакомлюсь поближе с твоим принцем, а во-вторых, я изнасилую этого Вадика, даже если он жуткий урод и придурок, у меня уже три месяца не было секса! Дима как коршун следит за мной. Наверно мы все-таки разведемся, так жить невозможно.

— Ну за уродами и придурками не обязательно было ехать так далеко, их и в Москве полно! А вообще, Вадик тебе должен понравиться, я видела фотографию, он в твоем вкусе, а вот на счет его нормальности ничего сказать не могу.

Дома Даша расспрашивала Еву об Адаме, тут можно было пускать розовых единорогов, умиляться, заламывать руки и делать прочие мерзкие розовые штуки. Я смотрела на них со стороны и увидела, что Ева не рассказывает мне обо всем вот так как Дашке, она знает, что я не люблю этих розовых соплей и держит себя в руках.

— Какая же я тварь, мой ребенок не делится со мной всем из-за моих глупых предубеждений! — сказала я вслух.

— Нет, мам, не говори так. Я и тебе рассказываю все, но просто другими словами.

— Но тебе ведь хочется говорить этими! Больше так не делай. Пообещай мне, что впредь не будешь выбирать слова для меня. Мне интересно все, что с тобой происходит, и так как ты это чувствуешь. И если ты чувствуешь это в розовых соплях, то так и говори. Ладно, малыш? Пожалуйста, говори мне все, так как чувствуешь.

— Тетя Даша, ты в курсе, что у меня самая лучшая мама на свете? — с улыбкой спросила Ева.

У меня же все равно остался неприятный осадок. Я так боюсь упустить что-то в жизни Евы из-за своего цинизма. Боюсь, что однажды она просто не скажет мне чего-то, боясь, что я не пойму этого.

Вечером мы с Дашей пошли к Лёне. Он приготовил свою уже знаменитую утку в пиве.

— Вера, он так вкусно готовит, что уже только от этого можно потерять голову! — резюмировала Даша.

Она глянула на меня так, что взгляд ее говорил «срочно замуж!». Сама же я кинула на нее укоризненный взгляд.

— Лёня, а когда же мы познакомимся с твоим замечательным другом? — спросила Даша, не обращая на меня никакого внимания.

— Он скоро придет, ему пришлось задержаться.

В этот момент постучали в дверь. Это был Вадик, он был с двумя букетами цветов. Дашке он тут же понравился, мне тоже. Мы сидели и болтали так долго, что пришла Ева узнать все ли в порядке. Она немного посидела с нами, а потом втроем мы удалились.

— По-моему тетя Даша готова была отдаться этому Вадику прямо на обеденном столе, — сказала Ева, когда мы легли спать.

— Ты считаешь это плохо?

— Да нет, просто у нее все не так заморочено как у тебя. Она делает что хочет без оглядки на возможные провалы.

— Она очень верит в любовь. Ей кажется, что любовь победит все невзгоды, все как в книжках, которые она так любит читать.

— Разве это плохо?

— Я не знаю. Наверно это и не хорошо и не плохо, просто она живет эмоциями.

— Ты ведь тоже ими живешь?

— Да, но я полностью исключила любовь из своей жизни. Ничего хорошего она мне не приносила.

— Но ведь сначала было хорошо?

— Наверное, только я этого не помню, я помню только печальные последствия. А если по прошествии стольких лет помнишь только плохое, значит, его было больше чем хорошего. Я не верю в любовь и вижу в ней больше минусов чем плюсов.

— Ты и в нашу с Адамом любовь не веришь?

— Можно я не буду отвечать?

— Нет, для меня важно твое мнение, пусть оно и будет негативным, в нем все равно будет зрелое зерно.

— Я не верю в то, во что верит Даша. Любовь не победит все. Любовь прекрасна пока она длится, но стоит ей закончиться, как появляются проблемы, а решают их уже люди без любви. Вот сейчас Адам собирается переезжать за тобой в Москву. Пока ему кажется это вполне обоснованным поступком. Но что будет, когда любовь закончится? Он поймет, что бросил все, бросил семью и страну, в которой прожил всю жизнь, а переехать в другую страну это не одно и то же что переехать в другой город. Другая страна, другие традиции, ни единого знакомого человека с которым можно было бы поговорить по душам. Ты скажешь, что у него есть ты, но не всем мужчина должен делиться со своей женщиной. Тебе сейчас кажется это заключение странным, но это так. Мужик не должен сливать в тебя свои проблемы, ты не должна видеть его слабым и разбитым, потому что у него это пройдет, нет нерешаемых проблем. Но он тебе никогда не простит того что ты видела его таким, каким он сам себя не принимает, а мужики не принимают собственную слабость. В итоге он начнет наказывать тебя за то, что ты была рядом с ним в момент его кризиса, нелогично правда? Но так есть. Нужно научиться проводить границы. Он может рыдать крокодильими слезами в жилетку другу, но не тебе. Он может сказать тебе «мне плохо, мне нужно то-то и то-то», он может попросить у тебя времени и даже физической помощи, но не сливать в тебя все дерьмо, что в нем на тот момент будет, потому что ты не унитаз. Если он хоть раз сольет в тебя дерьмо, то уже не сможет относиться к тебе как раньше, ты будешь для него унитазом. Ты будешь его зеркалом, и каждый раз глядя на тебя, он будет видеть свою слабость, а мужики не могу и с этим примериться. Я не думаю, что ты сейчас поняла меня, просто поверь мне. Любому мужику нужен хотя бы один друг, которому он может поплакаться в жилетку.

