Джакомо Маццариол

Мой брат – супергерой

Рассказ обо мне и Джованни, у которого на одну хромосому больше

Моим сестрам Кьяре и Аличе и моему супергерою Джо

Каждый из нас – гений. Но если судить о рыбе по ее способности взобраться на дерево, она так и проживет всю жизнь, считая себя глупой.

Альберт Эйнштейн

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

Уильям Блейк. Прорицания невинного[1]

Giacomo Mazzariol

MIO FRATELLO RINCORRE I DINOSAURI

Copyright © Giulio Einaudi Editore, 2016

Published in the Russian language by arrangement with Giulio Einaudi Editore S.p.A

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2018.

* * *

Это будет рассказ о Джованни.

О Джованни, который идет за мороженым.

– В вафельном стаканчике или в бумажном?

– Вафельном!

– Ты же все равно его не ешь.

– И что? Я бумажный тоже не ем.

О Джованни, которому тринадцать. Улыбка у него шире, чем очки. О Джованни, который может стащить у нищего шапку с мелочью и удрать; любит красный цвет и динозавров; идет в кино с подружкой и, вернувшись домой, говорит: «Я женился». О Джованни, в одиночестве танцующем посреди площади под песню уличного музыканта: прохожие, осмелев, один за другим начинают подражать ему (да, Джованни умеет зажечь!). О Джованни, для которого все на свете длится двадцать минут, не больше: если кто-то ездил в отпуск, скажем, на месяц, то для него он отсутствовал двадцать минут. О Джованни, который бывает утомительным и надоедливым и который каждый день приносит сестрам из сада цветок. А когда зима и цветов нет, приносит сухие листья.

Джованни – мой брат. Так что рассказ этот и обо мне тоже. Мне девятнадцать. Зовут меня Джакомо.

Благая весть

Прежде всего нужно рассказать про парковку, потому что именно там все и началось. На безлюдной – как это часто бывает вечером в воскресенье – парковке. Не помню точно, откуда мы ехали (вероятно, от бабушки), но помню свои ощущения: приятная истома, полный живот. Папа с мамой сидели впереди, мы с Аличе и Кьярой сзади. Солнце подсвечивало верхушки деревьев, и я смотрел в окно. По крайней мере, пытался: наш бордовый «пассат», весь в грязных следах от ботинок и в пятнах от мороженого и сока, без устали перевозивший сумки, коляски и миллионы пакетов с продуктами, настолько зарос грязью, что выражение «смотреть в окно» было к нему попросту неприменимо. Так что мир за пределами «пассата» приходилось воображать. Видеть сладкие грезы, какие видишь обычно с утра перед самым пробуждением. И мне это жутко нравилось.

Мне было пять. Кьяре – семь. Аличе – два.

В общем, повторюсь, ехали мы вроде бы от бабушки, и ничто, как говорится, не предвещало. То есть по всем признакам воскресный вечер должен был закончиться как обычно: ванная, валяние на диване, мультики. И вдруг папа, заложив крутейший вираж, точно гонщик в кино, влетел на парковку какого-то предприятия, мимо которого мы как раз проезжали. Мы переехали «лежачего полицейского» и подпрыгнули. Мама, вцепившись в ручку двери, покосилась на папу. Сейчас она ему скажет, подумал я, что-нибудь вроде: «С ума сошел, Давиде?» Но вместо этого она, улыбнувшись, пробормотала:

– Можно было и до дома подождать…

Папа не отреагировал.

– Что такое? – спросила Кьяра.

– Что такое? – спросил я.

– Что такое? – читалось в глазах Аличе.

Мама как-то загадочно фыркнула и не ответила. Папа тоже молчал.

Мы начали кружить по парковке, словно бы в поисках свободного места, хотя мест там этих было… ну, положим, две тысячи пятьсот. На всю парковку – один-единственный древний фургон, в самой глубине, под деревьями. С двумя котами на капоте. Папа ездил и ездил, пока наконец не определился с местом – очевидно, в нем было нечто особенное, поскольку папа вдруг резко затормозил и аккуратно припарковался ровно посередине между линиями разметки. Потом заглушил двигатель и открыл окно. В салон просочилась тишина, полная тайн и пропитанная запахами влажной земли. Один кот на фургоне приоткрыл глаз, зевнул и взял нас под наблюдение.

– Почему мы встали? – спросила Кьяра и, с отвращением оглядевшись, прибавила: – Почему здесь?

– Машина сломалась? – спросил я.

В глазах Аличе читался вопрос.

Родители вздохнули и обменялись взглядом, расшифровать который я не смог. В пространстве между ними струилась загадочная энергия. Поток искрящихся конфетти.

Кьяра – глаза у нее стали словно блюдца – подалась вперед:

– Вы чего молчите?

Проследив за приземлившейся на дорогу вороной, папа отстегнул ремень и повернулся к нам. Руль впился ему в бок. Мама со слегка недовольным видом сделала то же. У меня перехватило дыхание; я глядел, не понимая, и начинал уже потихоньку волноваться. Что за фокусы?

– Давай ты, Катя, – сказал папа.

Мама открыла рот, но оттуда не вылетело ни звука. Папа ободряюще кивнул.

Она вздохнула. И вот, наконец:

– Двое на двое.

Тут папа впился в меня глазами, как бы говоря: «Видал? Мы это сделали»!

Я переводил взгляд с него на маму и обратно. Что за чушь они несут?

Мама положила руку на живот. Папа, подавшись вперед, накрыл ее руку своей. Вдруг Кьяра ахнула, прижав ладонь ко рту, и пискнула:

– Не может быть!!!

– Что? – не понял я; недосказанность пугала все сильнее. – Что не может быть?

– Мы беременны! – крикнула Кьяра, вскидывая вверх кулаки, так что чуть крышу не пробила.

– Ну, строго говоря, – поправил папа, – беременна здесь только мама.

Я наморщил нос. Мы беременны? Что за чертовщина… Затем тьму прорезал луч света; что-то накатывалось на меня, точно несущийся с горы скейтборд, поднимая тучи пыли и листьев и подпрыгивая на камнях, и вот… Она сказала, двое на двое. Двое на двое. Беременна. Ребенок. Брат. Два мальчика. Две девочки. Двое на двое.

– Двое на двое? – закричал я. – Двое на двое! – Открыв дверь, я выпрыгнул из машины и бросился на колени, потрясая поднятыми вверх кулаками, словно только что отправил мяч в сетку ворот ударом через себя. Затем вскочил на ноги и, крутанувшись на месте, помчался как сумасшедший вокруг машины к папе и бросился обнимать его через окно; однако роста мне явно не хватало, так что я сумел лишь дернуть его за ухо, причем очень сильно, и даже испугался на секунду, что ему больно. Потом я вернулся в машину и закрыл дверь. От радости трудно было дышать.

– У меня будет младший брат? – заговорил я прерывистым голосом. – Правда? Когда он родится как его зовут где он будет спать запишем его на баскетбол?

Меня никто не слушал. Кьяра, навалившись на рычаг коробки передач, обнимала маму. Аличе хлопала в ладоши. Папа самозабвенно исполнял что-то вроде танца плеч. Машина буквально искрилась: воткни в нее вилку – и можно всю планету осветить.

– Эй! Это правда мальчик? – прокричал я, чтобы обратить на себя внимание.

– Правда, – кивнул папа.

– Точно?

– Точно.

Кьяра выглядела счастливой, это факт. И Аличе, конечно, тоже. Однако до моего уровня счастья им всем было далеко. Начиналась новая эпоха. Устанавливался новый мировой порядок. Мы с папой больше не в меньшинстве! Величайший переворот в истории. Трое мужчин, три женщины. Справедливость. Даешь честные выборы программы по телику! Долой бесконечные походы по магазинам! Конец позорным капитуляциям в спорах о том, что будем есть и куда поедем отдыхать!

– Мы в машине не поместимся, – заявил я. – Нужно новую купить.

Кьяра округлила глаза:

– Так вот почему мы в новый дом переезжаем!

То-то родители недавно начали ремонтировать какой-то дом! Теперь все встало на свои места.

– Хочу голубую машину, – сказал я.

– А я – красную, – отозвалась Кьяра.

– Голубую!

– Красную!

В глазах Аличе читалось восклицание; она хоть ничего и не понимала, но, заразившись всеобщей эйфорией, хлопала в ладоши. Солнце было словно желток яйца всмятку. С фургона спрыгнул кот; с деревьев сорвалась стая птиц и принялась чертить в небе гигантские фигуры.

* * *

Я первый поставил вопрос на повестку дня, пока мама сушила мне волосы феном:

– И как мы его назовем?

– Петронио, – крикнул папа из гостиной, хрустя орешками.

– Маурилио, – отозвался я. Почему-то это имя всегда меня смешило; я решил, что если брат окажется неприятным типом (что вполне возможно, поскольку нельзя же заранее заказывать коэффициент приятности для братьев), то с таким именем хотя бы обращаться к нему будет весело.

– Чего тут долго думать, – встряла Кьяра. – Назовем Пьетро, если будет мальчик, и Анджела, если девочка.

– Кьяра… – кротко вздохнул я.

– Что?

– Сказали же, что это мальчик!

Она лишь фыркнула. Выдала такую глупость – и хоть бы что.

Значит, я угадал: женщины не очень-то довольны надвигающимся равенством. И возможно, еще надеются переиграть матч в свою пользу.

– Значит, Пьетро, – подытожила Кьяра.

Но имя никому не нравилось. Так же как Марчелло, Фабрицио и Альберто. В качестве альтернативы Маурилио я предложил Ремо, но этот вариант тоже завалили. Перебрали имена всех дедушек и дядюшек – безрезультатно. Дальних родственников – с тем же успехом. Актеров, певцов – без толку. Вопрос остался открытым. Для меня подобрать правильное имя было крайне важно: брат все-таки! Кроме того, имя должно сочетаться с фамилией, а у нас в области Венето Маццариолом зовут такого гнома, одетого во все красное и в красном колпаке, который строит всякие каверзы тем, кто обижает природу. Это герой старинных сказок, раньше зимними вечерами их рассказывали детишкам старики.

Со всем своим детским пылом я верил, что, разумеется, не только имя характеризует человека; нет-нет, существует еще целая куча вещей, влияющих на то, кто ты есть и кем станешь в будущем. Например, игрушки. И потому на другой день, распираемый воодушевлением и страстно желая быть полезным, я попросил папу сходить со мной за подарком брату: в качестве приветствия я решил купить ему плюшевую игрушку. Возражений не последовало, а мама, кажется, даже рада была на время от меня избавиться (с тех пор как я узнал новость, рот у меня не закрывался ни на секунду). И вот мы пришли в мое любимое место – старомодный магазин игрушек, который притягивал меня тем, что, в отличие от других старомодных магазинов, благоухал новизной.

Плюшевый зверь должен быть сильным, думал я. Чтобы брат, глядя на него, как в зеркало смотрелся. Родители приучили меня обращать внимание на цены (поскольку деньги, как известно, на дороге не валяются), но тут особый случай: можно, наверно… да, разумеется, можно потратить и побольше. Может быть, даже больше десяти евро? Страшно много денег. Но мой брат заслуживает такого подарка.

Я подошел к витрине и погрузился в созерцание плюшевых зверюшек. Кролики, котики, собачки… Нет, все не то – мой брат не из тех, кто станет забавляться с кроликами. Скорее уж ему подойдет лев, или носорог, или тигр, или…

И тут я увидел.

– Вот! – показал я на него папе.

– Кто это? – спросил тот, взяв игрушку с полки.

Я, фыркнув, закатил глаза: что за невежество! Потом объяснил:

– Это гепард.

Как можно дожить практически до седых волос и не узнать гепарда?

– Точно его берем?

– Конечно, он же идеальный!

Я не преувеличивал. Ведь гепард самый быстрый и ловкий, самый грациозный, самый величавый! В голове уже сложился образ: мой брат-гепард. Я видел, как мы носимся по лестницам, строим крепости из одеял, деремся за доступ в ванную и самое главное – заключаем союзы в борьбе за DVD-проигрыватель, шоколадное печенье, баскетбольную площадку. Мы вместе. Вместе покоряем этот мир.

* * *

Весь вечер я мечтал, какие штуки мы будем выкидывать вдвоем с Гепардом. Воображал обклеенную постерами комнату, исписанные стены. Я всегда буду на шесть лет старше, всю жизнь, и все буду делать на шесть лет раньше. Я научу его куче разных вещей – кататься на велосипеде, а еще знакомиться с девчонками, а еще лазать по деревьям.

У нас это семейное: в роду Маццариол все мастерски лазают по деревьям.

И вот поэтому несколько недель спустя я напросился проведать вместе с папой наш будущий дом и взял с собой банку с семенами, которые старательно копил всю весну. Мне кто-то сказал, что если посадить в землю фруктовые косточки и семечки, то из них вырастут деревья, и с тех пор я начал собирать их с тарелок после обеда и ужина и насобирал целую банку. Теперь время настало.

Пока папа беседовал с рабочими, я тихонько вылез из машины, пробрался через весь дом в наш будущий сад, отвинтил крышку и разбросал семена. Потом старательно вдавил их в землю и еще присыпал сверху – в общем, сделал все (по моим представлениям) необходимое, чтобы они принялись. Вернувшись обратно, я прокрался на заднее сиденье и приготовился спокойно ждать.

Как бы не так.

На меня накатила волна ужаса: семян слишком много! Они слишком близко друг к другу! Когда деревья вырастут, стволы переплетутся, обовьют весь дом снаружи и внутри, и нам придется жить в лесу!

Папа, закончив с делами, сел в машину, завел мотор и взглянул на меня в зеркало.

– Что-то не так? – спросил он, хмуря брови.

Всякий раз, как я что-нибудь затевал, папа интуитивно это чувствовал.

Однако к тому моменту я уже перестал думать о пронзенных ветвями стенах, зато радовался, что у нас с Гепардом будет самое диковинное на свете жилище – дом-лес. Вернее, дом на деревьях.

– Нет, все хорошо, – ответил я, потирая руками колени.

Машина тронулась, и мы уехали.

В тот вечер я так и заснул с мыслью о доме на деревьях и грезил им всю ночь.

* * *

А потом пришло имя. И случилось это в супермаркете, потому что иначе и быть не могло.

* * *

Мы отправились за покупками, все впятером. Бродили между рядами полок, толкая тележку. Фрукты, хлопья, моющие средства. Из динамиков лилась какая-то экзотическая музыка, и мы с Кьярой принялись изображать виденный по телевизору гавайский танец, а папа пытался под это дело потихоньку от мамы сунуть в тележку шоколад, миндаль и песочное печенье. – А может, Джакомо Джуниор? – спросил я, прерывая танец.

– Что-что? – не поняла мама.

– Ну имя, для братика! Джакомо Джуниор. Я же его старший брат. По-моему, так будет справедливо.

– Нет.

– Как нет?

– Я не хочу иностранное имя.

– Но Джакомо – не иностранное!

Мама закатила глаза.

– Тогда Джакомо Второй? Джакомо Маленький? Джакомо Младший?

– Хватит!

– Ну пускай тогда хоть на «дж» начинается! Пожалуйста, можно дать ему имя на «дж»? Просто я хочу, чтобы было понятно, что мы братья… это в знак любви… – Я прижал руки к груди – глаза щенячьи, губки бантиком, все в таком роде; Кьяра изобразила, что ее рвет прямо к нам тележку. – Джанлуиджи? Джанкарло? Джеронимо? Джилберто? Джузеппе? Джироламо?

– Фу! – скривилась Кьяра.

– Да уж, – отозвалась мама.

– Ну тогда хотя бы Гепард! Можно назвать его Гепардом?

Но они меня уже не слушали, а гадали, куда делся папа, который, стоило нам отвлечься, обычно не упускал случая и отправлялся на стойку дегустации, где, изображая заинтересованного покупателя, сметал все подряд, словно его год не кормили.

Мы подошли к витрине с сырами. Я вспотел от страха: вдруг мы так никогда и не придем к единому мнению? Вдруг решим никак его не называть?! Человек без имени. «Он» для учителей. «Этот» для товарищей. «Эй вы» или «эй ты» для начальства.

– Что будем брать, – спросила мама, – моцареллу или страккино?

– Страккино! – отозвалась Кьяра. – Который от дедушки Нанни.

Нанни? Вот оно.

– Джованни!!! – завопил я, и мама с Кьярой обернулись. – Мой брат! Джо!

Мама поморщилась.

– Это не иностранное имя, это от Джованни! Мой брат Джованни. Брат Джо. Здорово, правда?!

– Мне нравится, – одобрила Кьяра. По-моему, она согласилась лишь потому, что успела выпросить свой страккино.

– Хм… мне тоже, – задумчиво кивнула мама, словно бы недоумевая, как это мы раньше не догадались.

Вот таким вот образом – у витрины с сырами, посреди разнообразных сортов моцареллы и рикотты, под пошловатую музычку и в отсутствие отправившегося на поиски пропитания папы – и решилась судьба имени для Гепарда. Решилась благодаря страккино.

* * *

После этого я рассудил, что мой долг выполнен. Я купил плюшевого гепарда, призванного подсказать брату, какова его истинная натура; я выбрал имя. Что еще я мог сделать? Ничего – только ждать. Мамин живот вырос, наш дом тоже. Лес в саду не проклюнулся, но время в запасе еще оставалось. Чудес вокруг пока и так было достаточно.

Но потом…

Однажды в воскресенье (снова воскресенье!) мы откуда-то возвращались (наверняка снова от бабушки), и, когда проезжали мимо той самой пустынной парковки, папа резко крутанул руль и принялся – точно как в прошлый раз – кружить в поисках парковочного места, которое подходило бы одновременно и для нашего бордового «пассата», и для нового объявления. – Опять?! – спросила Кьяра.

– Опять?! – спросил я.

– Опять?! – читалось в глазах Аличе.

«Сейчас скажут, что это близнецы, – пронеслось в голове. Потом пришла другая мысль: – А вдруг… – Тут я зажмурился от ужаса. – Нет, этого не может быть!» Папа нашел место, припарковался и выключил мотор. Отстегнул ремень, мама тоже. И прежде чем они успели что-либо сказать, я запричитал:

– Пожалуйста, только не это! Неужели вы ошиблись? Неужели это девочка?

– Нет, – ответила мама и как-то по-особенному улыбнулась, отчего я сразу приободрился. – Мы не ошиблись.

У меня вырвался вздох облегчения; теперь пусть говорят что угодно, абсолютно что угодно!

– Тогда почему мы опять на этой парковке? – спросила Кьяра.

Мама с папой переглянулись, как в прошлый раз, но не в точности так же. Снова поток энергии, разноцветные конфетти и все такое, но оттенок уже другой. Как будто мы в кино снимаемся, отрабатываем сцену, и режиссер говорит: «Неплохо, неплохо, но нужно больше чувства. Понятно? Дайте мне жизнь, настоящую жизнь. Ярость и радость, прошлое и будущее, холод и теплоту. Дайте мне столкновение противоположностей! Проживайте каждый миг!»

Щелк – и пошел следующий дубль.

И вот мы в кадре.

Ржавый фургон исчез. Его место занял голубой прицеп, покрытый брезентом. Котов поблизости не наблюдалось; две вороны играли в прятки. Был летний день, солнце пробивалось сквозь слой зернистых облаков, и на деревьях трепетали листья. Проехала машина – радио на всю катушку, басы грохочут. Мама подождала, пока музыка стихнет, и заговорила:

– Мы хотим вам кое-что сказать. Насчет вашего брата.

Папа ободряюще сжал ей руку.

– Ваш брат… – Она помолчала. – В общем, он будет… особенный.

Мы с Кьярой стрельнули друг в друга глазами.

– Особенный? – повторила она.

– Особенный в каком смысле? – спросил я.

– В том смысле, – ответил папа, – что он будет… не такой, как другие. Во-первых, дружелюбный. Очень. Даже слишком. Еще улыбчивый. Доброжелательный. Спокойный. И у него будет… э-э-э… В общем, у него будет свой ритм.

Я поднял бровь:

– Свой ритм?

– И другие особенности, о которых мы пока не знаем, – улыбнулась мама.

– Так это, значит, хорошая новость? – спросила Кьяра.

– Больше чем просто хорошая, – серьезно ответил папа и как-то чудно нахмурил лоб; машина заходила ходуном вверх-вниз, словно дышала вместе с нами. – Намного больше. Это поразительная новость. – Тут он вдруг отвернулся и включил магнитолу.

Вот так.

Что меня тогда больше всего потрясло и врезалось в память, так это как раз момент с магнитолой. Папа вообще-то музыкой особо не увлекается, но у него пунктик насчет Брюса Спрингстина. Его послушать, так все, что можно сказать о жизни и смерти, о любви и выборе, уже сказано в песнях Брюса Спрингстина. В общем, он включил магнитолу, и в колонках хрипловато заиграла губная гармоника. Воздух наполнился печалью. Запел Спрингстин. The River. Хоть я и не понимал тогда ни слова и даже не знал, что песня называется The River… В общем, не понимал я абсолютно ничего, но меня захлестнула волна эмоций. Удивительно, как я до сих пор помню, причем очень ярко, что хотел тогда всех обнять. И возможно, на какомто – не физическом – уровне я это сделал. Папу – потому что он мой папа. Маму – потому что она мама. Сестер… м-м-м… ну да, и их тоже. Почему-то.

* * *

Я ждал чего-то необычайного.

* * *

В ту ночь мне снился мальчик-гепард с суперспособностями (особенный же!). «Вау!» – думал я во сне. Мой брат умел летать. В три года он уже передвигался с быстротой молнии, обладал бицепсами культуриста и плечами регбиста. Вот я в горящем доме – и он пробирается сквозь огонь и вытаскивает меня. Вот я в плену у террористов из четвертого класса (четвертого «Б», если точнее) – и он пробивает стену и спасает меня, и ничего ему не делается, словно у него скелет покрыт адамантием (как у Росомахи, кто не в курсе). Вот меня сейчас разорвет на части медведь, и вдруг – опа! – возникает брат и, подхватив меня, уносит в безопасное место, а потом возвращается к медведю с куском мяса, чтобы тот не расстраивался. Мой брат – поток света, облако атомов, квинтэссенция непредсказуемости. Пули его огибают, а стрелы отскакивают у него от груди. И это еще далеко не все. Вот он откладывает операцию по спасению президента США, чтобы снять кота с дерева; бросается в реку за тонущим бумажным корабликом; достает провалившиеся в канализацию игрушечные машинки…

И так далее.

Да, мой брат был особенным. Три года. Облегающий комбинезон с буквой «О» (от слова «особенный») на груди. Уложенные гелем волосы, глаза как у Бэмби и пресс борца. Предпочитает действовать, а не говорить. Чем дальше, тем больше новых смыслов вкладывал я в термин «особенный», хотя при этом меня несколько тревожил один вопрос: а почему он вообще такой получился?

* * *

– Мам? – позвал я.

– Я тут.

Я вошел на кухню с блокнотом, в котором с помощью Кьяры написал список вопросов, и застал маму одну – ни Кьяры, ни Аличе (не помню, где они были). Мама резала помидоры. Потом скинула их в прозрачную салатницу, взяла корзинку с хлебом и поставила на стол. Из приемника струилась беззаботная, жизнерадостная мелодия.

– Чего тебе? – спросила мама.

– Так… Что ты ела за день до того, как узнала, что ждешь Джованни?

Мама как раз открывала холодильник – да так и замерла, держась за ручку:

– Не поняла?

В кухню заглянул папа:

– Ну, что у нас тут? – Он подошел к маме и, обняв ее сзади, поцеловал в щеку. – Скоро есть будем? Что у тебя в блокноте, Джек?

– Вопросы.

– На тему?

– Про моего брата.

– Про твоего брата?

– Про его особые способности.

– И что ты хочешь знать?

– Почему.

– Почему что?

– Почему они у него есть.

Папа, постанывая от удовольствия, потянул руки назад, разминаясь. Раздался хруст, словно ломались сухие ветки.

– Понятно, – сказал он. – И какие у тебя там вопросы?

– Ну… – Я заглянул в блокнот. – Я спрашивал маму, что она ела за день до того, как узнала, что она ждет Джованни.

– Точно! – Папа повернулся к маме. – Что ты ела за день до того, как узнала, что ждешь Джованни?

– Не помню… – Мама почесала в затылке. – Пасту, наверно. С радиччо вроде бы.

Кивнув, я сделал вид, будто записываю (чего, естественно, не умел – в школу идти мне было только через год).

– Теперь ты. – Я указал пальцем на папу. – Сколько ты весишь?

– Восемьдесят килограммов.

– Ну да, конечно, – прокомментировала мама.

– Восемьдесят килограммов, – невозмутимо повторил папа.

– А где ты был, когда мама сказала тебе про Джованни?

– В спальне.

– Хм, в спальне… интересно… Мама, а о чем была книга, которую ты перед этим прочитала?

– Это история о…

– Нет, неважно; главное – там хороший конец?

– Да.

– Ага, так я и думал. – Я усиленно закивал, выводя напротив вопросов крестики.

Мама принялась раскладывать салат по тарелкам:

– Может, уже сядем есть?

– Последний вопрос. Самый важный. Ты недавно ходила на пробежку?

– Джакомо, ну ты что? С таким-то животом?

– Ну, на прогулку?

– Ходила.

– А с кем?

– С Франческой.

– С мамой Антонио?

– С мамой Антонио.

У меня глаза на лоб полезли.

– Ты ходила гулять с мамой Антонио?!

– Ну да, а что тут такого…

– А у мамы Антонио только что родился ребенок!

– Да.

– Со светлыми волосами и голубыми глазами! Хотя у них в семье у всех темные волосы и темные глаза!

– Ну да.

– Ну, это я тебе могу объяснить, – отозвался папа с загадочной кривоватой улыбочкой, поигрывая бровями.

Мама бросила на него испепеляющий взгляд, но я уже ушел в свои мысли. Нет, это точно не простое совпадение! Она гуляла с мамой Антонио, у которой только что родился ребенок, непохожий на других; тут прямая связь с суперспособностями Джованни! Видимо, это как-то передается от одной мамы к другой, когда они гуляют. Или разговаривают. Или даже просто смотрят друг на друга. Дело в движении? В скорости? Или важно место, время года? Мысли теснились в голове, точно шарики в пинбольном автомате. За ужином я дважды положил себе салат, уставив невидящий взгляд куда-то вдаль, в точку вне времени и пространства. Жизнь была полна загадок.

По ночам (и во сне, и наяву) мне грезилось, будто мой брат упакован в подарочный сверток – нарядная бумага, бантик и тому подобное, а я сижу на диване и держу его на коленях. Самый прекрасный момент – когда в руках у тебя подарок, но ты его еще не открыл. Момент, в который возможно все. Как только откроешь, то внутри уж что есть, то есть; понравилось – хорошо, не понравилось – ничего не поделаешь. А вот пока держишь его в руках, ощупываешь, взвешиваешь, гадаешь, что внутри, – вот это как раз и есть самое замечательное. Иногда даже думаешь: а не лучше ли вообще их не открывать, эти подарки? Не лучше ли просто над ними мечтать?

Но так не бывает.

И потом, все-таки, если честно, есть в этом какое-то особое удовольствие – открыть подарок и проникнуть в тайну.

Днем я глядел на мамин живот и думал, что вот там внутри сейчас Джо. И что я буду называть его так всю свою жизнь – когда мы поссоримся, или вместе что-нибудь затеем, или когда нужно будет позвать его к столу, или попросить о помощи. «Хей, Джо!» – будут говорить все, как в песне Джимми Хендрикса. И говорить очень часто (в этом я не сомневался), поскольку с такими, как Джо, приятно находиться рядом. Я трогал мамин живот и нюхал его, приближая лицо вплотную, так что видно было бороздки на туго натянутой коже; я прикладывал к нему ухо и ждал, когда Джо лягнется.

Тем временем мир вокруг меня – вернее, вокруг нас – менялся. Новый дом, новая машина, а у папы даже новая работа. Джованни волок за собой целый мешок новостей. Он был искрой, способной всех нас зажечь.

В наше новое жилище – отдельный дом с садом (тем самым садом, который я постоянно проверял в ожидании всходов) – мы перебрались в начале декабря. В день переезда я обошел все комнаты. Спальни наверху, ванные, кухню, гостиную. Погладил пальцами все стены. Спустился в парадную гостиную и заглянул в камин. Пахло деревом и лаком.

Отыскав в коробках с вещами плюшевого гепарда, я спрятал его в надежное место в шкафу.

Постепенно дом наполнялся жизнью, жилыми запахами. Пахло уже не деревом и лаком, а едой и играми. И еще зимой. Было холодно, два раза даже шел легкий снег. По стенам развесили картины и фотографии. Сидя на диване, я заворачивался в одеяло. Моего соседа Луки больше не было рядом, но на улице я видел нескольких детей.

Однажды я зашел на кухню, где висела наша семейная фотография – мама, папа, Кьяра, Аличе и я. Все пятеро очень веселые. И я понял, что нельзя показывать ее Джованни: еще решит, что нам и без него хорошо жилось!

Я сходил к себе в комнату и взял из коробки красный фломастер. Снял фотографию, сел за стол и слева от нас схематично изобразил человечка. Круглое лицо и улыбка от уха до уха. Потом вернул свое творение на место и принялся его разглядывать. Чего-то не хватало; тогда я снова взял фломастер и пририсовал Джованни плащ. Как у супергероя.

Это было седьмого декабря.

Я хорошо это помню, потому что в тот день после обеда родился Джо.

Сто восемьдесят игрушек

Ну, вот и он. В новенькой кроватке. В кругу своей семьи. В старой желтой распашонке, которую уже по очереди поносили Кьяра, я и Аличе. Из-под одеяла высовывалась голова (с одной стороны) и ступня (с другой). Вроде все было правильно, все на своем месте, однако эта голова и эта ступня таили в себе загадку, которую мне еще предстояло разгадать. Я топтался рядом, сжимая под мышкой гепарда, купленного специально для этого случая, но не клал его в колыбель, потому что… Честно говоря, сам не знаю почему.

– Откуда он? – спросил я папу шепотом.

– Что значит откуда?

– Он инопланетянин, видно же.

– Мы ведь тебе говорили. – Папа сжал мое плечо твердой горячей рукой; с такой рукой на плече я был готов отправиться куда угодно и встретиться с любыми трудностями, честное слово! – Говорили, что он особенный.

Я кивнул.

Во-первых, глаза. Как у китайца. Или как у жителя Венеры – я пока не понял. А может, еще какой-нибудь планеты, где из песка вырастают разноцветные кристаллы, а в небе висит штук десять фиолетовых лун. У меня самого разрез глаз тоже чуточку восточный, так что в этом мы похожи. Видно, что братья. Хотя у него-то уж прямо совсем восточный. Потом затылок: плоский, словно посадочная площадка космического корабля. Лилипутского. Приделать ножки – и будет кофейный столик. Однако больше всего меня поражали пальцы на высунутой из-под одеяльца ступне, мотавшейся так, словно ее било током. Пальцев было четыре. Вернее, было видно, что задумывалось пять, вот только два крайних – мизинец и безымянный – слиплись вместе. Как «твикс».

– А другая? – Я указал на ногу. – Другая нога такая же?

– Да. Забавно, правда?

Я пожал плечами. Я сомневался, что это действительно забавно. По правде говоря, меня это даже как-то угнетало. Хотя вот взять, к примеру, моего лучшего друга Андреа, который, если уж совсем точно придерживаться фактов, лишь недавно, после длительной опалы, снова стал моим лучшим другом: он провинился в том, что убедил нашу подругу Лавинию бросить меня и стать его невестой; так вот, у этого Андреа, между прочим, уши без мочек. Такие ровненькие и маленькие. Каждый в чем-то не похож на других; может, без пятого пальца Джованни сможет точней бить по мячу, то есть будет такой же эффект, какой, например, дают бутсы без шнурков? У всех свои особенности, и отличие может иногда обратиться в преимущество. Я вспомнил об ангелах, низвергнутых на землю и прячущих крылья под плащами. Вспомнил о Скотте Саммерсе, Циклопе из «Людей Икс», который все время носит темные очки. Джованни будет выходить на поле в гетрах с бутсами, как все, а в середине матча, дождавшись подходящего момента, снимет их, чтобы метнуться к воротам и ударить по мячу своим коронным ударом, не оставив вратарю ни единого шанса. Я вытащил гепарда из-под мышки и поднял так, чтобы Джованни видел. Поднес прямо к его лицу.

– Подожди месяца два, – сказала мама. – Он еще не видит.

– Он что, слепой?

Она засмеялась:

– Все дети такими рождаются.

– Что, правда?

– Да.

Сохраняя невозмутимость, я придвинул гепарда еще ближе и изобразил, что он чмокает Джованни в нос.

* * *

Так или иначе, больше всего меня будоражил тот факт, что Джованни – китаец или пришелец с какой-то восточной планеты. В последующие дни, стоило только ему остаться без присмотра родителей, как я, пользуясь случаем, заговаривал с ним на китайскояпонско-корейском языке, состоящем из длинных, протяжных звуков, в основном гласных. Усаживался напротив, устремив на него пристальный взгляд, и принимался завывать. Было немного похоже на радиопомехи.

Однажды у меня за спиной неожиданно раздался папин голос.

– Ты что делаешь? С ума сошел?

Я снисходительно отнесся к его невежеству и, понизив голос, объяснил:

– Я пытаюсь с ним общаться.

