Диана Ибрагимова

Тайнопись видений

Роман

© Диана Ибрагимова, текст, 2018

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2018

Пролог

Питая надежду, я отправился в Чаин – страну заходящего солнца, ибо для прималей нет в мире места благодатней. Та м я собирался заручиться поддержкой высокопоставленных чиновников, а может, и самого императора.

Уши чаинцев чутки к словам прималей. Наравне с вестниками света – провидцами – им носят подношения и благоговейно боятся, считая посланниками темного Бога-Близнеца.

Чаинцы изображают солнце в виде золотого чудища с фиолетовой маской. Когда-то оно было двумя Драконами, парящими в небесах. И один помогал людям взрастить хлеб, согревал теплом и отгонял хищников, а другой проклинал землю и палил ее дотла. Ибо не хотел он быть привязанным к Сетерре, а мечтал порвать ненавистные путы и взвиться бумажным змеем в далекую темноту.

Но Близнецы родились, дабы выполнять долг и оберегать мир людей, и не было им свободы. Уходя на покой, суровая Матерь-солнце велела первому сыну занять свой пост, а второго заточила в звездную тюрьму. С тех пор добрый Близнец льет на землю благодатные лучи два дня подряд, но на третий, не вынеся страданий несчастного брата, выпускает его на волю. Давно нет в Черном Драконе прежних сил, лишь яд змеи, которому не дотянуться до планеты. Но одного не знает светлый Близнец. Что, выходя, брат становится маской на его лице, покрывает глаза пеленой ненависти и заставляет низвергать на землю яростное пламя. Так, в представлении чаинцев, выглядит солнечное затмение.

(Из черновиков книги «Легенды затмения» отшельника Такалама)

* * *

Сезон дождей в этот год был особенно яростен: деревянные полы открытых комнат вспучились под толстым слоем лака, гибли и гнили цветы, крыша прохудилась в нескольких местах. Пришлось нанимать рабочих, и целых два дня они стучали и скрежетали, не давая спать никому в храме. Это нарушило сроки, и многие господа, не получив предсказаний, остались недовольны. Они отменили поездки и встречи, а император закрыл доступ во дворец даже для высоких чиновников.

Долгожданный покой вернулся в стены храма только с приходом суток Черного Бога, но настоятель Цу-Дхо не отдыхал и тогда. Нужно было раздать уйму распоряжений, прочесть каждую запись провидцев и приготовить к отправке: после затмения у ворот соберется толпа с требованием немедленно выдать предсказания. И нельзя ничего спутать или забыть. Настоятель Цу-Дхо сильно полагался на старших помощников, но все же не мог переложить на них основные обязанности, и большую часть работы приходилось делать самому.

Под утро, когда маска Змéя вот-вот должна была сойти с лица Белого Бога, он вернулся в комнату и прилег на бархатный матрац, но не успел и минуту понежиться в расслаблении, как послышался звон колокольчиков.

Цу-Дхо открыл правый глаз и поглядел на окно. Из отверстия, нарочно оставленного в деревянном заслоне, падал на ковер луч света – затмение сменилось обычным днем.

Настоятель беззвучно выругался и попросил прощения у Богов за мысленное сквернословие. Он мечтал об отдыхе, кого принесло в такую рань?

– Белый Дракон благословил нас! – произнес тоненький голос младшего ученика.

Мальчик зажег в гостевой лампу и топтался у двери в покои Цу-Дхо – прямоугольной рамы, затянутой шелком. Силуэт воспитанника, четкий и ровный, словно вырезанный из теневой кальки, перекрывал нарисованные на полотне георгины.

– Светлый час настал, – без особой радости прокряхтел старик, поднимаясь и ища в полутьме шерстяную обувь. – Явились за предсказанием?

– Прибыл чиар[1] с новым провидцем, – отчеканил мальчик. – Он уже дважды приходил, но вы отсылали его, потому что были заняты.

Настоятель потер опухшие от бессонницы глаза и с трудом удержался от распоряжения гнать этого чиара в шею. Он поднялся, прошлепал к фарфоровой чаше и смыл пот, вызванный духотой давно непроветриваемой комнаты, затем открыл окно и вдохнул брызги ливня. Тканевые стены всколыхнулись от ветра. Они надувались, подобно парусам, и опадали, когда сквозняк вытягивал наружу спертый воздух покоев.

– Скажи ему, пусть ждет у ворот, я сейчас приду.

– Да, настоятель.

Цу-Дхо надел соломенную шляпу, пропитанную смоляным составом. К ее широким полям была пришита непромокаемая накидка, закрывавшая тело с головы до ног и служившая вместо дождевика.

Настоятель закутался в нее и, вдохновленный красотой мокрого шиповника в саду, сочинил:

– Сезон дождей.

В каждой капле алмазы

Улитки пьют…

Чиар ждал под крышей беседки у входных ворот. Он был абсолютно лысый, но до того пышнобородый, словно все волосы с головы переселились в нижнюю часть лица. Рядом топтался мальчик в дорогих темных одеждах, не подходивших бамбуковой шляпе, которую, видно, купили совсем недавно.

– Приветствую, настоятель, – сказал чиар, церемонно закуривая трубку из слоновой кости. Вещь была богато инкрустирована камнями и выглядела впечатляюще, но дым вонял обычным дешевым табаком. – Я наконец вас дождался. Уже начал сомневаться, не врут ли о вашем существовании.

Это прозвучало до того дерзко, что Цу-Дхо почти растерялся.

– Вы, должно быть, привели мне провидца для самого императора, – произнес он, скептично глянув на мальчика и не выказав при этом ни капли интереса.

Торг – дело тонкое, и надо не дать противнику выпустить клыки, иначе он задерет тебя, как несчастную косулю. После ремонта денег на содержание храма почти не осталось, а императорские пожертвования еще не поступили. Цу-Дхо не мог просить взаймы у провидцев, это было столь же дурным тоном, как залезть в чужую тарелку. Но если он не купит мальчика, чиар отведет его в другой храм, а то и в Шанву. Этот мужчина провел в пути не один узел[2] и наверняка надеялся на большую выручку. Цу-Дхо мысленно подсчитал содержимое кошелька, и оно было неутешительно.

– Не иначе, – согласился чиар. – А вы не принимаете его третий день. Посмотрите на это лицо! Внимательно посмотрите. Я хочу за него сотню чандалов[3].

– Серебром?

– Золотом, ясное дело!

Цу-Дхо внутренне содрогнулся от такой наглости и хотел сразу же отказать чиару, но все же снял с мальчика шляпу и двумя пальцами приподнял его подбородок. Ребенок был красив и бледен, словно белая колибри.

– Какие странные у него глаза, – пробормотал настоятель, забыв придать лицу равнодушное выражение. – Фиолетовей аметистов. Разве у людей бывают подобные глаза?

– Это цвет Черного Дракона! Вам ли не знать! Мальчик – истинное сокровище. Даже если рядом поставить бриллиант ростом с него, он не превзойдет ценность ребенка.

– Неужели? – опомнился настоятель. – Каждый третий приводит мне провидцев с такими словами, а потом оказывается, что они пустышки. Как его зовут и сколько ему лет? Выглядит слишком маленьким для храма. Детей до семи тяжело держать в узде.

– С этим проблем не будет, – пообещал чиар с довольной ухмылкой. – Ему пять. Его зовут Кайоши. Он начал говорить, когда ему было полгода. К двум научился читать и освоил базовое письмо. Это задокументировано, не сомневайтесь. В три года он сделал первое пророчество и с тех пор ни разу – я повторяю: ни разу! – не ошибся. Я выкупил его за пятьдесят золотых чандалов, а от вас требую вдвое больше. Это покроет и мои расходы, и вашу выгоду.

Обычно дети, которых приводили в храм, имели смутные намеки на талант провидцев, и только время показывало, стоят ли они потраченного времени. Цу-Дхо просмотрел документ, испещренный печатями нескольких комиссий, и нашел его подлинным. Этого ребенка нельзя было упустить, но сотня золотых чандалов – немыслимая, неподъемная сумма. На такие деньги можно год кормить и обслуживать весь храм, а вместе с предсказателями, учениками, работниками и слугами там насчитывалось больше четырехсот человек.

– Кайоши, – поморщился настоятель. – «Тихий», значит… И всего пять лет, а вы заломили такую цену.

– Этот ребенок рассудителен не по годам и скоро окажется в обществе самых высокопоставленных особ Чаина. И тогда его имя никому не покажется невзрачным.

– И чем он меня удивит? Что у вас сбылось, Кайоши? Угадали свой рис на обед?

– В одном из моих предсказаний вы умираете завтра, – заявил мальчик со скучающим видом. – Император вызвал вас во дворец, но вы не доехали, потому что случился большой оползень на дороге. Вас и ваших людей завалило. – Кайоши забрал шляпу из рук Цу-Дхо и продолжил: – Но так было раньше. Узел назад первый провидец Арияма предупредил вас, поэтому перед ремонтом вы отправили императору письмо. Кстати, он скоро сложит полномочия. Новым императором объявят его старшего сына Ли-Холя.

Настоятель остался холоден и безучастен.

– Благодарю вас, юноша. Однако я знаю слишком много путей, по которым информация может утекать и за пределы храма, и за пределы дворца.

– Полагаете, я все подстроил? – хмыкнул чиар, стиснув плечи мальчика. – Это сын двух Драконов! Он провидец и прималь! Его сила работает в обе стороны, и одно подкрепляет другое. Такого я еще не встречал, а я уже два десятка лет выискиваю и перепродаю провидцев по всей стране. Я многих повидал, уж поверьте. Если не хотите платить, я его забираю. Похоже, этот храм впустую называют главным.