— Но ведь это нечестно, ведь у всех есть проблемы, так почему мне можно сказать ему о своих, а ему мне о своих нельзя?

— Потому что он мужчина. Это опять продиктовано моим любимым обществом. Смотри как получается, много веков мужчины прилагали все силы для того чтобы возвысить себя над женщиной и у них это успешно получалось. Но они сами загнали себя в угол, они сами повесили на человека с членом вместо вагины непосильные обязательства. Ведь рулит тот, у кого власть, и они лишили любой власти женщину, но тем самым взяли на себя и все обязательства. Сейчас у нас равноправие, мы с тобой сейчас даже живем в стране, где глупо переходить женщине дорогу, только все моральные, да и физические обязательства остались на мужчине. Мы по привычке слишком много возлагаем на мужиков. Не успел бедняга выбраться из утробы как всем кругом он уже должен. Если родился крупный мальчик, больше четырех килограммов, то сразу он богатырь, и должен быть спортсменом и завоевать олимпийские медали. Или быть охотником или военным. А малыш может быть и слабеньким несмотря на габариты, а на него уже возложили столько надежд, и возможно все будут пытаться сделать из него того кем он не является. Если ты мужик, ты должен уметь постоять за себя, защитить своих близких и дать отпор обидчикам, должен зарабатывать и обеспечивать семью, должен уметь починить сантехнику и электрику, должен быть сильным и не должен плакать, а еще должен быть фантастичен в постели. Таким должен быть мужик, это как минимум. Знаешь, мне их иногда даже жалко, кругом они бедняги должны, потому и спиваются, потому что не выдерживают такой ответственности. Взять хотя бы Лешу, он всю жизнь стремился заработать миллионы, потому что считал, что должен их заработать, чтобы жить прилично. Ну заработал он их, а толку? Он вечно плачется о том, как ему не хватает семейного тепла.

Я вдруг замолчала. Я еще не говорила Еве о том, что он сделал мне предложение. Я боялась, что мнение Евы по этому поводу может подтолкнуть меня к какому-то решению. Ева как будто прочитала мои мысли.

— Мама я знаю, что он позвал тебя замуж, он мне рассказал.

— И что ты думаешь по этому поводу? — все же спросила я.

— Это не имеет значения. Ты должна принять решение сама.

— Но мне хочется, что бы оно было и в твоих интересах. Если ты хочешь что бы мы были все вместе, то я сделаю так как лучше для тебя.

— Поэтому я и не скажу. Я хочу, что бы ты сдала так, как будет лучше для себя, а не для меня. Ты и так всю жизнь прожила для меня.

— Это нормально, когда у тебя появятся свои дети, ты поймешь.

— Пусть и так, но это слишком важное решение, и я хочу, что бы ты приняла его без оглядки на меня.

Мы обе замолчали в задумчивости, я лишь крепче прижала к себе Еву.

— Мам, а ты не думала о том, что бы остаться здесь, с Апрельским?

— Ты хочешь здесь остаться?

— Нет, ты опять отталкиваешься от моих желаний. Ты сама что хочешь?

— Хочу не решать этот вопрос.

Я замолчала, Ева больше ничего не спрашивала. Я лежала в раздумьях. Я никогда не думала о том, что бы остаться жить в Германии, слишком здесь все чуждо мне. Но Ева своим вопросом натолкнула меня на мысль, что если я тут останусь, то у меня будет Лёня, а Адаму не придется переезжать в чужую страну и они не разлучатся с Евой.

— Котенок, если ты хочешь, мы останемся здесь. Работать я могу из любой точки мира. Для вас с Адамом так будет лучше. А твоя учеба в МГУ? Мы же ради этого сюда приехали. Или ты уже не хочешь там учиться?

— Мам прекрати! Я еще несовершеннолетняя, маленькая, а потому не знаю чего я хочу. Ты мне родитель не просто так, а чтобы принимать за меня решения. Прекрати думать о том чего я хочу.

— Ева, мне нужна помощь. И не начинай этот бред о том, что ты еще маленькая, ты и сама знаешь, что это не так.

— Знаю, конечно, не так, это был сарказм, но тебе придется принять решение как нормальному человеку.

— Хорошо, тогда просто ответь мне, ты еще хочешь учиться в МГУ?

— Мне очень понравился этот университет, он не хуже МГУ, и я бы училась в любом из них.

— Ты понимаешь, что это многое меняет?

— Все в жизни не случайно, если бы я не встретила Адама, то и разговора этого бы не было.

— Какую же умную девочку я вырастила! По-моему ты не по годам расфилософствовалась.

Ева включила ночную лампу и пристально на меня посмотрела.

— Мама, пообещай мне одну вещь?

Я поняла, что какую именно она мне не скажет, но если она требует с меня обещание, то я должна буду его исполнить, ведь мы с Евой друг друга не обманываем.

— Хорошо, обещаю.

— Мам, я хочу, чтобы ты приняла решение так, как будто меня нет, только для себя, пожалуйста. Мне подойдет любое твое решение. Если мы останемся здесь, то это хорошо, мы не расстанемся с Адамом и ты будешь с Апрельским. Если мы уедем домой, то вы с Лешей будете вместе, и Адам уедет с нами. Для меня оба варианта хороши. Пожалуйста, сделай что-то в этой жизни для себя. Ты мне уже пообещала.