– И как, получается?

– Ну, работы еще много.

– А-а.

– Он сейчас отозвался.

– Серьезно?

– Да.

– И как же?

– Засунул палец в нос!

– Ого!

– Это когда я пробовал «у» и «а». Вот так: у-у-у-а- а-а-у-у-у-а-а-а… – Тут Джо засмеялся и засунул палец в ухо. – Видел?!

– Значит, ты полагаешь, – подхватил папа, – что звуки «у» и «а» связаны с засовыванием пальца в какое-нибудь отверстие на теле?

Я возбужденно закивал:

– Потрясающе, правда?!

– Продолжай эксперимент, – посоветовал папа. – Не останавливайся на достигнутом.

* * *

Я начал следить за Джо неотрывно. Мой особенный брат меня прямо-таки завораживал, и я очень старался во всем разобраться. Стоило маме хоть на секунду оставить его в коляске или еще где-нибудь, стоило ей отвернуться за каким-нибудь пустячным делом, – ну, не знаю, навести порядок в столе, – как я тут же зависал над ним спутником-шпионом из «Звездных войн».

– Можно вопрос? – обратился я к маме как-то вечером.

За окном шел снег. Мама была в голубой ванной – в ванной для взрослых, которой детям пользоваться запрещалось и где она мазалась кремом, а папа брился. Я растянулся на диване, подперев щеку рукой и, по обыкновению, наблюдая за Джованни.

– Конечно, можно.

– Зачем вы его таким сделали?

– Каким таким?

– Китайцем.

– Ну, нам предлагали на выбор южноамериканца или азиата, а сейчас, знаешь, в моде всякие красные фонарики, цветочные мотивы, суши… – Мама показалась на пороге ванной: – Или ты хотел мексиканца?

Я фыркнул, упав головой на подушку.

– И потом, прошу прощения, – продолжила она, – но ты ведь проводил исследование, почему Джо особенный. Помнишь? Задавал нам с папой вопросы. Что я ела накануне, ходила ли гулять с мамой Антонио… И?

– И – что?

– Удалось что-нибудь выяснить?

– Да мало что.

Мама вышла из ванной и открыла шкаф с полотенцами.

– Знаешь, Джакомо, – произнесла она очень мягким и в то же время звучным голосом, какой бывает у нее, когда она собирается высказать какую-то важную истину, – чем-то в жизни можно управлять, а что-то нужно принимать как есть. Жизнь, она несоизмеримо мудрее нас. Она сложна и загадочна… – Глаза ее заблестели; когда она говорит о жизни, в них обязательно сияют звездочки, вот и сегодня тоже. – Единственное, что мы всегда и везде можем делать по собственному выбору, – это любить. Любить без условий и оговорок.

Вошла Кьяра и уселась рядом со мной на диван.

– И его сопли тоже? – вмешалась она. – За что любить его сопли, если… Короче, ночью, когда он спит, можно подумать, тут самолет взлетает. Эй, вы меня слышите? Я с вами говорю! – Она помахала рукой.

Это правда: из кроватки Джо ночи напролет доносилось что-то вроде рокотания мотора. Только ей-то что? Она спит – из пушки не разбудишь. Я бросил на нее враждебный взгляд. Не из-за чего-то конкретного, а так, просто из мужской солидарности.

– А язык? – высунулась из засады Аличе, незаметно проскользнувшая в комнату и прятавшаяся за диваном. – Почему у него язык всегда наружу?

И это тоже правда: язык у него был все время высунут. Я подумал, что, возможно, он слишком длинный и не помещается во рту; возможно, Джо станет первым в роду Маццариол, кому удастся дотянуться языком до носа, а то у нас с этим глухо. Нельзя одновременно быть мастером и в лазании по деревьям, и в доставании носа языком, это уж чересчур.

– О, черт! – воскликнула мама, глядя на часы. – Время-то уже! Нам пора. Кьяра, иди собирайся. Аличе, ты тоже.

Все вышли из комнаты.

Не помню, куда они собирались и почему не взяли меня с собой; знаю только, что я остался с Джованни один. Я, по обыкновению, уставился на него, а он вдруг широко распахнул глаза, как никогда раньше не делал, и так же уставился на меня в ответ! И тут у меня в голове прозвучал голос, похожий на идущее из колодца эхо: «Я понимаю все, что вы говорите».

Я вскочил:

– Это ты сказал?!

– Я понимаю все, что вы говорите, – послышалось снова.

– Ты умеешь общаться телепатически?

– Можете и обо мне говорить. Главное, чтобы вы разговаривали.

И обладатель голоса засмеялся.

* * *

Мама любит читать. У нас дома книги повсюду – на столике в гостиной, на кухне, на подоконниках и даже в ванной. Но хуже всего приходится тумбочке у кровати – того и гляди, развалится под грузом многочисленных томов. Со временем я выучил такие имена, как Гессе, Маркес и Оруэлл, однако в семь лет различал книги лишь по толщине корешков, цвету обложек и наличию или отсутствию картинок. Книги меня всегда манили. Думаю, любовь к чтению передается от родителей к детям не столько благодаря личному примеру, сколько через еду и атмосферу. Как бы то ни было, мне часто случалось взять одну из разбросанных по дому книг, произнести вслух название, поводить по обложке пальцем, а иногда еще и понюхать.

Так я обо всем и узнал.

У нее была синяя обложка, такая уныло-тускло-синяя. Я уже замечал ее прежде, в спальне и на кресле в гостиной. И в конце концов, бродя по квартире, наткнулся на нее и взял в руки. Прочитал имя автора, какое-то иностранное, и название, тоже с иностранным словом. Я понял это по букве «w» – вспомнил, что в итальянских словах буквы «w» и «x» практически не встречаются. Слово было: «down». Прочитал я его так, как пишется: «довн». Перед ним было написано «синдром». Я не знал значения ни того ни другого. Я раскрыл книгу, и она распахнулась на странице с фотографией, как это всегда бывает, потому что такие страницы чуть толще.

И тут у меня глаза на лоб полезли. Да это же Джованни!

Хотя нет, не он, но кто-то поразительно на него похожий – те же глаза, рот, форма головы… Это не Джо, но он явно с той же самой планеты! Вот сейчас я наконец узнаю, в чем секрет моего брата! Я принялся листать страницы, но ничего не понял, кроме того, что это книга по медицине. Глаз зацепился за слово «болезнь». «Синдром» – это что-то вроде болезни? Я почесал голову; картина не складывалась, чего-то не хватало. Вместе с книгой я отправился на кухню.

Мама, дробно стуча ножом по доске, резала перец. Папа за столом читал газету, то и дело запуская руку в пиалу с миндалем. Рядом Кьяра делала уроки. Я вошел и положил книгу на стол, слегка стукнув ею и как бы давая понять, что дело важное и все должны прервать свои занятия и обратить на меня внимание. Папа поднял взгляд и замер, не донеся руку до пиалы. Кьяра перестала писать в тетради. Мама – резать. Кусочек перца упал на пол.

Стараясь придать голосу максимальную солидность (взять которую в семь лет особо неоткуда), я спросил: – Что это?

Папа изобразил работу мысли.

– Книга! – воскликнул он с таким видом, словно сделал выдающееся открытие.

Кьяра хихикнула.

– Я знаю, что книга. Но тут написано про Джованни. И фотографии. Похоже на него. Что такое «синдром»? Что такое «довн»?

– Даун, – поправила Кьяра.

– Неважно. Что это значит?

– Это то, чем страдает твой брат, – ответила мама, снова принимаясь за перец. – Синдром, открытый английским медиком, которого так и звали – Джо Лэнгдон Даун. Конечно, этот синдром существовал и раньше, просто благодаря ему получил свое название.

– Это что, болезнь?

– Да, – отозвался папа.

– Значит, Джованни больной?

– Ну, поскольку синдром Дауна – это болезнь, а у Джованни синдром Дауна, то я не могу отрицать, что формально Джованни болен, но…

Я повернулся к Кьяре:

– Ты знала?

Она кивнула.

Я чувствовал себя оскорбленным. Меня предали!

Папа потянулся через стол взять меня за руки, но я отдернул их, словно обжегшись:

– Почему мне не сказали? Потому что я маленький?

– Нет. Тебе не сказали, потому что не это главное.

– А что главное?

– Главное, что Джованни – это Джованни. А не просто мальчик с синдромом. Он – личность. У него есть характер и вкусы, достоинства и недостатки. Как у всех нас. Мы не говорили тебе о синдроме, потому что не судим о Джованни с этой точки зрения. Мы думаем не о его синдроме. Мы думаем о Джованни. Надеюсь, я понятно объяснил.

Я молча глядел на него. Понятно объяснил? Не знаю, не знаю. Я даже не понимал, должен ли впадать в беспокойство. Если никто из них не волнуется из-за болезни Джованни, то с какой стати волноваться мне? Потому что они-то явно ни капли не волновались. Даже наоборот. В их словах, в манере говорить, а особенно во взглядах и жестах сквозило какое-то странное спокойствие.

– Это связано с ритмом? – спросил я вдруг.

Папа нахмурил лоб.

– Ты сказал… Ну, когда говорил, что он особенный, что у него будет свой ритм. Значит, все дело в ритме?

– И в нем тоже, – ответила мама. – Он будет медленней всему учиться.

– А у Марко тоже синдром Дауна? – спросил я, вспомнив одноклассника, который никак не мог выучить алфавит, который я уже с легкостью барабанил даже в обратном порядке.

– Нет, Джакомо, у тебя нет друзей с синдромом Дауна. Иначе ты бы сразу догадался, по лицу и вообще.

– По китайским глазам?

– Например.

– А дальше?

– Что дальше?

– Ну, болезнь. Ему будет плохо?

– Здоровье у него будет не очень крепкое.

– А еще что?

– Он будет странно говорить.

– Плохо выговаривать слова?

– Не только. Ему будет трудно выражать свои мысли, как это делаешь ты, например.

– А еще?

– Он не сможет ездить на двухколесном велосипеде, – сказал папа.

– Серьезно?!

– Да.

– А лазать по деревьям?

– Боюсь, что нет.

От огорчения я зажмурился. Потом вздохнул.

– На самом деле, – сказала мама, снимая с крючка над раковиной полотенце, чтобы вытереть руки, – ему просто нужно будет немного помогать. Совсем чуть-чуть. – Казалось, она убеждает больше себя, чем меня.

– Он будет задерживаться, – встряла Кьяра, которая до этого момента сидела молча, выводя на бумаге миниатюрные спиральки.

– Мы вчера тоже у бабушки задержались.

– Не в этом смысле!

– А в каком?

Папа, сидевший напротив, перегнулся к ней через стол, чтобы пощекотать.

– Как поезд, – ответил он. – Чух-чух-чух… – Он побежал пальцами по ее животу и дальше вверх, до самой шеи; Кьяра, извиваясь, захихикала. – Джованни понадобятся рельсы, чтобы его направлять. Так же, как поезду. И этими рельсами станем мы. И если он где-то задержится, не беда. А вообще-то, если в поезде напротив тебя сидит красивая блондинка с… – Он сложил руки ковшиком и слегка ими покачал.

Мама подошла сзади и отвесила ему подзатыльник.

Папа засмеялся. Кьяра тоже. Тут и я начал смеяться. Воздух наполнился ароматом рагу; за окном хозяйничала зима, голова у меня пухла от вопросов, а в животе ощущалось какое-то необычное тепло. Я отдавал себе отчет, что пока еще многого не понимаю, но чувствовал, что это неважно. Мы были вместе – и на тот момент мне этого хватало.

* * *

Прошло время. Однажды после обеда в дверь три раза позвонили. Помню, что дома были только мы с папой. Я заканчивал делать уроки, папа изучал буклет из супермаркета, рекламирующий товары по акции. Поскольку нас стало шестеро, а работал один папа, приходилось экономить. Вот он и начал следить за колебаниями цен в разных магазинах, как следят за курсом валюты, стоимостью золота или объемом производства кофе в Коста-Рике. Недаром у него диплом экономиста. Ну так вот, значит, в дверь позвонили, и я крикнул: «Я открою!» И побежал открывать.

Я выглянул на улицу. На дороге стоял желтый фургон, перед ним – тип в бейсболке. В одной руке блокнот, в другой – ручка.

– Мац… Маццариол? – спросил он, вглядываясь в свои записи.

– Да.

– Подгузники.

– Что?

– Ваши подгузники.

Я немного отпрянул, словно мне на нос приземлилась оса.

– Подгузники? – пробормотал я. – Подождите минутку!

Потом побежал на кухню:

– Папа…

– Что там?

– Подгузники.

– Что?

– Там фургон и тип, который говорит, что у него наши подгузники.

– Наши… А! – Он просиял. – Ну да, да! Вот это скорость! Не думал, что так быстро привезут. Пойдем! – Он поднялся и вышел.

Папа и тип в бейсболке пожали друг другу руки. Потом тип в бейсболке всучил папе ворох бумаг на подпись и пошел открывать фургон. Я не отставал от него ни на шаг. Дверцы фургона распахнулись, и…

– Вау!!! – завопил я во весь голос. – Никогда ни у кого не видел такой горы подгузников!

– А ты их часто видишь? – серьезно спросил тип.

– Еще как! – Я обернулся к папе: – Пап?

– Да?

– Это для детского сада? – спросил я, зная, что папа работает администратором в детском саду.

– Нет.

– А что мы с ними будем делать?

Папа вздохнул:

– Боюсь, что с Джованни тема подгузников будет актуальна еще долго. – Он показал на фургон, на боку которого красовался улыбающийся младенец. – А брать оптом намного выгодней, так что…

Тип в бейсболке выглянул из-за фургона:

– Поможете с разгрузкой?

Добрых полчаса мы мотались туда-сюда, перемещая упаковка за упаковкой гору подгузников из фургона на кухню. Затем тип в бейсболке (совершенно выдохшийся) сел в фургон и укатил, а мы переместили гору из кухни в парадную гостиную. Упаковку за упаковкой.

Потом я еще долго развлекался тем, что строил из этих подгузников иглу.

* * *

Джо развивался. В своем ритме. Своим, особым образом. Но развивался. Многие вещи получались у него все лучше и лучше – например, хватать. И довольно долго – прямо-таки бесконечно долго – для него существовали лишь два действия: хватать и швырять. Ничего другого он, по сути, не делал. Поначалу-то у него и с этим было глухо. С хватанием, в смысле. Не мог даже зажать в руке соску или бутылочку. Но когда он вдруг осознал, как работает рука, и понял фишку большого пальца – ну, то есть что с его помощью можно хватать, – то каждый предмет сразу же превратился в объект для хватания и дальнейшего швыряния. И довольно быстро стало ясно, что эти действия неразделимы: все, что можно схватить, должно быть затем брошено.

Из всех потенциальных объектов для швыряния Джованни предпочитал мягкие игрушки. Подаренный мной гепард стал летучим. Вот только игрушек у нас было всего штук десять, а на выполнение задачи «схватить-швырнуть» Джованни тратил… сколько? секунд десять? да, наверно, и потому расправа с десятком игрушек занимала его максимум на две минуты. А больше нам особо нечего было дать ему пошвырять.

И вот как-то вечером, размешивая сыр в тарелке с картофельным пюре, я сказал:

– Нам нужны еще игрушки. Я посчитал: чтобы занять его на полчаса, надо сто восемьдесят игрушек.

– Если каждый из нас будет дарить ему по одной в день рождения и на Рождество, – сказала Кьяра, – получится десять в год. К его совершеннолетию как раз закончим.

Папа замер, не донеся ложку до рта:

– А это неплохая мысль!

– Дарить ему игрушки, пока у него борода расти не начнет?

– Нет, что ему нужно больше игрушек.

– И где мы их возьмем в таком количестве?

– В детском саду. У нас там тонны старых игрушек, на складе ими мешки набиты.

– Потрясно! – воодушевился я. – Тогда мы его этими игрушками завалим!

Сказано – сделано. Через несколько дней папа привез на машине с работы груду здоровых черных мешков, в какие дворники сгребают мусор. Он припарковался у дома, вызвал нас на улицу, открыл багажник и театрально указал на мешки, словно ожидая аплодисментов; казалось, игрушки вот-вот начнут выпрыгивать одна за другой и гуськом засеменят по переулку. Мы занесли мешки в дом и спустили в парадную гостиную, к подгузникам. Чего там только не было! Слоны, кролики, дельфины, бесформенные монстры, но самое главное – динозавры. Самые-самые первые. Джо сейчас динозавра ни на какие сокровища не променяет, и, наверно, его страсть к ним началась именно с того дня. Я страдал: мой гепард затерялся в толпе. Потом я смирился. Такова жизнь – не все гепарды выживают.

* * *

В те годы открытия следовали одно за другим. Джованни был словно коробка конфет ассорти: пока все не съешь – не поймешь, какая вкуснее.

На какой-то период кормление Джо превратилось в эпопею. Он упорно выплевывал кашу, которую ему давали с ложечки. И никто не понимал, в чем дело. Мы все были в этой каше и потому приучились надевать перед кормлением фартук. Не то чтобы жалко было одежду, – никаких таких особых нарядов у нас не водилось, – а просто ради приличия. А то окружающие, не упуская ни одной возможности, спешили нам сообщить, где у нас прилипла каша.

Самое загадочное во всем этом было то, что каждый раз лишь одному из нас удавалось накормить его, но кому именно – заранее сказать было нельзя. Случайное везение, думали мы. Но потом поняли: нет, везение не случайно, и Джо сам решает, чья теперь очередь. В папин день он плевался до тех пор, пока рядом не усаживался папа. В день Кьяры запихать в него еду могла только она. И так далее, все мы по порядку.

Мы узнали, что, если хочешь уложить Джованни спать, нужно отдать ему на растерзание свои пальцы: он будет почесывать их, пока вокруг ногтей не соберутся катышки из кожи, с которыми можно поиграть. Что он может поранить себя, причем довольно сильно. Но даже если у него, к примеру, сломана рука, то достаточно поцеловать его – и проблема будет решена. Ходить он выучился очень поздно, но это было не страшно, потому что он профессионально бегал на четвереньках. Немного странно, правда, – с высоко задранной попой, вроде Маугли, – зато передвигался чуть ли не быстрее, чем сейчас на двух ногах. А когда он не бегал на четвереньках, то ползал, извиваясь, точно червяк, и тоже с завидной скоростью.

Бывая в церкви, мы обычно оставляли его где-нибудь в первых рядах, а сами садились сзади, и к концу службы Джованни – попа кверху, самого еле видно за огромным подгузником – добирался до нас, и мы брали его на руки. Такая вот прогулка.

Вообще в церкви он всегда приходил в сильное возбуждение, словно это был луна-парк. Кроме одного-единственного случая, на похоронах дедушки Альфредо, когда Джо за все время не проронил ни слова и не пошевелился. Ему было два с половиной, и мы еще ни разу не видели, чтобы он так долго оставался сосредоточенным и молчаливым. Дедушка Альфредо души в нем не чаял. Педантично и упорно, восседая в кресле, громким и отчетливым голосом читал ему сказки, не сомневаясь, что какие-то вещи Джо способен понять. Уже лежа в больнице, он просил медиков сделать все возможное, чтобы продлить ему жизнь: хотел провести с внуком больше времени.

Джо на протяжении всей церемонии сохранял абсолютное спокойствие.

Молчал.

Слушал.

Словно ему рассказывали сказку.

Все супергерои умеют прыгать

Минуло три года. Я пошел в четвертый класс. Джо наконец-то отдали в детский сад, но не в тот, где работал папа. Два представителя рода Маццариол в одном месте – это уже чересчур.

В первый день мы провожали его всей семьей. Припарковались у входа, вышли из машины. Дорога и тротуар кишели детьми, которые орали, носились, падали или бросались обнимать родителей, а те беседовали между собой и с воспитателями.

У нас все было по-другому.

Торжественная тишина. Словно мы следили за ныряльщиком, готовым прыгнуть с высоченной скалы.

Папа взял Джо на руки и пошел к воротам. Потом обернулся. У Джо было такое выражение, забыть которое невозможно: взгляд человека мудрого, все испытавшего; было ясно, что детский сад для него – пустяки и что он на своем веку уже миллион таких видел. На руках у папы Джо переступал порог первого в своей жизни общественно-воспитательного учреждения. Он взрослел, и процесс этот проходил прямо на наших глазах, как если бы мы наблюдали, как восходит солнце или распускается полевой цветок. Я, честно говоря, растрогался, когда Джо с гордо выпяченной грудью, одетый в желто-красно-зелено-голубое (мы решили, что на нем должен присутствовать любимый цвет каждого члена семьи, и тогда он весь день будет ощущать наше незримое присутствие) исчез за входной дверью. Без подгузника, поскольку с недавних пор он перестал писаться. Но все с теми же китайскими глазами и плоским затылком. И в ортопедических ботинках (зачем они нужны, я понять не мог, ведь ходить Джо еще не научился).

Впервые ему предстояло провести без нас целый день.

Из дома он взял с собой одну только лягушку Лягушку.

Тут вот какая история. Лично у меня уже давно был воображаемый друг по имени Боб – маленький, как Мальчик-с-пальчик, – который мог проникать за закрытые двери, подслушивать и подстраивать пакости моим врагам (в особенности – Антонио). Я рассказывал Джованни об этом своем друге. Говорил, что тот ходит за мной повсюду, и в школу тоже, и даже предлагал брату на время его одолжить. Только Джо не интересовали воображаемые друзья. Ему важнее всего было что-то потрогать. И на роль воображаемого (на деле – реального) друга он выбрал лягушку по имени Лягушка и решил, что будет каждый день брать ее с собой на занятия. Если вам вдруг интересно – ведь с тех пор прошло уже много лет и сейчас Джо в средней школе, – то да, он так и ходит на занятия с Лягушкой. А может, это она с ним ходит: мы не знаем точно, как развиваются их отношения.

Помню, как-то мама, вернувшись домой, сказала, что, по словам воспитательницы, Джо «выбил» для Лягушки стул и парту. И что когда он просит разрешения выйти в туалет, то берет ее с собой. А иногда бывает так, что в туалет нужно только Лягушке, и в этом случае Джо выступает в роли переводчика, поскольку Лягушка на нашем языке не говорит. Самое поразительное здесь то, что тогда и сам Джо на нашем языке еще не говорил – его словарный запас пока ограничивался универсальным «будугага», пригодным на все случаи жизни, но что именно означало это выражение, оставалось только догадываться.

Еще им пришлось разрешить Джо отправляться в столовую на полчаса раньше, давая ему возможность самостоятельно миновать весь коридор. Он упорно желал ходить на своих двоих, как другие дети, а не сидеть на руках у воспитательницы, а поскольку передвигался он пока только ползком и на четвереньках, ему и предоставили лишнее время.

А потом произошло вот что. Воспитательница, провожавшая моего брата до столовой, – Валентина, – открыла дверь и на пару секунд задержалась, заканчивая обращенную к коллеге фразу. Прошло и правда не больше двух-трех секунд, но, когда она повернулась, Джо исчез. Уму непостижимо. Не то что он улизнул, – как раз это случалось постоянно, только обычно его находили не дальше чем в двух метрах (ползком или на четвереньках), а тут – он исчез с концами. Испарился. Как он умудрился не оставить следов, никто не понимал; обычно улик было выше крыши – лужицы слюны, разводы на стекле (он лизал его языком), валяющийся ботинок, плачущий ребенок, которого Джо, ухватившись, нечаянно уронил, разбросанные игрушки, опрокинутые шкафчики… Однако на этот раз – ничего. Абсолютный, полный ноль. Зеро. Ни намека. Во всем коридоре – ни одной, даже крохотной, сопли.

Как вы понимаете, весь сад встал на уши. Занятия приостановили, созвали на подмогу весь персонал и организовали поиски.

Джо нужно было найти.

Воспитательницы прочесывали уборные, кладовки, проверяли мусорные баки, пока не зазвонил звонок на обед. Большинству пришлось прерваться, чтобы вести детей в столовую. Директриса уже собиралась связаться с нами и с полицией, как вдруг раздался детский голос.

– Э-э-э-й! – кричал Лука из младшей группы. – Вот он!

Лука, которому Джо очень нравился, сильно огорчился, когда тот пропал. Он зажмурил глаза и загадал желание: пусть Джо очутится перед ним, прямо в его тарелке, вместо риса. Его желание исполнилось. Нет, Джо не плюхнулся ему в тарелку в буквальном смысле, но, когда дежурная по столовой подкатила к столу покрытую скатертью тележку, из-под скатерти высунулась чья-то рука. Лука заглянул под скатерть и обнаружил Джо.

Получилось так, что Джо забрался в тележку, оставленную кем-то в коридоре, и сидел в ней все это время никем не замеченный (вряд ли он заплатил поварихам за молчание), пока его не отвезли сначала на кухню, где нагрузили тарелками, а затем в столовую. Джо, вне всяких сомнений, стал величайшей находкой в истории детского сада. Как Америка, открытая Колумбом. Как пенициллин, полученный Флемингом. Как картошка фри, случайно изобретенная поваром Джорджем Крамом, который, желая наказать одного капризного магната, специально нарезал клубни тонко-тонко и бухнул в них соли. Кстати, Джо уже тогда обожал картошку фри больше всего на свете. Больше даже, наверно, чем свою Лягушку. После того случая тележка стала для Джо чем-то вроде маршрутки. Обычно он предпочитал рейс в 11:45. Если опаздывал (к примеру, из-за рисунка, который нужно было закончить), – то отправлялся следующим, в 12:00.

Примерно через год, вскоре после фокуса с тележкой, Джо начал лучше разговаривать. Произносить осмысленные слова, постепенно избавляясь от своего «будугага». Я был убежден: это не просто совпадение; несомненно, те полчаса перед обедом, которые раньше он проводил в коридоре, преодолевая дистанцию до столовой, да-да, те самые полчаса играли решающую роль; наверняка в его группе происходило в это время что-то загадочное, благодаря чему дети обретали умение говорить по-человечески.

А вот убедить его участвовать в концертах для родственников не удавалось. Важной частью воспитательной программы были всевозможные представления, но на Джо они наводили смертельный ужас. Его пугало и само действо, и, в особенности, публика – эта многоголосая возбужденная толпа родителей, бабушек-дедушек и братьев-сестер, вооруженных видеокамерами и смартфонами. Он ни за что не соглашался петь хором, а если и выходил на сцену, то чуть позже непременно удирал, толкая других артистов и доводя до слез девчонок. К досаде родителей, бабушек-дедушек и братьев-сестер, выступление, которое так долго готовили всей группой, срывалось.

Лишь однажды воспитательница уговорила его просто посидеть на сцене, ничего не изображая. Как мы поняли, условия сделки подразумевали, что Джо сядет позади товарищей и будет молчать, а взамен обязуется не убегать. Деловой хватки ему всегда было не занимать – он еще и в школу не пошел, а торговался не хуже брокера с Уолл-стрит.

В тот раз, я помню, перед концертом нас отозвали в сторонку поговорить. Все наше семейство, то есть папу, маму, Кьяру, Аличе и автора этих строк. Выглядело это как собрание тайного общества, что-то среднее между баскетбольным тайм-аутом и ритуалом, участники которого встают в кружок, берутся за руки, а потом дружно выбрасывают их вверх, выкрикивая слоганы и распевая гимны.

– Понимаете, – сказали нам, – мы уговаривали его целую вечность, и теперь, – могу поклясться, у говоривших на глазах выступили слезы, – мы вас очень просим: сядьте где-нибудь в середине зала, чтобы он вас не заметил, и, пожалуйста, ни в коем случае не окликайте его! Потому что, вы же знаете, если он вас увидит, то сразу рванется в зал, и мы уже не сможем убедить его вернуться на сцену. Хорошо?

Мы торжественно и почтительно кивнули.

– Будем тише воды ниже травы, – сказал папа.

Мы сделали, как обещали, то есть пробрались в середину среднего ряда и смешались с другими зрителями. Все, кроме папы. Живот у него был такой, словно он на шестом месяце; если бы он полез в самую середку, ему пришлось бы подымать на ноги весь ряд, и Джо его заметил бы. Поэтому он сказал нам, что пристроится где-нибудь сзади или сбоку. И удалился. Он был в шортах и оранжевой толстовке. Я прекрасно знал, что через две минуты он уже будет играть в прятки со старшими братьями других детей, которым спектакль был до лампочки. Он и сам в душе оставался мальчишкой, и многие спектакли, навязываемые обществом, будили в нем чувство протеста. Но это уже совсем другая история.

Вскоре дети вышли из боковой двери и выстроились на сцене. Джо, не подозревая о плетущихся за его спиной интригах, уселся позади всех, согласно уговору.

Концерт начался. Мы, затаив дыхание, неотрывно глядели на Джо. Тот, погрузившись в таинственные размышления, рассеянно блуждал взглядом по сторонам. Все шло как нельзя лучше, звучала одна песенка за другой, без единой запинки. Дети добрались уже до пятой или шестой, и тут во время очередного припева Джо вдруг ни с того ни с сего – словно уловил идущее из зала подозрительное излучение – поднял глаза и, хоть и был без рентгеновских очков, насквозь прошил взглядом публику – родителей, бабушек-дедушек и братьев-сестер. И увидел меня. Я, считая, что отлично замаскировался, потерял бдительность и был застигнут врасплох; он вперился в меня своими марсианскими глазами, и я… проклятье, я не устоял: поднял руку и показал большой палец. И все. Один несчастный палец. Я не собирался обмениваться с ним знаками, просто хотел его приободрить, показать, что все о’кей, продолжай в том же духе и будешь молодец…

Как бы не так.

Я еще и руку опустить не успел, а он уже рванулся с места и взял курс на нас. Когда он снес первый ряд поглощенных исполнением товарищей – они стояли, покачиваясь, как все дети во время пения: ручки за спиной, взгляд наивно-воодушевленный, – в общем, когда я увидел его фееричный старт, то мгновенно понял, что натворил.

Джо, который на тот момент уже распрощался с ползаньем и ковылянием на четвереньках, пер сквозь толпу напролом в стиле ходьбы-бега-прыжка, все это одновременно. Люди вставали, расступались, отодвигали стулья; и вот наш Моисей, совершив исход и освободившись от концертного рабства, бросился к нам обниматься. Растроганные и смущенные, мы жались друг к другу и обнимали его в ответ. На сцене запели что-то торжественное.

Краем глаза я заметил, что все смотрят на нас. Некоторые зрители даже прекратили снимать на видео детей и развернули объективы в нашу сторону. Пожилая синьора всплеснула руками и, прослезившись, достала платочек. Меня душил стыд; я мечтал провалиться сквозь землю, желательно навсегда. Тут наконец папа, оторвавшись от увлекательной игры в прятки в глубине зала, осознал происходящее и в свою очередь ринулся в толпу, вызвав еще более масштабные разрушения, чем сын (если это вообще возможно). Достигнув цели, он обрушился на нас, точно сошедшая с гор лавина. Но мне стало легче: нужно было следить, как бы не задохнуться под его натиском, и позволить себе задыхаться от стыда я уже не мог.

Концерт закончился. Прогремели первые аплодисменты, и дети, вдохновленные примером Джованни, в восторженном порыве побежали обниматься к своим родителям, точно год их не видели. Слезы текли ручьями. Так из-за нас – ну или из-за меня, если угодно, – детсадовский концерт превратился в массовый катарсис.

В этот сад я больше ни ногой. Ни за что.

* * *

Хочу сказать (так, для полноты картины), что страх перед сценой и публикой – это еще далеко не все. Джо вообще много чего боялся.

Ну, например, Деда Мороза.

Да-да, понимаю ваше недоумение. Как это? Как можно бояться Деда Мороза? Я, кстати, верил в него лет до одиннадцати-двенадцати. Причем несгибаемо. Случись мне увидеть, что мама читает мое письмо Деду Морозу (многие мои ровесники утверждали, что ловили своих родителей на этом), я бы скорее перестал верить в маму, чем в него. Подумать только: этот краснощекий здоровяк – единственный, кто одаривает тебя просто так, ни за что! Добрым феям подавай хорошее поведение, иначе ничего не получишь. Но Дед Мороз не такой. Он на все смотрит сквозь пальцы. Однажды, например, он принес мне подарок, хотя всего за два дня до того я воткнул Андреа в руку карандаш (друг называется – наябедничал, что я и еще пара ребят просили у него списать контрольную по математике. В принципе, он не соврал, мы и правда просили, но об этом как-нибудь в другой раз).

В общем, об этом страхе Джо мы догадались, когда поняли: он каждый год подстраивает что-нибудь такое, чтобы Дед Мороз подавился или хотя бы споткнулся и упал. Двадцать пятого декабря на каминной полке появлялась чашка с кофе латте, а в ней – утопленный солдатик, машинка или другая мелкая игрушка: глотни и сразу задохнешься. А на полу – под окнами и вообще во всех местах, откуда мог появиться дед Мороз, – мы находили шарики и мячики всевозможных размеров.