– Вы все равно возьмете меня, – сказал Кайоши, вырываясь и пробегая за ворота. – В другое место я не пойду, так что не тратьте время на торг, просто отдайте ему десять чандалов. Эта цена будет последней. Я замерз и очень проголодался.

Чиара перекосило, а настоятель громко захохотал.

– Что ж, если он и правда такое сокровище, я не могу ему не верить, возьмите же свою плату. – Он развязал нагрудный кошелек и вложил в ладонь трясущегося от злости чиара стопку золотых кругляшей. – Остальное получите через половину трида, после того, как мы проэкзаменуем мальчика и убедимся, что его печати в рекомендательном письме подлинные, а не покупные.

– Этот ребенок лжет! – выпалил перекупщик. – Я заплатил за него пятьдесят монет и вез его к вам через всю страну с восточного побережья, а вы предлагаете мне жалких десять чандалов?!

– Лжет, говорите? Раз так, он не стоит и того, что я дал за него, – твердо сказал настоятель. – И он уже переступил ворота, назад пути не будет.

– Если попытаетесь меня забрать, я всем скажу, что вы обманщик, – равнодушно сообщил Кайоши, и в его тоненьком голосе сквозило не детское упрямство, а холодный расчет человека, давно продумавшего план.

Право, семья этого малыша обладала хорошими связями и была хитра до неприличия, раз научила сына такому ходу, но Цу-Дхо все-таки не хотел рисковать, упуская ребенка. Глаза Кайоши и взрослая манера поведения, пусть даже внушенная родителями, впечатлили главу храма.

Уже минуту спустя он шествовал по центральной дороге, держа мальчика за руку, испещренную странными символами. В сопроводительной бумаге говорилось, что это тайнопись, появившаяся на ребенке еще в материнском чреве. Якобы в ней заключено великое предсказание Черного Дракона, и Кайоши непременно разгадает его, как только достигнет расцвета способностей. Прочитав это, Цу-Дхо мысленно закатил глаза и попросил у Богов прощения для глупых, жадных родителей, которые дошли до того, что мучили пятилетнего сына татуировками. Не они первые, не они последние старались придать происхождению своего чада сакральный смысл. Каких только уловок не встретил настоятель на своем веку, но эта, пожалуй, была одной из худших. Знаки покрывали руки мальчика от ладоней до предплечий, словно перчатки, и одним Драконам ведомо, сколько слез они стоили бедному ребенку.

Дождь закончился, и мраморные плиты мокро блестели в лучах выглянувшего из-за туч солнца. Кайоши сощурился, глядя на него, и с грустью сказал:

– Скоро я буду видеть только звезды.

– Неужели торг и вправду дошел бы до такой цифры? – спросил Цу-Дхо, не в силах отделаться от мысли, которая не давала ему покоя.

– Нет, я просто сэкономил вам девяносто чандалов, – ответил Кайоши. – Я хочу на них сладостей.

– Ну и ну, – покачал головой настоятель. – Такие корыстные мысли в пять лет.

– Вы это говорите потому, что вы бедный, – бесцеремонно заявил мальчик. – Я знал, что у вас нет денег на меня, но я не хочу в другое место. Я уже предсказал свое будущее здесь. Если хотите, я расскажу вам, кем стану.

Видно было, что он приучен к подобострастию окружающих и ждет похвалы, но Цу-Дхо умел пресекать себялюбие новичков, привитое в семьях, где с даровитыми детьми носились как с сокровищем.

– Ветер мне принесет

Вишни цветок или смертные стоны?

Знает только судьба…

– сочинил на ходу настоятель, игнорируя юного провидца.

Кайоши надулся, но, к удивлению Цу-Дхо, не выдернул руку из его ладони, в отличие от большинства капризных учеников, которым впервые в чем-то отказали.

– Хотя бы леденец дайте, – буркнул мальчик спустя десяток шагов.

– Вы и это узнали из видения? – приподнял бровь настоятель.

– Нет, он торчит из вашего кармана.

Цу-Дхо рассмеялся и вынул карамель на деревянной палочке в шуршащей серебристой обертке. Кайоши тут же деловито развернул ее, сунул в рот, и они пошли дальше, мимо учительских построек, где выспавшиеся ученики повторяли за наставниками правила записи видений.

* * *

Великий Бог Света и брат его – Великий Бог Тьмы. Я, Кайоши из храма Близнецов настоятеля Цу-Дхо, благодарю вас за истинные сны, что подобно рисинкам проходят сквозь небесное сито и прорастают в моем разуме, помогая императору Ли-Холю и всему его роду избежать бед и страданий, а Чаину процветать и благоденствовать во веки веков.

Я, Кайоши из храма Близнецов, собираюсь нарушить правило записи видений и прошу прощения и снисхождения к недостойному рабу, не сумевшему извлечь зерна из части семян, что вы посылаете мне.

Раньше я без ошибок разбирал каждый из ваших снов, зная, от кого он пришел, но теперь путаница в моей голове достигла предела, за который я не смогу выйти, оставшись целым телесно и здоровым духовно. Вы знаете мою болезнь порядка и то, как тяжело я переношу хаос. Вы – великаны Будущего и Прошлого, а я лишь крохотный мостик настоящего между вами. Так простите же мне нарушение записи видений и не отрекайтесь от меня.

Настоятель Цу-Дхо много лет назад очистил мой канал[4], и с тех пор лишние картины не приходили ко мне – как главный предсказатель я видел только то, что связано с императором Ли-Холем и его семьей. Я расшифровывал крупные события, влияющие на Чаин, и наблюдал за важными послами, которым суждено было попасть во дворец.

Десятилетие я выполнял эту работу безукоризненно, пока не явились чужие сны, говорящие на других языках, показывающие страны, не связанные с Чаином и заставляющие думать о людях, далеких от дворца императора подобно камням в глубине Красного озера, что никогда не коснутся ослепительных пиков Шааньских гор.

Я, Кайоши из храма Близнецов, проходил очищение трижды тайком от настоятеля, думая, что осквернен и потерял чистоту канала, но вы продолжаете посылать видения, а я не могу упорядочить их и не смею рассказать о них Цу-Дхо до тех пор, пока не дойду до сути и не пойму, как они связаны с Чаином.

Вы не даете последовательности событий и ничего не говорите о времени, смешивая в клочках снов прошлое и будущее. Тела небесных Драконов переплелись вокруг маленького мостика настоящего, и он вот-вот рухнет под их нажимом.

Я, Кайоши из храма Близнецов, собираюсь нарушить правило записи видений и прошу прощения и снисхождения к недостойному рабу, не сумевшему извлечь зерна из части семян, что вы посылаете мне.

С этим я заканчиваю приветствие вам и перехожу к тайным записям, веря, что они помогут мне дойти до нужных смыслов. Я клянусь соблюдать традиционный стиль храма Близнецов и подбирать слова с неторопливостью составителя букетов, знающего толк в красоте.

Глава 1

Дракон и буря

Запись от суток Черного Дракона.

Пятый узел. Трид тонкого льда. 1019 год эпохи Близнецов.

В поту и мурашках проснулся – ужасное чувство.

Я был мотыльком, что о пламя видений обжегся.

Средь серой пустыни стоял, непохожей на Чаин.

И горы вдали виды Чаина не повторяли.

Творилась, кипела, лилась сумасшедшая буря.

Драконы из праха и ветра затеяли схватку.

Но я, присмотревшись, единый закон обнаружил

В их танце движений, кому-то в тот миг подчиненном.

* * *

Главный храм Близнецов Чаина ютился высоко в горах Сай, на просторном плато, с трех сторон окруженном каскадами густых сосновых лесов. Осенью их темный нефрит освежали пятна кленов, а весной края скал осыпались лепестками яблоневых аллей. С востока к храму подступало озеро, до того огромное, что его часто путали с морем. Летом вдоль берегов расцветала красная водоросль – единственное живое существо, для которого соленость здешней воды не оказалась губительной. Говорили, что когда-то озеро было пресным и полным рыбы, но однажды Чаин и Шанва устроили из-за него жестокую битву, и кровь, стекшая с берегов, навсегда пропитала растения. Белый Бог разгневался на людей и позволил брату сжечь обе армии, а чтобы Чаин и Шанва никогда впредь не боролись за озеро, сделал его таким соленым, что вся рыба за ночь всплыла мертвой и больше не зародилась.

– Ветер несет перемены, вам так не кажется? – спросил провидец Доо у провидца Ясурамы.

Ранним утром, в разгар трида алых кленов, они гуляли по горной дороге, с которой открывались чудесные осенние пасторали. Провидец Доо в розовом платье до пят, перехваченном под грудью белой лентой, был похож на переросшего младенца. Пухлощекий, с большими наивными глазами и вечным румянцем, он мог обмануть своим видом любого, кто не знал его мерзкого характера. Ясурама – тощий и колкий, как рыбья кость, облачился в лазурный наряд, подчеркивавший красоту опадающих листьев. Оба провидца обслуживали мелких чиновников, стриглись под горшок, часто ошибались в предсказаниях и добрых два десятка лет не могли подняться выше по рангу. Оба обожали сплетни и дополняли друг друга как половинки фасолины.

– Ветер по осени всегда несет перемены, – ответил Ясурама, втягивая воздух тонкими ноздрями.

Он был глуповат и плохо понимал намеки.

– Я говорю об особенном ветре, – прищурился Доо, сорвав с клена огненный лист и глядя сквозь него на восходящее солнце. – Я говорю о ветре из главной комнаты видений. Вам не кажется, что он пахнет тревогой?

Ясурама хищно воззрился на собеседника:

– Какая бабочка принесла вам аромат оттуда?