— Хорошо. Я пообещала.

19

Мирное небо

Мы с Евой уже успели соскучиться по Дашкиным шикарным завтракам со свежайшей выпечкой.

— Твой первый муж был полным мудаком, — говорила я Даше намазывая булочку маслом, — как там его звали?

— Максим, он кстати недавно четвертый раз женился.

— А, ну тогда тебе повезло, что все так вышло. Но если бы он тогда немного подождал пока ты научишься готовить, то все могло бы обернуться по-другому.

— Да, может тогда у меня был бы хотя бы один ребеночек.

Вскоре Ева с Адамом улетели в Москву и я Леше дала задание за ними приглядывать. Чувствует себя отцом? так пусть и побудет им.

Через два дня мы вчетвером улетали в Инсбрук. Дашка сказала, что непременно нужно выгулять Геннадия до отъезда, а то еще выйдет там на свободу и Вадик сбежит от нее. А он ей очень понравился, вообще они друг другу с первого взгляда понравились. Был четверг, и завтра начинались каникулы. Мы с Дашкой затарились вином, Лёне я сказала, что у нас девичник, и мешать ему ни в коем случае нельзя.

— Если на чистоту, что именно тебя так пугает в твоих отношениях с Лёней? — спросила Даша, наливая нам по очередному бокалу.

— То, что я его люблю. Не хочу никого любить, у меня в жизни от этого одни проблемы.

— Мне быть честной?

— Конечно, именно за этим я тебя и вызвала. Мне очень нужна помощь.

— Вера, можешь на меня обижаться, но ты полная дура. Знаешь почему? Не потому, что не веришь в любовь, я знаю, что у всех разное отношение к жизни и к любви. Но ты противоречишь сама себе. Ты любишь его, но не хочешь с ним быть. Однако вы все же вместе! Я вообще тебя не узнаю. Если ты принимаешь решения, то следуешь им. И если ты делаешь что-то по твоему мнению нехорошее, то никогда не ругаешь себя за это. А сейчас ты ругаешь. Ты как алкоголик, который наутро клянется, что больше ни капли в рот не возьмет, и в тот же вечер снова напивается, и каждый день все по кругу. Ты или уходи от него, или прими то, что он есть в твоей жизни. Прими свою любовь к нему, как бы ты от нее не отказывалась — она есть! Ты прикрываешься сексом, но вас связывает гораздо больше.

— Я очень боюсь ответственности, если бы он не сказал мне что считает меня своей принцессой, такой долгожданной, что уже казавшейся мифом. Может если бы он этого не говорил, то мне не было бы так страшно, это такая ответственность!!! А я не хочу ни за что отвечать, я и за себя-то часто не в ответе, а как же я могу быть таким важным человеком для него?

Я замолчала и медленно пила вино. Потом меня как будто осенило.

— Даш ты права. И Ева права. Знаешь, Лёня рассказывал, что у них в детдоме был один старик, он говорил, что счастье в мирном небе над головой. Он пережил Октябрьскую революцию и Вторую мировую, но сам Лёня видит в этом выражении гораздо больше, чем просто жизнь без войны. Лёня вообще за мир, и действительно видит в нем счастье. Мир не только внешний, но и внутренний. У меня внутри гражданская война, я сама себя убиваю, мне иногда даже кажется, что я чувствую себя несчастной, представляешь? Мне кажется, что Лёня прав, счастье это мир с собой и окружающими. Счастье это мирное небо над головой. Я не понимаю, почему я ему сопротивляюсь? Ведь ты права, мы и так вместе! Что еще мне надо? Или прими, или уйди, — я замолчала и задумалась. — Я принимаю. Я люблю его, возможно, это последняя любовь в моей жизни, так почему бы мне и не насладиться ею?

— Я не пойму, ты что сама этого не осознавала? Мне нужно было пролететь не одну тысячу километров и сказать тебе об этом?

— Видимо да. Ты открыла мне глаза. Я так увлеклась этой войной, что не видела ничего вокруг. Я и правда полная дура! Дашка, спасибо тебе огромное!

Я накинулась на Дашку с поцелуями. Мы допили бутылку, а Геннадий все не показывался.

— Наверное, он сегодня не выйдет, — резюмировала Даша, — так что пошли спать. У нас завтра бурный день, столько всего надо прикупить, я не собиралась никого соблазнять, не люблю немцев — все такие страшные и жадные, и не брала с собой ничего сексуального.

— Да ты сама сплошной секс, тебе и не нужно ничего на себя надевать!

Я убрала со стола и помыла посуду.

— Даш, ты ложись, а я схожу к Лёне ненадолго.

Лёня

Сегодня Вера сказала, чтобы я ни в коем случае к ней не приходил, так как у них с Дашей будет девичник. С того момента как Вадик увидел Дашу, он только о ней и говорит. Так странно, он не особо увлекается женщинами и не верит в любовь. Даша вообще отличается от местных женщин. Она как будто сбежала из сказки, и в принципе далека от феминизма. Когда-то Вадик говорил, что не хочет сажать женщину дома варить борщи и рожать детей, и имел отношения только с феминистками. А Даша была совсем другой. Единственное о чем жалел Вадик, так это о том, что у него нет детей. В детстве мы с ним всегда хотели, что бы у нас были большие семьи, и наши дети непременно должны были дружить. Но жизнь обернулась совсем не так.