Страхи Джо были многочисленны и загадочны. Он легко поднимался по лестнице в доме, но ступеньки в сад были проблемой. И эскалатор тоже. Не говоря уже о табурете-лестнице, на который взбираются, чтобы достать что-то с верхней полки шкафа. Если Джо сажали на стол, он начинал плакать и норовил спрыгнуть на пол, рискуя при этом расшибиться. А если ставили, то все было в порядке. На море после купания он ждал, пока папа отнесет его и поставит на полотенце, и принимался преспокойно обсыпать себе песком не только плечи, но и голову, но ходить по пляжу отказывался наотрез! Проблема крылась не в самом песке, а в том, что он касается ступней. Или вот еще трава. Враг номер один. Джо ни за что не соглашался ходить по траве и забывал о своем страхе, только если нужно было подобрать валявшуюся игрушку. Он терпеть не мог многолюдных сборищ, но если хотел что-то сказать, то требовал всеобщего внимания. Зато Джо был полностью свободен от стандартных детских страхов – не боялся ни темноты, ни монстров, ни насекомых. Хоть какая-то компенсация.

Зато его до смерти пугали мелкие предметы.

Наверно, поэтому он прятал их в чашке кофе для Деда Мороза.

* * *

Джо и правда был странным, это факт. И чем старше я становился, тем меньше понимал, что происходит. Я будто вернулся в раннее детство, когда по любому поводу забрасывал родителей вопросами:

– Почему люди воюют?

– Потому что перестают любить друг друга.

– А почему они перестают любить друг друга?

– Потому что ссорятся.

– А почему они ссорятся?

– Потому что у них разные взгляды.

– А почему у них разные взгляды?

– Потому что мы все разные.

– Почему?

– Потому что иначе скучно.

Ну вот, примерно так я и допрашивал родителей насчет Джо. Насчет его ограниченных возможностей, видных глазу, как нутелла на хлебе, который я ел на полдник. Но больше всего вопросов я задавал сам себе. Причины меня уже особо не интересовали – это было дело прошлое. В основном я размышлял о его будущем. Если он не умеет считать, то как будет платить в магазине? Если он несколько лет учился говорить (и все равно никогда не будет говорить нормально), то как научится писать? Ни считать, ни писать… кто его возьмет на работу? Почему он так рано стал носить очки (никто из его ровесников не ходил в очках)? Почему он никогда тебя не слушает? Почему ничего не понимает?

Оказалось, что он даже прыгать никогда не сможет. И вот это сразило меня наповал.

Я узнал об этом, когда мама сообщила, что у Джо слабая шея.

– А почему у него слабая шея?

– Потому что он таким родился.

– А почему?

В один миг мне припомнилось, как я прыгал сам и как мечтал, что мы будем прыгать с Джо. Даже Аличе и Кьяра жаловались, что с Джо ни во что нельзя играть. Хотя их проблема по сравнению с моей выеденного яйца не стоила. Они-то не собирались с ним бороться, а вот я – да, притом часто. С папой я больше не мог этим заниматься; он знал единственный прием под названием «клешня рака». Поначалу это, конечно, весело, но когда понимаешь, что все сводится к одному, – сидеть и равномерно сводить-разводить ноги, – борьба становится слишком предсказуемой.

В общем, это была катастрофа. Новость меня буквально раздавила. Ну сколько можно? Мне уже и так миллион вещей нельзя делать с братом! Пульт от «нинтендо» он швыряет, машинки сует в рот (другие игрушки тоже), бороться с ним нереально, трава его пугает… Между прочим, все супергерои умеют прыгать. Так какого черта? Какой же он тогда супергерой?

Я начал сомневаться.

Начал думать, что лично мне его особые возможности не нравятся ни капли.

* * *

Как-то осенним вечером я вставил в DVD-проигрыватель диск с семейным видео. Включил запись, которую хотел посмотреть. Раз – и на экране я. Немного неожиданно. Мне года три; рядом – велик, у которого папа открутил дополнительные колесики. Вцепившись в руль, я оседлал велосипед, словно байкер свой Harley Davidson. На мне был шлем. Мою задачу усложняла в меру ухабистая дорога. Папа страховал меня сзади, на всякий случай, но я уже знал, что справлюсь сам. Я поймал равновесие на ту самую секунду, которая нужна, чтобы тронуться, и заработал педалями. Вот я двинулся вперед. Проехал метр. Второй. Сбившись с ритма, потерял равновесие и начал заваливаться на бок. Выправился. Еще чуть повилял. И – вперед, к горизонту, на край света! Меня переполняла гордость. Вот я какой. Трехлетний покоритель дорог, велосипедов и законов динамики.

Потому мама меня и снимала. Чтобы можно было воскресить это чувство.

Поднявшись, я выключил телевизор и спросил:

– Видал, Джо? А?

Джованни растянулся на ковре животом вниз, подперев руками подбородок.

– Это твой брат был в телевизоре, – сказал я. – Ты понял? Это я тут. И намного младше тебя, между прочим. Видел, как я крут? Уже на двухколесном. А ты? Когда хотя бы на четырехколесном научишься? Чего тут, блин, сложного, а? Шевели ногами, да и все. Чего непонятного? Ладно, спокуха. Я тебя научу. А пока еще раз посмотрим, о’кей?

В глазах Джо мелькнуло высокомерие. Я ответил взглядом, полным братской любви.

– Велосипед… – заговорил я. – Плевать, что ты не разговариваешь, Джо. Плевать, что считать не умеешь, это мы как-нибудь переживем. Плевать на все. Но велосипед… Хотя бы велосипед, Джо!

Мою пылкую преподавательскую речь прервал звонок в дверь. Я пошел открывать. Бабушка Пьера принесла зеленую фасоль на ужин. Вернувшись, я еще пару раз прокрутил то видео, где учусь ездить на велосипеде. Ну, может, и не пару, а побольше. Но точно меньше десяти. Просто я от кого-то слышал, что можно научиться чему-то, наблюдая, как это делают другие.

А потом мама позвала нас ужинать.

* * *

Тарелки уже стояли на столе. Зеленая фасоль и мясо. У Джо, как всегда, все измельченное, – не спутаешь. На этот раз Кьяра постаралась. С тех пор как он опасно подавился сосиской, мы стали резать на мелкие кусочки все, что предназначалось для его желудка. И делали это с таким рвением, что, попадись нам под руку какой-нибудь посторонний предмет, и его бы искромсали.

Выкладывались на сто процентов.

Еще не хватало, чтобы это повторилось.

У Джо всегда были большие проблемы с пищеварением.

В раннем детстве его часто рвало во время еды. И он далеко не сразу усвоил, что нужно побежать в ванную, поднять крышку унитаза и наклониться. Паршиво ему было. Иногда он даже при слабом позыве срывался из-за стола и бросался на колени перед унитазом, высовывая язык. Иногда тошнота проходила сама собой, иногда его действительно рвало. Из-за этих проблем ему несколько раз оперировали желудок.

* * *

Случай с сосиской произошел за обедом.

Мы все сидели за столом, кроме папы, который был на работе. Кьяра болтала про нравившегося ей одноклассника. Аличе изливала восторги по поводу своих новых танцев. Мама пересказывала услышанную от кого-то шутку. Все трое говорили одновременно. Мне сказать было нечего, и я молча слушал.

Короче говоря, мы думали каждый о своем, и не слишком пристально следили за Джо. Ну не могли мы помнить о нем каждую чертову секунду.

А должны были.

Потому что Джо тем временем ухватил большой кусок сосиски – слишком крупный для него – и положил в рот. Чертов кусок, до которого он черт знает как дотянулся. И этот кусок опасно протиснулся ему в горло. Словно потный здоровяк на концерте, ввинтившийся в толпу прямо перед тобой: загородил весь обзор, да еще и кислород перекрыл (в тесноте-то не двинешься). Вот и Джо тогда перестал дышать.

Нас заставило обернуться тихое зловещее шипение. Джо уже потихоньку синел. Все вскочили; мама с отчаянным криком бросилась трясти его, пытаясь вытолкнуть застрявшее (что именно застряло, мы тогда еще не знали). Я в ужасе схватил городской телефон, чтобы звонить папе. Мама, ничего не добившись и не зная, что делать, кинулась к мобильнику просить Нелли – ее подругу и нашу соседку – отвезти их в больницу.

Дальше все было как в тумане.

Рыдающие Кьяра и Аличе. Всеобщая паника (впервые я по-настоящему осознал смысл этого слова). Плачущая мама с Джованни на руках. Тот уже не дышал и был серый как мертвец. Все вокруг пропиталось смертью. Кухня, стол, холодильник, хлеб, сыр и особенно – оставшаяся часть сосиски. Смерть была везде.

Подъехала Нелли, и мама выбежала из дома. Больница, к счастью, была совсем недалеко. Точнее, вообще рядом. И я тогда понял, почему мы там поселились: это был хитрый ход родителей, предвидевших нечто подобное.

Что было потом, я не знаю.

И мне до сих пор страшно представить, какой ужас пришлось пережить тогда маме. Правда, уже через полчаса или даже меньше у нас зазвонил телефон, и мама сообщила, что волноваться не о чем: все разрешилось благополучно и Джо в порядке; его оставят там ненадолго на всякий случай, но он совершенно точно выздоровеет. Собственно, так оно и вышло, иначе писать дальше было бы не о чем.

Но вот то наше получасовое ожидание… Все в доме будто окаменели. Погрузились во тьму. Мы с Кьярой и Аличе сидели одни в полной тишине. Никто не осмеливался говорить, словно одно неверное слово могло вызвать необратимые последствия. Кьяра и Аличе крепко держались друг за друга, а я вцепился в батарею. Мы как будто приготовились к встрече с ураганом.

Все случилось настолько быстро.

Раньше я думал, что тишина – это когда не слышно никаких звуков. Но тишина звучит, и каждый раз по-разному. В те полчаса тишина говорила со мной и сказала, что я нужен Джо. Постоянно. И я понял, что вот так, как сейчас, без Джо, жить дальше просто не хочу. Я чувствовал, что его проблемы – они и мои тоже. Ну а мои проблемы… с ними я как-нибудь сам разберусь, никого не напрягая. Сам найду решение. По крайней мере, я на это надеялся.

* * *

С тех пор Джо возненавидел походы к врачу и стал до смерти бояться людей в белых халатах. Однако у врача ему приходится бывать чуть ли не чаще, чем дома, и с этим ничего не поделаешь. И только мама способна ориентироваться в его лопающихся по швам медицинских картах, где сам черт ногу сломит. Мы часто шутим, что в нашей семье папа – это мотор, сестры и я – колеса и передачи, мама – топливо, а Джо вальяжно восседает на пассажирском сиденье, наслаждаясь музыкой (в последнее время это исключительно Капарецца, композиция Mica Van Gogh). Помню, когда он был помладше, мы только и слышали от мамы, что она его куда-то повела – то на физиотерапию, то на музыкотерапию, то на лого-что-то-там-ию… Я путался в этих названиях; правда, они всегда заканчивались на «ия», поэтому, если мама кричала из коридора, что идет на какую-то там «ию», было ясно, что это связано с Джо.

Мама для нас что угодно сделает.

Ради семьи она бросила учебу, когда до получения диплома оставалось всего два экзамена.

Она стирает, гладит, моет, убирает и готовит; если и случается, что к нашему возвращению из школы обед не стоит на столе, он обязательно ждет нас или в холодильнике, или в духовке, или на плите. Наша мама – предприниматель. Она инвестирует каждый день. В нас. Не деньги, нет, а свое время. Каждый час, каждую секунду, всю свою жизнь (правда, что касается денег, то инвестировать у нас особо нечего).

Мы никогда этого толком не осознавали. По крайней мере, мы, дети. Иногда я думаю, сколько же, должно быть, забот омрачали тучами души родителей за эти годы! Но если тучи и несли с собой дождь, мы об этом так и не узнали, потому что на нас не упало ни капли.

Весь дождь принимали на себя мама с папой.

* * *

Такие дела.

* * *

В общем, как я уже говорил, у врачей Джо приходится бывать чуть ли не чаще, чем дома. К примеру, каждый год нужно заново устанавливать степень его недееспособности. Это такой тест, вроде собеседования, во время которого на основе поведения Джо врачи определяют, насколько он самостоятелен и адекватен (от этого зависит размер государственного пособия).

По сути, это единственный случай, когда Джо должен сделать то, что получается у него лучше всего, то есть устроить полный хаос.

Один раз я тоже с ними пошел. Врач, к которому мы записались, должен был решить вопрос о повышении пособия по инвалидности (что, как вы уже, наверно, поняли, было нам очень кстати).

Мы заглянули в кабинет. Доктор поздоровался. Мама с Джо пошли прямо к нему, а я устроился на диванчике в углу, чтобы не мешать. Со стороны казалось, будто это собеседование по работе. В каком-то смысле так оно и было: по результатам собеседования вас принимали в Общество лиц с ограниченными возможностями и назначали соответствующее жалованье. Мама волновалась больше всех. Сжимала плечо Джо, словно тренер, готовящий боксера к очередному раунду.

Доктор изучал результаты прошлых тестов и сопутствующие записи, что-то бормоча себе под нос и кривя рот в непонятных гримасах, а мы, точно антропоманты, пытались их разгадать.

– Так, хорошо, – произнес он, поднимая глаза. – Теперь еще буквально пара вопросов.

Он взял две карточки с рисунками: на первой был изображен костер, на второй – футбольный мяч.

– От чего нужно держаться подальше? – спросил он.

Я облегченно вздохнул: Джованни обожал огонь. При виде пламени он приходил в дикое возбуждение и чуть ли не носом в него утыкался.

Джо взглянул на врача. Потом на картинки. Потом снова на врача. Снова на картинки. Задумчиво сжал подбородок. И ткнул указательным пальцем в картинку с костром.

Я мысленно ахнул. Как?! Не может быть!

Доктор удовлетворенно закивал:

– Хорошо, очень хорошо.

Потом отложил карточки и взял две другие, с фигурами мужчины и женщины.

– Ты мальчик или девочка? – спросил он.

Супер! Мы уже не первый год пытаемся объяснить ему разницу.

Джо взглянул на врача. Потом на картинки. Снова на врача. Снова на картинки. Задумчиво сжал подбородок. И ткнул указательным пальцем в картинку с мужчиной.

Я снова ахнул. Он что, все понимает?! Да нет, просто совпадение; я же знаю, что он ничего не знает. Случайность. Другого объяснения нет.

Улыбка доктора становилась все шире.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

Ну, тут стопудово очко в нашу пользу. По подсчетам Джо, ему все еще три года.

Джо показал на пальцах семь.

– Как это? – ошеломленно воскликнула мертвенно-бледная мама.

– Он разве ошибся? – спросил доктор. – По-моему, все верно. – Он принялся рыться в своих бумажках.

– Да нет, нет, все правильно, просто…

Доктор достал из ящика ручку и листок, на котором были нарисованы два черных кружка.

– Соедини эти фигуры, – сказал он.

Дома Джо, получив лист бумаги, никогда не опустился бы до того, чтобы просто соединить что-то с чем-то; он бы хаотично исчеркал все свободное пространство и создал картину «Взрыв на макаронной фабрике». Но сейчас он аккуратно приставил ручку к одному кружочку и идеально ровно, словно по линейке, провел от него линию ко второму.

Доктор взял два фломастера:

– Теперь закрась красным фломастером красный квадрат, а зеленым – зеленый.

Джо сделал как было сказано, словно дома только этим и занимался.

Дошло до того, что они с доктором совершенно спелись и начали обмениваться шутками и смеяться, пихая друг друга локтями! А это означало, что оценка в графе «Способность к общению» будет повышена. Да уж, тут было отчего бледнеть. Мы с мамой бросали друг на друга отчаянные взгляды: с каждой секундой и с каждым новым вопросом наши денежки уплывали от нас все дальше.

Наконец доктор поднял глаза на маму и сказал:

– Итак, синьора, по моему мнению, пособие не требуется. Ваш сын хоть и несколько отстает в развитии, однако совершенно адекватен и самостоятелен. Мои поздравления! С вашей стороны это гигантский труд. Продолжайте работу.

Он явно считал, что осчастливил нас.

Смерть Марата

Иногда время тащится, словно завязшая в песке черепаха. А иногда проносится со свистом, как гепард по саванне: того и гляди, жизнь закончится. Первые два класса средней школы пролетели у меня именно так – едва перед глазами мелькнула бежевая в пятнах шкура, и – вжик! – я уже в третьем.

Из двух первых лет помню в основном, как мы плевались из трубочки и попали в учительницу; потом еще как Андреа примотал себя скотчем к батарее и сидел там, пока не уговорил синьорину Стази разрешить ему переписать контрольную; ну и еще – как я залез в шкаф и через пять минут вывалился оттуда к ногам синьоры Пиделло (которая по рисованию) с криком: «Я видел Нарнию! Она прекрасна!»

Остальное уже совсем мелочовка.

Если, конечно, не принимать во внимание тот факт, что я скрывал в школе существование брата. Брата по имени Джованни.

И не потому, что меня не спрашивали, нет. Было примерно так: «Джакомо, а вас в семье сколько?» – «Пятеро». – «У тебя есть братья или сестры?» – «Ага, две сестры». – «Везет тебе, прямо малинник!» – «Ну!» В таком духе.

За эти два года отношения между мной и Джо кардинально изменились. Вернее даже, не между мной и Джо, а между мной, Джо и внешним миром. В начальной школе я свободно впускал Джо в ту часть своей жизни, которая была связана с одноклассниками, друзьями и вообще со всем, что лежало за пределами нашей семьи. В средней школе это стало проблемой. Мой маленький братик с суперспособностями вдруг превратился в непонятного чужака. В того, за чье поведение стыдно и за кого нужно все время оправдываться.

Из всех, с кем я общался в тот период, о существовании Джо знал лишь Витто, мой лучший друг еще с начальной школы, с которым мы по-прежнему встречались, хоть и учились теперь в разных заведениях. В новом классе я даже Арианне рассказать не смог. О, Арианна… С первого же дня средней школы меня затянуло в ее гравитационное поле, словно спутник; она была Землей, а я – Луной. И – нет, я не признался даже ей. Несмотря на ее глаза и улыбку. Несмотря на то, что мы любили одну и ту же музыку.

Почему я никому не говорил?

Никаких логических объяснений я не вижу.

Я как-то интуитивно чувствовал, что это может быть… опасно, что ли.

* * *

Ну вот, значит, я и сам не заметил, как оказался в третьем классе. Но уже буквально на второй-третий день, когда я после школы отпирал замок на велосипеде, а ко мне подошел Пьерлуиджи Антонини по прозвищу Носатый (потому что, во-первых, нос у него реально был длиннющий, прямо взлетно-посадочная полоса, а во-вторых, он этот свой нос всюду совал), то понял, что этот год будет не таким, как предыдущие. Носатого ненавидела вся школа.

Стоял сентябрь. Первый школьный месяц, когда ничего еще не происходит, когда все еще мыслями в каникулах – лето, пляж, крем от загара; а если кто осмелится заговорить о выпускных экзаменах – привязать его к дереву, намазать медом и оставить на съедение муравьям!

Мое самое любимое время, если честно.

И вот, значит, нарисовался этот Носатый. Словно одинокая туча внезапно закрыла солнце. Я, согнувшись над великом, возился с замком, который, по обыкновению, заело, и краем глаза заметил, как он выходит из школы. Еще подумал: куда это он собрался? Обычно родители забирали его на машине, прямо к крыльцу подъезжали, хоть и жили всего в двух кварталах; велосипеда у него не было, да он небось и кататься-то не умел. Я и мысли не допускал, что он может направляться ко мне; во-первых, потому, что мы были едва знакомы, а во-вторых, потому, что я бы уж лучше нацепил балетную пачку и сплясал на глазах у всей школы, чем стал бы с ним разговаривать.

Я жутко хотел есть и на чем свет честил проклятый замок, поэтому в первый момент, обнаружив перед собой Носатого, только изумился, ничего больше. Подняв голову, я огляделся по сторонам: не наблюдает ли кто? К счастью, все одноклассники уже испарились.

– Привет, Джакомо, – произнес он своим скрипуче-медоточивым голосом.

На нем был шерстяной свитер, вокруг шеи – коричнево-лиловый шарф. Сам я был в футболке, и то потом обливался. Я сделал вид, будто ничего не слышу.

– Мне надо тебе кое-что сказать, – продолжил он.

Я фыркнул – мол, мне-то что?

– В чем дело, Нос? Я домой. Мне некогда.

– Это быстро. Насчет твоего брата.

Нахмурившись, я вытер лоб и встал, оставив ключи болтаться в замке.

– Моего брата?

– Да.

– Какого еще брата? Ты о чем?

– Мне тут птичка напела…

Я терпеть не мог, когда так говорят. Проклятые птички вечно знали то, чего знать не полагалось; перестрелял бы этих порхающих по школе пернатых!

– …про болезнь твоего брата.

Я замер с разинутым ртом, словно рыба. Смысл его слов дошел до меня мгновенно, но переварить их я пытался секунд тридцать.

– Во-первых, – заговорил я, придя в себя, – это не болезнь. – Слова срывались с губ тяжелыми камнями. – А во-вторых, не твое дело.

Носатый поправил шарфик, изобразил вежливую улыбку и наморщил нос. Абсолютно то же выражение, с каким в классе он поднимал руку, чтобы сказать, что да, разумеется, он знает дату смерти Марата.

– Болезнь, болезнь. Это факт. Я изучал литературу. Ты же знаешь, что я мастер по докладам.

– И по копанию в чужом дерьме, очевидно.

– Да, надо же такому случиться, – гнул он свое. – Вот несчастье-то.

– ?!

– Самое печальное, – он сокрушенно покачал головой, – это что они рано умирают. По крайне мере, так написано.

Я уставился на него как на фокусника, проглотившего шпагу. Его слова ошеломили меня, и я даже не находил сил дать ему по роже.

– Ну, ты и сам, наверно, знаешь? Ты же его брат. Я хочу сказать, ты знаешь, что все те, которые, ну… такие, – он пробежался пальцами по воздуху, – долго не живут и часто и тяжело болеют.

– ?!

– Кошмар: он не сможет даже завести семью! Не научится жить самостоятельно! – причитал он, причем непонятно было: это такое тонкое коварство или просто необъятная глупость? – Ну ладно, давай, передавай ему от меня привет, о’кей?

Он похлопал меня по плечу, развернулся на каблуках и скособоченной походкой зашагал к дороге.

Несколько секунд я стоял не шевелясь. Он и правда все это сейчас сказал?! Дрожа от ярости, я набросился на замок, и тот, словно по волшебству (а может, из сочувствия ко мне), услужливо открылся. Сейчас вскочу в седло, догоню Носатого и перееду нафиг! Последствия? Замечание в дневнике, плохая оценка за поведение, жалоба от семьи пострадавшего? А, плевать! Я вспрыгнул на велик, разогнался, бешено крутя педали, чтобы наверстать упущенное время, и настиг его ровно в тот момент, когда он выходил на дорожку, начинавшуюся сразу за калиткой. И… я на него не наехал. Сознательно. Рванулся в сторону и только чуть-чуть его задел. Он обернулся и заверещал, точно женщина, которой юбку задрали. А я понесся в сторону дома, не оглядываясь.

Я нарушил все существующие правила дорожного движения. Чудом избежал аварии. Видимо, судьба не желала, чтобы на следующий день я пропустил контрольную по искусству. А может, мне встреча с Носатым зачлась как несчастный случай?

Добравшись до дома, я отпер калитку и поставил велик на место. Между прочим, он даже не мой. Нам его отдал папин коллега по работе. Сказал, что тот для него слишком мал. Вот только он перестал расти лет этак за двадцать до того – спрашивается, он что, двадцать лет размышлял, мал ему велосипед или нет?

Я открыл дверь на кухню, и на меня густо пахнуло базиликом. Базилик – значит песто; песто – значит бабушка Бруна.

– Привет, ба, – бросил я не глядя.

– Здравствуй, Джакомо, я приготовила тебе…

– Песто! Спасибо, бабушка.

Я кинул рюкзак за дверь и повесил куртку на вешалку. Обувница, которую смастерил папа, пустовала: я пришел первым. У меня вырвался вздох облегчения – можно побыть одному, пока не вернутся остальные. Я покинул яркую желтизну кухонных стен. Миновал дымчато-серую гостиную. Нежно-лиловым мелькнула комната Кьяры, ослепительно-оранжевым – комната Аличе. Я бросился в плотную голубизну своей комнаты. Нашей с Джованни.

Захлопнул дверь и повернул ключ в замке.

* * *

Вообще я запирался на ключ крайне редко. У нас дома это было не принято. Я не делал так с того дня, когда наотрез отказался ходить на уроки фортепиано, осознав, что создан для электрогитары. Мои родители ожидали, что из меня выйдет Дэнни Будман Т. Д. Лемон Новеченто[2], – вероятно, из-за нежной любви к ноктюрнам Шопена.

Я сделал глубокий вдох и, прислонившись спиной к двери, огляделся. Моя комната. Мой мир. Мы с ней – единое целое. Светло-синие стены увешаны постерами: Майкл Джордан, Аллен Айверсон, Джейсон Уильямс, Том Йорк, Стив Джобс, Че Гевара, господин Никто, Дэйв Грол, Джо Страммер, злодей Джокер. Моя фотовыставка в формате пятьдесят на семьдесят. Шкаф с откидной доской, заменяющей письменный стол, весь в наклейках. Логики никакой: я лепил все подряд. Мне нравились и картинки, и логотипы, и надписи. Наклейки не покупали – их доставали. Они прилагались к купленным журналам или майке Led Zeppelin, валялись на столах в молодежных центрах; ими менялись с друзьями, их прикрепляли на рампы и перила в скейт-парке… Наклейки означали жизнь, движение, активность: у кого много наклеек – тот живет на всю катушку. И потом, на минуточку, купить стандартный белый шкаф типа моего может любой, но никто не украсит его так, как я. Наклейки делали мой мир неповторимым. Помню, я был просто одержим идеей оставить после себя какой-то знак, след, измарать то, к чему прикасался, чтобы доказать, что я чего-то стою, что я существую. Мне нужен был символ анархии на дверной ручке. Нужен был сверлящий взгляд психоделической версии Джессики Флетчер. Нужны были тающие часы и трубка, не являющаяся трубкой.

В то время я на полном серьезе считал, будто созерцание плаката с типом, бросающим букет цветов вместо гранаты, даст мне больше, чем чтение Петрарки.

И все-таки первое, что бросалось в глаза при входе в комнату, – это мой музыкальный центр Philips на 75 ватт, возвышавшийся в центре стола, прямо напротив двери, в окружении горы CD-дисков (в основном переписанных) и книг вроде «В диких условиях», «Дон Кихота», «Путешествий Гулливера» и «Сиддхартхи».

Я был всеми этими вещами. В каждой из них содержалась частичка меня. Прислонившись к двери, я стоял и разглядывал самого себя.

Затем перевел взгляд на другую половину комнаты, где была кровать Джованни. И заметил то, на что прежде не обращал внимания: он мне подражает. Вырезает картинки с животными, склеивает фигурки монстров, коллекционирует игрушки и книги-раскраски. Вот постер с мультиком «Мадагаскар». Резиновые мячики разложены в той же манере, что и мои призовые кубки по баскетболу. Книг столько же, сколько у меня, только вместо «Скотного двора» у него «Животные на ферме».

После слов Носатого я не мог адекватно мыслить и не понимал, насколько мы похожи; я видел лишь, что мы абсолютно разные.

Я поставил Stadium Arcadium группы Red Hot Chili Peppers и как был в ботинках растянулся на кровати, заложив руки под голову, и устремил взгляд в потолок, откуда в меня своими разметавшимися дредами прицеливался вокалист группы Rage Against the Machine Зак де ла Роча с микрофоном (и с моим сердцем заодно) в руке.

Желудок молил о песто, но из головы не шел нос Носатого. Прикрыв глаза, я задумался о брате. Тотчас вернулись все сомнения, вопросы, тревоги, которые я на два года похоронил в каком-то очень отдаленном уголке вселенной. По крайней мере, не в своей комнате.

Для Джо все было просто. Он не понимал. Он словно ехал в поезде с задернутыми шторками и задраенными окнами, не подозревая о хлещущем ливне, от которого гнутся деревья.

Он не осознавал, что с ним.

В отличие от меня.

А я знал все.

Вопросы два года пробирались по задворкам моего сознания, и вот наконец пошли в атаку. Как примириться с уязвимостью брата? Как быть счастливым, зная, что у него никогда не будет девушки? Не будет даже друзей, как у меня, с которыми можно делиться секретами и ссориться? Как? Сумею ли я организовать свою жизнь так, чтобы о нем заботиться? Чтобы помочь ему держаться, когда он начнет понимать, что с ним? Как я смогу жить, постоянно опасаясь увидеть его страдания, его смерть? Слова Носатого, точно искры, воспламенили целую груду печальных дум, и теперь дым от костра все сильнее застилал глаза.

В тот день я понял, что давно перестал задавать себе вопросы.

И сделал это потому, что до смерти боялся ответов. Секрет моего спокойствия заключался в том, чтобы не спрашивать и не знать.

Не думать.

Строить ограждения.

Вот моя комната. Вот остальной дом. А вот внешний мир: школа, друзья, баскетбол.

Я каждый день отправлялся в убежище – под крышу школы и спортзала. А потом прыгал на велосипед и, унося с собой шутки и дурацкие приколы приятелей, налегал на педали с таким неистовством, что создавал телепорт, переносивший меня в другое измерение. Со своими обитателями, законами физики и силой притяжения.

Тут я услышал стук в дверь и открыл глаза.

Дверная ручка дергалась, точно ее било током. Сколько же я блуждал в пустоте?

– Джакомо! Что, черт возьми, происходит? Открой дверь!

Мама.

Я поставил на паузу Slow Cheetah, прервав Энтони Кидиса на фразе «Slow cheetah come / It’s so euphoric / No matter what they say»[3]. Он пытался мне что-то сказать, но я этого не понял. По ту сторону двери мама на каких-то дельфиньих частотах требовала, чтобы я открыл дверь. И шел есть.

* * *

Я решил, что молчать больше нельзя. Нужно поделиться своими мыслями с близкими. Однако едва я зашел в кухню, где Аличе и Кьяра уже сидели с вилками в руках и хрустели хлебными палочками гриссини, а бабушка еще возилась у плиты, и произнес: «Знаете, я хочу кое-что…» – как в дом в сопровождении папы ураганом ворвался Джо и начал свой традиционный приветственный обход.

Теряя по дороге ботинки, портфель и куртку, он бросился к Аличе и прижал ее к груди. Она пощекотала его, и он прыснул; они немного повозились, повторяя друг другу фразочку, от которой Джо накануне смеялся до колик. Отлепившись от Аличе, он одним прыжком очутился в объятиях Кьяры и принялся рассказывать ей о своих успехах в школе и полученных оценках. Потом добрался до плиты, где стояла бабушка, все это время безуспешно пытавшаяся с ним поздороваться; они обменялись нежностями, молча глядя друг другу в глаза, и Джо, растягивая, по своему обыкновению, гласные, спросил: «Что я буду, баа-а?» – «Макаро-о-о-ны-ы-ы», – передразнила бабушка, хлопнув его по мягкому месту. На мою долю выпала пара ударов кулаком в живот и приглашение к шуточной борьбе, но я был не в настроении и оттолкнул его. Джо запутался в ногах и приземлился на пол. И засмеялся.

Я наблюдал, как он перекатывается по полу и веселится, словно случилось что-то мегаржачное. Да, Джо, несмотря на все свои проблемы, обладает удивительным талантом: он с каждым человеком создает свой, уникальный мир взаимоотношений. О его общении с теми, кто находится в поле его притяжения, можно накатать целую сагу – длинней, чем «Властелин колец». Джо творит вселенные; с каждым из нас он идет по особой дороге и – что поразительно – хоть и ведет себя со всеми по-разному, но при этом всегда остается собой. Это не математика, где ты однажды нашел алгоритм решения и потом можешь просто повторять одни и те же действия, раз за разом получая один и тот же результат. Нет, это больше похоже на баскетбол: если забросил мяч в корзину, недостаточно повторить те же движения, чтобы попасть снова. Тут я четко понял, что должен отыскать свой личный ключ к корзине. Самостоятельно.

И решил ничего им не говорить.

* * *

Я рассеянно досидел до конца обеда, окутанный своими мыслями, ароматом песто и болтовней домашних.

* * *

Вернувшись к себе в комнату, я запустил Slow Cheetah с того места, на котором остановил. Пошла третья строфа: «Everyone has / Soo much to say / They talk talk talk / Their lives away / Don’t even hesitate»[4], но я уменьшил громкость, потому что хотел позвонить Витто.

Витто – такой друг, с которым можно часами трепаться ни о чем, а можно разобрать мир по винтикам, словно двигатель, в попытке понять его устройство.

– Салют, Витто, ты как?

– Зашибись, Джек. Все путем. А у тебя?

– А меня спрашивали про ворот. Катастрофа. Темный лес.

– На курсах кройки и шитья?

– Нет, на физике. Ворот, ворот… Типа рычаг.

– От ворот поворот.

– Кому он вообще нужен?

– Никому. Как и рационализация неравенств.

– Ладно, замяли. Зачем вообще эта школа? Учим какую-то хрень. Зато научились не попадаться с несделанной домашкой.

– И стрелять у девчонок бутеры.

– Школа жизни.

– Типа того.

– Ага.

– А я бы сейчас все отдал за чоко-пай.

– Я тоже, – вздохнул я. – Я бы даже твою собаку продал.

– Не, собаку нельзя. Чем я буду оправдываться, что не сделал домашку?

Я покатился со смеху, он тоже.

– Слушай, может, на великах сгоняем? – предложил я.