– Целый рой бабочек. – Доо неопределенно повел рукой. – Их крылышки шепчут, что у нашего прелестного Цветка портится нектар.

– Но я не слышал ни об одной его ошибке, – заметил Ясурама, пряча ладони в широкие рукава.

– Никто не слышал, но воздух тревожен, так и знайте.

Поднялся ветер и, взметнув полы цветных одеяний, понесся вниз, к озеру, где в лодке посреди покоя медитировал старый настоятель Цу-Дхо. Ветер шепнул ему в ухо сплетни провидцев, но не дождался ответа и поспешил к храму. Там, в одном из окон, для него оставили щель. Пробравшись внутрь, сквозняк поворошил темные волосы Кайоши, отросшие за лето до плеч и рассыпанные по подушке черным веером. Сдвинул пару прядей в совершенной челке, подстриженной так аккуратно, что приставленное лезвие ножа подтвердило бы мастерство парикмахера единством линии.

Лицо Кайоши выражало тревогу. Пальцы, покрытые вязью татуировок и сцепленные на груди, подрагивали. Юноша лежал неподвижно, завернутый в коричневые одежды и похожий на початок рогоза, из пуха которого сделали подушку под его головой. Неожиданно он вскочил с сиплым криком, точно подброшенный пружиной. Волосы качнулись, закрывая лицо, Кайоши убрал их и утер со лба липкие капли.

– Первый день Белого Дракона… Седьмой… Нет. Восьмой узел. Двадцать третий день последнего трида.

Тут он услышал постороннего и торопливо улегся на матрац, прищурив глаза до такой степени, что нельзя было понять, спит он или нет, а смотреть все еще получалось. За стенкой появился силуэт грузного слуги, подсвеченный лампой. Спустя мгновение Маэда поднял дверь, облаченную в раму из дерева, ступая на цыпочках по мягким судмирским коврам, подошел к окну и осторожно задвинул створку. Потом так же тихо удалился.

«Светает», – подумал Кайоши.

Его не показывали солнцу вот уже десять лет, с тех пор как юный провидец переступил порог храма. Он не покидал его в светлое время суток и выезжал за ворота лишь два раза в год, когда император устраивал во дворце большие празднества, куда созывались все знатные особы Чаина.

Крайне редко в стране рождались сыновья обоих Драконов – дети, у которых видения будущего перемежались со снами о прошлом. Большинство из них навсегда вошли в историю, став известными на весь мир предсказателями. И только одна неприятность прежде вставала на пути Божьих избранников: иногда они ошибались из-за того, что не могли определить, к какому времени относится очередной сон. То ли это грядущее, а то ли уже случившееся. Но в конце концов служители храмов решили проблему с помощью гипноза, широко распространенного в кругах предсказателей. Они внушали ученикам видеть только будущее, а чтобы Змей – хранитель памяти – не сердился, сыновьям обоих Драконов запрещалось выходить на солнце, к Белому Богу.

В свои пятнадцать Кайоши слыл одним из сильнейших мастеров-предсказателей Чаина. Он никогда не ошибался и не путался, ничего не упускал из виду. Император Ли-Холь благодаря ему был как за каменной стеной, и с каждым годом талант Кайоши распускался все пышнее. Его даже прозвали Цветком, подразумевая очень редкую фиолетовую розу. Юноше льстило такое сравнение. Он уже грезил, как увидит свое имя вписанным в книгу «Достояние эпохи», но тут случилось кое-что вышедшее за рамки.

Вопреки каждодневному внушению, Змей вернул Кайоши сны о былом, а после отнял чистоту канала. Прежде ни один посторонний образ не мог пробиться в сознание сына Драконов, а теперь там появился совершенно чужой, незнакомый человек. Его звали Такалам, и он никак не влиял на жизнь Ли-Холя.

Единственная ниточка связи между ними состояла в том, что чаинские травники придумали яд, которым Такалама собирались убить. Кайоши мог предотвратить это, уничтожив создателей и распространителей отравы. Достаточно было щелкнуть пальцами, чтобы император велел солдатам вырезать их всех до одного и посадить в тюрьму перекупщика. Но Такалам ничего не значил для Чаина, хотя бывал в нем прежде. Он некогда собирался служить императору, но выбрал другого господина. Так почему Кайоши должна заботить его судьба?

Он не собирался потакать посторонним снам и никому не говорил о странностях: только намекни, и десяток претендентов на золоченое место тут же затопчут тебя, задавят под лавиной сплетен и пересуд. Нет. Главный провидец императора должен быть безупречен, и даже старику Цу-Дхо нельзя ничего рассказывать.

Поэтому Кайоши изо всех сил старался игнорировать проблему и вскоре благодаря усердию научился не путаться во времени. Все было хорошо. Он справлялся, хотя спать приходилось больше: Такалам перекрывал часть видений о Ли-Холе, и Кайоши регулярно наверстывал упущенные часы. Он продержался бы в таком темпе еще долго и уповал на смерть старика, надеясь, что, если его отравят, все прекратится. Кайоши верил в это всем сердцем. Но как бы не так.

После гибели Такалама начало твориться безумие. Отныне юноше снились десятки незнакомых людей, будто на месте сгоревшего дерева щетиной поднялась молодая поросль, должная заменить обугленный ствол. Самовнушение перестало помогать, и вот тогда Кайоши начал вести тайнопись, чтобы разобраться в происходящем.

Сегодня ему опять снился сон о пустыне и песчаной буре, в которой погибает человек. И стало ясно как день: Кайоши сойдет с ума, если допустит это. Такаламу нельзя было умирать. Отныне то, что он собирался сделать, легло на плечи других людей. Потеряй Кайоши хоть одного из них, и к хаосу добавится еще десяток линий.

Только одно решение могло спасти сына Драконов. Кайоши изучал его весь последний трид, читая и перечитывая дневники величайшего предсказателя прошлого века – Шаа-танады, – написавшего трактат «Внетелесные перемещения». Он считался основателем практик духовных путешествий и пожертвовал собственным телом, пытаясь определить, как далеко может добраться сознание человека. В конце концов его парализовало, и некоторое время он провел в коме, а потом просто перестал дышать. Такая судьба Кайоши не прельщала, но из всех невозможных путей этот был единственным разумным: его показали Драконы.

– Восьмой узел. Двадцать третий день последнего трида, – повторил юный провидец. – Я должен уснуть в это время…

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар,

13-й трид 1019 г. от р. ч. с.

Непроглядно-темный мир, пахший старой тканью, качался неровным маятником. С потряхиванием, посапыванием и вздохами. Временами он останавливался и выдувал мучительное: «у-у-у-уф», потом подбрасывал Астре и раскачивал снова: влево-вправо, влево-вправо. Иногда позади кто-то появлялся. Туманный и навязчивый, он приходил и уходил, как уличная собака, которой однажды бросили с порога дома кость, возвращается к месту, где ее прикормили. Это началось с бури, когда прималь врезался сознанием в нечто разумное. Оно напомнило о человечности Астре и помогло вернуться в тело.

В череде мимолетных чувств появились первые мысли. Калека ухватился за них, и расшатанный мир стал знакомой спиной, а тканевый плен – кулем. Элиас без конца шмыгал носом, сопел и плевался. Калека выглянул наружу и увидел мокрую степь, согбенную под тяжестью липкого снега. Южный ветер надул немного тепла и, обернувшись густым туманом, на время вернул осени прежние жухлые краски.

Чувств в конечностях пока не было, но Астре не испугался, давая себе привыкнуть к телу.

«Чудом выжил, – подумал он. – Кто мне опять помог?»

Следующий миг обрушился на калеку лавиной мыслей. Сколько времени прошло? Почему Элиас его несет? Что с детьми? Как далеко Сиина?

– Сколько я так пробыл? – спросил Астре, пытаясь двигать замерзшими пальцами.

– Ох! – вздрогнул от неожиданности Элиас.

– Где остальные примали?

– Парень! Я уж думал, труп несу! – облегченно рассмеялся горе-колдун, ссаживая Астре в гущу влажной травы и высвобождая из куля.

Репьи тут же облюбовали размахрившийся край куртки и налипли на него хороводом ржавых комочков. Астре сел, как его посадили, и упал назад, не сумев удержаться. Руки все еще не слушались. Это начинало пугать.

– Эй! – всполошился Элиас. – Ты чего как кукольный?

– Все в порядке, – нарочито спокойно сказал Астре, а у самого сердце превратилось в бешеный комок.

– Уф. – Парень распрямился, пытаясь свести лопатки, потом начал вращать уставшими плечами. – Поясница отваливается и верх спины. Ты бы мне потер вот тут, а? Болит, спасу нет.

– Я… пока не могу. Мне надо прийти в себя.

Правая рука еще что-то чувствовала. Астре посылал ей сигналы и получил в ответ покалывание. Пальцы дрогнули и медленно, как лапы замерзшей рептилии, начали оживать. Левая конечность не реагировала совсем. Калека не хотел в это верить, но он ее потерял. Слабый ток крови не позволил руке посинеть и отмереть окончательно. Но она повисла бесполезным отростком. Это было платой за бурю в пустыне.

Калеку пронзило изнутри. Он осознал, что теперь не сможет передвигаться самостоятельно и если Элиас бросит его… Астре не удастся убедить парня с помощью Цели. Это несправедливо, и совесть такого не позволит. Надо успокоиться. Успокоиться.

– Пора бы сообразить нам какую-нибудь хибарку на чернодень, а то скоро уже, – сказал Элиас, закончив разминаться. – Я все хоть деревце искал, да такой туман с утра накрыл – на два шага не видно. Наверное, прямо тут и придется. Или давай еще пройдем, кажется, там вон чернеет что-то. Погоди, я сбегаю, посмотрю.