Я лежал на диване с книгой одного ученого которую переводила Вера. Мне было интересно увидеть ее работу. В дверь постучали, это была моя принцесса.

— Что, девичник уже закончился? — спросил я ее.

— Да. Я тебе не помешала?

— Нет, ты никогда мне не мешаешь.

Вера обняла меня и очень нежно поцеловала. Она была какой-то другой, такой я ее еще не видел. Она была очень нежной и открытой. Она была моей.

— Я люблю тебя, — спокойно сказала Вера, глядя прямо мне в глаза.

— Это говоришь ты, или выпитое тобой вино?

— Мы оба, но больше я.

Мы лежали в постели, я покрывал поцелуями ее обнаженное тело. Сегодня впервые она любила меня, и это было великолепно. Я постоянно шептал ей как сильно люблю ее и она не была против, сегодня она наконец приняла мою любовь и дарила мне свою.

— Я очень рад твоим изменениям, но все же, что случилось?

— Я закончила войну. Ты прав, счастье в мире. Я люблю тебя, это факт. Почти двадцать лет я никого не любила и отчаянно оберегала себя от этого. От тебя уберечь не смогла. Сегодня я поняла, что нет смысла воевать с самой собой. Дашка говорит, что любовь это подарок судьбы, так зачем мне от него отказываться, когда он так настырно прилип ко мне? Будь что будет. Жизнь слишком коротка, я не смогу уберечь себя от всего, так что давай будем любить друг друга и наслаждаться этим.

Все чудесатее и чудесатее! Я только привык к мысли о том, что Вера в моей жизни временно, как она говорит такие желанные для меня вещи. Не строй планов, все равно жизнь расставит все так, как должно быть. Живи сегодня. Наслаждайся.

Через два дня мы улетели в Инсбрук. Поселили нас на небольшой базе отдыха у самого подножия Альп. Нам было выделено два домика. Вадик переживал по поводу их с Дашей совместного проживания, и вечер перед отъездом они провели вместе, у них было сказочное свидание. Вадик говорил, что уже и забыл как замечательны русские женщины.

— Я не знаю что со мной, но Даша меня полностью очаровала! — сказал мне Вадик в аэропорту, когда мы забирали чемоданы.

— Может ты влюбился? — в шутку спросил я.

— Может быть, — на полном серьезе ответил Вадик. — И почему я раньше с ней не познакомился?

— Потому что она живет в другой стране, не забывай об этом. Она скоро улетит назад в Москву, к тому же она замужем. Не раскатывай губу, а то мне придется лечить твое разбитое сердце.

— Вера тоже через какое-то время улетит в Москву, ты же этого не боишься.

— Это другое. Вера — моя принцесса. Не важно сколько нам отведено времени, я буду с ней до последней секунды.

— Знаешь, я всегда в душе посмеивался над тобой, когда ты искал свою принцессу. Но теперь, мне кажется я тебя понял. Ведь это все неправильно, не так должно быть. Воспитательница в детдоме была права, сильных женщин не существует. Я убедился в этом за столько лет, встречаясь с феминистками. Люди сошли с ума, они воюют друг с другом, женщины годами боролись за свои права. Они победили, но мне кажется, не заметили этого. Они увлеклись и остались в одиночестве. Ведь не зря негласно обязанности были разделены на мужские и женские. Мы нужны друг другу, глупо опровергать это. Нам нужно учиться жить вместе, в мире, вот чему нам надо учиться, а не воевать друг с другом за то, у кого яйца больше. Одинаковые они. Я рядом с Дашей начал себя по-другому ощущать, я как будто выше стал. Она смотрит на меня как на спасителя, и я ощущаю себя ее спасителем. Это удивительное чувство! И почему я раньше не встретил такую женщину? Мне почти сорок, для чего я прожил жизнь?

Вадик нагулялся. Таков был мой диагноз. В жизни все и всегда вовремя. Я был рад за него, но вместе с тем и очень переживал. Ведь у них нет будущего. У нас с Верой тоже нет, он прав. И его правоту не отменяет то, что Вера моя принцесса, а не просто очередная женщина. Я отогнал от себя эту мысль как назойливую муху. Подумаю об этом, когда придет время.

Мы провели замечательную неделю в Альпах. Вера открылась мне полностью, и я очаровался ею до бесконечности, и кажется даже стал любить больше, хотя думал, что это невозможно. Днем мы ездили кататься на лыжах, потом гуляли по городу. Каждый день мы ходили в новый ресторан, Веру это забавляло. По вечерам мы иногда встречались во второй сладкой парочкой, а по ночам придавались любви. Мы были как молодожены в медовый месяц.

Вадик по уши влюбился в Дашу и предложил ей остаться на какое-то время. Она рассказала Вадику о проблемах в супружеской спальне и о том, что из-за этого они вероятно разведутся. В их же собственной постели пылал пионерский костер.

— Она согласилась остаться и пожить со мной месяц, посмотрим, что получится, — рассказывал мне Вадик. — Мужу пока ничего не говорила, сказала ему, что побудет у Веры.

— Значит все серьезно? — удивлялся я.