– Куда?

– Да без разницы. Мне нужно мозг отключить.

– У тебя есть мозг? – встревоженно спросил он.

– Я заеду.

– О’кей.

– До скорого.

Я положил трубку и спустился в гостиную.

– Я пошел, – сообщил я родителям, которые еще сидели на кухне за столом и о чем-то беседовали.

– Куда?

– К Витто. На велике.

– Уроки?

– Сделал.

– Когда?

– В школе. Не было этой, по искусству.

– Этой чего? – Папа притворился, что не понял.

– Учительницы.

– Когда вернешься?

– Позже.

– Да ты что? – Папа округлил глаза. – Серьезно? А раньше никак?

Я помотал головой и вышел во двор за великом.

Витто ждал на улице возле дома, прислонив свой черный велик к столбу. Мы принялись болтать и через час очнулись уже на другом конце города (правда, чтобы оказаться на другом конце Кастельфранко, много времени не требуется). Здорово ездить вот так, бесцельно: когда никуда не направляешься, не рискуешь заблудиться. Мы без особого интереса обсудили неожиданно выросшую грудь его одноклассницы Мартины, поговорили о загадочной аналогии между поражением «Голден Стейт Уорриорз» и нашим проигрышем в последнем баскетбольном матче, о новом диске, принесенном тетей Феде, и о том, какие идиотские вопросы задают иногда в Yahoo! Answers.

Ближе к вечеру мы зарулили к Витто. Его мама накормила нас полдником, а потом мы поиграли на приставке в FIFA. «Сассуоло» – «Фрозиноне». У меня на передовой, как обычно, Кателлани и Нозелли, у Витто – Санторуво и Стеллоне. В самом конце первого тайма, когда Кателлани впечатал мяч в штангу, я спросил:

– Слушай, Витто, ты ведь знаешь Пьерлуиджи Антонини?

– Это Носатого, что ли?

– Ну.

– Еще как знаю. Он рядом с моей бабушкой живет.

– Он ведь трепло, да? Или нет? Когда он говорит, впечатление такое, будто он знает все на свете.

– Он и знает. Его от нормальных людей изолировать надо.

– Просто он наговорил мне тут про Джо…

– Типа?

Я уже собирался пересказать ему про болезнь, смерть и так далее, но тут Кателлани забил, и я взревел от восторга. А как иначе? Волшебный гол, с подкруткой, из-за пределов штрафной; от таких голов теряешь дар речи и можешь лишь фонтанировать раскаленной лавой – месивом из гласных и согласных. Сорвав с себя футболку, я два раза обежал вокруг дивана.

Когда я уселся на место и пошел второй тайм, Витто спросил:

– Ну и?

– Что?

– Что тебе сказал Носатый?

Я передернул плечами:

– Да так, ничего. Нес муть всякую.

– А-а. – Он отбил головой мой пас в центр штрафной. – Он только это и умеет.

* * *

Следующие два месяца выдались странными. Очень странными.

* * *

Примерно как если бы я играл в футбол в гидрокостюме и на роликах, с бейсбольной перчаткой на одной руке и с метелкой для керлинга в другой. Два месяца я вообще не понимал, что происходит. Я был словно подарочный набор на Рождество: тут вино, тут кекс, тут орешки, тут конфеты… Настроение у меня менялось каждый день. По многу раз.

Практически единственной моей опорой оставалась тогда тетя Феде.

Федерика – мамина сестра – в то время играла на бас-гитаре в Northpole, которых я уважал почти как «Нирвану». Когда Deftones слизали обложку их первого альбома для своего Around the Fur, разразился настоящий скандал; фанаты Northpole жаждали мести и требовали уголовного преследования. В общем, тетю Феде я в некотором роде боготворил. Она жила звуковыми волнами, высокими частотами и тонкими вибрациями. На завтрак у нее был рок, в обед она читала NME на фоне венецианских мостов (она работала в Венеции), а вечером принимала душ из кантри-фолка. Они с дядей Паоло, вокалистом Northpole, жили вместе. Неофициально. Они говорили, что брак заключают в сердце и что им и так хорошо. А бумажки эти никому не нужны.

Они снимали дом, в котором раньше жили мы. Когда у нас еще не было Джованни. Теперь дом познакомился с контркультурой и ароматом пачулей, повсюду были индийские украшения, фигурки Будды и все в таком духе. В четырех стенах сосуществовали Индия, Непал, Тибет и Восточный Китай. Дядя Паоло учил меня играть арпеджио из Stairway to Heaven, а я во время урока поглядывал по сторонам, поражаясь тому, насколько кардинально здесь все изменилось.

Когда Феде приходила к нам, она обязательно приносила мне послушать какой-нибудь новый диск.

– Привет, тетя! Что у нас сегодня?

– Нил Янг. – Она положила диск на письменный стол.

– Лучший трек?

– Первый, Hey Hey My My… – Она прислушалась: – Там у тебя The Smiths?

– Ага.

– И ты их слушаешь, когда делаешь домашку?

– Да. А что, это плохо?

– Да нет, не то чтобы плохо… Не плохо, конечно, но ими же, блин, нужно наслаждаться! Как бокалом хорошего сухого! Это не какой-нибудь там сок. Их нужно смаковать. Выделить время, создать соответствующую обстановку. Hand in Glove, к примеру: вслушайся в текст хорошенько.

– Ладно, тетя.

– Договорились?

– Договорились.

– Эти я забираю?

– Какие?

Она вытащила из кучи Doors и Depeche Mode.

– А, да.

– Ну и как тебе?

– Офигительно!

Она еще какое-то время сидела у меня на кровати, скрестив по-турецки ноги, а потом уходила общаться с Кьярой и Аличе, с каждой – на разные темы.

Мои дни и недели проходили под знаком тетиных дисков. Музыка помогала вылавливать эмоции из того океана чувств, в котором я плыл. В сачок попадались карпы. На удочку – форель. На острогу – сиги. На червячков клевали дорады, на искусственных мух – щуки и тунцы. И точно так же The Smiths служили наживкой для печали, а Sex Pistols выуживали злость и неуверенность. А если я ставил «Битлз», меня сносило неожиданными волнами безмятежности.

Тогда, в тринадцать лет, я был словно чистая виниловая пластинка, бороздки на которой должна была прорезать сама жизнь.

* * *

Однажды нам объявили, что синьоры Пиделло («этой, по искусству») какое-то время не будет, и ей на замену пригласили учителя-мужчину. Тогда-то и появился тот тип, который считал, что обязательно должен строить из себя симпатягу. Ну, вы поняли, да? Есть такие люди. Типа он не преподаватель, а лучший друг. И вот он зашел в класс и, чтобы дать нам почувствовать себя важными и значительными, предложил всем по очереди представиться. Стандартный прием, жуткая тягомотина. Третий класс! Я уже давно все про всех знал. Лоренцо классно играет в футбол. Маттео шпарит на английском круче оксфордцев. Элиза пишет стихи. И так далее. Я решил было подремать часок, но тут вдруг он попросил, чтобы мы добавили к рассказу о себе несколько слов о любимой музыке.

Хм, интересно, подумал я.

Выяснилось, что Лаура слушает Моцарта. Якопо – хип-хоп. Прекрасная Арианна, на которой я хотел жениться, – Mumford & Sons. Но в основном народ сидел на низкопробной попсе; я, если мне случайно попадалось такое по радио, поскорее переключался на другую волну, чтобы вроде как не заразиться.

– Меня зовут Джулио, я слушаю The Black Eyed Peas и играю в футбол. Переехал сюда два года назад. Еще я читаю детективы… люблю гулять и кататься на лыжах… э-э-э… – Приближалась моя очередь. – В общем, все, – закончил он и сел.

– Спасибо, Джулио. Кто следующий?

Я встал.

– Всем привет. Меня зовут Джакомо. Джакомо Маццариол. Я играю в баскетбол, хотя я и не очень высокий. Люблю смотреть фильмы. Слушаю… – Я чуть было на полном серьезе не выдал весь свой список. Я реально собирался это сделать: впервые мне представилась возможность показать, как круто я разбираюсь в музыке – они там в Rolling Stone мне и в подметки не годятся! Но в последний момент что-то меня остановило. Я мог сказать все что угодно. Никто не знал, что мой любимый вокалист – Роу Рейнольдс из Enter Shikari или что на тумбочке у кровати я держу фотографию дедушки. – Слушаю Тайо Круза, – услышал я собственный голос.

Я сел.

– Спасибо, Джакомо. Замечательно! – воскликнул препод с совершенно не соответствующим ситуации воодушевлением, и я даже на секунду испугался: вдруг он сейчас заставит всех мне аплодировать?

Ничего замечательного в моем рассказе не было. Но Тайо Круз… Я что, правда так и сказал: «Тайо Круз»? Это убожество? Распевающее Break Your Heart и Hangover – самые слащаво-пафосные песни за всю историю музыки? Но зачем я произнес это имя? Почему не сказал правду? Почему снова спрятался?

Народ продолжал представляться. Когда все закончилось, препод, сияя от счастья, изобразил благодарный поклон. Наши рассказы он подробно законспектировал в блокноте. Зачем, подумал я, если через две недели его здесь уже не будет?

Прозвучал звонок на перемену, и все ринулись к выходу; каждый раз устраивалось соревнование, кто первым выбежит во двор. Я не двинулся с места, словно прирос к стулу. Мне не хотелось есть. Не хотелось выходить на улицу. Не хотелось, чтобы солнце светило в окна; вот бы кто-нибудь их загородил. Я сидел, уставившись невидящим взглядом на вырезанную на парте дату смерти Марата: 1793. Если я мог сочинить про себя такое, думал я, если сумел вообразить, будто люблю Тайо Круза, то могу вообразить что угодно. Например, насчет Джо. Что его не существует. Могу и дальше соблюдать границу между своей комнатой, домом и школой. Могу делать вид, что не ищу ответов, и отметать все вопросы.

Я не заметил, как закончилась перемена и вернулись одноклассники. Не слышал, что дальше было на уроках, что задавали на дом. Я был в полной прострации. Когда прозвенел звонок с последнего урока, я на автомате поднялся, сунул в рюкзак учебники и пенал, так и пролежавшие весь день на парте без дела, и пошел к двери. В коридоре кто-то положил мне руку на плечо, и я обернулся.

Арианна. Мое сердце перестало биться.

– Джек?

– Да?

– Можно вопрос?

Я молча кивнул.

– Это неправда, что ты любишь Тайо Круза. – Она скользнула взглядом от моего лба к подбородку, потом к щекам, потом к носу, как если бы искала на карте красную точку с надписью: «Вы находитесь здесь».

– Неправда, – произнес я, отмечая у себя полное отсутствие стыда и любых других чувств, в том числе иронии.

– Ну и? – Она нахмурилась, ожидая продолжения, оправдания. Но сказать мне больше было нечего.

Если и существовали какие-то слова для объяснения, то – увы! – мне они были неведомы. Если и существовали мысли, способные просветить меня насчет себя самого, то как их думать, я не знал. Если и были некие приспособления, с помощью которых я мог навести порядок в своих чувствах, то в моем ящике с инструментами они точно отсутствовали.

Через несколько секунд Арианна, так ничего и не дождавшись, едва заметно сдвинулась вправо, и ее тут же подхватил несущийся к выходу поток толстовок, бурлящий пинками и смешками. А я, смущенный, так и стоял истукан истуканом.

Мы все – летучие рыбы

Всю зиму я ощущал беспокойство, которым нередко сопровождается зарождение осознания. В новый год я шагнул с отчаянным желанием новизны. Мне требовалась хорошая встряска.

Тогда-то я и познакомился с Бруном и Скаром. На одном из тех музыкальных фестивалей в ораторио[5], где выступают местные группы. Каждая группа приводит с десяток друзей, и собирается приличное количество народу, почти как на настоящем концерте. У них был дуэт: «Брун & Скар». Два гитариста-вокалиста. Они выделялись на общем фоне. Не играли новомодные песни, не изображали рэперов и не заплевывали слюной микрофон. Под шум в зале они извлекли из шляпы такие композиции: The Passenger Игги Попа, Starman Боуи и Blowing in the Wind Дилана, последнюю – в несколько более тяжелом варианте. Я знал, что они учатся классом старше; на качество исполнения я особого внимания не обращал: главное – репертуар, а репертуар говорил о том, что мы можем подружиться. У меня был бзик – выбирать друзей в зависимости от их музыкальных предпочтений, и, когда эти предпочтения шли вразрез с моими, я тут же находил предлог, чтобы слинять.

Например: «Какую музыку ты слушаешь?» – «Рианну». – «Слушай, извини, мне нужно отоспаться за прошлогоднюю школьную экскурсию».

Или: «Тайо Круза». – «Ой, прости, я убегаю, у меня через десять минут йогурт просрочится».

Вот так я и делил всех на категории. Музыка была настолько важна, что перекрывала собой все. Девчонки, слушавшие Рианну или Тайо Круза, были для меня на одно лицо. Поверхностные; подъем в 6:45; любят котиков; не едят мяса. Примерно в таком духе.

Я смотрел лишь на подписи и не видел картин.

В общем, как я уже говорил, с Бруном и Скаром мы оказались на одной волне. В тот день мы в итоге обсудили все свои любимые группы, поспорили о том, является ли песня Toxicity лучшей у System of a Down, и согласились, что второго Боба Марли не будет уже никогда.

Брун (на самом деле Пьетро) рассказал, что получил свое прозвище в четыре года, после того как залпом выпил стакан красного брунелло-ди-монтальчино, спутав его с колой. Скар (на самом деле Леонардо) признался, что своим обязан сходству (в котором он сомневался) со Скаром из «Короля Льва».

– А у тебя кликуха есть? – спросил он.

– Мацца, – ответил я.

– Это от ма́ццареллы?

– Или от мацы? – прибавил Брун.

Я, усмехнувшись, закатил глаза:

– Думаю, все-таки скорее от фамилии.

– А как твоя фамилия?

– Маццариол.

– Мда-а-а…

– Ага…

Как-то раз, вроде бы в феврале (мы дружили уже месяца два), мы поехали покататься на великах. Погода оказалась не очень подходящая, и, поскольку дома у меня никого не было, я предложил забуриться к нам в парадную гостиную и побренчать на чем-нибудь.

Чтобы в те годы у нас дома не было совсем-совсем никого, такое могло произойти лишь в результате целого ряда случайных совпадений. Например, папа на работе, мама с Джованни в гостях, Кьяра с Аличе – у подруг, на танцах или в бассейне. Ах да, и у меня, конечно, не должно быть баскетбола или чего другого, потому что если я на занятиях, то на фига мне пустой дом? Так вот, в среду после обеда звезды иногда сходились нужным образом: я свободен, а все остальные разбрелись кто куда. И тот день был как раз таким.

– Как вам такой вариант?

– А какие у тебя инструменты? – спросил Брун.

– Две гитары, электрическая и акустическая. И синтезатор.

– Шикарно!

– Играешь на синтезаторе?

– Скорее просто стучу по клавишам.

– Ну, поехали уже! – Скар дышал на руки и потирал ладони, пытаясь согреться. – Может, успеем до того, как я руки отморожу. А то играть культей не очень удобно.

Мы втопили как бешеные и неслись под низким свинцовым небом до самой Каштановой аллеи (где, к слову, никакими каштанами и не пахло). Я отпер калитку и махнул рукой в угол двора, где мы обычно оставляли велики. Брун и Скар еще ни разу у меня не были.

– О, баскетбольное кольцо! – крикнул Брун. – Вот это круто! Давай, где мяч?

Я выудил мяч из-под куста и кинул ему. Брун сделал вид, будто обводит воображаемого противника, крутанулся вокруг себя, чтобы обмануть его и забросить мяч с прыжка. И тут меня окликнули из дома:

– Джакомо!

Я обернулся. Мама.

– А ты что тут делаешь? – спросил я.

Она оглянулась по сторонам:

– Это ты мне? Вообще-то я тут живу.

– Вы разве не собирались куда-то с… – Я осекся, только сейчас сообразив: я пригласил ребят, поскольку был на сто процентов уверен, что дома не будет никого, в первую очередь – именно Джо. Убедившись, что Брун и Скар еще у кольца, я подошел к маме поближе: – Вы разве не собирались куда-то с Джо? – выговорил я едва слышно.

– Собирались, но он немного простыл, а там еще наверняка очередь, за этими документами… Джо наверху, играет себе спокойно. Так вы с друзьями зайдете?

– Нет, мы не… То есть да, мы собирались… А ты не…

– Здравствуйте! – Это с мячом под мышкой подошли Брун и Скар.

– Привет, ребята. Мы с вами, кажется, незнакомы. Как вас зовут?

– Пьетро, но все зовут меня Брун.

– Леонардо, но все зовут меня Скар.

– А я Катя, но дома все обычно зовут меня мамой. По крайней мере, когда ко мне обращаются. Между собой они, возможно, называют меня как-то по-другому, но я не уверена. Вы зайдете? В холодильнике есть что попить, и можно сделать тосты.

– С удовольствием, – отозвался Скар.

– Шикарно, – поддакнул Брун. – Спасибо!

Я был как на иголках: только бы мама не упомянула о Джованни! К счастью, пронесло; мама надела пальто и вышла, а мы втроем пошли на кухню, болтая о баскетболе. Я разлил по стаканам колу и достал хлеб для тостов. Потом включил тостер, сказал, чтобы они занялись тостами, а мне надо в туалет, и побежал наверх, к себе. Перед дверью я остановился и тихонько, точно вор, нажал на ручку. Дверь медленно приоткрылась, и в просвет я увидел Джо – на кровати с книгой, спиной ко мне. Я на цыпочках переступил порог и подошел поближе. Книга про динозавров. Джо заметил меня и обернулся:

– Джек!

– Здорово, Джо! Чем занимаешься?

– Читаю.

– Это ты молодец, что читаешь! Молодчина… – Я почесал щеку. – Слушай, мама ушла, а я… Мне надо сделать кое-что важное. Для школы. В парадной гостиной. Одному. Понимаешь? Так что ты сиди тут пока, ладно? Не шуми. Читай и… – Краем глаза я заметил на столе айпод. – И слушай музыку. Хочешь, дам тебе свои супернаушники?

– Супернаушники! – воскликнул Джо с такой радостью, словно я позвал его в кругосветное путешествие.

Я взял свои наушники, вставил ему в уши и запустил какой-то альбом: музыка в сочетании с книгами про динозавров способна занять его на долгие часы, и есть реальный шанс, что он не пикнет до самого ужина. Я взял еще несколько книг про динозавров и положил ему на тумбочку.

Потом отступил назад. Постоял, разглядывая его. Вид немного бледный, из-за простуды, но, по обыкновению, безмятежный. С головой погрузившись в изучение картинок, он лежал на животе, покачивая головой в такт музыке и барабаня пальцами по книге. Мой секрет. Вот кто он для меня. Как плакат с полуголой девушкой, прикрытый Джоном Ленноном. Как пестрящая ругательствами «Над пропастью во ржи», спрятанная в нижнем ящике стола. Как диск Megadeth (мама их терпеть не может), который я засунул в обложку от Velvet Underground.

Я попятился назад, точно от алтаря отступал, и медленно закрыл за собой дверь, глядя, как Джо исчезает из поля зрения. «Прости, прости, прости», – усиленно думал я, пытаясь перед ним извиниться. В коридоре я на секунду прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Какого черта я вытворяю? Мама говорила, что в семье не выбирают, кого любить: какой есть брат, такого и любишь. Что ты выбираешь любовь, а не объект любви. Но у меня не получалось. Потому что я сам нуждался в том, чтобы меня любили, и в первую очередь – друзья, сверстники. Я страшно боялся, что если они узнают о Джо, то перестанут мной интересоваться и уважать меня.

Любить Джованни и в то же время быть любимым? Это было все равно что бороться за мир с автоматом Калашникова в руках.

Я вернулся в кухню.

– Ты куда пропал? – спросил Брун, надкусывая тост.

– Никуда, я просто…

Тут из соседней комнаты донесся голос Скара:

– Эй, Джакомо, а это для чего?

– Что ты забыл в прачечной? – спросил я, заглядывая к нему.

– Я туалет искал. Что это за труба?

Широченная труба, в которой свободно поместился бы ребенок, была воплощением одной из безумных папиных идей. Она торчала из стены и соединяла прачечную со всеми спальнями наверху. Папа распорядился сделать ее, еще когда строили дом, чтобы можно было бросать туда грязное белье и оно бы автоматически падало в корзину. – Твой папа – гений!

– Мой папа – сумасшедший.

– Значит, если я сюда залезу, то попаду к тебе в комнату? – Скар полез было внутрь, но застрял. – Эй! Я пошевелиться не могу!

– Не будем его вытаскивать? – спросил Брун.

– Да ну, зачем?

– Можно пойти наверх и скинуть на него твои грязные трусы!

Я загорелся этой идеей и чуть было и впрямь не помчался наверх, бросить что-нибудь в трубу, но потом вспомнил про Джо.

– Э-э-э… Кажется, мама как раз сегодня все постирала. – Я показал на развешанное белье. – Ладно, давай его достанем.

Мы занимались музыкой больше часа. Я демонстрировал свои скудные умения в игре на синтезаторе, ребята развлекались с гитарами. Мы ржали над любой ерундой, как это обычно бывает в четырнадцать, и я очень надеялся, что за всем этим весельем мне удастся скрыть свой страх, как бы к нам вдруг не явился Джо.

Я прямо-таки видел: вот он возникает на пороге, и ребята, оборвав игру, ошеломленно замирают.

Но ничего такого не случилось.

Прошло, наверно, часа два, когда Брун взглянул на часы и заявил, что, блин, уже поздно и ему пора домой. Мы пошли к велосипедам и перебросились еще парочкой идиотских шуток в том же духе, в каком прикалывались весь день, после чего попрощались, ударив кулаком о кулак. Открыв калитку, я стоял и глядел, как они уезжают по Каштановой аллее. Потом они свернули за угол и пропали из виду.

Я посмотрел на небо. Зимний свет. Все кругом плавало в зимнем свете.

Я медленно вернулся в дом. Я – но не мой несущийся на всех парах разум: тот уже вбежал на кухню и, не заглянув в гостиную, проскочил один пролет лестницы, затем второй, остановился перед дверью нашей комнаты и собирался ее открыть. Он не должен был войти первым; я ринулся за ним и настиг его в тот момент, когда он поворачивал ручку. За эти два часа могло произойти что угодно. Джо мог не двинуться с места, а мог выбросить из окна стол.

Я открыл дверь.

Никаких изменений. Джо в той же позе, в наушниках, уткнулся в книгу (правда, другую). Я присел на край кровати и тронул его за плечо. Он обернулся и расплылся в улыбке.

Потом схватил лягушку Лягушку, на которой лежал, и ткнул ею мне в лицо.

* * *

Джо заслуживал награды. Я свел его вниз, поставил ему «Ледниковый период» и принес чипсы. И даже (явный перебор) пустил в дом и на диван нашу белую в коричневых пятнах собачку Кисси, похожую на плюшевую игрушку. Развалившийся на диване Джо – одна рука гладит собаку, другая таскает чипсы из пакета, в очках отражается мультик – олицетворял собой чистое счастье.

На меня навалилась усталость. Я уселся в кресло, подтянув колени к груди и надеясь забыться перед телевизором, но напрасно: даже в «Ледниковом периоде» я находил параллели с собой.

Вначале там эта белка, Скрат, ищет тайник для своего желудя и вколачивает его в ледяное поле. В результате огромная ледяная гора трескается надвое, открывая путь толпе разношерстных животных, путешествующих на юг, которые благодаря этому спасаются от холода. Тогда я еще не знал, какие животные во мне сидят, но все равно ощущал себя той ледяной горой. Чувствовал трещину.

Эта трещина звалась чувством вины.

После того случая мне несколько месяцев снилось, как за мной приезжает полиция. Они звонили в дверь и говорили, что я арестован.

– Нет-нет, послушайте, все совсем не так, как вы думаете! Я кормлю его, играю с ним и все такое, и он выходит из дома когда хочет! – выпаливал я в уверенности, что меня обвиняют в плохом обращении с Джо. Полицейский отвечал по-разному, например:

– О чем вы, синьор Джакомо? Вы арестованы за очередное списывание на контрольной по математике. Приговор – три месяца за одной партой с Джанни-изо-рта-воняет. Контрольные будете писать в одиночке.

* * *

Однажды Витто обедал у нас, и после еды мы поднялись в мою комнату. Он растянулся на кровати, а я плюхнулся на стул-качалку у стола.

– А ты в курсе, что вокалист из Bloc Party – голубой? – спросил он.

– Да ладно!

– Я те клянусь! Мне двоюродный брат сказал.

– Ах, ну если двоюродный брат, то тогда конечно… – Я поднял руки: мол, сдаюсь. – Слушай, помнишь, я у тебя спросить хотел кое-чего насчет Носатого?

– Насчет Носатого? Не, не помню. Когда это?

– Когда я был у тебя. И мы играли в футбол на приставке.

– Да ты все время у меня! И мы все время играем в футбол на приставке!

– «Фрозиноне» – «Сассуоло». Три – два. Вспомнил?

– А-а-а… – Он как-то скривился, точно муху проглотил. – Теперь вспомнил. – Он рывком поднялся и сел на кровати, испытующе глядя мне в глаза: – Ну и?

– Ну, в общем, Носатый знает про Джо.

– Знает что?

– Что Джо существует.

– И это все? – Он снова вытянулся на кровати. – Я-то уж подумал… – Он заложил руки за голову с видом человека, у которого все под контролем.

– У меня в школе никто не знает!

– Серьезно?

– Да.

– Как так?

– Ну, я просто… об этом не говорю.

– Почему?

– Потому что Джо еще рано… выставлять напоказ. Таких, как он, жизнь сжирает с потрохами! Закон джунглей: либо ты, либо тебя.

– Ну ты загнул! – фыркнул Витто.

– Ты не согласен?

– Слушай… А как Носатый-то узнал?

Я знал, что ему больше хотелось обсудить вокалиста из Bloc Party, но ради меня он был готов потерпеть.

– Не знаю.

– Тогда спроси его. Easy, man. А потом заставь держать язык за зубами.

– А если он откажется?

– Пригрози, что морду набьешь. Джек, очнись, это всего лишь Носатый! Nothing to fear! – С тех пор как Витто начал ходить на индивидуальные занятия по английскому с носителем, он постоянно вворачивал в разговор английские словечки.

– Уверен?

– А вообще, если честно, я сомневаюсь, что ты долго сможешь скрывать Джо. Это же человек, а не какая-нибудь там пачка сигарет…

– Я знаю.

– И главное, непонятно, зачем это вообще?.. – Окинув взглядом разбросанные тут и там по комнате вещи Джо, он показал на курицу-копилку, словно говоря: вот, видишь, курица-копилка – что такого ужасного в курице-копилке?

– Меня засмеют, – услышал я свой голос.

Витто снова поднялся:

– Ага! Значит, проблема не в том, что мир сожрет Джо с потрохами. Ты боишься, как бы не сожрали тебя.

Я не ответил и отвернулся к плакату U2.

– О! – продолжал он, проследив за моим взглядом. – Отличный пример. Ведь Боно вначале все звукозаписывающие компании футболили. Утверждали, что его музыку никто не станет слушать. И что в итоге? Когда думаешь о Джо, вспоминай о Боно. Насрать на мнение других!

Я фыркнул.

– Внимание, внимание! – забубнил я словно бы в мегафон. – Выступает тот-кто-каждое-утро-целый-час-укладывает-волосы!

– Просто они еще слишком короткие. – Он поднял глаза вверх и, зажав пальцами прядь волос, попытался разглядеть ее, но безуспешно. – Но я их отращиваю. И вообще, у меня сейчас период такой, law and order.

Я подумал, что нужно наплевать на это все. Что нужно решить вопрос с Носатым. И еще кучу всяких мыслей, вереницей проплывавших в уме. И что если я буду столько думать, то голова у меня лопнет.

– Ну и вот, короче, непонятно, как это можно быть голубым и играть в Bloc Party? А? – вздохнул Витто, обращаясь к Заку де ла Роче.

* * *

Наутро я проснулся в семь (вещь совершенно неслыханная) и вышел из дома на двадцать минут раньше, чтобы поговорить с Носатым. После того случая в школьном дворе мы с ним не общались. Прийти в школу ни свет ни заря – я всегда считал, что для меня эта миссия невыполнима, поскольку требует адских усилий. Ранним утром портфель весил на десять килограммов больше; я не помнил, как вставал с постели, как оказывался на улице. И потом, по утрам было холодно. В общем, в тот день я был далеко не в радужном настроении. И, чтобы умилостивить дух опоздания, постановил, что всю оставшуюся неделю буду являться на урок после звонка.

Зато в эту мерзопакостную рань я увидел много нового. Уборщиц, разбрасывающих опилки по размокшей от дождя земле. Одноклассников, вынужденных приходить первыми – родители, спеша на работу, забрасывали их в школу по пути. Кто-то списывал домашнее задание (я никогда так не поступал; не сделал – значит не сделал: отправляйся навстречу смерти с высоко поднятой головой), кто-то, греясь у батареи, листал учебник. Учителя делали ксерокопии. В музыкальном классе преподаватель настраивал инструменты.

Потом я увидел его.

Носатый вошел, закутанный в темное пальто. На шее фиолетовый шарф, на голове шапка с ушами. Очки запотели, и он снял их, чтобы протереть.

– Эй! – позвал я.

Я застал его врасплох. Он так резко обернулся, что чуть было не упал. Потом надел очки.

– Чего тебе?

– Надо поговорить.

Носатый удивленно поднял брови и оглянулся по сторонам, словно хотел позвать на помощь. Он явно не привык, чтобы его общества искали, и догадывался, что, скорее всего, ничего хорошего это ему не сулит. Но, несмотря на испуг, в глазах его все равно сквозило легкое высокомерие.

– О чем? – спросил он.

– Как ты узнал о моем брате?

Его губы скривились в язвительную улыбочку:

– Мама сказала.

– Она что, знакома с моей?

– Может быть. Не знаю.

– А может, твоя мама совала свой нос куда не следует?

– Моя мама…

– Значит, вы с ней – два сапога пара!

Существует неписаный закон, согласно которому самое большое оскорбление для мальчика – это когда задевают его мать. Я хотел дать ему понять, что не шучу. Но он как будто не обиделся.

– Да, мы с ней очень похожи, – сказал он. – У нее тоже крайне высокий уровень интеллекта. Между прочим, она даже выиграла…

– Да меня не колышет, что она там выиграла! Главное, чтобы вы с ней держали свои длинные носы подальше от моей семьи! – Я подошел поближе и схватил его за воротник. – Если я узнаю, что ты болтаешь о моем брате, – продолжал я, понизив голос, – что ты открываешь свой поганый рот, то лучше вам убираться отсюда подобру-поздорову! Тебе, твоей маме и всей вашей носатой семье! Ясно?

– Ясно.

– Чтобы молчал как причал!

– Как причал? – Он нахмурил брови, и очки словно бы тоже сдвинулись.

– По-твоему, причалы разговаривают?

– Нет, но так не говорят – молчать как причал. Говорят…

– Плевать мне, как говорят! Я тебе объясняю, чего ты не должен говорить. Пока не получишь четверку по итальянскому.

– Я никогда не получу четверку по итальянскому.

– Вот именно. – Я еще сильнее потянул его за воротник, чтобы показать, кто здесь главный, а потом рывком отпустил, как делают в фильмах, и, отступив на шаг, смерил взглядом с ног до головы. После чего развернулся и пошел в класс. И тут – я еще и до середины коридора не добрался, еще тень от его носа щекотала мне спину, – у меня неприятно засосало под ложечкой, и это означало то же, что всегда (то же, что и трещина): чувство вины. Что со мной? Я же в жизни никогда никому не угрожал! Просто не способен был на такое! Куда я качусь? Пугаю носатых, прячу братьев, отмахиваюсь от дружеских советов Витто…

В тот день после школы мы пошли к Арианне. Вместе со Сплетнебазой, или просто Базой (в действительности – Элеттрой), которая всегда была в курсе всех школьных слухов и новостей. Нам задали подготовить доклад на тему «Как защищаются животные». Дом Арианны напоминал дом моей тети, и мне там было очень уютно. Мы сидели на кухне с двумя ноутбуками, разложив на столе множество листов бумаги.

– Во, глядите! – База промотала мышкой текст статьи, которую мы нашли в каком-то блоге про животных. – Техасские ящерицы, чтобы отвадить хищников, прикидываются мертвыми и выпускают из глаза струйку крови!

– Жуть какая… – отозвалась Арианна.

– А вот еще про египетского козодоя.

– Кого-кого?

– Египетского козодоя. Это птица такая. Маскируется под пыль, чтобы спрятаться от врагов.

– Птица цвета пыли, – хмыкнул я. – Как романтично!

– Народ, давайте прервемся, а? – сказала Арианна. – В духовке есть шоколадно-грушевый пирог. Бабушка испекла.

– Супер! Я лучше под шоколадно-грушевый пирог замаскируюсь, чем под пыль! – заявила База.

– И чем ты будешь, грушей? – спросил я, заработав пинок кулаком в плечо. – Ой, как больно, как больно!