Астре чуть не закричал: «Стой! Не уходи!», но вовремя закусил губу. Его напугало, что Элиас не вернется.

«Вдруг он уже все понял и решил меня оставить?» – пронеслось в голове.

– Понял?… Чего я боюсь? Чего он не должен понять?

Пустыня закончилась, вскоре наверняка начнут встречаться реки и деревни. Еще и снег выпал. Элиасу уже не так остро нужна вода, тогда почему он идет с калекой на закорках? Примали отказались его брать?

Астре лежал, и сырость пропитывала одежду. Пальцы правой руки медленно сгребли остатки снега, ржавую ромашку и удивительно зеленую, будто ненастоящую полынную поросль, сквозившую в прорехах мертвого полога. Кругом сплошная белизна, как внутри кокона. Еще хуже, чем в Хассишан.

Волглая трава скрадывала поступь Элиаса, и скоро в ушах зазвенело безмолвие. Астре зажмурился, посылая очередной импульс в левую руку, тщетный, сродни попытке докричаться до глухого, потом распахнул глаза и замер, глядя в блеклую пустоту. Элиас не возвращался, и в эти минуты наедине с собой и туманом Астре казалось, что все живое вокруг съежилось до стука сердца. Калека вспомнил свое отчаяние в тленных землях. Тогда оно было крайней точкой всех бед, но пропасть имела второе дно. Астре снова пробило мурашками, и вместо страха он почувствовал злость.

– Ну, спасибо тебе, Цель, – процедил калека сквозь зубы, ударяя кулаком по лопуху и дрожа от макушки до культей. – Оставила меня в преддверии зимы всего с одной рукой! Это, по-твоему, было справедливо?! Правильно?! Да чтоб ты сдохла там внутри! Чтоб ты сдохла… Чтоб ты сдохла, честное слово… Как я тебя ненавижу…

– Чего ты там орешь? – крикнул появившийся из тумана Элиас. – Хотя правильно делаешь, что орешь, а то я уже не в ту сторону ушел.

Он накинул спадавший капюшон и подбежал к Астре.

– Так и будешь валяться? Я, конечно, понимаю – денек для загара отличный, особенно когда черное солнце взойдет…

Калека всем видом дал понять, что шутку не оценил.

– Залезай, рожа ты маринованная, – хмыкнул Элиас. – Я нашел там заросли, даже шиповник есть. Чайку попьем!

– Долго же мы на чайке протянем, – прокряхтел Астре, цепляясь за спину парня.

– А ты не бойся, у нас и пастила к нему имеется! – гордо заявил Элиас.

– Какая еще пастила? Объясни все по порядку!

– Дерганый ты стал, – обиделся Элиас. – Разговариваешь, как гвоздями плюешься. Винтики во рту не смазали, что ли? Добрей лучше, а то ты и так страшный тип. Я чуть в штаны не наделал тогда. В пустыне. Да я тебе по секрету скажу, что там все обделались, вот ей-ей. Ты бы видел рожи этих прималей!

Астре больно сжал плечо собеседника.

– Ладно! Ладно! Что конкретно тебе знать надо?

– Сколько я без сознания пробыл?

– Дня два.

– Куда идем?

– В смысле куда? Куда ты и хотел. Деревня, горы, лес дубовый, хряки на желудях, все дела. Скоро уже, наверное, и дойдем… докуда-нибудь. Чуешь толк от меня, а? Два дня на моем горбу, как в люльке! Я теперь ей-ей тренированный.

– Почему ты с другими прималями не пошел?

– Ш-шутишь?! – воскликнул Элиас, споткнувшись о вьюнок и подпрыгнув. – После того, что ты учудил? Да эти колдунишки тебе в подметки не годятся! У них глаза, глядя на тебя, чуть не повыпадали. Ты же ущелье завалил! Жертвенное ущелье! Да чтоб меня затмением жахнуло, если я упущу такого учителя! Не зря мне перекрестный знак тебя послал!

– Что с детьми?

– А что с детьми? Как ты сказал, так и сделали. Себе разобрали каждый по одному. Воспитывать будут, наверное. – Элиас хмыкнул. – Здорово же ты их впечатлил, парень. Дедуля наш Валаарий последние волоса себе в носу подергает от таких новостей. Хорошо, что в глушь идем. А то как бы охоту на тебя не устроили. Я уж не знаю, сколько теперь голова твоя стоит. Жертвенное ущелье завалил! Это ж… со всех винтиков сойти.

Он шумно выдохнул и побрел дальше, к проступавшим из белой хмари кустам, а через минуту снова заговорил:

– У тебя так живот бурчит, что аж спине щекотно. Голодный, да?

– А ты сытый?

– Скоро червячка заморим! – бодро сообщил Элиас. – Примали нам всей толпой снеди насобирали. Сумка до сих пор тяжелая. И вещиц полезных дали, так что костер сообразим, пока не стемнело, и поужинаем. Куль – вообще штука прекрасная, и тебе тепло, и мне удобно.

Астре заставил себя успокоиться. Все шло хорошо. Они приближались к дому Зехмы, а Сиина уже должна была к нему подойти. Дети в порядке. Элиас не бросил его, и у них даже провизия.

Вот бы не думать о семье, мертвой руке и о том, что сестра могла погибнуть, а найти ее с помощью духа уже не получится. Вот бы забыть все, кроме этой минуты…

Калеку не покидало чувство преследования. Кто-то время от времени появлялся за спиной, бестелесный и невидимый, но почти осязаемый. И вот он снова пришел, но тут же исчез. Астре успел покрыться мурашками.

«Никаких призраков нет, – сказал он себе. – Я же знаю, что нет никаких призраков. Зачем я думаю о такой ерунде? Мертвец из пустыни хочет заполнить пеплом мою руку? Это глупость, Астре, ты просто напуган и устал. Никого здесь нет. Только ты и Элиас. Успокойся. Не думай ни о чем».

Они развели костер, чудом отыскав немного сухой травы, поужинали пластинками вяленого мяса и сытными шариками из смеси тертых орехов и ягод. Астре не помнил вкус пищи и не разобрал ни единого слова из беспрерывного потока болтовни Элиаса. Дух прималя не мог ошибиться. Калека знал, что ему не стоит засыпать, – этого ждет призрак. Он появляется проверить, бодрствует ли Астре, и если да – тут же уходит.

Когда они с Элиасом обсохли, потушили пламя и забрались в шалаш, закатив туда раскаленные костром камни, калека попытался завести разговор, но горе-прималь так умаялся, что рухнул без сил и тут же засопел.

Астре нечем было отвлечься в ловушке затмения. Поначалу он крепился, но вскоре тоже задремал и несколько раз одергивал себя, а потом решил – будь что будет. И провалился в сон, где вместо сновидений увидел плотный сгусток энергии.

Он опомнился не сразу. Почувствовал, как его трясут, и услышал испуганный голос Элиаса.

– Т-ты чего орешь так?! Перепугал до смерти!

– Я кричал? – спросил Астре, судорожно ловя ртом воздух.

Он хотел утереть пот и вздрогнул, когда левая рука не поддалась.

– Ты орал как резаный, парень! Что тебе такое приснилось? Ты так подскочил, что чуть шалаш не разворотил. – Элиас нащупал его в темноте. – Ты это… Ты успокойся, ладно? Что ж тебя колотит как припадочного?

– Прости, – сказал Астре, укладываясь обратно на подстилку. – Долго я спал?

– Не знаю, я же сам дрых без задних ног. Что тебе приснилось?

– Не помню. – Астре сглотнул полынную горечь во рту и нащупал еще теплые камни. Судя по ним, не прошло и четверти часа. Призрак точно его караулил. – Ничего не помню…

– Ты меня так не пугай, а то ей-ей без сердца оставишь, – сказал Элиас, похлопав его по плечу.

Астре сжал губы. Он не почувствовал успокоительного жеста Элиаса. Рука была мертва, и после мутного кошмара стало особенно тяжело думать об этом.

Призрак ушел, но в колкой сырой темноте убежища все равно было холодно и неуютно. Астре взялся разминать кисть, хотя и знал – это бесполезно. Если Элиас бросит его… Если Сиина не доберется до Зехмы… Если Марх и остальные попали в беду…

– Ты там плачешь, что ли?

Астре отвернулся и закусил большой палец.

– Спи.

– Ну, чего ты совсем раскис? Как я спать буду, когда тут такие настроения? Хочешь, я тебе спою веселую колыбельную?

– Да мне потом кошмары еще хуже приснятся, – через силу сказал Астре. – От твоего-то голоса.

– Ну и ладно, – обиделся Элиас. – Тут же главное не красота. Голос – он сам по себе успокаивающая штука. Особенно с тех пор, как я в пустыне один умирал. Я там все время с собой разговаривал, чтобы совсем с колесиков не скатиться. Ты, наверное, тоже не особо радовался, пока по тленным землям ползал.

Астре зарыдал. Внутри накопилось столько всего, что калека не смог сдержаться. Слова Элиаса сдвинули последнюю защелку и выпустили наружу настоящего Астре – ранимого, испуганного, беспомощного и слишком маленького для такого огромного мира.

– Ну, прости! Прости дурака! – всполошился горе-прималь. – Тяжко вспоминать, но теперь-то все хорошо уже! Ты чего, а?