— Сам в шоке. Я бы на ней хоть завтра женился, но я уже не в том возрасте, чтобы бросаться в омут с головой, так что пытаюсь себя держать в руках. Я понимаю, что чувства могут остыть в любой момент.

20

Разочарование

Вера

Вернувшись в Лейпциг, мы с Лёней так же держали свои отношения в секрете, дабы они не навредили Еве. Но они изменились кардинально. Я отдала ему всю себя, как когда-то Игорю. Почему-то мне не было страшно. Может быть потому что я знала, что у наших с Лёней отношений есть срок годности. Я была в этом уверена. Я вернусь в Москву. У меня не было даже и тени сомнений на этот счет.

Ева же вернулась озадаченной. Адаму не очень понравилось в России. Точнее он понял, что жизнь в наших странах разная. Жизнь во всех странах разная, и я пыталась ему это объяснить. Видимо ему нужно было увидеть это собственными глазами. Для него был непонятен наш менталитет, все в России ему было чуждо. Как же я его понимала, мне так же чуждо было все в Германии. Я не могла дождаться, когда же вернусь домой. Несмотря на то, что Адаму в России не понравилось их отношения с Евой от этого не изменились. Но я понимала, что, скорее всего Адам откажется от идеи переезда, когда подойдет время.

По прошествии месяца Дашка с Вадиком укрепились в своих чувствах, и решено было разводиться. Она летала в Москву, Дима на коленях упрашивал ее не бросать его, но Дашка уже видела себя в свадебном платье рядом с Вадиком. Она подала на развод, уволилась с работы и вернулась в Берлин.

— Неужели ты готова вот так взять и переехать жить в другую страну? — спрашивала я Дашу.

— Да, а разве ты видишь другой выход? Да и мне все равно где жить. Это ты привязана к России как ребенок к материнской юбке, мне же вообще все равно, лишь бы любимый был рядом.

— Фу, меня сейчас стошнит.

— Какая же ты грубиянка! Я не пойму, почему ты любишь, но при этом все равно не веришь в любовь?

— Потому что она проходит. Любовь это не чудо, любовь это химия. Твоя комната будет ждать тебя.

— Нет, не вернусь. У нас с Вадиком все будет хорошо, вот увидишь. Должно же мне в этой жизни повезти!

— Дашка, тебе столько раз везло, но ты все идеализируешь. Тебе ведь встречалось много хороших мужиков, конечно и мудаков было не мало, но и хорошие были.

— Ты думаешь, что я зажралась?

— Немного. Поменьше претензий к людям, ведь никто не идеален.

Теперь я открыла Дашке глаза своим высказыванием. До нее наконец-то дошло, что всю жизнь она ждала исключительно принца, а ведь полно еще графов, маркизов, и прочих дворян.

Был май. Однажды Ева пришла домой неестественно тихая и закрылась у себя в комнате. Я стояла под ее дверью и не знала что мне делать. Конечно же мне хотелось войти и спросить что случилось. Но она сама ко мне не пришла, а значит не хочет ничего рассказывать, по крайней мере сейчас. Я боялась нарушать границы ее личного пространства, но сердце у меня разрывалось от мысли, что с моим ребенком что-то случилось. Я налила себе чай и села на диван, потом встала и начала нарезать круги по комнате. Вдруг Ева открыла дверь.

— Мам, прекрати ходить из угла в угол. Со мной все нормально, мы просто поссорились с Адамом. Я тебе потом расскажу.

— Хорошо.

Я подошла к Еве и очень крепко обняла ее.

— Я люблю тебя, малыш.

Ева поцеловала меня в щеку, забрала себе мою чашку с чаем и закрыла дверь. Ладно. Главное что ничего страшного не случилось, а ссора с парнем это мелочи жизни. Переживет. Ева была очень влюбчивой, и парни менялись как перчатки. Но я знала, что с Адамом у нее все по-другому, по-взрослому что ли. В любом случае переживет, в молодости все переживается по-другому и гораздо легче. Эмоции ярче, но затихают они гораздо быстрее. Это меня успокаивало.

Я вернулась на диван. А что если они вообще расстались? Да, я помню, что обещала Еве, что приму решение о нашей дальнейшей жизни и местонахождении независимо от нее, но если они расстались, то ей не захочется оставаться здесь. Мы однозначно поедем домой. Слава богу! Я бы здесь сдохла, волком завыла бы. А что Лёня? Он же осознает что наши отношения временные? Он должен это осознавать, он же взрослый человек.

Ева так и не вышла из комнаты, и я, ожидая ее, заснула на диване. Утром я проснулась укрытая одеялом. На кухонном столе я нашла записку от Евы, в ней говорилось, что она пошла прогуляться и подышать свежим воздухом, подумать. И что бы я ей не звонила. Интересно, она хоть отдаленно осознает, что творится у меня в душе в такие моменты, и как я переживаю? Ладно. Ей звонить нельзя, но звонить Адаму мне никто не запрещал. Я сидела с телефоном в руке. Ева меня убьет, если узнает, что я ему звонила. Не буду. Она сама мне все расскажет, надо просто немного потерпеть. Я начала готовить, чтобы чем-то себя занять.

Спустя четыре часа Ева вернулась домой.

— Ого! У нас что какой-то праздник? — спросила он, рассматривая стол заставленный едой.