Тут у Базы зазвонил телефон, и, пока она разговаривала, мы с Арианной вышли на террасу и уселись на диван-качалку. Весна еще не наступила, но солнце пригревало, и было уже не так холодно. Мы оба были в толстовках – я в бордовой, Арианна в голубой – и шерстяных шапочках. По всей террасе, довольно неухоженной, стояли какие-то странные растения. Засохшие, без цветов, идеально отражавшие мое внутреннее состояние. Сидя в тишине, мы лениво ковыряли пирог. Я украдкой поглядывал на Арианну. Солнце играло в ее волосах, и они блестели, точно каштаны. Рука свободно лежала на подушке, едва не касаясь моей.

– Слышал про Филиппо? – вдруг спросила она.

– Который Мартуццо?

– Да кому он нужен, этот Мартуццо? Я про Филиппо Ланжеллу.

– И что он натворил? Выкурил сигарету в туалете? Ругался на уроке? Загремел в полицию?

– Не угадал. – Она легонько, почти неощутимо, качнула диван.

– Он теперь твой парень? – рискнул я.

– Скажешь тоже! С чего вдруг?

– Да ни с чего, просто… – Я отвел взгляд.

– Он поступил в семинарию.

– Чего?! – Я выпрямился на сиденье. – Прикалываешься, да?

– Ни разу.

– Филиппо Ланжелла? Лучший форвард школы? Мечта любой девчонки? Решил стать священником?!

– Я с ним сегодня на перемене разговаривала.

– А База в курсе?

– Понятия не имею.

– Да она умрет от зависти, если ты вперед нее узнала такую новость. Это же бомба!

Арианна, улыбаясь, положила в рот последний кусочек пирога.

– Он как египетский козодой, да? – сказала она. – Мы-то думали, что знаем его. А сами видели только маску. Он прятался от нас в пыли.

– Вот уж про него бы никогда не подумал!

Арианна дурашливо покачала головой, и я понял, что хочу остаться здесь навсегда. Рядом с ней, на этом диванчике.

– На самом деле, – дожевав, продолжила она, следуя за путеводной нитью своих мыслей (которая словно вела ее по лабиринту, прямо как нить Ариадны), – вокруг полно таких, как он. Ты замечал? Например, Джулио. Первый ученик в классе. Думаешь, он со своими друзьями серьезные разговоры ведет? Я позавчера болтала с девчонкой, с которой хожу на танцы и которая живет в его доме. Вспомнили Джулио, и, когда я сказала, что он учится лучше всех, она долго смеялась. Не верила, что я говорю правду, представляешь? Я никак не могла ее убедить. А взять Алессию? Фанатка маечек с диснеевскими мультиками, совершенно дурацких… У нее их полный шкаф, я сама видела. Я как-то спросила, почему она их в школу не носит? Оказалось, стесняется. Хочет казаться не такой, какая она есть. Типа там правильные брючки и так далее. И я так и не поняла, в каком же, блин, смысле они правильные?

– Рассадник козодоев… – пробурчал я.

– Да уж.

Я собирался что-то ответить, но слова замерли на губах. Мне хотелось взять ее за руку и сказать, что главный козодой – это я, что я прямо-таки эталон козодоя. Доверху набитый всякой хренью. Джакомо, с которым можно поржать. Джакомо, у которого всегда прикол наготове. Джакомо беззаботный. Я хотел рассказать про Джо и извиниться за то, что молчал раньше. Я знал, что она не рассердится; знал, что ответит: ничего страшного, и все же так и не смог выдавить ни слова. Вместо этого я сказал:

– Единственный, кто тащится от того, что он не такой, как все, – это Носатый. Но у него и друзей нет.

Выглянула База:

– Эй! Здесь кто-нибудь работать собирается? Или сдадим вместо доклада вашу фотографию, как вы тут раскачиваетесь?

Я поспешно поднялся, словно меня застали за неблаговидным делом. Арианна, зажмурившись и подставив лицо теплому послеполуденному солнцу, посидела еще, вдыхая прохладный воздух.

– Кто там следующий? – тихо спросила она.

– Летучие рыбы, – сообщила База.

– И как они защищаются?

– Летают! Мы думаем, что это они так развлекаются, что им нравится летать, а они, оказывается, от хищников удирают. Печально, да? Летят вроде такие свободные, романтичные… а на самом деле пытаются спасти свою жизнь.

Тираннозавр, на помощь!

Однажды утром нас повезли на мероприятие, посвященное безопасности на дорогах. Организовали там все с размахом. Вначале обучающее видео: выступление парня, потерявшего в аварии лучшего друга (который и был виноват, поскольку сел за руль пьяным); выступление какого-то накачанного гребца (призванного, очевидно, продемонстрировать альтернативу кривой дорожке), сводившееся примерно к следующему: если ты вообразил себя крутым и неуязвимым, есть повод задуматься. Короче, когда мы туда добрались, я увидел, что из других школ тоже народ пригнали. Точнее, из школы Витто. А еще точнее, я увидел класс Витто. И его самого. Витто то есть.

Я дружески дал ему по шее, и мы довольно неуклюже исполнили нечто вроде маорийской хаки (наше традиционное приветствие). Потом, нарушая требование учителей не откалываться от своих, уселись рядышком в нейтральной зоне, в глубине зала.

– Ну что, твоя пассия тоже тут? – поинтересовался он.

– Кто, Арианна?

– Тебе виднее. Или это я тебе должен сказать, кто твоя пассия?

Я показал пальцем в просвет между головами двух ребят, сидевших впереди чуть правее нас. Витто вытянул шею, чтобы лучше видеть.

– Каштановые волосы, розовый свитер?

Я, подняв брови, цыкнул языком, что означало: в точку!

Витто решительно потряс головой.

– Что такое?

– Слишком хороша для тебя, Мацца.

– Сказал Брэд Питт.

– А я при чем? Это же не я на таких западаю! Я себе по уровню выбираю. Лучше синица в руках. Чем годами безрезультатно пускать слюни.

– Я не пускаю слюни.

– Ну, ты понял, о чем я. О, глянь туда!

Через четыре ряда от нас несколько ребят из второго класса сдвинули головы над чьим-то телефоном, – наверно, видео смотрели, – не замечая, как сзади к ним бесшумной акулой приближается учительница.

– Щас она их сцапает!

Попались. Телефон конфискован.

По залу разносился приглушенный рокот голосов, словно лед потрескивал на водоеме. Женщина-психолог, которой поручили произнести вступительную речь, мужественно пыталась не сбиться с темы, но было видно, что она боится провала. Кто-то рисовал в тетради комиксы, прикидываясь, будто конспектирует; кто-то спал; кто-то, уставившись на сцену, думал о своем. За нами трое ребят постарше – видимо, из лицея – трещали не закрывая рта, но я не обращал на них внимания. Наступила очередь гребца, который на самом деле оказался вполне нормальным парнем, веселым, и говорил недолго. А потом меня вдруг обожгло раздавшееся сзади слово «даун».

Я не обернулся. Но настроился, словно радиоприемник, отсекая все посторонние частоты.

Один говорил, что его собака – просто даун какой-то, выкидывает всякие идиотские номера – например, отказывается есть, если миска сдвинута с места хоть на сантиметр. Другой, не дав ему закончить, начал рассказывать, что его собака – даун в квадрате: услышала вчера по телевизору мяуканье и взбесилась, давай носиться по квартире в поисках кота, и вазу стеклянную разбила. Тут вступил третий и заявил, что это ерунда, а вот настоящая собака-даун – это собака его тети: прямо-таки чемпион среди даунов! Она боится мух, и если видит летающую по квартире муху, то прячется под раковину; один раз муха подлетела слишком близко, и собака, перепугавшись до смерти, кинулась в дверцу для кота, через которую тот ходит на улицу, и застряла там.

Я обернулся, будто бы высматривая кого-то в зале, и оглядел эту троицу. И увидел… абсолютно нормальных парней. Которые просто сидели и трепались (чем в таком возрасте обычно и занимаются), причем в довольно безобидном тоне, типа того, что, вот, моя собака – даун. И я подумал, что в последнее время мне почему-то кажется, будто все вокруг только и делают, что на все лады склоняют слово «даун»; бездумно или ради смеха суют его в каждую фразу, точно это слово-паразит.

Тихим шепотом, чтобы сзади не услышали, я сказал об этом Витто. У него на все найдется объяснение.

– Знаешь, – отозвался он, – когда у нас угнали черную «тойоту-ярис», я эти черные «ярисы» стал видеть повсюду. Реально чуть не свихнулся. Я и не представлял, что их везде как грязи. Так что, может, ты все время слышишь «даун» просто потому, что это слово у тебя самого в голове сидит?

– Думаешь? Не может же быть, чтобы так все время совпадало!

– Почему не может? Жизнь вообще полна совпадений. Знаешь про Гитлера с Наполеоном?

– Нет, а что с ними?

– Нам историчка рассказывала. Наполеон и Гитлер родились с разницей в сто двадцать девять лет. Пришли к власти и потеряли власть с разницей в сто двадцать девять лет. Объявили войну русским с разницей в сто двадцать девять лет.

– И какая тут связь с тем, что я все время слышу слово «даун»?

– А я откуда знаю? Но совпадение прикольное, согласен?

* * *

Вскоре после этого, как-то на выходных, вся наша семья собралась вместе. Я хочу сказать, вся-вся семья, то есть: тетя Федерика, дядя Паоло и бабушка Бруна со стороны мамы; бабушка Пьера, тетя Луиза с семьей и тетя Элена с семьей со стороны папы. В свою очередь, семья тети Луизы – это дядя Майлз и наши двоюродные братья Стефано и Леандро; они долго жили в Англии, в Йорке, откуда родом дядя Майлз, а потом переехали в Швейцарию, в Цюрих. Семья тети Элены – это дядя Джованни и наши двоюродные братья Франческо и Томмазо; из-за работы дяди Джованни они часто переезжают – сначала жили в Париже, потом в Риме, потом в Рио-де-Жанейро, а теперь опять в Париже.

В таком расширенном составе мы встречаемся от силы дважды в год. И всегда дарим друг другу рождественские подарки, какой бы месяц ни был на календаре – март, скажем, или июль.

В тот раз Джо получил в подарок резинового стегозавра. Все родственники знают: чтобы осчастливить Джо, достаточно преподнести ему что-то связанное с динозаврами, пусть даже весьма отдаленно. Но почему-то именно этот стегозавр, ничем особенно не примечательный, подействовал гораздо сильнее всех предыдущих завров и оказал поистине гипнотический эффект, унося его в заоблачную даль, в доисторическую эпоху, где понятия «общаться с родственниками» еще не изобрели.

Взяв игрушку, Джо уселся в уголке, скрестив ноги, и с этого момента весь остальной мир перестал для него существовать. Вокруг обнимались, хлопали друг друга по плечу, шутили и рассказывали истории, мешая языки и диалекты, но Джо даже поздороваться со всеми не успел. Тети, дяди, бабушки заговаривали с ним, подходили обнять, потормошить; кузены тоже пытались привлечь его внимание, но безрезультатно.

А все потому, что его жизнь – словно вереница моментальных снимков. Джо делает фотографию и погружается в нее полностью: дышит ею, ощупывает, пачкает, иногда разрывает. Потом делает следующую. Он проживает настоящее до дна. В тот момент стегозавр был для него самым важным, и точка. Он даже пасту с радиччо пропустил. Стефано, старший из всех мальчиков (одного возраста с Кьярой), уговаривал его сесть за стол, заманивая блюдечком с орешками, но потом сдался и заговорил с моим папой. Посмотрев на это, его младший брат Леандро даже пытаться не стал. А вот самые мелкие – наши парижские кузены – уселись на пол рядом с Джованни поиграть, однако почти сразу же были атакованы стегозавром. Томмазо поднялся, подошел к своей маме и спросил:

– Почему Джованни со мной не здоровается? Что с ним?

– Ничего, – улыбнулась тетя Элена, – не волнуйся. Он просто очень увлекся новой игрушкой. Сами виноваты – не надо было дарить ему такую красоту!

– Он придет потом? – не отставал Томмазо.

– Придет, придет. Садись сюда.

Вот оно. Он придет потом? Что с ним? Почему он себя так ведет? В возрасте Томмазо я задавал те же вопросы. Вопросы, которые потом волевым решением выкинул из головы. Мы сели за стол без Джо; разговоры, забавные истории, рассказы о жизни за границей потекли нескончаемым потоком, и я слушал с упоением.

Тетя Элена:

– Вы представляете, в Рио-де-Жанейро богачи устраивают вечеринки у бассейна в честь дня рождения собаки! А под дверью у них люди мрут от голода…

Дядя Майлз:

– Знаете, in Switzerland есть политическая партия, called Anti-PowerPoint Party, и она is fighting against использовать PowerPoint during политические митинги.

Бабушка Бруна, на венецианском диалекте:

– Я в Лондон больше не поеду. Была там один раз, видела табличку такую. Вот, сфотографировала… – Она показала фотографию таблички, где было написано: «Private Road Children Dead Slowly», то есть что это частная дорога и нужно ехать крайне медленно, поскольку там могут быть дети. – Потом у подруги посмотрела, что это значит: дети медленно умирают на частных дорогах! Там все сумасшедшие, в этом Лондоне!

Мы так хохотали, что чуть со стульев не попадали. И конечно, не стали ее разубеждать. Я уже не знал, к кому повернуться, кого слушать, переживая, что у меня всего два уха, а не десять. На этих семейных посиделках меня охватывало неудержимое желание уехать, путешествовать – играть в волейбол на пляжах Бразилии, пить виски в Англии, гулять на закате по бульварам Парижа. Хотелось, чтобы мир был как кафе-мороженое, а города – как вафельные рожки с разными вкусами, и я бы мог выбрать себе идеальный рожок для жизни.

Но это я.

А Джо по-прежнему находился в параллельной вселенной.

Джо играл со стегозавром. Один. В полном молчании.

Мы иногда оборачивались взглянуть на него.

И так продолжалось весь день.

После обеда его позвали есть десерт – безрезультатно. У него был стегозавр. Потом гости засобирались уходить и стали прощаться, и я, понимая, что в следующий раз мы увидимся неизвестно когда, попытался растормошить его и убедить попрощаться с родственниками, но ничего не добился. У него был стегозавр.

Когда все разошлись, я подошел к Джо и спросил:

– Почему ты с нами не сидел, Джо?

Он показал на стегозавра.

– Но теперь ты их целый год не увидишь, а то и больше!

Он показал на стегозавра.

– Никуда бы он до завтра не делся. Ты вел себя очень невежливо.

Джо показал на стегозавра. Как будто это я чего-то не понимал, а не он.

Чтоб он сгорел, этот проклятый стегозавр!

* * *

Из того периода я хорошо помню свои словесные баталии с Джо насчет футбольных правил; они вспыхивали всякий раз, когда мы гоняли во дворе мяч. Не то чтобы он совсем не понимал суть игры – к примеру, что нужно либо забивать, либо защищаться; нет, он не понимал ее цель. Ему нравилось забивать, а защищаться было скучно. Мало того: он еще и радовался, когда забивали другие! Такие понятия, как «соревнование» и «поражение», для него просто не существовали. Как-то раз я сдуру объяснил ему, что такое фол, и тогда он начал ставить мне подножки, а на мяч уже особо не смотрел. Он бесил меня все сильнее. И я больше не считал его странности забавными, как было в начальной школе.

Дедушка любил повторять, что развлечение – вещь серьезная, и я, понимая его слова буквально, до изнеможения твердил Джо: «Нужно забивать. Нужно забивать. Нужно забивать. Нужно забивать. Нужно забивать. Нельзя фолить. Нельзя фолить. Нельзя фолить. Нельзя фолить. Нельзя фолить. Нельзя радоваться, когда я забиваю гол. Нельзя кататься по земле, когда падаешь. Нельзя собирать цветы во время игры. Надо огорчаться, когда допускаешь ошибку. Нельзя отбивать мяч руками. Нельзя танцевать. Нельзя бить в другие ворота. Нельзя давать мне пас – мы противники! Побеждает только один. Не останавливайся и не смотри на небо. Бей сильнее. Нет, блин, не надо прятаться за кустом и неожиданно оттуда выбегать! Я тебя вижу! Играй серьезно, ради всего святого!»

Бесполезно. Чем больше я говорил, внушая ему, как он должен себя вести, тем чаще он ошибался. Все равно что учить диплодока танцевать на пуантах. Я был прав, а он нет – по-другому я тогда не думал. Я знал, как нужно делать, а он нет. Я развивался и повышал свой уровень, а он нет. Я пытался заставить его делать домашнее задание – он смеялся и играл с карандашом; я начинал беситься, он тоже, и в итоге все выливалось в гигантскую склоку.

Джованни был словно танец.

То есть он и сейчас словно танец.

Вот только нужно услышать его музыку.

Знаете этот афоризм, который приписывают Ницше: те, кто танцевал, казались безумцами тем, кто не слышал музыку? Ну так вот, до меня тогда музыка Джо просто не доходила.

* * *

Как-то в апреле, после обеда, мы вдвоем с Джо пришли в парк на детскую площадку. Иногда в хорошую погоду мама просила меня вывести его; я, не смея отказаться, подчинялся и всю дорогу переживал, как бы меня не застукали приятели. В тот день солнце жарило, но воздух был свежий. Из развлечений – горка, двое качелей, лошадка-качалка, деревья и парочка резвящихся на лужайке собак.

Обычно я оставлял Джо на площадке и, воткнув в уши наушники, садился неподалеку на скамейку. Играл он, разумеется, не как все. Не съезжал с горки, не качался на лошадке и не забирался на крепость. Вместо этого он как-то загадочно разбрасывал горсти песка (было похоже на извержение вулкана) или при помощи качелей запускал в небо игрушки, а еще надолго зависал над мелкими предметами, с пристальным вниманием ученого изучая насекомое, ржавчину или камень с необычными прожилками. Да, точно: он словно не играл, а занимался научными исследованиями. И, подобно настоящему исследователю, способен был прийти в восторг от самых незначительных деталей.

Я рассеянно наблюдал, как Джо пристраивает конструкцию из веток к крепости с горками, и думал об Арианне, которая по совершенно непонятной причине позвонила мне спросить, что задали на дом. Честно говоря, я был последним, у кого стоило узнавать такие вещи. И вот, прокручивая в голове наш разговор, я пытался понять: ей и правда нужна была домашка? Или это предлог, чтобы пообщаться со мной? Интонации, паузы, слова: я изучал их, как Джо – природу в парке. Джо начал играть с девочкой на площадке, передвигаясь, по обыкновению, беспорядочно и порывисто и рискуя ее опрокинуть. Та вроде бы не испугалась (пока), но мы это уже проходили, и потому я на всякий случай крикнул: «Джо, не обижай девочку!» – отчего ее папаша, сидевший неподалеку и с кем-то беседовавший, тут же насторожился. Он весь подобрался, точно почуявший опасность кот, однако не стал ничего предпринимать. Не двинулся с места, не пошел забрать девочку, лишь повысил бдительность – и то только поначалу, а вскоре снова увлекся разговором.

Девочка залезла на горку, и Джо переключился на что-то другое. Две вороны на дереве угрожающе перекаркивались. День был необычно теплым, не по сезону, и эта странность завораживала; я нежился под солнцем, а в уши лился голос Энтони Кидиса: «With the birds I’ll share / this lonely view»[6].

Тут я увидел парнишку лет десяти-одиннадцати, он ехал на велосипеде. С ним были еще двое, но ясно, что лидер – он. Движения уверенные, педали крутит небрежно; товарищи демонстративно гогочут, а он лишь улыбается. Мне нравится смотреть на людей – бесплатное представление, и можно многому научиться. Так что я продолжал наблюдать. Шутливо погонявшись друг за другом, они остановились попить у фонтана. Один, кудрявый, в желтой флуоресцентной куртке, набрал в рот воды и пустил в приятелей струю; те отпрыгнули, уворачиваясь. Потом их предполагаемый главарь – в красной толстовке и бейсболке – повернулся в сторону детской площадки, где были Джо и девочка, и что-то сказал остальным. Тут уже наступила моя очередь насторожиться. Я напряг зрение; троица, бросив велосипеды у фонтана, приближалась к детям, и в какой-то момент я понял, что знаю их.

Парень в красной толстовке был Якопо – младший брат Паоло, который учился в моей школе в третьем классе, в другой параллели. Если Якопо увидит меня с Джованни или сообразит, что мы связаны, стопроцентно доложит все своему брату!

Не помню, чем в тот момент занимался Джо, но чем-то в своем репертуаре. Это когда, например, в воздухе сталкиваются велоцираптор с тираннозавром, потом их обоих поглощает бездна (яма в земле), и все это сопровождается ядерным взрывом из щепок и листьев.

– Гляньте, пацаны, – произнес Якопо, подходя к Джованни. – Чё это у нас тут?

Один из его товарищей оглянулся по сторонам – не спешит ли кто-нибудь из взрослых на защиту своего чада? Нет, никого; лишь трусливый старший брат сидит неподалеку, впившись ногтями в скамейку от злости на себя, и слушает Red Hot Chili Peppers.

Джованни продолжал игру, ничего не замечая. Плыл в своем личном пространственно-временном пузыре. Он их не видел и не слышал, а вот я – да: ветер каким-то мистическим образом доносил до меня их голоса так ясно, будто они стояли рядом; казалось, я могу их коснуться.

– Вот это рожа!

– А язык-то, смотрите, язык! Офигеть! Такое вообще бывает?

– Эй, ты! Плоскоголовый! Чё делаешь?

Они окружили его, точно индейцы, атакующие лагерь переселенцев, так что Джо наконец их заметил. Подняв глаза, он взглянул на них поверх очков. Я был слишком далеко и плохо видел его лицо, однако точно знал, какое именно выражение из обширного арсенала Джо на нем сейчас появилось: нечто среднее между скукой, неуверенностью и тревогой.

Якопо опустился на корточки и постучал ему пальцем по лбу:

– Эй, есть кто дома?

Остальные двое заржали.

Настал тот самый момент. Когда брат поднимается со скамейки, подходит к такому вот Якопо и со скучающей миной спрашивает: «Какие проблемы?»

Вставай! Покажи, что ты его брат! Вставай! Сделай это, черт тебя дери! Сделай!

– Как думаете, он кусается? – схохмил парень в желтой куртке.

Снова ржание. Я задыхался, точно после пробежки, но никак не мог заставить себя оторвать задницу от скамейки. Лишь беспрерывно повторял себе, что надо встать, надо пойти и помочь Джо, и эта монотонная убаюкивающая присказка гулко отдавалась у меня в ушах, точно доносилась откуда-то из колодца.

– У него глаза как у китайца.

– Эй, скажи нам чё-нить по китайски! Что ты знаешь? Как по-китайски «балда»?

Ржание.

Джо уже понял, что это не игра. Однако к насмешкам он был совершенно равнодушен; ему и нужно-то было всего ничего, самая малость: брат. Настоящий брат, а не тряпка вроде меня. Тот, кто разогнал бы эту шваль, как роющихся в помойке бродячих собак. Мелочь, пустяк – но ему хватило бы, чтобы поверить: все в порядке. И он повернулся ко мне попросить об этой мелочи, которую – он был уверен – я могу для него сделать.

Он пытался поймать мой взгляд.

Я опустил глаза.

И сконцентрировался на словах Кидиса: «Scar tissue that I wish you saw»[7].

Тут Якопо показал ему язык, издав при этом особенно мерзкий звук. Джо перестал что-либо понимать и закричал:

– Тираннозавр! Тираннозавр! – Он вопил во всю силу легких, призывая на помощь тираннозавра: больше некого было, раз я его покинул. – Тираннозавр!

Два, три, четыре раза; правда, единственным, кто его понял, был я – бесполезный брат. У Джованни была такая каша во рту, что «тираннозавр» казался бессмысленным мычанием, и троица развеселилась еще пуще.

Я не смотрел в ту сторону. Почти случайно, краем глаза, заметил, как к ним идет папа девочки. Заметили и шутники и, очевидно приняв его за отца или дядю своей чокнутой жертвы, вскочили и ринулись прочь. Мужчина, наклонившись к девочке, поправил ей воротничок и что-то ласково сказал, отчего она засмеялась, потом взял за руку и увел.

Я подождал, пока они не отойдут за фонтан.

Якопо с прихвостнями уже смылись вместе с великами.

И только теперь я поднялся со скамейки и побежал к Джо.

Парк опустел. Ни хулиганов, ни детей; испарились даже пенсионеры и собаки. Джо хоть и нехотя, но как ни в чем не бывало продолжал играть. И поскольку кругом не было ни души, я опустился рядом с ним на колени. И разревелся.

Я плакал, а Джо удивленно наблюдал за мной, ничего не говоря. Мне хотелось обнять его, однако я не решился. Потом кое-как взял себя в руки и сказал, что пора домой. По дороге Джо взглядом просил объяснений, но в ответ получал лишь очередную порцию слез; я не мог остановить их и не мог заставить себя посмотреть ему в глаза. В молчании, прерываемом лишь шумом проезжающих мопедов и моими рыданиями, мы добрались до Каштановой аллеи.

Мы остановились у калитки, и Джо позвонил в звонок.

– Никого нет дома, – сказал я. – Сейчас открою… – Из носа у меня текло; я шарил по карманам в поисках ключей.

Джо снова позвонил.

– Я тебе говорю, нет никого! Сейчас, подожди… – Ощупывая штаны и куртку, я одновременно вытирал рукавом сопли.

Джо позвонил. Ему это нравилось.

– Да нет там никого, пойми ты! Подожди секунду! – Я никак не мог найти ключи; наверно, потерял, и теперь нам не попасть в дом. Джованни, не отнимая палец от кнопки, все звонил и звонил. И улыбался. Этот трезвон разрывал мне мозг, и я заорал: – Уймись ты уже на хрен! Я тебе что сказал? Нет там никого! Хватит!

Я отшвырнул его, и он упал.

Маленький Джон

– Весь секрет в том, – говорил папа, положив руки мне на плечи, – что ты должен выглядеть уверенно. – Он опустился рядом на колени и смотрел мне в глаза. В воздухе витал помидорно-луковый аромат: мама решила, что пора делать заготовки.

– Правда? – уныло спросил я, с недоверием качая головой.

– Задай мне вопрос.

Я фыркнул:

– Какой?

– Какой угодно.

– Э-э-э…

– Давай, давай! Спроси меня о чем-нибудь.

– Чем вызвано глобальное потепление?

– Газами, которые выделяет мой сын, – ответил папа не моргнув глазом.

– Давиде! – простонала мама.

Я расхохотался.

– Не слушай ее, – продолжал папа. – Важно не что ты говоришь… – Он сильнее сжал мне плечи, словно хотел отпечатать на них следы своих пальцев. – Важно, как ты говоришь! Понятно?

Я кивнул.

– Точно?

Я снова кивнул.

В общем, прокрадываясь по жизни задами, точно бандит, я добрался до выпускного устного экзамена в третьем классе. Проблема состояла в том, что у половины учителей я был любимчиком, а вторая половина охотней любовалась бы на помойку, чем на мое лицо. На технике, искусстве, итальянском, музыке, английском и богословии (ну да, богословии, а что?) мне достаточно было поднять руку, чтобы получить отличный балл, а вот по истории, математике, естественным наукам и физкультуре (да-да, физкультуре!) я не мог вырвать шестерку[8]со времен Тридцатилетней войны – дату начала которой я, разумеется, не помнил, знал только, что с тех пор прошла уже целая вечность. История к тому же еще и стояла первой в экзаменационном списке. По какой-то загадочной, необъяснимой причине (возможно, дело тут в особенном строении моих синапсов) мне в десятки – даже в сотни! – раз легче было выучить наизусть стихотворение Уильяма Блейка, чем запомнить дату какого-нибудь там, к примеру, перемирия в Виллафранке.

Я вышел во двор. Кьяра, Аличе и Джо завтракали, освещенные мягким утренним солнцем. В воздухе ощущались такие веселые нотки, которые всегда появляются в конце июня и пронизывают все вокруг; пели птицы, над вазочками с вареньем кружились пчелы, и каждый вдох был словно глоток надежды.

– Я пошел, – сказал я.

– Ни пуха ни пера, – отозвалась Кьяра.

– Будем держать пальцы, – подхватила Аличе.

Я развернулся уходить, выбросив вверх руку в знак прощания и изобразив пальцами «викторию», но на середине дорожки снова обернулся к ним:

– Эй, Джо!

Джованни поднял глаза от своего рисового молока и посмотрел на меня, будто говоря: «Ну, чего тебе? Не видишь, что ли, что я занят?»

– Я ухожу, – сказал я.

– Двадцать минут? – спросил он, опустив чашку.

– Да. Ухожу на двадцать минут. Скажешь что-нибудь мне на прощание?

Джо показал на диплодока, динозавра с очень ровной и очень длинной шеей, видневшегося среди загромождавших стол чашек и баночек.

– Ходить с гордо поднятой головой?

Джо кивнул. И снова углубился в молоко.

Не совсем ясный совет – но я решил интерпретировать его так, как мне было удобно.

Нужно держаться победителем независимо от результата.

* * *

И вот мы с моим великом – оба на нервах, но я сильнее – под аккомпанемент Black Keys мчались в прекрасное летнее утро навстречу судьбе. Со средней школой покончено. Фантастика! Кажется, только вчера был первый день учебы! Время, оно такое. Хитрое. Вечно преподносит сюрпризы. Тащится, когда нужно бежать быстрее, и несется, когда его хотят замедлить.

Налегая на педали, я размышлял: окончание школы действительно знаменует конец чего-то или следует считать его началом? Зарождением нового дня? Может, теперь мне удастся разобраться в своих мыслях и страхах и понять, кто я и чего хочу? Дома мне всей семьей усиленно помогали решить, в какой лицей записаться, настоящий совет министров устроили. В итоге я выбрал естественно-научный.

В школьном дворе я встретил Базу, которая только вышла с экзамена.

– Ну что, как прошло?

– Ну… Надеюсь, хоть имя назвала правильно.

– Чье?

– Свое.

– Все настолько плохо?!

Она пожала плечами:

– Да фиг его знает.

– И кто нагадил больше всех?

– Историчка, разумеется. Представляешь, спросила, в каком году Наполеон объявил войну России! А я откуда знаю? Я даже и забыла, что такая война была… Мы же это еще в сентябре проходили!

– Да что она себе позволяет! – возмутился я. – Разве такие вопросы задают?

– Вот и я о том же.

Я задумчиво почесал щеку, попрощался и пошел дальше, но потом вернулся.

– Слушай… Так, на всякий случай, вдруг меня тоже спросят…

– Что?

– Когда Наполеон объявил войну России?

– В тысяча восемьсот двенадцатом. Она в итоге мне сама сказала. Да еще с таким ледяным презрением… Прикинь?

Я кивнул.

– Ладно, я пошла.

– Увидимся.

– Увидимся.

Я постоял, глядя, как она уходит. Голова опущена, руки бессильно свесились вдоль тела, ноги шаркают по гравию, рисуя две печальные дорожки. Потом обреченно перевел взгляд вверх, на окна своего класса. Нет смысла ждать. Пора.

Если б только со мной была Арианна! Но она все сдала накануне, так что мне предстояло мариноваться в компании полузнакомых ребят, отношения с которыми не заходили дальше «привет-привет». Каждый был занят собственными страхами. Кто-то, закрыв глаза, одними губами проговаривал даты и формулы (как будто молитву читал); кто-то, не в силах устоять на месте, мерил шагами коридор; кто-то нервно посмеивался и накачивал себя кофе.

И вот час «икс» настал.

– Здравствуйте, – сказал я от дверей.

Парты расставили подковой. Класс был какой-то маленький, гораздо меньше прежнего – они что, стены ночью сдвинули? Мощный поток солнечного света пробивался сквозь пыльные стекла, создавая каникулярное настроение, и это меня отвлекало. Окна выходили в школьный двор. Мне захотелось вырваться на волю, убежать; но деваться было некуда.

– О, а вот и Маццариол! – хором воскликнули преподаватели техники, искусства, итальянского, музыки, богословия и английского и расслабленно откинулись на спинки стульев. Некоторые даже заулыбались, и я приободрился.

– О, а вот и Маццариол, – с отвращением, словно увидав выползающего из щели таракана, протянули преподаватели математики, естественных наук и физкультуры и выпрямили спины, вооружаясь ручками, точно мачете, и поправляя очки на переносице. Некоторые принялись листать учебники, раздумывая, что бы такое у меня спросить. Главарем отряда палачей была она. Историчка. Синьора Тассо.

– Что ты подготовил? – спросила она, не поздоровавшись и не удостоив меня взглядом.

– Можно мне сначала сесть? – ответил я, невольно принимая высокомерный тон, в чем тут же раскаялся; я не хотел, просто если бы остался на ногах, то мог бы лишиться чувств.

Тассо жестом предложила мне располагаться.

Я с омерзительным грохотом придвинул стул.

– Итак? – процедила она, поджав губы, и забарабанила пальцами по столу.

– Я подготовил работу… – Тассо закашлялась и достала из сумочки леденец. – Об искусстве убеждения.

«Мои» преподаватели посмотрели на меня с интересом и обменялись одобрительными жестами. Остальные скривились.

– Продолжай, – буркнула Тассо. – Мы тебя слушаем.

Я начал рассказывать и в результате справился неплохо.

Завершился первый этап гонки, начался подъем в гору – вопросы по предметам. Мой итоговый балл был словно ромашка; я держал его в руке, отрывая по очереди лепестки и приговаривая: «любит – не любит». Один вопрос от хорошего преподавателя – один от плохого (хороший или плохой, зависело, конечно, исключительно от хорошего или плохого отношения ко мне).