Он неловко похлопал порченого по спине, и тот завыл еще громче. Он никогда никому не жаловался и не плакал перед другими. Только Элиас увидел всамделишного Астре – слишком сильного и слишком слабого, злого на весь мир и убитого печалью, задетого нелепыми загадками и ревущего взахлеб. Калека впервые понял, как это приятно, когда можно проявлять то, что чувствуешь, и не прятаться. Против Элиаса у него не было скорлупы, и Астре кольнула совесть за гадкую мысль: «Не хочу больше притворяться. Не хочу быть главным в семье. Не хочу занимать место Иремила».

И тут раздалась песня:

А я ночью не усну,

Как сова ушастая.

Отыщу себе сосну

И в дупле пошастаю.

Я внутри найду свирель,

Как у деда Бахая.

И заливистую трель

Я тебе забахаю.

Астре сглотнул слезы и рассмеялся.

– Это худшая песня за всю мою жизнь!

– Не ценишь ты людские таланты, – обиделся Элиас. – Это я еще в детстве сочинил. Знаешь, как всем нравилось? А дед Бахай у нас в деревне правда был, и свирель у него имелась.

– А что это?

– Да обычная деревяшка с дырками. Название шибко умное, а так дудка и есть дудка. Но он такой был важный тип, как будто его сам Валаарий к себе придворным музыкантом звал. Купил эту свирель у какого-то прохиндея и всем хвалился, что у него-де инструмент соахский, а сам так играл, что куры кругом дохли. Погоди, это еще не конец, там дальше веселее будет.

– Нет, спасибо, мне уже лучше. – Астре немного помолчал, чувствуя, как на сердце опять тяжелеет. – Надеюсь, у меня получится тебя чему-нибудь научить…

Вот бы целиком сорвать притворство, как полосы сгнивших бинтов, и обнажить все язвы, но нельзя. Если Элиас разочаруется, то не поможет добраться до Сиины. Как же мерзко во всем искать выгоду. Как мерзко…

– Слушай. Скажи честно, – начал Элиас изменившимся голосом, и у Астре похолодело в груди. – Ты же не тот, за кого я тебя принимаю, да? Ты не великий прималь или кто-то вроде того? Ты как будто что-то прячешь. Как будто сам себе язык прикусываешь. Я, конечно, парень простой, но людей хорошо чувствую. Ничего не выйдет, да? Я не стану таким, как ты? У меня таланта не хватает? Только скажи честно. Как есть скажи.

И Астре не смог соврать. Совесть слишком истерзала его. Надо было пробормотать, что все получится, но Цель твердила свое.

– Ты прав. Ничего не выйдет, – сипло выдохнул Астре.

В этих словах обитали пустота Хассишан, страх одиночества, мертвая Сиина.

– Вот, значит, как, – с расстановкой сказал Элиас. – Выходит, ты соврал. Дал мне надежду, чтобы я не ушел с прималями и тащил тебя на горбу. Эта штука тебя убивает, да? Что с твоей рукой? Не шевелится? Я тебя пару раз хватал, ты даже не дернулся. Поэтому ревешь?

Астре вспотел и закрыл глаза: «Так вот чего он не должен был узнать. Вот почему мне было так страшно, когда он ушел в туман. Я почувствовал его дух. Я коснулся его, когда был бурей. Он слишком мал, чтобы проявиться снаружи».

– Все с тобой ясно, – глухо произнес Элиас. – Значит, никакой ты не учитель. Ты просто повисший на мне умирающий безногий калека. Вот уж подарочек твоей сестре! Уверен, что ей так уж радостно будет тебя повстречать? Она хоть существует? Вот же я дурак, а! Наслушался с три короба обещаний! Лучше бы с нормальными мужиками пошел! Теперь двое суток обратно к ущелью переться!

Астре понял, что после чернодня Элиас уйдет без него.

Глава 2

Проклятая цель

Запись от первых суток Белого Дракона.

Третий узел. Трид тонкого льда. 1019 год эпохи Близнецов.

Она пахнет тыквой, и липки ладони от меда.

В ней скрыто чутье, но оно ее горько обманет.

Собачий скулеж. На снегу пятна алые крови.

И в доме пустом замерзает остывшая каша.

* * *

Бамбуковая палка просвистела в воздухе и ударила по спине Кайоши в семнадцатый раз. Он дернулся, но не вскрикнул, только закусил губу.

Восемнадцать…

За что Драконы так с ним обошлись?

Двадцать…

Проклятье! Снова по тому же месту. Юноша коротко охнул и сильнее стиснул зубы. Он хорошо представлял красные борозды, которые завтра станут синяками. Такими же фиолетовыми, как его одежда. Кайоши не раз видел наказания низших провидцев, но на собственной шкуре испытал впервые.

Двадцать три…

Из носа потекла кровь.

Кайоши били, как поганую собаку. Ему никогда в жизни не было так унизительно, мерзко и больно. Вот она – плата за ошибку великого предсказателя.

Чем идеальней выполняешь работу, тем тяжелее прощают неудачи. Ли-Холь так привык полагаться на Кайоши, что едва не велел убить его, когда провидец упустил смерть старой матери императора. В тот день предсказатель не стал смотреть видения. Он отправился на помощь человеку в пустыне, дабы не сойти с ума, и вот к чему это привело. О гневе Ли-Холя Драконы умолчали.

Палка ударила в двадцать пятый раз, Кайоши содрогнулся и обмяк. Сознание уплывало, он не расслышал голоса Цу-Дхо и того, как подбежали младшие ученики.

В темной пустоте возникло мутное видение будущего: глаза человека из пустыни – серо-синие, как пасмурное небо. Неподвижные и стеклянные. Мертвые глаза.

Образ тут же перекрыла другая картина – девушка посреди леса возле большого дуба. Пурга разбушевалась, и ее почти не видно за рваными полотнами вихрей. Кайоши разглядел часть покрытого шрамами лица. На щеках не таял снег, ресницы заледенели. Девушка давно окоченела.

Провидец очнулся, дернувшись, и не сдержал стона. Он обнаружил, что лежит на животе в своей комнате. Окно наполовину сдвинули, между кронами яблонь мерцали звезды, и в покоях было прохладно из-за сквозняка.

Кайоши судорожно вздохнул. Спина горела, от боли гудели виски. Он уткнулся лицом в подушку, переживая кошмар во сне, слившийся с кошмаром наяву. Шум, конечно, услышали, и дверь поползла вверх.

Юноша готов был взвыть от раздражения. Ему требовалось время, чтобы угомонить мысли и попытаться расставить их по местам.

– Настоятель Цу-Дхо велел записать ваши видения, – послышался робкий голос младшего ученика.

– Не было никаких видений, – прохрипел Кайоши, с трудом повернув голову. – Выйди и передай Цу-Дхо, чтобы оставил меня в покое хотя бы на час.

– Тогда вам придут сменить повязки.

– Не надо! Выйди и скажи, чтобы никто не заходил!

Ученик выскользнул за дверь, и на короткий миг Кайоши остался один. Но не успел он прикрепить ниточки новых образов к общему полотну, как в комнату наведался Цу-Дхо.

– Да оставьте же меня в покое! – почти выкрикнул провидец.

– Я понимаю ваши чувства, – мягко сказал настоятель, присаживаясь рядом. – Но у вас нет времени на меланхолию. Нужно поскорее озаботиться новостями для императора и придумать объяснение вашей ошибке.

– Оставьте меня в покое! Не видно, что я взбешен?!

– Более чем.

– Тогда уйдите! Мне не до вас! Мне совсем не до вас, Цу-Дхо!

– Я впервые вижу вас таким несдержанным.

– Уйдите, если не хотите свести меня с ума! Дайте хоть минуту побыть с собой! Мне не нужны ваши советы и наставления! Не сейчас!

Кайоши почувствовал, что готов встать и выдворить настоятеля из комнаты пинками. Раздражение было таким сильным, что напугало его. К счастью, Цу-Дхо не стал спорить и покинул сына Драконов.

Кайоши и без него знал, что судьбу императора нужно просмотреть в первую очередь, но человек из пустыни опять умирал. Этот проклятый незнакомец запятнал безупречную репутацию Кайоши и теперь снова ставил под угрозу его жизнь, да еще перекрывал нужные видения. Шлейф сна до сих пор окутывал провидца мутной дымкой, и это было отвратительно, как послевкусие крови во рту. Кайоши приподнялся, морщась, и с минуту колотил рулон подушки. Потом он сел, и со спины что-то отлипло с адской болью.

– А-а-й!

Наверное, упала пропитанная мазью тряпица, а казалось, оторвался лоскут кожи.

Сын Драконов пережил вспышку мучений, затем тихо пробрался к шкафу, раздвинул створки и среди сотни ящичков выдвинул тот, где в тайном отделении хранилась свернутая цилиндриком шелковая лента. На ней он записывал посторонние сны, а потом просматривал и обдумывал во время ночных прогулок. Убедившись, что за тканевой стеной никого нет, Кайоши торопливо открыл шкатулку с кистью и потратил несколько минут на сочинение стиха. Пока тайнопись сохла, провидец мрачно размышлял, не забывая вполглаза наблюдать за входной дверью.

«Великие Драконы, почему я не могу просто поговорить с ним? Ни слова сказать не выходит, как же раздражает… Ни в одном трактате не написано, как связаться с духом другого человека… Мне что, собственный способ выдумывать?»

Кайоши поднес ленту к свече. Чернила уже высохли и перестали блестеть. Благо, ветер сегодня был западный и дул прямо в окно. Юноша скатал тайнопись и вернул ее на место, за боковину ящика.

«Спокойно. Держи себя в руках. Хладнокровие – лучшее оружие ума. Ты что-нибудь придумаешь, только сосредоточься и вспоминай все последовательно».