— Нет, я просто не знала чем себя занять. Скажи, что ты проголодалась.

— Я проголодалась, это действительно так. Я пошла мыть руки, а ты наливай чай.

Ева не была грустной, но она выглядела как-то по-другому, такой я ее еще не видела. А это означало, что она пережила что-то совершенно новое, что оставило на ней свой отпечаток. Ева вернулась в кухню, я украдкой рассматривала ее, и тут я остановилась, глядя на нее в упор. Я поняла, что с ней не так. Я узнала выражение ее лица, слишком часто я видела его в зеркале. Это было разочарование.

Позже Ева рассказала мне что случилось. Они расстались с Адамом. Он долго думал, и пришел к выводу, что в Москву он не поедет. Все бы ничего, если бы на этом и закончилось, но Адам совершил непростительную ошибку. Он попросил остаться Еву в Лейпциге.

— Ты понимаешь, что это означает? — говорила Ева, — он перекладывает ответственность на меня! Если между нами что-то случится плохое и мы расстанемся, то я вернусь домой, в Россию, и все будет выглядеть так, что это я его бросила! Что это я не смогла выжить в чужой стране и бросила его! А ведь я не просила его ехать за мной, это была его идея. Теперь он от нее отказывается, и я выхожу стервой, потому что не поддерживаю его идею! Ведь он же был готов пожертвовать всем, а я не хочу, и я резко стала виновата. Я пыталась ему объяснить, что я не одна, что хоть ты мне и обещала, ты все равно будешь жить там, где буду я. А это решение за двоих! Так нельзя, это чистой воды эгоизм. Мама, я не понимаю что происходит! Ведь он же был нормальным, когда он успел так измениться?

Ева смотрела на меня ожидая какого-то ответа. А мне так не хотелось озвучивать ей свои мысли.

— Ты молчишь, — продолжала Ева свой монолог, — но если бы говорила, то сказала бы, что он не менялся, а всегда был таким, потому что все они мудаки! Все слабаки и трусы! Мама ты всегда была права на этот счет!

— Нет, это все мой цинизм. Есть нормальные. Тебе лучше поговорить с Дашкой, я ей сейчас позвоню.

— Зачем? Чтобы она возродила во мне веру в любовь?

— Да.

Я сказала это «да» так спокойно и искренне, с такой уверенностью, что Ева перестала ходить по комнате и села на диван. Я и сама удивилась этому. На протяжении всей жизни я часто говорила Еве о том, что надо верить в людей и в любовь, и что не все мужики козлы. Но я сама никогда в это не верила. Я надеялась на фразу «скажи человеку сто раз, что он идиот, и на сто первый раз он в это поверит». Сейчас же я сама верила в это «да». Я взяла телефон, чтобы позвонить Даше, как в дверь постучали.

— Легка на помине, — сказала я Дашке, впуская ее в квартиру.

Даша была очень взволнована, я ее такой еще не видела. Конечно, давайте, валите на меня все разом.

— Девочки, у меня такое случилось! — Дашка села на диван, — рекомендую вам сразу налить водички и сесть.

Мы с Евой, две любопытные Варвары, тут же забыли про Адама, мы еще успеем полить его дерьмом.

— Говори, что там, пока мы не лопнули от любопытства, — сказала Ева.

— Я беременна, — растерянно ответила Дашка.

— Ого! Поздравляю! А почему ты какая-то растерянная? Ты же всю жизнь хотела детей? — спросила я.

— Вера, мне сорок пять лет, какие на хрен дети?

— Что-то я вообще перестала понимать людей вокруг. Дашка, ну ведь тебя-то я всегда понимала. Что случилось? Ты же должна радоваться.

— Я и рада, но я не знаю, что мне с этим делать. Когда моему ребенку будет двадцать мне будет шестьдесят шесть! Я буду бабкой, и не дай бог ему придется тратить свою молодость на мою старость ухаживая за мной. Это же так нечестно по отношению к ребенку!

Мы еще долго обсуждали эту ситуацию, и пришли к выводу, что все эти опасения глупы. Вадик на седьмом небе от счастья, у них полная идиллия и Дашка недавно получила развод. Откуда не возьмись на нее вдруг свалилось такое долгожданное и вымученное тремя браками и бесчисленными отношениями счастье. Все это глупости, надо просто радоваться и принимать дары судьбы.

Потом Ева с Дашкой еще долго разговаривали. Я наблюдала за ними и поражалась силе человеческой веры. Больше всего на свете Дашка верила в любовь, а я больше всего на свете в нее не верила. Рядом со мной Ева становилась циничной, а рядом с Дашкой розовой пушистой девочкой.

21

Ответы

Мы с Лёней лежали в ванной после долгого дня. Мы оба сегодня принимали экзамены. Лёня прижимал меня к себе. За последний месяц он изменился. Каждое его слово, каждое действие, каждый взгляд был как последний. Через две недели мы с Евой улетали в Москву.

— Я не хочу тебя терять, — тихо сказал Лёня, целуя меня в плечо.

— Пожалуйста, давай не будем рвать друг другу души. Мы оба знали, что это закончится.

— Останься ос мной.

— Нет. Я не понимаю эту страну, да я никакую не пойму, кроме своей.

— Хочешь, я уеду с тобой?

— Нет. Ни в коем случае. Ты не для того так стремился убраться оттуда чтобы вернуться. Нет. Рано или поздно ты меня возненавидишь за это.