Естественница спросила, связана ли тема моего исследования с работой нервной системы. Я запаниковал: искусство убеждения и нервная система? Какая тут может быть связь? Конечно, я сейчас нервничаю, рассказывая про искусство убеждения, но вряд ли это относится к делу… На всякий случай я ответил утвердительно: раз спрашивает, значит, связь точно есть. Но потом запутался, нагромождая одну фразу на другую, и она, жестом прервав мои рассуждения, склонилась над листочком и что-то там застрочила; доброжелательности она при этом излучала примерно столько же, сколько человек, выловивший у себя в тарелке муху. Техник – «мой» человек – поинтересовался, на каком носителе представлена работа. Ловушка? Нет, не может быть. Я ответил, что на бумаге, и он удовлетворенно кивнул. Потом физкультурник спросил, что такое плоскостной тренинг. Памятуя папин совет, я с серьезным видом принялся рассказывать об упражнениях при плоскостопии. Меня снова прервали.

Музыка с искусством прошли хорошо. Английский – отлично.

С математикой получился сплошной позор.

Наконец наступила очередь истории.

На историчке была грифельно-серая блузка и болотно-зеленая кофточка. Прежде чем задать вопрос, она смерила меня бесконечно долгим взглядом поверх очков. Я перестал дышать; казалось, я слышу вой койотов и шуршание мотающихся по пустыне шаров перекати-поля.

– О чем бы ты хотел побеседовать? Есть предпочтения? – прошипела она.

– Ну… э-э-э… Возможно, искусство убеждения можно было бы связать, например, с… итальянской пропагандой после завоевания Ливии.

– Значит, ты готовил тему завоевания Ливии?

– Да.

– Хорошо. Поговорим о Второй мировой войне.

Я не готовил тему завоевания Ливии; наоборот, как раз ее я знал хуже всего, однако был уверен: она ни за что не спросит меня по этой теме, если скажу, что приготовился. Но Вторая мировая, конечно, тоже… Что я вообще про нее знаю?!

– В каком году Гитлер объявил войну России?

Катастрофа.

В ушах звенел белый шум.

В голову бились космические лучи.

Так. Гитлер. Россия. Гитлер – значит Германия. Россия – значит Россия. Вторая мировая: 1939–1945. Германия, разумеется, против России. На несколько секунд мой мозг превратился в этакую шоколадную фабрику Вилли Вонка – песнопения умпа-лумп и потоки сахарной ваты. И вдруг – вспышка, озарение: я вспомнил разговор. Витто. Мероприятие по безопасности на дорогах. Беседа о совпадениях. Число. Сто двадцать девять. Гитлер и Наполеон делали одно и то же с разницей в сто двадцать девять лет! Что там База говорила? Наполеон двинулся на Россию в 1812-м. Значит, Гитлер сделал это через сто двадцать девять лет. Ладно, теперь осталось сложить 1812 и 129. Но как, без калькулятора?! Тут же вычислений немерено!

– Маццариол? – позвала Тассо.

– Да?

– Я жду.

– Сейчас.

Так. 1812 плюс 129, блин. Спокойно. Будем рассуждать логически. Спокойно. 1812 плюс 100 будет 1912. 1912 плюс 20 будет 1932.

– Маццариол! Мы не можем тут сидеть весь день. Когда. Гитлер. Объявил. Войну. России.

– Да, сейчас, еще секунду!

1932 плюс девять, 1932 плюс девять, 1932 плюс девять… 1943? Нет, 1941!

– Маццариол, не…

– В тысяча девятьсот сорок первом, – сказал я.

Историчка подалась назад, едва заметно округлив глаза; по губам пробежала легкая рябь, которая так ни во что и не переросла (и уж тем более – в улыбку).

– Продолжай, – сказала она.

И тут я, воодушевившись своими гениальными логическими и математическими выкладками, развернулся. Не то чтобы я так уж много знал, однако, претворяя в жизнь папин совет и собрав всю свою наглость, принялся безудержно нанизывать друг на друга все известные мне события и факты, которые хоть каким-то боком можно было привязать ко Второй мировой. Я так тараторил, что никто, включая Тассо, не мог прервать меня, чтобы задать еще какой-нибудь вопрос. В конце концов она подняла ладони, как бы сдаваясь, и, слегка прикрыв глаза, произнесла:

– Хорошо, Маццариол, хорошо. Все. Достаточно. Можешь идти.

Я поднялся, вышел из класса с высоко поднятой головой, как диплодок, и спустился во двор. Жизнь казалась огромным клубком радости и веселья, который мне предстояло распутывать.

* * *

Потом пришел июль. А июль означал море.

* * *

Каждый год мы проводили на море три недели. В одном и том же кемпинге, на одной и той же площадке, в одном и том же шестиместном доме на колесах.

Программа отдыха семейства Маццариол выглядела следующим образом. В десять подъем, поход на пляж, полчаса на намазывание кремом от загара, затем купание. Возвращение в фургон к полудню, обед в час. Обед готовился по очереди; в субботу, когда очередь падала на Джо, ели пиццу, а в воскресенье каждый втайне надеялся, что случится чудо и кто-нибудь другой добровольно встанет к плите. До трех пополудни – тихий час. Правда, в присутствии Джованни отдохнуть по-настоящему было невозможно, так что мы просто ждали, когда наступит время снова мазаться кремом и идти в бассейн, где разрешалось оставаться до пяти. Дальше – полдник, фрукты-хлеб-нутелла, снова крем и поход на пляж. В семь часов – душ, ужин, танцы для постояльцев (без нас) и развлекательное представление для постояльцев (тоже без нас). В десять – мороженое. Фургон, пижама, баиньки. Дни проходили по одной и той же схеме, но благодаря Джованни никогда не повторялись.

В тех краях восемьдесят процентов отдыхающих были немцы. И там я научился говорить: «Die Katze in der Kühl» (кот в прохладном месте) и «Meine Kuli ist rot» (моя ручка красная).

Немцы…

Интересный народ.

У нас в кемпинге они постоянно торчали на своих площадках или в фургонах, тоннами поглощали нутеллу, гектолитрами – пиво и непрерывно мазались кремом от загара. Дети гоняли на велосипедах без педалей – на велосамокатах – и, поскольку им не разрешалось купаться в море, плескались в бассейне даже в неположенные часы. Помню, с каким изумлением я наблюдал, как немцы садятся ужинать, когда мы еще только полдник заканчивали. Они произносили страшно длинные слова, а еще в каждом семействе кто-нибудь обязательно носил футболку с игроком национальной сборной. Из наших соотечественников мне запомнилась семья с мальчиком лет девяти, который целыми днями стрелял из игрушечного ружья неизвестно во что, а ружье при каждом выстреле говорило «огонь», и девочкой, которая с явной гордостью расставляла перед дверью фургона полный набор садовых гномов.

* * *

То лето было отмечено тремя значимыми событиями.

* * *

Первое произошло однажды вечером, во время одного из тех кошмарных представлений, что нам устраивали аниматоры. Впрочем, в тот вечер все было немного менее кошмарно, чем обычно. Спектакль по мотивам «Короля Льва». Так что мы даже пришли (Кьяра, Аличе, Джо и я) и уселись в первом ряду. Из сотни мест девяносто шесть занимали белокурые тевтонцы, четыре – жгучие брюнеты ордена Маццариол. Несмотря на подавляющее большинство иностранных постояльцев, представления упорно давались на итальянском языке, и потому девяносто шесть немецких блондинов попеременно глядели то на сцену, то на брюнетов Маццариол, чтобы понять, когда смеяться или аплодировать.

В какой-то момент – на сцене как раз разгорелась борьба между Скаром (не тем, который мой друг, а из мультика) и Симбой – я вдруг заметил, что Джо, еще секунду назад сидевший рядом со мной, исчез.

Я потряс за плечо Кьяру:

– Слушай, Джо куда-то испарился!

– И где он?

– Понятия не имею!

Кьяра вскочила, озираясь по сторонам, и тут немцы засмеялись. Я сначала решил, что они ошибочно интерпретировали ее действия как сигнал; но нет, дело было не в этом. Аличе сообразила первая.

– Смотрите, вон он! – воскликнула она, показывая на сцену.

Джо, каким-то чудом сумевший забраться на подмостки, в порыве благородного гнева ринулся на актера-Симбу («хорошего»), сражавшегося с актером-Скаром («плохим»).

– Пойду заберу его, – фыркнул я, поднимаясь.

Кьяра удержала меня за руку:

– Не надо.

– Но как…

– Оставь его в покое. – Она потянула меня вниз, и я снова сел. – Кто сказал, что все истории должны кончаться так, как задумано?

В общем, поскольку Джованни, очевидно, не разобрался толком, кто из двоих хороший, а кто плохой, а Скар ему понравился, то он и решил прийти на помощь ему и со всей силы вцепился в ноги Симбе, который по сценарию как раз должен был победить в борьбе. Тот, пытаясь одновременно продолжать игру и аккуратно, не причинив вреда, освободиться от Джо, в конце концов навернулся со скалы и утянул за собой разрисованный пальмами задник из папье-маше.

Веселье немцев переросло в настоящую эйфорию. Они повскакали со стульев и принялись бешено аплодировать, в исступлении выкрикивая свои непонятные длинные немецкие слова.

Это был самый успешный спектакль за всю историю кемпинга.

* * *

Героем второго значимого события стал тот самый итальянский мальчик с игрушечным ружьем, которое говорило «огонь». Как-то утром, прогуливаясь с Аличе и Джо по дорожкам кемпинга и ожидая, пока проснутся родители и Кьяра, мы его встретили. Ружье висело на плече; увидев нас, он вскинул его, как будто наткнулся на немецкий патруль.

– Что с ним? – спросил он, преграждая нам путь и беря на мушку.

– С кем? – отозвалась Аличе.

Мальчик указал подбородком на Джо:

– Вон с ним.

Аличе обернулась и с притворным непониманием оглядела брата.

– А что? – спросила она, сделав удивленное лицо.

– Он странно разговаривает.

– Странно разговаривает?

– И у него странное лицо.

– А-а-а. – Аличе, прижав палец к виску, облегченно расплылась в улыбке. – Теперь все понятно. Извини, мы так редко встречаем людей, которые там не были…

– Где?

– В Гренландии.

– В Гренландии? – нахмурился мальчик.

– Ну да. Мы там живем часть года. Наш папа – ученый.

– Живете в Гренландии?

– Часть года, – уточнила Аличе, поднимая вверх указательный палец. – Он там родился, поэтому, разумеется, говорит только на гренландском. И выглядит как гренландцы.

– Горен…

– Гренландцы. По-местному – «калааллисут». Или гренландские эскимосы.

Мальчик застыл, выпучив глаза и раскрыв рот, точно рыба. Но ружье не опустил.

Джованни что-то произнес. В переводе это означало: «Сколько можно терять время с этим идиотом?» Аличе с молниеносной реакцией выдала набор непонятных слов с множеством «к», «т» и «а».

– Что вы сказали? – спросил мальчик.

– Что нам пора. Родители уже, наверно, подогрели нам оленье молоко.

– Оленье…

– Ну да. Ты представляешь, как сложно его тут найти? Не могу понять, почему его сюда не возят. Ну ладно, приятно было познакомиться. Захочешь оленьего молока – заходи в гости.

Аличе прошла мимо мальчика, стоявшего с таким лицом, словно перед ним приземлилась летающая тарелка. Джованни улыбнулся и помахал ему рукой в знак прощания. Я завершал процессию. Когда мы отошли подальше, я оглянулся посмотреть, как там дела; мальчик так и стоял с поднятым ружьем, не отрывая от нас изумленного взгляда.

– Потрясающе! – воскликнул я, повернувшись к Аличе. – Как это тебе в голову такое пришло, про Гренландию?!

Она пожала плечами:

– Вчера прочитала. Это было в летнем задании.

Я смотрел на нее.

И завидовал.

Завидовал той непринужденности, с какой она защитила Джованни и какой я не нашел в себе за несколько месяцев до того, когда мы были в парке. Я не был на такое способен. Не мог набраться храбрости. Аличе, моя маленькая сестренка, да ты гигант по сравнению со мной!

* * *

Третье значимое событие касалось нутеллы. Вот как все было. Мы с Джо отправились в магазин за молоком к завтраку (не оленьим, конечно). И там я, вспомнив, что у нас почти закончилась нутелла, велел Джо захватить баночку, пока я схожу в молочный отдел.

Взяв, по обыкновению, бутылку нежирного, я пошел искать Джо.

И я его нашел.

В ряду с вареньями и печеньями.

Зрелище было незабываемое.

Вместо того чтобы взять одну банку, Джо пригнал тележку и доверху набил ее нутеллой. Если точнее, всей нутеллой, которая стояла на полке. Опустошил витрину, в общем. После чего забрался сверху и теперь ждал меня в тележке, скрестив ноги и сложив руки на груди. Ну просто царь шоколадной горы.

В груди мгновенно – как бывало каждый раз, когда он вел себя подобным образом, – поднялась знакомая смесь стыда и гнева. Блин, сейчас нам достанется! Меня отругают, и мы в очередной раз опозоримся!

– Ты что тут устроил?! – задыхаясь, крикнул я.

Джо ответил, что, мол, теперь у нас всегда будет нутелла, всю оставшуюся жизнь, и жестом дал понять, что я должен везти тележку к выходу. И принял величественный вид – одна рука подпирает подбородок, другая бок, лицо надменно-суровое. Тоже мне, король нашелся.

В этот момент что-то произошло.

Я не могу сказать, что именно.

Похоже на то, как солнце утром пробивается сквозь жалюзи: его изо всех сил пытаются сдержать, но оно, не желая покоряться, непрерывным потоком льется внутрь, просачиваясь через каждую щелочку. Я вспомнил Аличе, ее реакцию на мальчика с ружьем. Вспомнил Кьяру, как она сказала, что не нужно трогать Джо и что истории не обязаны кончаться как задумано. Вот оно. Наша история – кто ее написал? Мои отношения с Джо, мои отношения с Джо и внешним миром – кто их срежиссировал? Никто. Авторы – мы сами. Но тогда мы сами и придумываем конец. Никто не внушал мне страх подвергнуться осуждению; я сам взрастил его в себе.

И я решил войти в игру.

Я улыбнулся. Улыбнулся Джо, и его параллельному миру, и той легкости, с какой он все вокруг превращал в игру. В кемпинге полным-полно немцев, питающихся пивом и нутеллой; вот-вот кто-нибудь придет за банкой. С неожиданным воодушевлением я взялся за ручку тележки и откатил ее вместе с Джо в конец прохода. Там мы сели и стали ждать. Не прошло и десяти минут, как к полке подошел мужчина в шлепках и майке, из которого немецкость сочилась буквально из всех пор. Он искал и не находил, искал и не находил; и наконец, недоверчиво оглядевшись по сторонам, буркнул что-то себе под нос и раздраженно двинулся к выходу. Он шел в нашу сторону, буквально прожигая взглядом пол. Вот он поравнялся с нами. Поднял голову, скользнул глазами по тележке и… просиял. Он посмотрел на гору банок с нутеллой. Потом на нас. Потом снова на банки. Снова на нас.

– Нутелла, – сказал он, показывая на тележку.

– Йа, – ответил я.

Немец разразился длиннющей тирадой, в которой было страшно много звуков «м» и «з» и которая, как я догадался, означала, что ему позарез нужна нутелла и не будем ли мы так любезны поделиться с ним баночкой.

– Одна? – спросил я, поднимая один палец.

– Йа. Одна, – ответил он.

Я сделал вид, что сомневаюсь. Мы с Джо изобразили оживленный спор. Страсти накалялись; после долгого обсуждения, когда немец уже практически дымился, мы наконец крайне великодушно соизволили выдать ему одну банку.

Немец чуть не бросился нас обнимать; не зная, как и благодарить, он даже раз или два поклонился, прижав банку к груди, а по дороге к кассе оборачивался, кричал «данке» и махал рукой.

Не успели мы с Джо обсудить происшедшее, как появились еще немцы – мама с младенцем и сразу за ней пожилой мужчина – и направились к полке, где когда-то стояла нутелла. Ну и дальше все разворачивалось примерно по тому же сценарию: отчаявшиеся немцы приближаются к нам, замечают тележку с горой банок и Джо сверху и начинают продираться через итальянские слова, нашпиговывая фразы уморительными ошибками (так что нам с Джо, чтобы не расхохотаться, приходится думать о чем-нибудь грустном), а потом, когда мы, проявив фантастическую щедрость, соглашаемся оторвать от себя одну баночку, рассыпаются в благодарностях. Пожилой мужчина даже дал нам денег. Я пытался отказаться, но он сунул евро мне в карман и, потрепав меня по голове, поспешил прочь, словно опасаясь, как бы мы не передумали.

Мы занимались раздачей нутеллы около часа. Дарили людям счастье.

Потом вернулись в фургон, но самого главного, то есть нутеллы, как раз и не принесли. Папа час с нами не разговаривал.

В оставшиеся до отъезда дни немцы в кемпинге буквально не давали нам прохода. Встречаясь с нами на улице, они останавливались поздороваться и поблагодарить, а некоторые даже отводили в сторонку маму с папой и рассказывали им, какие у них замечательные дети.

* * *

Настало время возвращаться в Кастельфранко, на родину радиччо. Но в этот раз все было по-другому. Что-то изменилось – во мне и вокруг меня.

* * *

Витто увезли на каникулы в Америку. Арианна была с родителями в Апулии и решила отключить телефон, типа для оздоровления психики или что-то в этом роде. И поскольку звонить ее родителям я не рвался, услышать ее голос можно было лишь на автоответчике.

К счастью, у меня были Брун и Скар.

И у нас установилась традиция после обеда отправляться на великах в поисках приключений. Ничего противозаконного; впрочем, как говорил Скар, если бы мы что-то и нарушили, то с нашей судебной системой успели бы стать депутатами и изменить закон.

Мы доезжали по грунтовке до Виченцы. Воровали с полей кукурузу. Звонили в двери и бросались шариками с водой. Курили в заброшенных садах, перелезая через забор.

Однажды, ближе к концу лета, я снова пригласил ребят к себе помузицировать. Мы тогда как раз начали сочинять собственные композиции; и прежде, чем я успел сообразить, что делаю, мы уже взяли курс на Каштановую аллею. Я не знал, есть ли кто дома, и даже не задумывался над этим вопросом. Мы вошли и, выкрикивая на ходу: «Ау, дома, вниз, играть, не беспокоить», спустились в парадную гостиную. Брун взял гитару, Скар сел к барабанам, я – к синтезатору. Помню, в тот период у нас шли споры насчет названия нашей группы. Было три основных варианта: «Перекати-поле», «Тридцать три лигурийских регулировщика» и Pokemon Killer, но все они казались недостаточно выразительными. Разогревшись кавером на Biffy Clyro, мы принялись наигрывать все, что в голову придет, в надежде поймать интересный мотив. И вот, когда мы, склонившись над инструментами, с головой ушли в творчество, по лестнице из кухни спустился Джованни.

Меня словно парализовало.

Я перестал дышать.

И играть.

Не поворачивая головы, не шевельнув ни единым мускулом шеи, я метнулся взглядом к Бруну и Скару, а от них обратно к Джо. Тот был в спортивном костюме. И молча смотрел на нас. Джо. Со своими глазами. Со своим лицом. Со своей скособоченной фигурой. Он начал раскачиваться в такт барабанам Скара и сделал вид, что играет на гитаре, как Брун. Он смеялся, смеялся, смеялся. И вместе с Джованни с неожиданной для меня непринужденностью («Почему, почему я этого не ожидал?» – в который уже раз спросил я себя) заулыбались мои друзья. И, улыбаясь, продолжали играть. Словно неожиданное появление мальчика-дауна было для них в порядке вещей!

В голове закружился вихрь мыслей (клянусь, я и правда так думал!): вы что, не видите? это мой брат! он же даун! почему вы не реагируете? разве он не странный? и вы ничего не спросите? не отпустите нелепую шутку, чтобы загладить неловкость? как это вы так спокойны, беззаботны? неужели не удивительно, что я никогда о нем не говорил? потому что если уж он и не произвел на вас впечатления (ладно, допустим), то уж тот факт, что я его от вас прятал, должен вас поразить? или нет?

Нет.

Они не удивились.

И продолжали играть, весело на него поглядывая.

К горлу подкатила привычная горечь стыда. Но в голове тут же прозвучали слова Кьяры, произнесенные в тот день, когда мы смотрели «Короля Льва»: «Оставь его».

Джованни любил музыку, потому что музыка – это движение. Ему нравилось все, даже наша низкопробная импровизация. Он подошел к Бруну и потанцевал перед ним, пока тот тренировал эффектное скольжение на коленях с гитарой, как учили в передаче «Школа рока». Потом забрался на колени к Скару, а тот и бровью не повел; Джо забарабанил по тарелкам – естественно, не попадая в ритм, – но, поскольку нас вряд ли можно было назвать крутейшей в мире рок-группой, его вмешательство ничего не испортило. Брун и Скар продолжали играть – Джо им не мешал. Остановился только я.

Увидев это, Джо решил, что теперь пора подменить и меня.

Он принялся стучать по клавишам, и вышло что-то вроде «до-ми-фа-до» на семь восьмых. Брун отозвался гитарным проигрышем, Скар подхватил ритм на бочке, том-томах и рабочем барабане. Я не мог понять, что происходит. Они музицируют с моим братом?! Почувствовав себя полным идиотом, я снова заиграл.

Джо убежал.

Через минуту он вернулся в какой-то странной шляпе и с горой игрушек и опять начал танцевать. Брун и Скар уже не просто улыбались, а покатывались со смеху, но по-доброму. Джо изобразил, как игрушки танцуют под музыку, а потом принялся бомбардировать ими Скара, и тот отбивал их барабанной палочкой, точно бейсболист. Следующим под прицел попал Брун и, не переставая играть, забегал по комнате, а Джо носился за ним, атакуя его тираннозавром.

Да, музыка умеет стирать различия, и именно это она в тот момент нам и показала. Перед усилителями все равны. Музыка говорит непосредственно с телом, и тело отвечает. Брун высунул язык, Скар мотал головой, я, прикрыв глаза, покачивал плечами, а Джо танцевал и бросался игрушками.

Лишь потом, когда мы прощались, я поговорил с ребятами и все им рассказал. Про Джо и про тот раз, с трубой для грязного белья. И про то, что не решался упоминать о нем, боясь насмешек. Они сказали, что я вел себя как придурок. И были правы.

* * *

Нашу первую песню мы назвали «Маленький Джон».

* * *

В начале сентября наша семья в полном составе отправилась смотреть спектакль с участием Джо. Он больше не испытывал страха перед сценой и публикой, как в детском саду, и согласился выступить вместе с другими ребятами с синдромом Дауна. В тот год они ставили «Тесея и минотавра»; хороший повод поразмыслить о лабиринтах социума, особенно о тех, где прячут отмеченных клеймом «не такой». У Джо было несколько реплик, и одна мне особенно запомнилась. Какой-то тип с белой бородой спросил у него, что он возьмет с собой в путешествие на Крит. «Картошку фри и кока-колу», – ответил тот. Не совсем по сценарию.

По окончании представления был легкий фуршет. Соки, крекеры и бесконечные разговоры об ограниченных и не очень возможностях. Вокруг только и слышалось – мой умеет то, мой не умеет это, – прямо клуб любителей покемонов какой-то.

– Твой что делает?

– Мой по полу катается. А твой?

– А мой трясет правой рукой, как будто молотком бьет.

– Ой, знали бы вы, что мой делает, когда сердится…

И вот, когда я накладывал себе в тарелку мини-сосиски в тесте, рядом нарисовался парень с синдромом Дауна, лет двадцати. Правда, они все выглядят постаревшими детьми, и промахнуться с возрастом очень легко.

– Привет, я Давиде, – сказал он с набитым картошкой ртом.

– Привет. Джакомо. – Я пожал ему руку.

– Я – даун. А ты?

– Я? Э-э-э… Нет, ничего такого… Я тут с… – Я хотел указать на Джованни, но парень меня перебил:

– Ничего такого? Брось, не может быть. Тут все с ограниченными возможностями. Даже бедняга Томми был таким. Вон, видишь, во дворе? – Он показал на парня с синдромом, беседовавшего с травой.

– Ага, вижу.

– Томми был дауном. Но выздоровел.

– Как это выздоровел?!

– Он говорит, его вылечила морковка, которую он вчера ел. Я ему верю.

– М-м-м…

– А как насчет тебя? Что ты не умеешь?

– Гладить, – ответил я, подумав.

– Ну вот! – заулыбался он. – Синдром глаженья. Знаешь, – он понизил голос, – лучше уж синдром Дауна, чем синдром глаженья.

– Почему?

– Как это почему? Ты пособие получаешь?

– Нет.

– А я – да. Государство платит мне за то, что я даун. И мне ничего не надо делать. Видишь? Я просто живу, и мне за это дают деньги. За даунами – будущее.

– Ну, по-моему…

– Мне не надо работать. Мама до сих пор мне все стирает – думает, я сам не могу. Меня везде возят, не надо на права сдавать. Не надо искать жилье – родители хотят, чтобы я был с ними всегда. Ну, или, по крайней мере, пока. Хотел бы ты так?

– Звучит, конечно, неплохо, – улыбнулся я.

– Вот только…

– Что?

– Вот только раньше мне было очень трудно, Маттео.

– Джакомо.

– Да, Джакомо. Раньше меня били книгами, стульями, партами. В старшей школе. Говорили – урод, идиот, обезьяна, дебил. Меня не любили. Но они не догадывались.

– О чем?

– Что благодаря им я полюбил себя. И стал благодарить Бога, что он не сделал меня таким. Как те, которые меня обижали. Им еще хуже, чем мне: они родились без сердца. И я благодарил его за эту лишнюю хромосому… Так, а где она у меня? – Он оглядел себя. – Они внутри ядра…

– А, вот! – Он прижал палец к солнечному сплетению. – Я рад, что я такой. Мне нравится мой характер, мои друзья, моя семья, моя жизнь. Мы все – часть жизни. – Он развел руки в стороны. – Жизнь – единственная вещь, которая возникает из ничего. Она принимает разные формы. Цветок, олень, камень… Хотя нет, камень не подходит… Правда, когда кидаешь камни, они тоже двигаются, значит… В общем, олень, Давиде, Джакомо, Филиппо, Лаура, песня Лучо Баттисти…

Я улыбнулся.

– Конечно, я не стану ученым, – продолжал он, – зато я лучше всех делаю оладьи.

– Ты умеешь делать оладьи?

– Ага.

– Медовые?

– Ага.

– А ты их сегодня, случайно, не принес?

– Вон они. – Он показал на стол слева от нас.

Мы подошли к столу. Я попробовал медовые оладьи, которые просто обожаю. И это были лучшие медовые оладьи в моей жизни.

Зазвонил телефон. Арианна. Наверно, вернулась из Апулии и хочет увидеться до начала учебы в лицее. Я отошел в уголок, подальше от толпы любителей покемонов, чтобы лучше слышать. И чтобы видеть, как Джо играет с друзьями. Да, именно: я хотел ей сказать. Вот так, глядя на него. Хотел рассказать Арианне о своем брате.

– Арианна?

– Джек, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Мне тоже.

Джо играл с ребятами в жмурки. Самый подходящий момент. Он улыбался, и это придавало мне сил.

– Ладно, сначала ты, – сказала она.

В ее голосе я уловил какую-то странную дрожь и потому возразил, что раз она позвонила, пусть и говорит первая.

– Я переезжаю, Джек. В другой город.

Хлоп-шур-щелк

Арианна переехала в Милан. Все решилось внезапно: ее отца перевели туда по работе. И как-то так вышло – то одно мешало, то другое – в общем, несмотря на нашу прощальную встречу в кафе в центре города (самый печальный день в моей жизни), несмотря на телефонные разговоры, полные скомканных фраз и невысказанных чувств, и на регулярные обещания увидеться (я приеду в Милан, Арианна – в Кастельфранко), прошли месяцы, прежде чем мы встретились снова. И потому я так и не сказал ей про Джо. Не телефонный это разговор, да и не обсуждают такое сидя на чемоданах.

* * *

А потом, в день карнавала, случилось сразу все.

* * *

В воскресенье 19 февраля я проснулся позже обычного, но с ясной головой, и тут же вспомнил обещание, данное Джованни за несколько дней до того: сводить его на шествие повозок. Джо буквально сходил с ума от возбуждения и обязательно стал бы прыгать на моей кровати и будить меня еще до рассвета, если бы родители не убедили его, что я сдержу слово, только если он даст мне поспать.

И вот после завтрака мы вдвоем спустились в парадную гостиную прошерстить содержимое «безумного», как мы его называли, сундука: огромного ящика, куда складывали все, что могло пригодиться для маскарада, розыгрышей и тому подобного. Я выбрал блондинистый парик, ведьминский колпак, облегающие розовые штаны и клоунский нос. Джо – голубой парик, зеленые штаны с хвостом дракона, красную курточку тореро и уши эльфа. Еще он надел свою апельсинового цвета куртку, которая и сама по себе с успехом сошла бы за маскарадную.

Мы вышли из дома часов в десять и отправились на центральную площадь, подбирая с земли все попадавшиеся нам конфетти, более-менее сохранившие приличный вид. Печальное зрелище эти сослужившие свою службу конфетти, обреченные гнить вдоль тротуаров до тех пор, пока дождь не смоет их в канализацию. А ведь их кто-то сделал, нарезал; и они долгие месяцы и даже годы смиренно сидят в запечатанных пакетиках ради тех несчастных трех секунд, которые им предстоит провести в воздухе, прежде чем их затопчут и они станут добычей дворников. Нам с Джо это не нравилось. И мы набрали целых три пакетика. По крайней мере, я набрал; Джо предпочитал засовывать конфетти в карманы, в уши, в нос и вообще во все углубления, способные вместить хотя бы одну штучку.

Минут через пятнадцать мы были на площади.

Народу – не протолкнуться; похоже, собрался весь Кастельфранко. Каждые десять секунд приходилось здороваться – с друзьями, приятелями, чьими-нибудь родителями. И мы здоровались. Я, мой блондинистый парик, мои розовые штаны и мой брат.

Все вместе.

Без всякого стеснения.

Такие вещи невозможно объяснить: это просто случается, и все тут.

Ситуация с Джо – после того как мы вернулись из кемпинга, а потом Джо спустился в парадную гостиную поиграть вместе со мной, Бруном и Скаром, а потом я почти сумел рассказать все Арианне, а потом постепенно начал отрывать прилепившийся к нему штрихкод дауна и воспринимать его таким, какой он есть в действительности (чему папа пытался научить меня за много лет до того, когда я нашел книгу в синей обложке), – в общем, ситуация с Джо улучшилась в десятки раз. И когда однажды вечером он кубарем влетел в комнату и попросил меня сводить его на карнавал – только он и я, оба в маскарадных костюмах, – я воспринял это совершенно естественно и согласился.

– Смотри, – сказал мне Джо по дороге, доставая что-то из кармана куртки.

– Что там?

– Билеты.

– Какие?

Он протянул мне бумажки, чтобы я посмотрел сам: это были билеты на аттракционы.

– Ого! Вот это круто. Где взял?

– Секрет.

Ну да, конечно. Всем известно, что билеты на аттракционы получают путем тайных махинаций или взаимовыгодного обмена на переменах. Тут были даже центрифуга и автодром – огромная ценность на черном рынке. Правда, для Джо это значения не имело. То есть, понимаете, карусель с лошадками веселила его ничуть не меньше, чем безумно вращающийся гигантский маятник.

Карнавал на главной площади – это в первую очередь звуковой фон. Микс сумасшедшего диджея. Prodigy на полную мощность, жужжание автомата с сахарной ватой, бой барабанов на разукрашенных повозках, смешанный из множества диалектов хор голосов, смех детей, пуляющих друг в друга горстями конфетти, точно снежками. Прежде чем окунуться во все это, мы сходили за мороженым. Для Джо кафе-мороженое – аналог будки при въезде на автостраду: без мороженого вход на праздник запрещен.

Итак, мы вошли. Повсюду были гоблины, волшебники, супергерои, недоделанные трансформеры, покемоны, феи из «Клуба Винкс», переодетые в мужское женщины и переодетые в женское мужчины, и тут, среди них, я почувствовал себя по-настоящему свободно. Как тогда в кемпинге, в окружении немцев, только на этот раз я ступал по своей родной, исхоженной вдоль и поперек брусчатке. Я был дома. Мои действия впервые пришли в согласие с намерениями. Я стал собой.

* * *

Снова, как много лет назад, я с удовольствием проводил время с Джо.

Сначала мы пошли в зеркальный лабиринт, и, когда я наконец выбрался наружу, ориентируясь по отпечаткам испачканных мороженым пальцев, оставленным Джо на зеркалах, его уже поглотила толпа. Я заработал локтями, прокладывая дорогу среди зомби, ковбоев и балерин и судорожно соображая, чем он мог заинтересоваться и куда направиться. Меня охватила паника; я впервые вышел «в свет» вдвоем с Джо, и родители настоятельно просили меня держать его все время за руку, не отпускать ни на шаг и так далее. Задрав голову, я принялся изучать сверкающие вывески. Звездные войны? Нет, слишком заумно. Гигантская голая женщина, выпускающая пену из груди? Слишком примитивно. Карусель со Шреком? Да, это вариант! Я подбежал к карусели, тяжело дыша, сканируя лица, куртки, волосы не хуже американского спутника-шпиона, и с облегчением обнаружил, что Джо там, верхом на Ослике, а какой-то парень – добрая душа – поддерживает его сзади, чтобы он не упал. Я крикнул ему, и Джо, увидев меня, пришел в бурный восторг и от счастья заключил своего помощника в объятия, чему тот совершенно не противился.