Кайоши закрыл глаза и постарался вытянуть догадки из сна, как нити из сладкой патоки. Это вышло не сразу, но провидец был терпелив и настойчив. Он привык добиваться своего и от окружающих, и от самого себя. Наконец все встало на места, и ответ оказался оглушителен. Кайоши распахнул глаза, фиолетовые, как ирисы на тканевых стенах, и сбивчиво зашептал:

– Это из-за сестры! Он умер после того, как узнал, что она погибла. Как же странно он умер… Будто сам себя выел изнутри. Великие Драконы, дайте мне поговорить с ним! Помогите мне его предупредить! Почему я не могу понять, как это сделать?!

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, местность близ деревни Северный лог,

13-й трид 1019 г. от р. ч. с.

Все началось с боли в горле, которую Сиина долго не хотела замечать, как и разросшийся в груди тревожный комок. Щеки разрумянились, тело стало ватным, и скоро девушка поняла, что заболела и заболела серьезно.

Хмурые облака надвинулись на небо и замерли, а потом пошел снег. На этот раз не было похоже, что он растает. Крупные хлопья сыпались, как перья из порванного сита. За ними едва проглядывался горизонт, и Сиина смотрела вниз, на припорошенную траву и потрепанные ботинки, натершие ноги до мозолей. Подол платья цеплялся за колючки и репьи. Руки в дырявых перчатках едва двигались. Ватная куртка отсырела от мороси и туманов, окутавших степи на целый тридень. Наверное, от них Сиина и заболела, а может, наглотавшись ледяных корочек или от ночевок без огня и тепла. Она долго держалась, потому что привыкла к холодам. Зимы на Пепельном острове были затяжные и жестокие. Сиина благодарила судьбу за непогоду в день, когда их уводили из дома. Несмотря на отчаяние, она догадалась хорошо всех одеть – детям должно быть не очень холодно. У нее самой под платьем имелась теплая туника и двойные вязаные гамаши. А еще чулки и носки из настоящей верблюжьей шерсти. Уж где Иремил умудрился ее раздобыть?

Сиина брела, шмыгая носом, а снег лип ей на ресницы и мешал смотреть. Быстро темнело, чернодень обещал наступить уже после сумерек. Вскоре поднялся ветер и тут же выдул из-под одежды все тепло. Сиина коченела, а сил идти бодрее, чтобы согреться, у нее не осталось. Она давно не ела ничего, кроме безвкусного шиповника и калины. Рыбы, которую удалось приманить на реке внутренностями змеи, хватило ненадолго. Сиина не чувствовала голода, но ее раздражала слабость в теле, и жар становился все сильнее. Девушка прикладывала ко лбу горсти снега и старалась не думать о том, как переживет затмение.

Хлесткая метель рисовала в воздухе узоры, била в лицо вместе с прядями волос, мокрых не то от растаявшей воды, не то от пота. Сиина так устала, что едва волочила ноги. Она остановилась – одна-одинешенька в сизой мгле, – упала на колени и заплакала, как маленький потерявшийся ребенок.

– Астре! Ну что же ты мне не помогаешь? Ну что же ты бросил меня?

Горло вспухло, слюна стала вязкой, и говорить без боли не получалось, но Сиине хотелось заглушить звуки бурана. Она поднялась и побрела дальше, сбивая холодные сыпучие шапки с трав и разговаривая с братом. Снег выбелил окрестности, сделав сумерки немного светлее. Пришло время готовить укрытие, но Сиина все шла, а комок в груди продолжал давить дурными предчувствиями. Нужно было идти как можно дольше, пока еще получалось. Лавина снега не утихала – наступили те самые дни, о которых говорил Астре, когда за тридень вырастали высокие сугробы. Сиина боялась не выбрать из них и задубеть в поле.

В голове мутнело, давно промокли гамаши, а в ботинки набились холодные опилки облаков, но порченая не останавливалась, чтобы вытряхнуть их. Ей почему-то казалось, что отдых ее убьет. Внутренний голос велел приниматься за убежище, но Цель требовала идти дальше, и Сиина повиновалась ей. Она знала, что черное солнце пока не опасно: небо укрыто завесой туч и скорее всего надолго.

Пурга душила не хуже песчаной бури, лишь изредка девушка могла разглядеть тающий вдали горизонт. Когда она подняла глаза в очередной раз, то оцепенела. Впереди светились огни. Далекие и мигающие из-за снегопада. Вот куда вела ее Цель.

Сиина обрадовалась. Не людям, а мысли о том, что рядом с селением есть сеновалы и можно спрятаться в стогу. Но мечта тут же разбилась о понимание – ометы давно убрали.

Сиина посмотрела на деревню, потом на высокие горы вдали, кудрявые от заиндевелых дубов. Где-то там стояла избушка Зехмы, но сколько девушка ни старалась, не увидела среди гущи ветвей пятнышка оконного света. Поземка снова ударила в лицо. Сиина отерла его влажной варежкой и глянула под ноги. Они утопали уже по щиколотку и дрожали от слабости.

– Вот и все, – сказала она сама себе. – Вот и все.

В этот миг Сиина поняла, что не доберется до леса, а если и дойдет, на убежище не хватит сил. Она уснет под каким-нибудь деревом и замерзнет. А может, станет лакомством для волков или не успевших уйти в спячку медведей. В деревне ее тут же распознают по уродствам и убьют, привязав к столбу на морозе, потому что дорог уже нет и никто не повезет порченую к Валаарию.

– Да что мне делать-то? – прохрипела Сиина, ударяя себя в грудь и падая в наметенный ветром сугроб. – И что мне теперь? Зря шла? Вот так и умру? Прямо тут?

Она легла на спину и смотрела, как из темноты летят, пританцовывая, озорные снежинки. Цель сдавливала грудь, и Сиина вдруг, впервые в жизни, так разозлилась на нее, что закричала:

– Не дождешься, поганая!

И, кое-как поднявшись, пошла к деревне.

– Устала я от тебя, – всхлипнула порченая, держа руку у груди, где пульсировал липкий комок. – До смерти устала. Если я умру, ты со мной сгинешь. Так что говори, поганая, в какое место идти и где спрятаться лучше. Я обещала ему выжить. У меня, кроме этого обещания ничего для него нет.

Оставшийся путь до деревни Сиина преодолела в потемках: в домах затворили ставни, спасаясь от холода и затмения. Чужое место встретило Сиину лаем собак, и целая стая псин бросилась на девушку, едва та ступила за ворота. Они неслись черным потоком, неистово бреша. Наверное, на время затмения их отвязывали, чтобы гоняли лис, которые были падки до местных курятников.

Оцепенелая, замученная Сиина вмиг представила, как ее валят в сугроб и грызут до крови. Как распахиваются ставни домов, хлопают двери и наружу выбегают люди. Липкий ком разросся и заполнил грудину. От него сперло дыхание. Сиина стояла, глядя на звериные оскалы и захлебываясь приступом. Когда первая собака подскочила и вцепилась в ногу, Сиина закричала. Ком сжал легкие и, лопнув, разошелся по округе кольцами страха, ударил в дома и ворота. Люди за стенами испуганно охнули, псины заскулили и все, как одна, помчались прочь, поджав хвосты. Сиина стояла зареванная и обезумевшая от ужаса, пока ноги не подкосились.

«Вот сейчас, – думала она. – Сейчас они выскочат и найдут меня. А я даже встать не могу».

Но никто не вышел, а ставни так и остались закрытыми. Снег падал на плетни, увитые сбросившим листья виноградом. На чей-то дырявый сапог, повешенный на забор, на крыши нахохлившихся избушек, на ступени крылец, где после чернодня устанешь размахивать метлой. Вьюга все кружила, и Сиина вдруг поняла, что страха в ней нет. Он весь вышел, а внутри не осталось ни капли. И хотя от жара плавилась голова, девушка сообразила – люди не покинут дома в такое время, собаки испугались, а пурга поможет скрыть следы, и если порченая где-нибудь спрячется, ее никто не заметит.

– А ну-ка подскажи мне, – шепнула Сиина. – Ну-ка подскажи, куда идти. Живо подсказывай. Вон в тот двор? Или в тот?

Она встала, опершись о столб, и глянула на один дом, потом на соседний. В груди неприятно защемило. Тогда порченая принялась осматривать другие усадьбы, подмечая, как сделаны сараи. Они пристраивались к избам вплотную или соединялись с ними деревянными галереями, по которым в чернодень можно было пройти в хлев, чтобы помочь разродиться корове, покормить свиней или собрать яйца. Разве оставишь скотину одну на целые сутки? Когда-то у Иремила тоже были животные, но с появлением Рори от них пришлось отказаться. У жалельщика не выдержало бы сердце, возьмись прималь кормить его супом из курицы, которая цыпленком сидела у него в руках.

Сиина брела от двора к двору, отворяла калитки и тихонько подходила к окнам, но ничего доброго Цель не сулила. Девушка прошла почти всю деревню и совсем вымоталась, когда обнаружила один-единственный дом, где страх чуть поутих. Хлев тут был отгорожен от избы галереей, на крыше темнел здоровенный омет, накрытый просмоленной тряпкой. Если вырыть в нем берлогу, можно переночевать, а утром уйти, пока никто не видит. Сиина прошла мимо двери сарая, запертой на крючок и заслон. Приставила ухо к щели и услышала, как корова жует жвачку, блеет овца и кудахчут куры. Желудок свело от мысли о молоке и яйцах. О размоченных в воде сухарях, которыми подкармливают свиней. О прелом пшене, брошенном птицам.

– Дура ты, что ли? Чего удумала? – шепнула она себе, а потом прислушалась к Цели. – А вдруг изнутри замка нет? Можно, я туда войду, а? Хоть одно яичко…

Комок был маленьким и неприятным, но не расползался.