— Чем тебе так не нравится Германия? Ведь здесь же лучше, чем в России.

— А чем лучше? — удивилась я. Я искренне не понимала этого утверждения.

— Здесь ты можешь быть собой.

— Дорогой, — сказала я, повернувшись к Лёне лицом, — сейчас везде можно быть собой. А в России так и подавно. СССР давно нет, и СССР кардинально отличался от России. Из СССР мне самой хотелось бежать без оглядки, а вот Россию я люблю. Это мало кто понимает, но это так. Это моя страна, и я русская до корней волос. Только русский человек может понять что такое Русский Дух. Это принадлежность к земле. У России богатая история, мы поистине великий народ. Земля, по которой я хожу в Москве была нашей и тысячу лет назад, та энергия, которая от нее идет и есть Русский Дух. Я с ним связана незримой нитью. Быть русским, это не только иметь принадлежность к нации. Русский человек щедрый, немец жадный, русский умеет отдыхать, немец нет, у русского душа свободна, у немца в тюрьме. Да и вообще, что русскому хорошо, то немцу смерть. Я здесь как на другой планете, меня никто не понимает и я никого не понимаю. Я здесь задыхаюсь. Я так же задыхалась в Союзе, мне хотелось выбежать на свежий воздух. Я здесь в тюрьме.

— А я ведь действительно практически не жил в России, я сужу по своим воспоминаниям о Советском Союзе. Так почему бы мне не попробовать? Ты говоришь, что страна сильно изменилась, и я тебе верю. Если и там можно быть собой, то почему бы мне не вернуться на родину?

— Ты мне сейчас напоминаешь Адама. Ты не хочешь думать о будущем. Как ты там собираешься жить? Устроишься преподавателем физики и будешь работать за тридцать пять тысяч рублей в месяц? Я трачу больше в этот месяц. Ты мужчина. Ты будешь чувствовать себя ущемленным.

— Значит дело в деньгах?

— Ты же и сам понимаешь, что это не так. Лёнечка, дорогой ты мой человек, мы из разных жизней, и ни одному из нас не подойдет чужая. Чтобы жить в России ее надо любить, любить так, как люблю ее я. Чтобы жить в Германии нужно здесь родиться, или сбежать сюда, как это сделал ты. Мы из разных миров. Мы любим свои жизни и свои миры, и ни одни из нас не может просить другого жертвовать этим. Я люблю тебя, но жертвы ради любви убивают эту любовь. Вселенная ведь не просто так нас свела вместе. Мы должны были чему-то научиться.

Лёня

Она права, совершенно права, если бы я поехал за ней, то наша любовь разбилась бы об быт. Россия не моя страна, как и СССР не был. Я был сиротой не только потому что у меня не было родителей. У меня не было дома, не было родины. Я обрел ее в Германии. Лейпциг мой дом. Рано или поздно я бы начал винить Веру в том, что пожертвовал этим, что второй раз осиротел. Ее же жертву я не смог бы принять, слишком сильно ее душила Германия. В какой-то момент я осознал, что Вера была бы похожа на собаку, которую оставили возле магазина. Однажды мы с ней видели такую, гуляя вечером. Собака сидела и с такой надеждой смотрела на дверь магазина, в ней было столько страха. На каждого человека выходящего из магазина она смотрела так жадно. Вера тогда подошла к псу и начала с ним разговаривать.

— Не переживай, за тобой обязательно вернутся, — говорила она гладя собаку, — твой хозяин просто пошел в магазин и сейчас вернется. К сожалению туда нельзя с такими замечательными животными как ты. Люди глупы, но ты уж прости нас за это. Мы никогда не научимся так любить. В нас никогда не будет столько чистой преданности. Тебя не бросили, за тобой обязательно вернутся.

Вера прижимала к себе собаку сидя на корточках, и в глазах собаки было столько благодарности.

— Нельзя вот так бросать их, — сказала она мне, когда мы пошли дальше, дождавшись хозяина собаки. — Уходя им нужно обязательно говорить, что это ненадолго, и что за ними обязательно вернутся.

Мне кажется, что если бы Вера осталась со мной в Германии, то она была бы похожа на такую вот собаку, которая всегда смотрела бы в сторону России с надеждой, что кто-то придет и заберет ее домой.

У судьбы нет причин без причины сводить посторонних. Вера завтра улетит, сейчас она собирает чемоданы четырьмя этажами ниже. Я лежу в постели, в которой мы с ней провели столько счастливых ночей. В этой постели столько любви, столько искренности. В ней мы. С того момента как я сжег матрас на котором Марта мне изменяла, ни одна женщина не отдавала новому матрасу столько себя.

После нашего с Верой разговора в ванной я был в прострации больше недели, я был потерян в собственной жизни, потерян в своем мире. Я не понимал, почему же мы непременно должны расстаться. Я не хотел этого понимать. Я не мог представить себе жизнь после Веры. Я видел в ней пустоту. А спустя какое-то время я ехал в трамвае, я вспомнил, как попрощался с Верой в такой же поездке после нашего первого поцелуя. Тогда я отпустил ее. Я смог. Смог ради нее. Но сейчас я понял, что должен отпустить ее ради себя. Ведь у любой монеты две стороны, и хорошей стороной этой плохой ситуации было то, что я все же встретил ее, встретил свою принцессу. Раньше я думал, что после нее больше не будет принцесс, башен и драконов. Но это не так. Ведь то, что почти в сорок лет я все же встретил ее, означало то, что это в принципе возможно. А значит, это может и повториться. Моя Вера укрепила мою веру.