В автомате с игрушками, где требовалось вылавливать пластиковых лебедей, набирать очки и бороться за приз, Джо сразу выловил приз – плюшевую зебру. Распорядитель начал было ругаться, но потом передумал и разрешил Джо оставить зебру себе. Сказал, у него такое в первый раз.

После этого Джо втихаря перекрыл воздух надувной груше для битья (я не понял, что это было: акт вандализма или протест против насилия). Потом, завидев мальчика в костюме дракона, выпрыгнул на него из засады, и тот упал. Дальше черт дернул нас взять огромный стакан попкорна на колесо обозрения, и на самом верху Джо его выронил; пассажиры внизу не очень обрадовались. После колеса мы благодаря полученным по блату билетам откатали бессчетное число заездов на автодроме. В конце концов Джо разъяренно бросился к кассиру и стал возмущаться, что в него слишком часто врезаются. «Так нельзя!» – заявил он, грозя указательным пальцем. Потом увидел девочку в костюме феи и, не зная, с какого боку зайти, придумал поставить ей подножку, чтобы потом помочь подняться.

В какой-то момент, наслаждаясь праздником свободы и возвращения к себе, мы закрутились в безумном танце под песню группы U2. Смеялись ли над нами? Ну, как сказал мне Давиде – тот двадцатилетний парень с синдромом Дауна, который делает лучшие оладьи на свете, – если тебя не ценит кто-то другой, это лишь поднимает твою собственную самооценку. Люди смеются над тем, чего не понимают и боятся. И потом, думал я, взять, к примеру, Боно: каким он стал, а?

Ну а Джо такие вопросы вообще не волновали. Он полагал, что смеются не над ним, а рядом с ним, и не напрягался. Только сам смеялся еще больше.

* * *

В тот день мы как раз и изобрели наше особое приветствие. Выглядит это так: даешь пять («хлоп») и, скользнув ладонью по руке партнера («шур»), щелкаешь большим и средним пальцем («щелк»).

* * *

А вечером, по дороге домой, я услышал, как меня зовут.

Арианна.

Во плоти, в куртке и в облаке аромата.

Я не верил своим глазам. Она вытащила из ушей наушники. Я снял свою ведьминскую шляпу и кудрявый блондинистый парик; облегающие розовые штаны оставил.

– Привет, – машинально произнес я, застыв, точно истукан, от нахлынувших эмоций.

– Привет.

– Ты здесь?

– Ага.

– Вот блин. Что ж ты не предупредила?

– Я тебе эсэмэску отправила.

– Когда?

– Сегодня утром.

Я выудил телефон из кармана куртки. И правда. Она мне писала. А я в этом безумном хаосе, да еще и с Джо, вообще забыл, что у меня есть телефон.

– Да, вижу… Извини. Ну и… как ты?

– Хорошо. А ты?

– Хорошо.

Все та же Арианна. Какой я ее помнил. Да, у нее новый пирсинг в брови и, возможно, еще и татуировки, в куртке не видно, но это все равно она. Тут я наконец смог стряхнуть свой паралич, ощутил руки, ноги; кровь побежала по жилам, и я рывком – точно меня держали сзади за куртку и отпустили – подался вперед обнять ее. Закрыв глаза, я обхватил ее руками и, прижимая к себе, ощутил тонкий аромат. Ох, как же мне его не хватало! Вот по чему я больше всего соскучился. По ее аромату. И от этого аромата у меня началась синестезия (я понял, что это она, потому что как раз недавно про нее читал): на обонятельные ощущения отозвалась другая сенсорная система, в данном случае – осязательная. Появилось реальное физическое чувство сдавленности в ногах, распространявшееся до самого живота. Меня словно что-то сплющивало; крайне интенсивное, живое ощущение, пахнущее попкорном. Ничего себе эффект от Арианны, подумал я. Тут давление стало невыносимым, и…

Мы разъединились.

Между нами обнаружился Джо, который пытался поучаствовать в объятиях.

– Ой, а ты кто? – удивилась Арианна.

Я вздохнул:

– Это… мой брат…

Решив, что я шучу, она бросила на меня веселый взгляд.

– Я серьезно.

– Да ладно врать, нет у тебя никакого брата!

– Оказывается, есть.

Мы помолчали, глядя друг на друга.

– И давно?

– С рождения.

– Нет, ты все-таки прикалываешься.

– Нет. Не прикалываюсь.

Она перевела взгляд на Джо. Потом на меня. Снова на Джо. Снова на меня. Рот у нее приоткрылся, самую капельку.

– Это длинная история, – сказал я.

– Как тебя зовут? – спросила Арианна, обращаясь к Джо.

Тот ответил, но она не поняла.

– Джованни, – перевел я.

– Привет, Джованни, – сказала она.

– А тебя как зовут? – спросил Джо.

– Арианна.

– Очень приятно, я – Джакомо, – пошутил он, со смехом пожимая ей руку, и через секунду, заметив спрыгнувшего с дерева кота, уже бежал за ним.

Мы с Арианной присели на скамейку поговорить. Нам было что рассказать друг другу.

Начали, конечно, с Джо. Долго говорили о том, почему я за все три года учебы не смог ей признаться. Потом у меня закончились слова, и мы перешли к Милану – насколько он отличается от Кастельфранко – и к ее новой школе, новым одноклассникам. Между нами струился поток искрящихся конфетти, какой я часто видел в глазах родителей. Потом Джованни захотел с нами поиграть, и мы гонялись в салочки до умопомрачения, пока Арианна и я совсем не выдохлись. Вернее, если уж честно, я сдался первым, а Джо, который сразу заинтересовался чем-то в противоположном конце лужайки, взял Арианну за руку и потянул за собой. И когда я увидел, как они идут вместе, держась за руки, это зрелище поставило на моей перманентной внутренней борьбе жирный крест. Борьба проходила без сценических эффектов: никаких вам фингалов, угнанных машин, самодельных бомб, ножей, вооруженных ограблений, ничего такого; арена действий ограничивалась моим сердцем. Тринадцатью сантиметрами пространства. Удары кулаками получала лишь моя внутренняя дверь, поскольку я чувствовал себя дерьмовым братом. А бомбы взрывались лишь у меня в животе, когда я слышал, как злоупотребляют словом «даун», и бездействовал. И вот, глядя на них тогда, девятнадцатого февраля, я понял, что все кончено. Так или иначе, но я справился.

И все-таки я позвонил маме и попросил ее прийти и забрать Джованни, чтобы я мог еще побыть вдвоем с Арианной и проводить закатывающееся за аттракционы солнце.

Мы сидели там, пока совсем не стемнело.

Из всех разговоров хорошо помню фразу: «Не важно, что было в прошлом; важно, что ты сделаешь в будущем, что делаешь сейчас». Может, она и банальна, однако к тому моменту подошла великолепно. Нельзя было выразиться лучше.

Я глядел, как двигаются ее губы, и гадал, сколько теперь придется ждать, прежде чем я увижу их снова. Мне захотелось стиснуть ее в объятьях и целовать, чтобы ее губы навсегда отпечатались на моих.

Но я этого не сделал. И в тот день мы просто попрощались под сенью сосны; просто обнялись, даже несколько суховато. Я – в своих обтягивающих розовых штанах и с париком в руках, Арианна – со своим новым пирсингом. И у обоих впереди была вся жизнь. Я и сейчас ощущаю тепло этого объятия, если вспоминаю его с закрытыми глазами.

* * *

И вот я, заново открывая брата, продвигался к окончанию первого учебного года в лицее. Вообще было много нового; каждое утро я вскакивал с кровати в легкой эйфории, потому что жизнь снова стала, как бы это сказать… чем-то вроде нашего безумного сундука.

Витто записался в классический лицей, я – в естественно-научный, но, поскольку оба лицея находились в одном здании, занимались мы рядом. Мы продолжали общаться, и еще у меня появились новые друзья-одноклассники, Пиппо и Поджи, с которыми мы сошлись во взглядах на жизнь. Если коротко, то вот:

а) всегда ходить на занятия в трениках;

б) не пользоваться деньгами и жить натуральным обменом;

в) пахнуть естественно;

г) день прожит зря, если ты не рисковал нарваться на замечание;

д) никогда не делать сегодня то, что можно сделать завтра;

е) после школы расслабляться с сигареткой;

ж) любимая фраза: «Одолжишь ручку?»

Время, остававшееся после зависания с Пиппо и Поджи, баскетбола, общения с Витто, музицирования с Бруном и Скаром, долгих раздумий, что бы еще поизучать, и сна, я тратил так, что хуже не придумаешь: посещал все организуемые в школе курсы. Почему – не знаю. Ни один из них мне не нравился, и тем не менее это превратилось в какую-то манию: как только начинались новые курсы, я на них записывался. Современный танец. Excel. Немецкий язык. Английский язык. Аутотренинг. Ораторское искусство. Оказание первой помощи. Безопасность дорожного движения. Охрана окружающей среды. Чаще всего от меня можно было услышать фразу: «Извини, мне на курсы пора». К счастью, психоз продлился недолго, до конца первого года, после чего я старался проводить в лицее минимум времени.

Во время учебы я сделал множество потрясающих открытий. Например, если весь вечер накануне контрольной заниматься музыкой, получишь «неуд». Если скопировать перевод с латыни из интернета и не проверить: вдруг учительница нарочно вычеркнула из текста некоторые предложения, тебя разоблачат. Если не подготовиться по теории эволюции и отказаться отвечать под предлогом того, что ты креационист, получишь «неуд», хоть всю концепцию креационизма в деталях распиши. Благодаря Пиппо и Поджи я узнал, что можно сходить на вечеринку и не выложить ни одной фотографии на Фейсбуке, и от этого ничего не изменится. Я открыл для себя кофе. Открыл – подсмотрев на обложках дневников и папок своих товарищей – изречения, перевернувшие что-то внутри меня. Например: «Главное – быть на высоте, а не высоко» или «Даже сломанные часы дважды в день показывают правильное время». Съездил в Милан на концерт Red Hot Chili Peppers.

Я почерпнул целую жизненную философию из интервью Тома Уэйтса, где он говорит: «I’d rather have a bottle in front of me than a frontal lobotomy» (то есть буквально: лучше бутылка перед глазами, чем фронтальная лоботомия). Мы с Витто, Хакером и Умником (наши друзья) несколько месяцев восторгались приемом, который окрестили экстремальным оптимизмом и благодаря которому невозможно не улыбнуться хоть раз в день. Допустим, я делаю бросок в прыжке и не попадаю в корзину – и радуюсь, что не упал, не подвернул ногу и не сломал лодыжку. Получаю четверку по математике – и радуюсь, что не схватил тройку. В таком духе, в общем.

* * *

Все вокруг говорило только обо мне. И со мной.

Наверно, в четырнадцать-шестнадцать лет это вполне естественно.

Взять, к примеру, книги и кино. Они помогали мне взглянуть под другим углом на себя, на Джо и на жизнь в целом.

И случалось это без всякой логики, когда я меньше всего ждал чего-то подобного. Например, во время третьего сезона Breaking Bad я благодаря Джесси Пинкману и Джейн осознал, что некоторые бзики Джо – когда он, скажем, одержимо повторяет одни и те же действия (ну там, швыряет игрушки или неделями читает по кругу одну и ту же книгу), что расценивается как отклонение, нарушение, – на самом деле несут в себе мудрость. В той серии Джесси и Джейн говорят о художнице Джорджии О’Кифф, которая бессчетное число раз рисовала одну и ту же дверь. Джесси удивляется, какой в этом смысл, а Джейн – его девушка – отвечает: «Так что же, нам теперь все делать только один раз? Один раз покурить? Один раз заняться сексом? Так по твоей теории получается? Увидеть один закат? Может, еще и прожить один день? А ведь дни все разные, каждый день – это новый опыт». – «Но дверь-то тут при чем? – спрашивает Джесси. – Она просто на ней помешалась и рисовала двадцать раз, чтобы добиться совершенства». – «Нет, не в том дело. Совершенства не существует, – отвечает Джейн. – Это была дверь ее дома, и она ее любила. Потому и рисовала. Я так думаю».

В таком духе.

Джорджия О’Кифф любила свою дверь, а Джо любил кидать игрушки и разглядывать одни и те же книжки с одними и теми же динозаврами. И делал это снова и снова, чтобы продлить прекрасные ощущения. Вот так же и моя мама все пересматривает видео, где я учусь кататься на велосипеде. Да, точно.

* * *

Жить с Джо означало непрерывно дрейфовать от одной крайности к другой. Веселье – упадок, действие – размышление, неожиданность – предсказуемость, наивность – гениальность, порядок – хаос. Джо – тот, кто может броситься на землю, изобразив случайное падение. Кто сначала пишет, что нужно сделать, а потом делает. Кто спасает от бабушки улиток, которых она собирается готовить. Кто на вопрос: «У тебя в руке игрушка или настоящий волк?» – отвечает: «Настоящая игрушка». Кто ставит подножки девочкам, чтобы помочь им подняться и отряхнуться и потом спросить, как дела. Кто говорит: «В Африке – зебры, в Америке – буйволы, в Индии – слоны, в Европе – волки, в Азии – панды, в Китае – китайцы», а когда видит китайцев, то смеется и щурит глаза, хотя они у него и так китайские. Кто до хрипоты спорит, травоядный у него тираннозавр или плотоядный. Кто называет старушек дряблыми и так прямо им и говорит при встрече. Кто при виде таблички «По газону не ходить!» отворачивает ее и ходит по газону. Кто, получив поручение принести тебе сверху телефон и спросить у папы, будет ли он суп, идет к папе и спрашивает, хочет ли он телефон. Кто прогоняет тебя, заявляя, что справится сам, но по легкой неуверенности в голосе ясно, что говорится это скорее в попытке подбодрить себя самого. Кто не может понять, почему тень следует за ним по пятам, и то и дело оборачивается проверить, на месте ли она.

* * *

Джо был олицетворением многих вещей, но прежде всего – свободы. Свободы во всех ее аспектах, чего так не хватало мне.

Он снова стал моим супергероем. И продолжал постоянно меня удивлять.

* * *

Года через два, как-то после обеда, Джо пришел на кухню и вручил мне рисунок, нарисованный в школе на уроке. Изображения я сначала не увидел – он перевернул его обратной стороной, чтобы продемонстрировать тему и полученный балл: «Тема: ”Война”. Оценка: десять». Мы тут же отпраздновали событие своим «хлоп-шур-щелком». Потом я перевернул лист и прочитал: «Джованни Маццариол. Девушка на скамейке в одиночестве ест мороженое. 210×297 мм. Пастель, картон (очевидно, сворованный у товарища). Собственность средней школы им. Джорджоне. Временно передана в дом семьи Маццариол».

Я глядел на рисунок, не понимая. Его просили войну изобразить, а он накорябал девчонку с мороженым? Я воздержался от комментариев, но, когда Джо вышел, высказал маме свое недовольство:

– Я смотрю, он оценки даром получает.

– Не говори, – поддакнула Аличе; кажется, она была полностью согласна.

– Почему? – спросила мама.

– Как почему? Потому что тут смысла никакого нет. Войной и не пахнет, а ему десятку поставили.

На этом разговор заглох.

Вечером меня вдруг ни с того ни с сего потянуло размышлять и писать. Я взял дневник. Обложку украшало мое собственное высказывание: «Самое страшное на свете – пустая страница. Самое приятное на свете – пустая страница». В дневнике в той или иной степени отражалась вся моя жизнь. Это был мой карманный Витто. Собираясь приступить к делу, я заметил на тумбочке у кровати рисунок Джо, который он показывал мне на кухне. Снова всплыл вопрос: как можно было поставить десятку за эту мазню не по теме? Я еще раз изучил его. Может, тут цвета и формы какие-то особенные? Нет, ничего подобного. Должно быть что-то еще. Что-то, чего я не в состоянии понять. Почему девчонка? Почему с мороженым? Почему одна, в печали, на краешке скамейки? Что он хотел этим сказать?

Проще всего было отнести это к разряду его обычных странностей.

Проще всего было решить, что он не понял тему.

Да, проще всего, конечно, так. Тут я вспомнил, что у него была та же учительница, что и у меня. А она всегда писала в тетрадях учеников подробнейшие рецензии на каждый рисунок. Я сходил за портфелем Джо и нашел тетрадь по рисованию. Так, последняя страница. Ага, вот оно. И я прочитал:

«Получив задание изобразить войну, все ученики в классе нарисовали винтовки, пушки, бомбы, трупы. Все, кроме одного. Маццариол решил показать войну с другой стороны. Девушка – невеста солдата. Он воюет, и поэтому ей приходится есть мороженое (которое Маццариол любит больше всего на свете) в одиночестве.

Да, война означает и это тоже: есть мороженое в одиночестве.

Объяснение получено от автора, отредактировано совместными усилиями.

Браво, Маццариол!»

Мой папа – администратор

И все-таки карма существует. Я убедился в этом однажды летом на парковке кинотеатра. Да уж, на парковках вечно случается что-нибудь интересное!

Когда ты учишься, лето начинается не первого июня, а в следующую секунду после последнего звонка в последний учебный день. И вот вечером такого дня, в первый по-настоящему летний вечер, мы решили всей семьей отправиться в кино и отпраздновать это наше персональное начало лета. Не помню, что за фильм шел; впрочем, нам было все равно – главное, что мы вместе, смеемся и пожираем попкорн.

Мы припарковались на одном из VIP-мест, как мы их называем, то есть в желтом прямоугольнике для людей с ограниченными возможностями. Я обожаю VIP-места. Это знак уважения общества к таким, как Джо. Золотая рамочка, обрамляющая их передвижения, или, вернее, остановки. Для пользования VIP-местом нужно иметь с собой настоящее VIP-удостоверение. Да, многие жаждут обладать им; многие мечтают положить под стекло карточку, превращающую их машину в VIP-автомобиль, чтобы не сходить с ума в поисках свободного места на парковке. Но увы. VIP – это не для всех.

Возвращаясь к разговору.

Мы приехали, припарковались и пошли в кино. Надо вам сказать, что мы – зрители нетипичные; наша семья – чемпион по асинхронному смеху. Если мы смотрим комедию (а так обычно и бывает, потому что только насчет комедий нам не приходится спорить), то никогда не смеемся одновременно и с одинаковой интенсивностью. Папа смеется над всем; мама, как правило, над семейными несуразицами; Кьяра – только над тонкими остротами; Аличе… над разным, не всегда понятно, над чем именно, – может, над девчонкой в наряде цвета фуксии, похожей на ее знакомую идиотку; я – над бессмыслицей, Джо… ну, тут никогда наперед не скажешь, что его рассмешит. В любом случае хохочет он в три раза громче, чем мы все, вместе взятые.

Прибавьте к этому то, что мы забываем выключить как минимум один телефон, перемалываем попкорн не хуже зернового комбайна, открываем растрясшиеся банки с газировкой, роняем сумки, выпускаем газы, щиплемся и вскрикиваем, хлопаем в ладоши, – и вы поймете, почему, когда папа приходит в кассу местного кинотеатра и просит шесть билетов, кассирша, зная, чем это грозит, всякий раз пытается убедить его выбрать нам какое-нибудь другое занятие: «А вы знаете, какая хорошая сегодня ярмарка?», или: «Ой, а на главной площади устроили такие интересные игры!», или: «А сейчас как раз в школе Джорджоне футбол идет!», или: «Тут рядом новое кафе-мороженое открылось, не хотите сходить?»

Так вот, значит, в первый летний день (по школьному календарю – напоминаю) мы приехали в кино, а что там шло – я, как уже говорил, не помню. Не помню даже, если честно, что мы творили в зале под покровом темноты (хотя уверен на сто процентов: устроили обычный бардак), поскольку все ячейки моей памяти, отведенные под тот вечер, забиты случившимся после сеанса.

Воспоминания начинаются с того момента, когда мы вышли из кинотеатра и, плавясь от влажной июньской жары, направились к машине и спасительному кондиционеру. Издалека было видно, что двое полицейских оживленно спорят с кем-то, кто стоял рядом с нами, на другом VIP-месте.

– Небось припарковался без разрешения, – пробурчала мама.

– Ага, – поддакнул папа.

– Некоторые думают, что правила – это для других, – высказалась Кьяра.

– Некоторые просто завидуют, – поправил я и, кажется, хотел еще что-то прибавить, но тут из той машины вылез парень – видимо, сын мужчины и женщины, беседовавших с полицией, – и у меня заклинило челюсть, словно в ней суставы разъехались. Ноги ослабели, и я остановился. Не может быть! Я всмотрелся получше: парень моего возраста, вязаная жилетка в ромбик, жуткий шейный платочек и сероватые хлопковые брюки. Как будто простоял там лет тридцать или телепортировался из прошлого. Но самое главное – это был он: тот, кого я так давно не видел и кто прочно ассоциировался у меня в голове (и некоторых других частях тела) с самым сложным периодом моей жизни.

Носатый.

– Ты чего? – спросила мама, обернувшись и увидев, что я врос в землю. – Пойдем, нас бабушка с дедушкой на ужин ждут.

Мы вереницей прошествовали мимо семьи Нос, всем своим видом выражая благородное негодование. Папа-Нос и мама-Нос, увлеченные разговором с полицией, на нас и не посмотрели; Пьерлуиджи чуть скосил глаза, и этого хватило, чтобы мы оказались в фокусе: он меня увидел и узнал. Замерев, он оглядел маму, папу, Аличе, Кьяру и, в завершение, Джо. Потом снова перевел взгляд на меня. И на его лице застыло выражение, о котором я мечтал с того далекого дня, с того случая в школьном дворе. Наша безмятежность сокрушительной волной ударялась в его очки, его нос и его убежденность в том, что он все знает (тогда как на самом деле не знал ничего).

На несколько секунд наши взгляды сцепились, и за это время я успел подумать: «А ведь я тебя не ненавижу. И не хочу тебе зла. Наверно, мы просто встретились не в то время и не в том месте, оба во власти своих собственных страхов». Я залез в машину, опустил стекло с той стороны, где стояла машина-Нос, взял наше разрешение и отточенным движением, словно ниндзя, втихаря перекинул его к ним через открытую – к счастью – дверцу.

Полицейские ничего не заметили, мама-Нос и папа-Нос тоже. А вот сам Нос – да. И после секундного замешательства нырнул в салон.

– Папа, я нашел! Вот оно! – крикнул он.

Папа-Нос не растерялся и рискнул подыграть:

– Слава богу!

– И кто у вас с ограниченными возможностями? – с подозрением поинтересовался полицейский.

Папа-Нос залепетал что-то невразумительное.

Полицейский собрался было проверить, действительно ли разрешение принадлежит семье Антонини, как вдруг захрипела бортовая рация и металлический голос сообщил, что нужно срочно ехать в какое-то место и что-то там сделать. Не теряя ни секунды, полицейские прыгнули в машину и, бросив напоследок: «В следующий раз держите его на виду», рванули с места. Носатый подождал, пока они отъедут, и протянул мне разрешение. Его родители уже скрылись в недрах своей «БМВ».

– Спасибо, Джакомо.

– Не меня нужно благодарить. Оно ведь не мое. Скажи спасибо ему, – и я указал на нашу VIP-персону.

– Спасибо… – Носатый протянул Джованни руку.

Тот сначала приблизил к ней лицо, точно понюхать хотел, а потом пожал. И оба улыбнулись.

* * *

Тем же летом в Кастельфранко приехал с концертом Морено – рэпер, от которого Джо был без ума. Мы решили идти вместе: он, я и лягушка Лягушка. Джо заставил меня явиться за шесть часов до начала, чтобы успеть занять место в первом ряду. На центральной площади не было ни души. Только сцена и амбалы-охранники. Делать было нечего, и Джо стал с ними играть: у одного, потянув за проводочек, выдергивал из уха наушник, у другого развязывал шнурки, перед третьим изображал радио, чтобы отвлечь, и так далее.

В конце концов я взял его за плечи и, опустившись на корточки, потребовал объяснений.

– Джо, что ты делаешь?

– Хочу внутрь.

– За кулисы?

– Да. Увидеть Морено.

– Зачем ты пристаешь к охранникам?

– Потому что хочу внутрь.

– Это, значит, такой план? Чтобы тебя повязали охранники, и ты попал за кулисы?

– Ну да. – Он дернул плечом; эта мысль явно казалась ему гениальной.

– Думаешь, если продолжать действовать им на нервы, они радостно отведут тебя к Морено? Ни фига подобного, Джо. Найди другой способ.

Джо был потрясен, осознав, что требуется новый план.

– Не сработало… – протянул он и изобразил работу мысли, сжав подбородок и бормоча что-то себе под нос. – Идея! – Он прижал палец к виску (признак того, что идея не обычная, а гениальная).

Джо подбежал к ограждению, пригнулся и вжался в землю. Ну просто секретный агент. Прямо перед ним стояли два амбала, но с его позиции можно было увидеть только их ботинки. Очевидно, он решил, что раз ботинки не шевелятся, то, значит, охрана спит или без сознания, и по команде (которую он сам себе дал), прижав к груди лягушку Лягушку, перекатился под ограждением на ту сторону. Совершив оборот, он приземлился на ботинки охранника, который добродушно подхватил его и с улыбкой вручил мне.

– Ну, как успехи? – спросил я, опустив его на землю. – Сработало?

– Почти. Я почти пробрался. Мне нужна помощь. Джек, помоги.

Чем я мог ему помочь? Подкупить охрану? Денег не хватит. Джо тем временем вытащил из кармана свою любимую карточку и, приложив палец к виску, предложил попробовать ее. Я возразил, что это не похоже на религиозный символ и вряд ли вызовет душевный отклик. Джо не понял: это же его самая любимая карточка! Тираннозавр, который светится в темноте! Он целый год ее искал! И у него сделалось такое несчастное и одновременно умильное лицо, что я, в свою очередь прижав палец к виску, воскликнул:

– О, как же мы сразу не догадались!

Я спросил охранника, нельзя ли мне поговорить с их начальством. Он спросил, в чем дело и не нужна ли нам помощь; я ответил, что все в порядке, но у меня крайне личный вопрос, который мне необходимо обсудить с самым-самым главным. Тот нехотя согласился позвонить. И через несколько минут появился уже поистине устрашающий здоровяк, рок-н-нордическая версия Бада Спенсера, который самым любезным тоном поинтересовался, чем он может мне помочь. Я ответил, что помощь нужна не мне, а вот этому парнишке, и, подняв Джо на руки, продемонстрировал его. Джо сделал свое печально-умильное лицо, да так мастерски, что растопил бы даже сердце Снежной королевы.

– Дело в том, – продолжал я, – что он очень, очень хочет поздороваться с Морено. Это его самый любимый певец, его отрада и утешение. У него ужасно трудная жизнь, понимаете, и в особо мрачные моменты голос Морено – это бальзам для его израненной души… – Я физически ощутил, как подскакивает сахар в крови. – Лично поздороваться с Морено – это для нас… то есть, конечно, для него… недостижимое счастье!

Бад Спенсер уже чуть не плакал.

Двери за кулисы распахнулись перед нами, точно мы скомандовали: «Алохомора!»

Через пять минут мы были в гримерной Морено, и он вел себя очень мило. Дал Джо автограф, тот ему – тоже (полагая, что это должно быть взаимно). Потом мы сделали несколько снимков – выручила девушка-помощница, которая подбежала и протянула нам свой мобильник, когда Морено предложил сфотографироваться, а я ответил, что в моем древнем телефоне нет камеры.

– Как же не сделать фотку на память? – озабоченно произнесла она. – Это же как будто никакой встречи и не было!

– Серьезно? – изумился я.

Она уверенно кивнула:

– Серьезно.

По настоянию Джо мы продемонстрировали Морено наш «хлоп-шур-щелк», и тот был явно потрясен. Смеясь, он сказал, что в первый раз видит такое заковыристое приветствие. Я согласился.

Мы провели потрясающий вечер.

Во время концерта меня захлестнула буря эмоций. Да-да, меня. Словно к нам приехали Rage Against the Machine. Джо был в таком экстазе, что его воодушевление распространилось по всей площади. Трудно было не заразиться. Я посадил его на плечи, сзади раздались возмущенные голоса, что ничего не видно, но мы не обращали на них внимания. Потом Джо кинул на сцену лягушку Лягушку. Морено узнал ее, поднял и во всеуслышание поблагодарил Джо, после чего, высмотрев его в толпе, показал на него публике. Толпа разразилась восторженными воплями.

Мне казалось, будто я пришел на концерт с лучшим другом. И этим лучшим другом был Джованни – мой младший брат с лишней хромосомой.

* * *

Как-то вечером, вскоре после концерта, я валялся на кровати и развлекался чтением разных дебильных инструкций, которые мне прислал Поджи. Ну, типа: как зажечь зажигалку, как почесать нос, как нарядить собаку крокодилом. Меня посетила идея самому написать что-нибудь в таком духе. Как покрасить белый лист в белый цвет. Как играть в бадминтон в одиночку. Как разобрать кубик Рубика. Взгляд упал на рисунок Джо – тот самый, про войну, где девушка в одиночестве ест мороженое. Он висел на стене, и я каждый вечер, перед тем как закрыть глаза, смотрел на него.

Что делать, когда обижают даунов.

Вот какая инструкция могла бы принести настоящую пользу.

Взбив как следует подушку, я растянулся на кровати, подложил руки под голову и уставился в потолок, на Зака де ла Рочу. А как я действовал до сих пор? Ну что ж, мою реакцию можно разделить на три категории.

Первая – вежливая. Типа: «Кхе-кхе, прошу прощения, вы сейчас употребили слово “даун” не совсем… как бы это выразиться… корректно. Больше так не делайте, ладно? Спасибо. Всего хорошего».

Вторая – с оттенком раздражения. «Кхе-кхе, вы тут сейчас употребили слово “даун”… м-м-м… совершенно от балды. Не знаете значения – не пользуйтесь словом. Договорились?»

Третья – агрессивная. «А ну повтори, что ты сказал, придурок! В рожу захотел?» Расширенная версия – в духе Супер Сайяна: угрожающие взгляды, рывки, толчки и тому подобное.

Именно так я и реагировал на протяжении многих лет, полагая, что лучшая защита – это нападение. Я всегда спускал на обидчиков собак. Но какой смысл? Что это дало? Ведь, оскорбляя других, не научишь их уважению. Не заронишь зерна перемен в их душу, разум, поведение. Во мне перемены произошли благодаря неизменной привязанности Джо, его безмятежности, его изумительным глазам.

Да, быть доброжелательным и удивлять. Вот где ключ. А «придурок» и «захотел в рожу» доброжелательностью и не пахнут. И ничего удивительного тут тоже нет.

Я должен был найти другой способ. Решение подсказал мне мой папа.

Однажды я стал свидетелем интересного разговора. Мы с папой были в магазине, и вдруг перед нами нарисовался одетый с иголочки тип – рубашка, галстук, ремень в цвет ботинок, все как положено – и засыпал папу радостными восклицаниями. Это оказался его однокурсник из высшей школы, с которым они не виделись двадцать лет.

– Ну как ты, Давиде?

– Я хорошо, а ты?

– Я тоже. Кем работаешь?

Потрясающе. Не видел человека двадцать лет и первым делом спрашивает, кем он работает. Меня, кстати, тоже периодически об этом спрашивают. В смысле, не кем работаю я, а кем работает мой папа. Сам я никогда таких вопросов не задаю – мол, кем работает твой папа? Скорей уж спрошу, за кого он голосовал на последних выборах. Это многое может прояснить.

Ну а мой папа работал администратором. В детском саду.

До того дня, до той встречи в магазине, я всегда отвечал: «Ведет бухгалтерию в одной фирме», и у собеседника сразу становились такие глаза, словно он хотел сказать: «Вау!» – хотя что именно «вау», оставалось непонятным. Но если я сдуру, машинально, отвечал, что он администратор, то меня ободряюще похлопывали по плечу, как бы говоря: «Хреново, брат! Но ты держись там! Если что – обращайся, я всегда помогу!» – и разговаривали тем же снисходительным тоном, как если бы я сказал, что у меня брат с синдромом Дауна. В последнем случае меня иногда бросались обнимать, а еще иногда продавщицы в магазине делали скидку, с улыбкой говоря: «Вот, больше, к сожалению, не могу».

Один раз мне даже принесли соболезнования.

Ну а в то утро, в магазине, папа так ответил типу в галстуке:

– Моя работа – быть отцом. А в свободное время я заведующий печатями, исследователь смет на предмет расхождений, жилетка для воспитательниц и профессиональный футболист на переменах. И жанровый писатель…

– В каком жанре?

– Производственная драма.

– Да что ты такое говоришь, я не пойму? Намекаешь, что ты безработный?

– Нет, – улыбнулся папа. – Намекаю, что я администратор в детском саду.

– Да ну тебя! – со смешком отозвался тип.

– Честное слово.