– Корову подоили уже. Ночь на дворе. Никто не должен войти пока что. Так ведь, а?

Цель ответила слабой тревогой, и Сиина, сглотнув, сняла засов, сбросила крючок и легонько толкнула дверь.

«И правда изнутри не закрыли. Странно это».

Девушка скользнула внутрь и провалилась в тепло, пропитанное морем запахов: сена, барды[5], навоза. Все это было такое живое, такое родное после пустошей Хассишан и мертвых степей, что захотелось плакать. Сиина стала тихонько щупать стены у двери и нашла наверху, на полке, коробку спичек и шершавый камень, вделанный в брус. Она двинулась чуть дальше, затаив дыхание и очень боясь напугать животных или что-нибудь задеть, коснулась висящей на гвозде лампы, чиркнула спичкой по камню и зажгла фитиль.

Теплое пламя колебалось от тряски. Сиина держала лампу обеими руками, но даже так было тяжело. Тогда она обняла ее, греясь о стеклянную колбу и приглушая опасный свет. Под ногами валялась мятая солома. В одном стойле всхрапывала черная лошадь, в соседнем чавкала травяной жуйкой корова в нарядных трехцветных пятнах. К ее вымени присосался теленок. Сиина тихонько подошла к корове и погладила ее по боку.

– Здравствуй, моя хорошая.

Корова вела себя спокойно, только изредка помахивала хвостом, и Сиина облегченно вздохнула: волна ее страха досюда не дошла. Она повесила лампу на гвоздь, присела на корточки и потянулась к плохо промытому вымени. На руку брызнула теплая струя. Сиина обрадовалась, что для теленка оставили немного молока, значит, и ей хватит. Она лизнула ладошку, потом стала искать, во что можно подоить.

На крючке неподалеку нашелся щербатый ковш с почти истершимся ягодным рисунком. Сиина умудрилась нацедить добрый стакан молока и тут же жадно выпила. Как приятно было больному горлу ощутить во рту теплую, жирную сладость!

Утершись и покачиваясь от усталости, девушка двинулась дальше и обнаружила за перегородкой курятник, где на жердочках сидели, нахохлившись, сонные птицы. Шуму от их недовольства было много, но Сиина не отступила. Ей удалось найти три яйца и выпить их.

Успокоив желудок, она потушила и вернула на место лампу, но не смогла заставить себя выйти из сарая в завьюженную темноту.

– Обсохну немного и пойду, – шепнула она Цели, садясь в ворох соломы и подтягивая колени к груди.

Озноб скоро прошел, снова стало жарко. Сиина облизнула потрескавшиеся губы, вспоминая вкус теплого молока. Веки тяжелели. Боль в животе утихла, но навалилась болезненная слабость. Будто огромный медведь лег на Сиину, придавив ее горячей тушей. Она забылась в полубреду и уснула, не помня ни о Цели, ни о стоге сена, так и не дождавшемся ее.

Кошмаров не было. Наверное, они улетучились вместе с комком страха, прыснувшим во все стороны собачьим скулежом. Цель давила и ныла в грудине, но болезнь одолевала хуже некуда, и не осталось сил думать о боязни. Ломота дробила кости, прошибал пот, а потом вдруг морозило до трясучки. Горло совсем вспухло, глотать было больно, и нос забился.

Сиина проснулась, когда в переходе послышался звук шагов, но не сдвинулась с места. Вскоре грохнула, всполошив курятник, дверь, ведущая в сарай. Теплый свет озарил полумрак, и какое-то время на стенах бесились тени, а потом замерли: фонарь повесили на гвоздь.

– Ой! Мамочки! – взвизгнула молоденькая пузатая девица. Она схватилась за вилы и наставила их на порченую. – Ты кто такая, а?!

Сиина не догадалась прикрыть лицо.

«Чернодень на дворе, – вяло подумала она. – И болею я. Бежать некуда все равно. Одни сугробы снаружи».

Порченая сидела, не шелохнувшись.

– Ты кто? А ну пошла отсюда, уродка! – взвизгнула девушка, ткнув в нее вилами. – Пошла вон!

Неожиданное спокойствие было вызвано не только усталостью. Сиина вдруг поняла это.

– Одна ты? – спросила она, глядя на трясущиеся руки хозяйки. – Поэтому никого не зовешь?

– Д-дома он! Яхон! Яхон, тут чужая!

– Да уж не старайся, – сказала Сиина, с трудом поднимаясь. – И не волнуйся так. Ребеночку навредишь.

– Да ты! Уродка! Уходи отсюда! Уходи, не то заколю! – чуть не плакала девица.

Глядя на то, как она дрожит, Сиина ощутила прилив храбрости.

– Не прогонишь ты меня, – хрипло проговорила она. – Если я сгорю или замерзну, твоя вина будет. Мало ли кто у тебя родится, а? Никто же не знает, какая у ребеночка доля.

Это было жестоко и неправильно. Сиина боялась ранить других, но, чтобы выжить, она представила слезы детей, узнавших о ее гибели. Вопли Марха и рыдания Рори. Голос Астре в темноте шалаша и его последнюю просьбу.

Боль, которую причинила бы смерть Сиины любимым людям, не шла ни в какое сравнение с запугиванием этой маленькой незнакомой женщины, близкой к рождению малыша и оттого чуткой к проклятиям. Выбирая худшее из зол, порченая впервые обманула Цель.

– П-по-хорошему уйди, уродка! – слабо попыталась прогнать ее девушка, но все в ней уже надломилось, и Сиина почувствовала превосходство.

– Если по твоей вине умру, порченого родишь, – сказала она, отстраняя вилы и смело глядя в лицо зареванной хозяйке. – Ты меня не бойся. Я плохого ничего тебе не сделаю. А если прогонишь – в сугробе закоченею или сгорю под затмением. Вот тогда не поздоровится тебе. Грех на тебя ляжет. Не кричи лишнего. Никто про меня не узнает. Уйду потом, и спокойно заживешь. Муж твой где? Долго его не будет?

Девушка сбивчиво дышала, все еще не опуская вилы и глядя на Сиину уже не столько испуганно, сколько несчастно. И стало вдруг понятно: ей не больше семнадцати. И это всего лишь девчоночка. Круглолицая, полная, в синем цветастом платье, присборенном под пышной грудью, шали на плечах и кое-как повязанном спросонья белом платке.

Сиина вспомнила плохо промытое коровье вымя и, глянув на живот девушки, подумала, что ей, должно быть, нелегко вести хозяйство в таком положении, а помочь некому. И сарай она не заперла по рассеянности. Наверное, муж привез ее из другой деревни, а родители остались там. Живут они пока вдвоем с супругом, и хозяина дома нет.

– Когда вернется твой Яхон? – спросила Сиина.

Девица крепче сжала вилы и зарыдала в голос.

– Не реви, дуреха! Ребеночка испугаешь!

– И чего ты сюда приперлась на мою голову-у-у? – выла хозяйка. – Еще и в Новый год! И так я несчастная! Все у меня болит! Яхон через трид только приедет! А мне рожать скоро! А мамка далеко! Тут одни бабки да тетки незнакомые! И ноги у меня пухнут! И поясницу ломит! И скотина эта проклятая, все ей жрать, да убирать за ней, а тут ты еще! Тебя еще мне не хватало на праздник! Ой, порченого рожу-у-у-у-у-у! Яхон меня бро-о-о-осит тогда-а-а-а-а!

Она стояла и ревела, держа вилы, как трезубец, и Сиине вдруг стало и смешно, и жалко ее. И захотелось обнять, словно бестолковую младшую сестрицу.

– Малина есть у тебя? Или мед? Болею я. Мне бы чаю с малиной. Пойдем, я тебе потом помогу скотину убрать.

– И не вздумай, уродка! Еще скотину мне попортишь! – топнула девушка и опять наставила на Сиину вилы.

– Да уж конечно. Скотина у тебя порченая родится, если потрогаю. В чернодень. Родится свиненок безногий, пойдет Яхон твой его прирезать, а тот ему как в самую душу заглянет с укором! Что ж ты, мол, делаешь, бессовестный? И помрет Яхон со страху.

Девушка выпучилась на Сиину, хватая ртом воздух.

– Т-так скотина-то порченая не бывает, – шепнула она с сомнением. – Она же… во все дни обычная рождается.

– Ну и чего ты тогда испугалась? – усмехнулась Сиина. – Самой-то не смешно, дуреха? Скотину я ей попорчу! У коровы твоей титьки все потрескались, смазать надо. И вымя ты промыла плохо. Убери уже вилы свои, сама еще напорешься на них.

Порченая оттолкнула зубья и пошла к двери, стараясь твердо держаться на ногах. Но перед глазами все плыло, и новая волна жара ударила в голову. Сиина привалилась к стене и сползла по ней без сознания.

Глава 3

Принц Соахийский

Запись от вторых суток Белого Дракона.

Четвертый узел. Трид сухотравья. 1019 год эпохи Близнецов.

Они бы погибли, но кто-то невидный вмешался.

В том поле и после – на мельнице с рухнувшей крышей.

До этого он провинился, став водной акулой,

Которая, видно, была первой значимой точкой.

Потом он скрывался, свой дар никому не являя,

Но случай на мельнице выдал его и разрушил.

* * *

Осита – прыщавый мальчик с ужасным чесночным запахом изо рта, приставленный к Кайоши слугой на время наказания, – весело сказал:

– Завтра вечером приедут мэджу[6]! Вам позволено выйти посмотреть на них. Император удовлетворен, что вы определили беременность наложницы.

Осита осторожно положил на пол возле провидца шелковый узел и принялся развязывать.