Я снова вспомнил старого котельщика, счастье в мирном небе над головой, я должен перестать стрелять себе в грудь. Я должен жить, если хочу быть счастлив. Я должен жить в мире. Я и раньше знал, что нет ничего невозможного, но теперь, когда в моей жизни побывала самая удивительная женщина из всех миров и жизней, я окончательно уверился в этом.

Вера

В аэропорту Домодедово нас с Евой встречал Леша. Я сказала ему, что свой ответ на счет замужества, и наши отношения я откладываю до нового года. Я сказала ему, что в моей душе произошли перемены, и мне нужно уложить все это в голове. Как ни странно он меня понял, и сказал, что дает мне это время.

Москва встречала нас дождем, обычное московское лето. Но как счастлива я была вернуться домой. Когда мы вошли в квартиру, первым делом я направилась в свой кабинет, в нем так по родному пахло старыми книгами, мне хотелось до одури вдыхать этот аромат. Я дома.

Не хватает ли мне Лёни? Конечно. Он нашел мое сердце, он мой принц. Удивительно поворачивается жизнь. Видно Лёня должен был родиться, чтобы забраться мне в душу, за подкладку. Я благодарна ему, я вспомнила, что я умею любить. Я по мышиному боялась любить, боялась, что мое сердце снова разобьют. Но этого не произошло. Я не знаю, последняя ли эта любовь в моей жизни, но она подарила мне мир, мое мирное небо.

Прошло два месяца, и мы с Евой традиционно были на отдыхе в Испании, на этот раз мы были в Торревьехе. Я уговорила Еву, и на этот раз мы жили в отличном пятизвездочном отеле. Мы лежали на пляже в сиесту и разглядывали народ.

— Ну что, поиграем в недостатки? — спросила меня Ева.

— Знаешь, малыш, а давай попробуем поиграть в достоинства, просто попробуем, вдруг у меня получится?

Примечания

1

Спасибо (исп.)

2

Основной идеологией в СССР являлось учение Марксизма-Ленинизма. Целью провозглашался коммунизм — устройство общества, характеризуемое высшим развитием производительных сил. Дорогой же к этой цели являлся социализм — принцип распределения, у которого: «от каждого по способностям, каждому по труду» в рамках плановой экономики, и задача: воспитание человека с коммунистическим сознанием. Массовая идеология внедрялась всеми мыслимыми способами: через СМИ, через агитационную и воспитательную работу партийных ячеек в школах, институтах, на предприятиях, через введение цензуры, через работу службы безопасности по выявлению и привлечению к ответственности политически несогласных. Советский строй — особый период в истории государственности России. Согласно Конституции СССР 1936 граждане СССР не зависимо от национальности, расы рассматривались как одна равноправная единая семья.

3

Черный октябрь — внутриполитический конфликт в Российской Федерации 21 сентября — 4 октября 1993 года. Произошёл вследствие конституционного кризиса, развивавшегося с декабря 1992 года. Результатом противостояния стало насильственное прекращение действия в России существовавшей с 1917 года советской модели власти, сопровождавшееся вооружёнными столкновениями на улицах Москвы и последующими действиями войск, в ходе которых погибло не менее 158 человек и 423 были ранены или получили иные телесные повреждения (из них 3 и 4 октября — 124 убитых, 348 раненых).

4

«Чайка по имени Джонатан Ливингстон» — повесть Ричарда Баха. Повесть о чайке, которая посвятила себя изучению полета, относясь к нему как к искусству, а не как к способу перемещения в пространстве и добычи пищи. Чайку Джонатана поражала узколобость других чаек его стаи, смыслом жизни которых была лишь борьба за пропитание. Будучи птицами имеющими крылья никто из них не умел по-настоящему летать. Чайка Джонатан не мог примириться с правилами примитивного существования принятыми в стае, за что и был изгнан из нее. Спустя многие годы Чайка Джонатан Ливингстон возвращается на пляж, где обитала его стая с учениками, вокруг них образовывается группа других чаек, которые начинают отбиваться от стаи что бы наконец-то научиться Летать.

5

Гуцулы — жители Карпат, этническая группа украинцев.

6

Кутузя, я принес тебе ужин! (укр.)

7

Фаду — Португальский музыкальный жанр. Фаду представляет собой лирический романс. В переводе с португальского языка слово фаду означает судьба. Основной темой песен выступают горести судьбы, любовные муки, несбывшиеся надеждах и т. д.

8

Снова убежал, проклятый (укр)

Content

Мирное небо
Катя Саргаева

1 Цинизм

2 Инвалидное кресло

3 Кусок печени

4 Сердце в кармане

5 Чайка, импотент, самоубийца и призрак из прошлого — такая вот компания

6 Мама

7 Преступления и наказания

8 Девственность

9 Лейпциг

10 При чем здесь мыши?

11 Сплошная ложь

12 Принцессы и химеры

13 Спаси себя сам

14 Секрет

15 Принцесса

16 Вальс

17 Откровения

18 Обещания

19 Мирное небо

20 Разочарование

21 Ответы

Примечания