– И как же ты до этого дошел? – спросил тот с каким-то чудным выражением лица, словно не знал, верить или нет.

– Ну, мне это, конечно, нелегко далось. Скажу тебе откровенно – чем я только не занимался, пока не получил это место! Работал в крупных фирмах, пользовался всевозможными привилегиями… но в конце концов добился своего.

Недоумение на лице типа все росло.

– Я мечтал об этом долгие, долгие годы, – продолжал папа. – Администратор… – Он очертил руками в воздухе прямоугольник, вроде рисуя табличку на двери кабинета, и принялся загибать пальцы, перечисляя преимущества: – Работа на постоянной основе. Бесплатная кормежка. Дети рассказывают тебе анекдоты. Молодые мамочки, – тут он заговорщицки подмигнул, – каждый день с тобой общаются, приходят записывать своих отпрысков… А ксерокопии! – воскликнул он после паузы, словно только что это вспомнил. – Всего два цента штука. Бесплатные звонки. В футболе на переменах ты всегда побеждаешь. Всегда. Компьютер такой медленный, что можно переделать кучу дел, пока он думает. Личное парковочное место. Списанные игрушки можно отнести домой и всех порадовать. Бесхозный велосипед, забытый кем-то сто лет назад, становится твоим служебным. В общем, миллион всяких вещей, о которых другие не могут и мечтать. И даже не догадываются.

– Э-э-э…

– А ты, Томмазо, кем работаешь?

– Я вообще-то Лука.

– Ой, прости, Лука! Да, так кем ты работаешь?

– Я адвокат.

– Ох! – Папа сморщился, точно ему медведь ногу отдавил. – Сочувствую. И долго тебе еще осталось?

Ну и дальше все примерно в том же духе. Хотя, понятно, в профессии адвоката ничего плохого нет.

В общем, что мне больше всего запомнилось из той встречи, так это мощная спасительная сила иронии. Я решил, что нужно взять это на заметку, если соберусь-таки писать инструкцию. Иронизировать. Доброжелательно. Обезвредить оскорбление, давая собеседнику понять, что быть другим – нормально и что у каждого из нас есть какой-нибудь синдром (как говорил мой приятель Давиде, спец по оладьям). Я задумался о создании видео, которое показало бы, какой сложной, удивительной и потрясающей личностью является мой брат.

Еще я понял, что нужно учиться говорить о брате так же легко и небрежно, как я говорю о других. То есть если он сотворил какую-нибудь очередную дичь, то можно, к примеру, сказать: «Ой, а мне брат такую заподлянку устроил, скотина!» Это не табу.

Сложность состояла в том, что если Витто это только веселило, то остальных, как правило, шокировало. Ну как ты можешь? Что ты себе позволяешь? Обзывать скотиной несчастного братика-инвалида?!

Да-да, брат утопил мой мобильник в бассейне. Вот скотина. Брат спер у меня деньги из кошелька. Вот скотина. Брат сказал своей подружке, что я играю в баскетбол как лох. Вот скотина. Да, мой брат может быть и скотиной, и заразой, и падлой, и всем этим вместе. Ты злишься на тех, кого любишь, потому что ты их любишь. И когда я научился называть брата скотиной, то почувствовал себя по-настоящему свободным.

* * *

Однажды вечером, перед ужином, мы с мамой, папой, Аличе и Кьярой были на кухне, а Джо играл в гостиной.

Я смотрел на них, и мне казалось, будто я вернулся на десять лет назад – в тот день, когда нашел синюю книгу со словом «даун» на обложке. Папа грыз миндаль, как и в тот раз. Мама резала овощи – правда, не перец, а кабачки. Аличе уткнулась в телефон. Кьяра держала чашку. Была зима, конец февраля. С улицы в комнату проникал слабый свет фонарей, вызывавший желание зажечь камин, нажарить каштанов и завернуться в одеяло.

– Я сегодня наблюдала замечательную сцену, – вдруг сказала мама.

Папа поднял голову от миндаля с таким выражением, будто он и не подозревал, что в комнате есть кто-то еще. Аличе не отреагировала. Кьяра выгнула шею, прислушиваясь.

– Какую?

– Я видела Джо…

– Ты его каждый день видишь.

– Да нет! Перед школой. Я смотрела, как он здоровается с одноклассниками. Вы обращали внимание, что он здоровается со всеми, от самых хулиганов до самых ботаников? И что для каждого у него особое приветствие?

– По-моему, с хулиганами он здоровается гораздо сердечнее, чем с ботаниками, – сказал я.

– И что меня поразило, – продолжала мама, не обратив на мои слова внимания, – так это то, что ему все улыбаются.

– Ну понятно. Он же у нас шутник.

– Как в тот раз, когда мы с тетей Федерикой ходили в дом престарелых, – вспомнила Аличе. – Он увидел всех этих унылых стариков, надел на голову мусорную корзину и стал бегать по комнате.

– В любом случае, как бы он там ни приветствовал этих хулиганов, его постоянная пассия – Джулия, – отозвалась Кьяра. – Он говорил, что хочет на ней жениться.

Аличе подняла голову и выпрямилась:

– Очень тяжко ему будет, когда он узнает, что не может жениться.

– Почему это? – спросил папа, не переставая таскать из пиалы миндаль.

– Как почему?

– А что значит для него свадьба? Подумайте сами. Нарядная одежда, праздник. Ну, хорошо, мы нарядимся, устроим праздник.

– А если он захочет детей? Подарим ему куклу?

– Ну, тут уж мы скажем, что у него не может быть детей. И аналогию приведем: вот Джакомо знает, что ему не стать профессиональным баскетболистом, хоть он и хочет этого больше всего на свете.

– Да ему и работу найти проблематично будет, – вставил я.

– Может, я его к себе в аптеку возьму, – сказала Кьяра.

– Я думаю, что прежде всего нужно разобраться в наших ожиданиях, – сказала мама. – Взглянуть на его жизнь свежим взглядом. Все дело в том, как смотреть.

– Да уж.

– Точно.

– Йес.

– Хрум, – кивнул папа, пережевывая миндаль.

Как смотреть, значит… Я поднялся и пошел подглядывать за Джо в гостиную.

Джо играл со своими динозаврами. Я замер на пороге, скрытый полумраком. Я никогда вот так не стоял и специально не наблюдал, как он это делает. Джо брал динозавра из кучи слева от себя, оглядывал ему ноги, потом заставлял пробежаться, развернуться, подпрыгнуть, после чего бросал его в угол, пополняя образовавшееся там кладбище доисторических животных. Потом брал следующего и так далее. Джо знал о них все – названия, реальные размеры, ареал обитания. Настоящий динозавровый царь. Почему они так ему нравятся? Я закрыл глаза и попытался увидеть то, что видел он. И у меня почти сразу что-то получилось. Мезозой. Вон там, у телевизора, большое озеро. В книжных полках – деревья. На полу вместо ковра – прерия. На подоконнике диплодок пожирает мамины цветы. Над головой летает птеродактиль. За диваном спрятался стегозавр. И Джованни всем своим существом погрузился в это волшебство. А в мезозое, оказывается, прикольно! Не знаю, сколько я так простоял: времени там не существовало. Могло пройти двадцать минут, а могло и три дня, с тем же успехом. Да, двенадцать лет потребовалось, чтобы я смог увидеть мир глазами брата. И, честное слово, этот мир очень даже хорош.

* * *

На следующий день я пошел на кладбище (настоящее, а не динозавровое). Направо, налево, направо. Двенадцатый ряд, седьмое место. Альфредо Колелла, мой дедушка. Мне было грустно, что он не видел, как растет Джованни, как он становится частью нашей жизни и меняет нас. Поэтому я периодически писал ему письма, излагая последние события, и клал их под камень. Часто я говорил в них такие вещи, какие больше никому сказать не осмелился бы. И мысли у меня рождались исключительно четкие, ясные – только с ним такое бывало.

«Привет, дедушка. Как поживаешь? Ты пропускаешь самое интересное. Видел бы ты, каким стал наш Джованни! Он – само движение, сгусток энергии, концентрация жизни. Но знаешь что? Иногда у меня возникают мысли о его смерти. Ведь супергерои тоже умирают, правда? Там, у тебя, есть супергерои? Сейчас он еще маленький, ему всего одиннадцать. И слово “смерть” пока кажется совершенно неуместным. Соединить в одном предложении смерть и Джо – это все равно что положить в лазанью варенье. Знаешь, дедушка (а может, ты в курсе?), а ведь Джо умрет раньше меня. Ну, не на сто процентов, конечно, но скорее всего. Да, скорее всего, я увижу его гроб. Так же, как видел твой.

Скажи, а ты боялся смерти? Нет, я не имею в виду твоей; я знаю – когда дело касалось тебя, ты не боялся ничего. Ты мне сам так однажды сказал, я хорошо помню. Сказал: “Я ничего не боюсь”. Но боялся ли ты смерти других людей? Может, бабушки Бруны? Боялся остаться один?

Да, однажды Джо не станет. И когда это случится, дедушка, я все равно буду счастлив. В каждой слезинке будет воспоминание. А каждое воспоминание обернется улыбкой. А как же иначе? Ведь с Джо невозможно оставаться серьезным! Если я и расплачусь, дедушка, то лишь для того, чтобы не слишком сильно смеяться. Джо не может исчезнуть, просто не может. Это неопровержимый факт. С ним ничего не поделаешь. Ведь Джо – везде. В воде, в воздухе, в земле, в пламени. Он среди нас. И внутри нас.

Он во всем и во всех вызывает необратимые изменения.

Когда он уйдет, я буду жалеть лишь об одном: что не всем посчастливилось узнать его. Я стану искать на нашей аллее его тень, как это делал он. И вслед за ним обведу заголовки на всех его книгах ручкой без стержня. И так же, как он, буду обнимать всех подряд, без разбора. Я устрою танцы с его динозаврами. И там, в мезозое, в компании диплодока и тираннозавра, он будет меня ждать. Всегда.

Мой младший брат. Который играет в салки с динозаврами.

Твой Джек».

Шесть равно шести

Ну а пока впереди была еще вся жизнь. У меня, у Джованни и у нас с ним вместе. Да, прежде всего – вместе. Я наслаждался нашими выходами «в свет»: это было словно носить с собой в кармане маленькое солнышко. Я больше не боялся мнения других и учился не судить слишком скоро.

Постепенно я начал срывать с картин таблички и разглядывать лишь холст. Оказалось, что не все девчонки, слушающие Рианну, вегетарианки. И что они могут быть приятными или неприятными – ровно в той же степени, что и остальные.

В какой-то момент Джо стал прямо-таки фанатеть оттого, что его снимают на видео. Каждый день он спрашивал, буду ли я его сегодня интервьюировать. Не знаю, с чего вдруг эта страсть; может, так он чувствовал себя более значимым, а может, ему просто нравилось, и все тут. Как бы то ни было, интервью раз от разу делались все фантастичнее: выяснялось, например, что он угонял машины у политиков, шпионил на английскую королеву и уже десять лет ел только одно блюдо – сэндвич с макаронами. Да, для него это было настоящее развлечение. Он катался по полу от смеха, и поскольку смеется он заразительней всех в мире, то я в итоге тоже хохотал до колик. И чем дольше мы смеялись, тем меньше оставалось памяти в айпаде. В результате однажды мы собрались снимать очередное видео – волосы напомажены, любимая красная футболка надета, энная байка о себе уже бьет копытом, – и тут нас как обухом по голове ударило: памяти в айпаде больше нет.

– Надо удалить какую-нибудь, – сказал я.

– Кого?

– Запись нашу. Надо…

– Нет! Удалять – нет.

– Но у нас нет другого выхода!

– Есть. – Он кивнул.

– И?

Джо приложил палец к подбородку и возвел глаза к потолку, размышляя. Потом произнес:

– Аличе.

– Что Аличе?

– Аппарат.

– Мы не можем взять ее фотоаппарат. Ты же знаешь, как она над ним трясется, никому не дает. Давай телефоном. Он тоже умеет видео снимать.

Да, после встречи с Морено, к которой мы, как вы помните, оказались не готовы, я обзавелся телефоном с камерой; вот только, к несчастью, таким дешевым, что качество изображения было примерно как в древних черно-белых фильмах.

– Плохое, – отозвался Джо с таким видом, словно таракана проглотил.

– Ну так что тогда?

– Украдем аппарат Аличе.

– Украдем? Да что ты…

Я не успел закончить: Джо уже метнулся вверх по лестнице. Я побежал за ним и обнаружил его в коридоре на корточках – он шпионил за сестрой, заглядывая в ее комнату. Я последовал его примеру. Аличе сидела за столом и занималась. Может, и правда попробовать? Почему нет?

– Давай вот как сделаем, – зашептал я. – Я зайду и отвлеку ее как-нибудь. А ты тихонько просочишься вслед за мной и возьмешь фотик. Вон он где, видишь? Среди тех коробок.

– Мы бандиты! – ликовал Джо.

– Ага, прямо Бонни и Клайд. Фрэнк и Джесси Джеймс.

Джо возбужденно закивал, хоть и не понял, о чем я.

– Ну что, все ясно?

Джо снова закивал.

– Ну, тогда я пошел.

– Бандиты здорово! – ухмыльнулся он.

На двери у Аличе висела табличка: «Они смеются над нами, потому что мы другие, а мы смеемся над ними, потому что они все одинаковые». На стенах – работы Стива Маккарри, фотографа National Geprgaphic, автора зеленоглазой «Афганской девочки».

– Ау! – сказал я, переступив порог.

– М-м-м, – отозвалась Аличе, не отрываясь от чтения и не шевелясь.

Я встал так, чтобы Джо мог незаметно проскользнуть у меня за спиной.

– Чего тебе? – спросила она.

Да, действительно?

– У тебя есть парафин? – выдал я.

Аличе едва заметно повернула шею и до предела скосила глаза; минимальное движение, достаточное для того, чтобы я появился в поле ее зрения.

– Что-что?

– Парафин. Мне нужно сделать картонную лодку, которая не тонула бы.

– Да я даже не знаю, что это! Откуда он у меня возьмется, этот твой парафин?

Краем глаза я попытался разглядеть, тут уже Джо или нет, но ничего не видел.

– Ну да… – протянул я. – Это я сглупил. Откуда у тебя может быть парафин, действительно? Ладно, слушай… Ты не видела мой баскетбольный мяч? И мои зеленые носки? Ты придумала, что подарить папе на именины?

Аличе повернулась на сиденье, чтобы взглянуть на меня как следует:

– Ты чего несешь?

Тут уж я совсем больше не знал, что сказать, и обернулся:

– Джованни, да какого черта…

Джованни в коридоре валялся на полу от смеха.

– Вы что там замышляете? – спросила Аличе.

Джо вскочил и зашел в комнату:

– Извини, привет, Аличе. Мы бандиты. Я и Джек. Берем аппарат. Ты отвернулась, не видишь. Сидишь тихо. Ничего не происходит. Смотришь туда. Спасибо. Пока.

– Да что…

Джо пошел и взял камеру.

– Эй! – Аличе посмотрела на меня вопросительно. – Это еще что?

– Ничего такого, просто… – залепетал я. – Дело в том, что на айпаде память закончилась, а Джо не хочет удалять старые записи, а нам нужно новое видео снимать…

– Новое видео?

– Ну да.

– На тему?

– Собеседование по работе.

Аличе смотрела на меня как на помешанного.

– Джо просто зафанател от этих интервью, – объяснял я. – И я пообещал ему, что мы изобразим и снимем как бы собеседование о приеме на работу. Но все будет серьезно, как взаправду.

– То есть?

– Ну, приемная, секретарша, кабинет и все такое.

– И где же вы возьмете приемную, секретаршу, кабинет и все такое?

– У папы Альберто.

– Который нотариус?

– Точно.

Джо тем временем помимо фотоаппарата тихонечко прихватил еще и штатив и коробочку с косметикой – гримироваться.

– Ну вот, – продолжал я. – Может, ты будешь так любезна и одолжишь нам…

– Фотоаппарат, штатив и косметику?

– Точно, – улыбнулся я, – вот именно этот набор.

Аличе переводила взгляд с меня на Джованни и обратно. Было видно, что она колеблется.

– Ладно, – ответила она наконец. – Только если будете обращаться аккуратно, – слова выкатывались у нее изо рта, точно мячики.

– «Только если будете обращаться аккуратно» означает «да»?

Аличе снова погрузилась в книгу:

– Это означает да, только если будете обращаться аккуратно.

– Очень-очень аккуратно! – заверил я.

– Настолько аккуратно, – не глядя на меня, сказала Аличе, – что, если с ним вдруг что-нибудь случится, на сцену выйдет твой компьютер, которому придется прыгнуть из окна? Да?

– Чтоб меня разорвало! – поклялся я, целуя кончики пальцев.

– Все, идите.

– Поблагодари Аличе, – напомнил я Джованни.

– Спасибо, Аличе, – сказал он.

Мы вышли, благоговейно пятясь задом и чуть ли не кланяясь, и отправились в свою комнату.

– Крутые бандиты! – восторженно крикнул Джо.

– Да уж, – поддакнул я.

Разложив добычу на кровати, Джо уставился на шкаф. Потом прижал палец к виску – признак озарения. Когда приходит обычная идея (типа: ответить «да» или «нет», поиграть в парадной гостиной или в обычной, съесть сначала курицу или картошку), указательный палец прижимается к подбородку; но блестящая идея обязательно сопровождается прижиманием пальца к виску. Если за день пришло хотя бы две блестящие идеи, день считается особо продуктивным, а в это утро одна блестящая идея уже была: отксерокопировать свои руки, рот, щеки и другие части тела. И вот теперь – вторая: надеть пиджак.

– Пиджак! – воскликнул Джо и, распахнув шкаф, вывалил оттуда все шмотки. Я догадался, что это для интервью: ему хотелось выглядеть эффектно.

– Тогда нужна еще и белая рубашка, – сказал я.

– Бачка!

– Ага, и бабочка.

У нас не было конкретных планов насчет интервью, но одно я знал наверняка: время, проведенное с Джованни, станет для меня бесценным. И наполнит мою память новыми воспоминаниями.

Мы вместе создаем истории.

История связала нас вместе.

Мы вместе в прямоугольнике экрана. В пространстве, где возможно все.

* * *

В каком порядке мы снимали сцены? Сначала с пожарными? Или сначала в офисе у папы Альберто, а потом в доме престарелых? Теперь уже не вспомнить. Знаю лишь, что съемки шли три дня, потому что помню, как пропускал занятия и потом получил «неуд» по математике. В любом случае ничто не шло так, как планировалось, и от этого было еще веселее. Как если бы мы взяли гигантскую автомобильную шину, забрались в нее и покатились вниз с горы. Ну, на самом деле у нас была не шина, а кое-что побольше – старый «форд-фиеста» бабушки Бруны, на котором мы мотались по всему Кастельфранко. По которому, впрочем, километров особо не намотаешь – ну, максимум, как объехать вокруг футбольного стадиона раз пять или шесть. Я, с новенькими правами, рулил; Джо в велосипедной каске (да-да, он ее и в машине надевает) был штурманом. На заднем сиденье – съемочная группа и реквизит: лягушка Лягушка, энциклопедия динозавров, штатив, костюмы, кока-кола, картошка фри и чемоданчик с игрушками.

Джованни пребывал в экстазе – как всегда в путешествии, каким бы коротким оно ни было. Восторг наполнил его до краев и гейзером вырвался наружу. Он выглядывал из окна на улицу, высовывал язык, словно хотел впитать весь атмосферный кислород, вытягивал вперед руки, как бы притормаживая, – можно было подумать, мы на американских горках и развили космическую скорость, хотя на самом деле машина двигалась не быстрее тридцати километров в час. И еще мы пели – вернее, орали во всю глотку. Mica Van Gogh Капареццы. И парили над землей. Так, по крайней мере, казалось.

Пожарные посадили его за руль пожарной машины, и он делал вид, будто выезжает на вызов, в форме и каске. В торговом центре мы соревновались, кто быстрее: Джо в лифте или я по лестнице, и провели несчетное число забегов.

В офисе у папы Альберто Джо прорывался в кабинеты, где проводились совещания и подписывались важные документы, и всем демонстрировал свой чемоданчик с игрушками. Когда нам выделили комнату, где мы вроде бы не должны были никому помешать, мы провели в ней… гораздо больше двадцати минут. Я задавал ему чудные вопросы – одни были подготовлены заранее, над другими я давно думал, а третьи приходили мне в голову прямо на месте. Джо давал не менее чудные ответы – иногда я специально просил его это сделать (вот для чего нужна была картошка фри), иногда он нарочно говорил не то, а иногда просто меня не понимал. Но когда я входил в ступор и не знал, что сказать, Джо принимался импровизировать, а когда входил в ступор он, наступала моя очередь спасать ситуацию. Мы понимали друг друга с лету, без слов, точно два гепарда на охоте.

Дальше был «хлоп-шур-щелк» – и снова в путь: старый форд и музыка на полную громкость.

У Антонио, друга Джо, мы играли в баскетбол. Ждать пришлось долго, однако в конце концов я все-таки заснял, как Джо попадает мячом в корзину.

На улице я отправил его вперед, а сам шел следом с камерой, стараясь передать гармонию его движений. Джо вышагивал по-деловому, как идут на работу, оглядывая стены домов, словно это были витрины, пиная мусорки и трезвоня в звонки. Заглянув в дом престарелых, он одарил всех конфетами и с ветерком покатал коляски. Мне то и дело приходилось догонять его и тормозить: я просил его пробежаться, но не уточнял, как далеко, так что Джо не останавливался.

Я проводил его в школу и попросил у учительницы разрешения поснимать в классе на уроке – я знал, как его любят одноклассники, и мне хотелось запечатлеть их лица на видео. Для большей естественности я попросил Джо написать что-нибудь на доске, и он написал: «6 = 6». Класс покатился со смеху, и я вместе со всеми. Да и учительница тоже. Джо подумал, что его расчеты неверны, и приписал: «– 100». Шесть равно шесть минус сто. Вот так мы своим смехом привели его к ошибке, хотя изначально все было правильно. Дома я продолжал следовать за ним по пятам; мне хотелось пролить свет на его повседневную жизнь, зафиксировав его жесты, причуды, внимательность к домашним. Все, что он делал, было пронизано необъяснимым очарованием, и я готов был всю жизнь вот так «гоняться» за ним с камерой.

Не знаю, сколько мы там часов в итоге наснимали. Но точно много.

* * *

20 марта 2015 года, накануне Международного дня людей с синдромом Дауна, в девять часов вечера, я сидел за своим старым компьютером и монтировал видео. Одним из многочисленных курсов, которые я посещал на первом году старшей школы, был курс по кинематографии. Запомнил я из него одну-единственную фразу, произнесенную нашим верзилой-преподавателем с дредами: «Часто именно ляпы и случайности делают фильм неповторимым». Просматривая отснятый с Джо материал, я подумал, что это похоже на правду. Многие кадры смотрелись интересно не потому, что мы их тщательно спланировали и расписали, а благодаря спонтанности и непосредственности Джо, его неспособности четко выдерживать роль и изображать из себя кого-то другого.

А вот я в качестве оператора прилично напортачил. Где-то в кадр попало мое отражение в стекле, где-то поплыл баланс белого, и цвета исказились, где-то у меня дрожали руки, где-то передний план размылся… Но я и не думал о необходимости что-то переделывать; ошибки – часть жизни, к тому же парень с дредами был прав: некоторые сцены – например, когда на закате Джо удирает от меня по пустынной площади – просто невозможно было бы расписать заранее. Такое нарочно не придумаешь. А тут получилась невероятно естественная сцена, отразившая и мою надежду, и мой страх.

В доме все уже спали.

Родители. Аличе и Кьяра. И Джо, в кровати рядом с моей. Я сидел в наушниках, чтобы не мешать ему. Комната освещалась лишь голубоватым светом монитора. Мне захотелось спуститься на кухню и выпить апельсинового сока. Я вышел в коридор. Тишина и темнота окружили меня. Внезапно на лестнице показался четкий силуэт – пятилетний мальчик, карабкающийся вверх по ступенькам с гепардом под мышкой. Проковыляв мимо меня, мальчик поднял взгляд и улыбнулся, а потом скрылся в моей комнате. Я сделал вид, что ничего не происходит, и на цыпочках спустился вниз.

На пороге кухни я помедлил. В животе прокатились отголоски страха, испытанного в тот день, когда Джо подавился сосиской. Я полез в холодильник за соком, и оттуда пахнуло весельем, которым у нас всегда сопровождаются семейные трапезы. Стулья нашептывали наши детские рассказы. Из гостиной доносились голоса бабушек и дедушек. Снизу, из парадной гостиной, поднималась песня «Маленький Джон» вместе со страхом, что Брун и Скар увидят Джо, и последовавшим за ним облегчением. Телефон говорил об Арианне, и в воздухе витал ее аромат. Я ощущал боль в груди. И счастье.

Вернувшись к себе, я закончил монтаж. Подкорректировал звуковую дорожку. Определился с названием: The Simple Interview.

Когда я снова взглянул на часы, было уже четыре. Спать не хотелось – меня бодрила тихая радость. Работа закончена; лучше сделать просто невозможно – начав что-то исправлять, я лишь все испорчу. Один клик – и видео будет на YouTube.

Послышался голос Джо, и я обернулся. Джо спал.

– Джакомо, Джакомо, – звал его голос.

– Это ты говоришь?

– Конечно, я, кто же еще.

Прямо как в тот раз, в детстве, когда Джо лежал в кроватке, а я слышал такой же голос: «Я понимаю все, что вы говорите. Можете и обо мне говорить. Главное, чтобы вы разговаривали».

– Ты что?

– Не волнуйся.

– Я не волнуюсь.

– Когда тебе понадобится поддержка, я буду рядом. Ты ведь знаешь? У меня много сил. Хватит на двоих.

– Да, знаю.

Пауза.

– Джованни…

– Да?

– Спасибо.

Он не ответил. Подрыгал ногами под простыней и улыбнулся во сне.

Я огляделся. За последнее время наша комната преобразилась. Она больше не делилась на мою половину с постерами музыкальных групп и его – с динозаврами. У меня на тумбочке были динозавры. В изголовье кровати Джо – Энтони Кидис. Книги перемешались. Джо дарил мне свои карточки, я ему – наклейки. Музыкальные диски разбавились аудиосказками.

Взгляд зацепился за фотографию на стенде. Старый снимок: мама, папа, Аличе, Кьяра и я. А рядом схематичный человечек с круглым лицом и улыбкой от уха до уха, в плаще супергероя. Уже двенадцать лет прошло с тех пор, как я нарисовал его. Я взял из коробки на столе фломастер и такую же улыбку пририсовал нам всем. Себе, сестрам и родителям.

Теперь можно было загружать видео.

Через несколько дней, совершенно неожиданно для нас, выяснилось, что ролик The Simple Interview набрал огромное, сумасшедшее число просмотров, причем не только в Италии. Потом лицо Джованни появилось на первых полосах газет. Ну, тут уж я не удивился: с супергероями всегда так.

Благодарности

Прежде всего хочу от всей души, от всего сердца и от всего разума поблагодарить Фабио Джеда за его мудрое руководство; уверенно и беспристрастно направлял он меня в поисках нужных слов, образов и стиля при написании этой книги. Без его помощи картина больше походила бы на набросок, однако Фабио мастерски придал ей завершенный вид, обогатив цвета и оттенки и расставив акценты. Особая признательность – за то, что он открыл для меня слово exergum[9], ныне почти забытое, но тем не менее весьма важное для понимания этого мира и повседневной жизни. Теперь Фабио – еще и мой друг.

Спасибо моему редактору, Франческо Коломбо, научившему меня, что у каждого внутри – загадочный, волшебный мир; и, хоть я и не грабитель (мелкие кражи в лицее, когда я прикарманивал забытые предметы одежды, слишком несерьезны) и не убийца и жизнь у меня вполне обычная, в ней, однако, есть нечто особенное. Весь этот год он непременно начинал наши телефонные разговоры с расспросов об учебе, о погоде в Кастельфранко и вообще с совершенно посторонних вещей, а затем, когда я уже было успокаивался, вдруг огорошивал: «Ну, долго ты там еще с книгой возиться будешь»? Нокдаун. Несмотря на который я всякий раз успешно изобретал очередную уважительную причину для отсрочки, благо хорошо освоил эту науку в школе (как и любой учащийся). С Франческо мы теперь тоже дружим.

Благодарю моих родителей, прежде всего – за то, что произвели на свет главного героя этой книги, Джо, и сумели убедить его, что, даже если книга не разойдется миллионными тиражами и, следовательно, не окупит финансовый ущерб, нанесенный им за первые тринадцать лет жизни, они все равно будут любить его так же сильно. Ну а дальше… если бы я начал расписывать, как много они мне дали (кроме брата) и за что еще я хочу их поблагодарить, то прочитанная вами книга стала бы лишь кратким предисловием к моим излияниям.

Хочу подчеркнуть, какую важную роль сыграли – и продолжают играть – в моей жизни друзья. И в жизни Джо тоже. И прошу прощения у тех, кого я не упомянул в книге. Без поддержки всех, кто нас любит, я бы никогда не нашел в себе силы представить на суд общественности сначала видео, а потом и книгу. Не буду пытаться привести здесь полный список: с моей невнимательностью я обязательно кого-нибудь забуду и сделаю только хуже. Итак, каждый, кто, читая эти строки, почувствует свою причастность и ощутит замирание где-то на уровне верхней части левого легкого, может приписать свое имя внизу страницы.

Кроме того, хочу выразить признательность окружению Джо – всем, кто был и остается рядом с ним: учителям, одноклассникам и вообще каждому, кто сам загорался от его пламени, а в ненастную погоду бережно укрывал огонь от дождя. Вам Джованни тоже обязан тем, что он сейчас такой, какой есть.

Самого Джо благодарить не стану – я уже и без того достаточно наговорил о нем в книге. Ну что ж, дело сделано; теперь можно и о другом подумать – о девушках там, или какой выбрать университет, или о концертах и вечеринках, или, может, даже о работе, поскольку на одной картошке фри и кока-коле долго не протянешь (вопреки мечтам моего брата). Только еще вот самое последнее: по просьбе Джо привожу здесь портрет динозавра, а именно – тираннозавра; надеюсь, кстати, что благодаря этому я когда-нибудь сумею убедить брата прочесть эту книгу. Джо объяснил, что это редчайший экземпляр (а по-моему, вообще единственный) травоядного тираннозавра. Говорю на всякий случай, если сами по его виду не догадаетесь.

В конце концов, в этой книге есть динозавры – а значит, в ней должна быть хоть одна картинка с динозавром.

Комментарии к тексту

Стихи на с. 73, 75 взяты из песни Slow Cheetah группы Red Hot Chili Peppers, альбом Stadium Arcadium, 2006. Слова и музыка Майкла Бэлзари, Джона Фрушанте, Энтони Кидиса и Чеда Смита.

Стихи на с. 111 и 114 взяты из песни Scar Tissue группы Red Hot Chili Peppers, альбом Californication, 1999. Слова и музыка Майкла Бэлзари, Джона Фрушанте, Энтони Кидиса и Чеда Смита.

Об авторе

Джакомо Маццариол (справа), брат Джованни (слева), родился в 1997 году в Кастельфранко-Венето, где и сейчас живет вместе со своей семьей – родителями, двумя сестрами и братом. В марте 2015 года он снял и выложил на YouTube короткое видео под названием «Простое интервью», главным героем которого стал его младший брат Джованни, родившийся с синдромом Дауна. Фильм имел большой общественный резонанс, о Джакомо и Джованни рассказывали все итальянские и множество зарубежных изданий и телевизионных каналов. В 2016 году в Италии вышла эта книга.

Примечания

1

Перевод С. Маршака.

2

Герой известного фильма «Легенда о пианисте», снятого по книге Алессандро Баррико «Новеченто».

3

Стихи взяты из песни Slow Cheetah группы Red Hot Chili Peppers, альбом Stadium Arcadium, 2006. Слова и музыка Майкла Бэлзари, Джона Фрушанте, Энтони Кидиса и Чеда Смита.

4

Стихи взяты из песни Slow Cheetah группы Red Hot Chili Peppers, альбом Stadium Arcadium, 2006. Слова и музыка Майкла Бэлзари, Джона Фрушанте, Энтони Кидиса и Чеда Смита.

5

Ораторио – молодежный досуговый центр при католическом приходе.

6

Стихи взяты из песни Scar Tissue группы Red Hot Chili Peppers, альбом Californication, 1999. Слова и музыка Майкла Бэлзари, Джона Фрушанте, Энтони Кидиса и Чеда Смита.

7

Стихи взяты из песни Scar Tissue группы Red Hot Chili Peppers, альбом Californication, 1999. Слова и музыка Майкла Бэлзари, Джона Фрушанте, Энтони Кидиса и Чеда Смита.

8

По десятибалльной шкале.

9

Место для даты, надписи и т. п. в нижней части монеты или медали (лат.).

Content

Джакомо Маццариол
Мой брат – супергерой
Рассказ обо мне и Джованни, у которого на одну хромосому больше

Благая весть

Сто восемьдесят игрушек

Все супергерои умеют прыгать

Смерть Марата

Мы все – летучие рыбы

Тираннозавр, на помощь!

Маленький Джон

Хлоп-шур-щелк

Мой папа – администратор

Шесть равно шести

Благодарности

Комментарии к тексту

Об авторе

Примечания