– Что это? – сонно спросил Кайоши, пытаясь почесать бамбуковой тросточкой спину под повязками.

Она заживала, но это доставляло больше мучений, чем радости.

– Настоятель беспокоится о вашем здоровье, вы давно не выходили из храма и никак не развлекались. Он велел принести вам солнца.

С этими словами Осита откинул материю, и Кайоши увидел зеркало, в котором отразились огни фиолетовых ламп. Они крепились к многочисленным балкам, разделяющим потолок на равные квадраты, заполненные шелком с золотыми узорами. Ткань нарочно оставили ненатянутой, чтобы от ветра она колыхалась подобно медовым волнам.

– Я весь день держал его на крыше, – сказал Осита, очень довольный временной ролью слуги главного провидца императора. – А небо было ясное с рассвета до заката. Тут все лучики для вас собрались. Я оставлю его на ночь, чтобы вы приободрились. На кухне вам готовят чай с имбирем, сейчас принесу.

– Хорошо, – задумчиво пробормотал Кайоши и встрепенулся, только когда мальчик поднял дверь.

– Эй, Осита! – гневно крикнул он, бросая в слугу мягкий сапожок. – Перестань уже есть чесночные конфеты! Здесь и так дышать нечем!

Слуга взялся жарко просить прощения, но провидец велел ему захлопнуть рот и убираться из покоев. Осита вылетел в коридор дротиком, не догадавшись даже открыть окно. Кайоши попросил у Богов терпения, сам сдвинул створку и вместе с ветром сумерек захлебнулся волной недавнего сна.

Вновь сухие стебли травы до колен и мельница у мутной реки. Что произошло там кроме того, что Кайоши уже знает? Почему это место так важно? Он закрыл глаза и мял в ладонях мертвые соцветия, срывал и растирал между пальцами корзинки семян и видел, как они падают, блестя в лучах алого восхода. А ведь в прошлый раз был вечер, и гроза затянула небо ширмой туч.

Звуки и запахи доходили до Кайоши медленно, как в почти замершем течении реки. Он должен был что-то понять, выхватить и заметить. Это рассвет, и ветер не такой холодный, как в прошлый раз. Наверное, другое время года, но степь уже сухая. Значит, на трид или два раньше случая на мельнице.

Кайоши часто дышал и перебирал пальцами в воздухе, будто снова шел по полю, касаясь верхушек растений. Он сосредоточился и увидел что-то еще. В траве перед ним лежал человек. Провидец попытался рассмотреть его и вздрогнул, когда мимо прошел мужчина в темных одеждах. Он пах кровью. Кайоши обернулся ему вслед и долго провожал взглядом. Степь у мельницы промочило дождем, а здесь было сухо, но эти два места связаны. Какую ниточку провидец никак не может уловить?

– Ваш чай, Каёси-танада[7]! – выкрикнул Осита, пролезая под не до конца поднятой дверью.

Он был мал ростом и ленился вставать на табурет, дабы закрепить входную раму, особенно когда держал что-нибудь в руках. Кайоши сто раз говорил мальчишке соблюдать тишину, но тот не отличался умом и послушанием. В обычное время он прислуживал провидцу Доо – одному из самых неудачливых работников храма.

– Чай, чай, я принес чаек!

Голос Оситы распорол тонкую пленку видения, и Кайоши вздрогнул, как от удара палкой, так и не успев соединить два узелка.

– О Боги-Близнецы, я придушу этого мальчишку! – воскликнул он, хватаясь за подвязку на широком рукаве. – Вот этим шелковым шнурком придушу!

– Помилуйте, Каёси-танада!

Осита с подносом в руках, скрючившийся в три погибели и подпиравший спиной дверь, пытался осторожно пролезть в комнату, но от гневного голоса провидца дернулся, пробкой выскочил из проема и растянулся на полу. Позади упала, придавив мальчика, дверь, впереди грохнулся поднос. Чайник завалился набок, выплескивая кипяток на дорогой судмирский ковер. Круглый зефир, печенье, рисовые пирожные и конфеты в сахарной пудре покатились под ноги Кайоши, окончательно лишая его главной радости дня.

– Да что это за наказание! – возопил провидец, забыв обо всяком терпении. – Как ты посмел испортить мои сладости?!

– Помилуйте, Каёси-танада! – ревел Осита с такой силой, что казалось, расписные перегородки надуются и лопнут вместе с нервами провидца. – Я сейчас все-все подберу, тут еще можно их кушать! Вот, смотрите, все съедобно!

Мальчик запихнул в рот зефирину и воззрился на Кайоши с таким видом, будто провидца это должно было непременно успокоить. У сына Драконов задергался глаз.

– Просто убери все и проваливай, болван! Я не ем то, что плохо сервировано, неровно лежит или не выглядит симметричным и одинаковым! Запомни это, Осита! Хотя бы одной из своих двух извилин, раз уж первая помешалась на чесночных конфетах!

Наконец прогнав никчемного слугу, Кайоши занялся расшифровками. Вскоре принесли полдник, но, когда провидец добрался до него, оказалось, что причудливо уложенный рис подсох, а заветренные ломтики лосося по вкусу напоминают каучуковую жвачку. Юноша морщился, пока жевал их, и скучал по дням, когда работал только над судьбой Ли-Холя и не был обременен таким ворохом проблем.

После еды провидец достал гобан из семисотлетней кайи и две старинные чаши из тутового дерева. В одной лежали золотые, а в другой – аметистовые камни. Они мерцали и переливались от марева подвешенных к потолку фонарей-фиалок. Более дорогой набор «дыхания камней» или «го», как говорили на востоке, мог позволить себе только император. Это был подарок Кайоши за раскрытие важной политической интриги. Теперь пришло время разгадывать с его помощью кое-что посложнее.

Провидец достал из мешочка, спрятанного под одеждой, шелковую ленту, развернул ее и начал формировать рисунок.

– Восемь веток видений и я. – Он говорил очень медленно, чтобы в случае ошибки подсознание успело ее определить. – И столько же звездных точек. Я поставлю фишки в центр каждого из девяти квадратов и заполню их все.

Кайоши взял фиолетовый аметист и подвинул его в середину гобана.

– Это я. В точке внутреннего квадрата – первого дворца. Я тот, кто соединен с каждым. Линии дыхания тянутся от меня к ним с помощью видений. Все остальные на четвертом уровне между «жизнью» и «небом». Теперь я должен выбрать для них камни.

Юноша замолчал, прислушиваясь к интуиции, и, не получив опровержения, поставил золотую фишку в звездную точку справа от центра.

– С этой девочки все началось. Из-за нее появилась Акула и произошел сдвиг во времени. Потом была мельница и семья. – Кайоши взял еще один камень и поставил в правый верхний квадрат доски. – Я обозначу их золотом, но буду иметь в виду, что тогда с ними был прималь. А самого прималя я отмечу, как себя.

Провидец положил аметист в центральную часть первого ряда. Он оказался на одной линии с его фишкой.

– Молодого шамана тоже нужно поместить на одно дыхание со мной.

Фиолетовый камень занял место в середине нижнего ряда, и три аметиста образовали вертикаль, разделив доску на две части.

– Прималья из Руссивы пойдет вот сюда, слева от меня, посередине. Она пересекается со мной напрямую. Сестра пустынного человека… пусть будет здесь, слева от него. Теперь она, прималь и его семья на одном пути дыхания. Девочка, вызвавшая Акулу, связана с… – Кайоши вздохнул: он почти ничего не знал про эту ветку, но человек из нее не прималь, поэтому ему достался золотой камень.

Провидец установил его в правый квадрат третьего ряда, на одно дыхание с девочкой. Пустым осталась только левая нижняя звезда. Туда Кайоши тоже положил золотую фишку, обозначив ею наемника, чей учитель раздобыл яд, которым убили Такалама.

Все девять точек были заняты, и провидец начал соединять их цепочками камней. Первым делом он связал всех прималей. Потом заполнил пути дыхания между человеком в пустыне, его семьей и сестрой. Семью он пересек с Акульей девочкой, от нее провел линию вниз, к незнакомцу. От незнакомца, через шамана, протянул связь к наемнику, ибо в видениях прошлого эти двое находились рядом. Кайоши поставил последнюю фишку и затрясся от волнения. Как и предупреждал сегодняшний сон – он получил подсказку.

Этот иероглиф появился около тысячи лет назад и считался ровесником пришествия Богов-Близнецов. Говорили, что раньше слово состояло из двух других символов и не относилось к простым, базовым, но с наступлением эпохи Близнецов знак «E» в идеограмме «EJ» – «солнце» – повернули в противоположную сторону, чтобы он смотрел не внутрь квадрата, а наружу. Так получился символ «ƎJ» – «затмение», ставший одним из основных в системе знакописи Чаина.

– Как я и думал, – прошептал Кайоши. – Нас всех связывает Черный Дракон.

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар,

13-й трид 1019 г. от р. ч. с.

Ох и сырятина кругом. Не лес, а болото. Да еще дураки эти воют хуже волков, мокроту разводят слезами своими. Так и заплесневеют совсем.

Генхард шумно шмыгнул носом, в который раз оглядывая мрачное сборище. Давно пора было что-нибудь сообразить. Холодина-то не на шутку разыгралась. Рукава скоро от соплей остекленеют, и едой не согреться. Последние сухари наружу повыскакивали, одни воспоминания от них остались. Желудей, конечно, погрызли, да горькие они, заразы, аж язык вяжет, и много сырыми есть нельзя: сам себя потравишь. Надо в кипятке вымочить, чтобы мягкими стали и сладкими, а откуда кипяток взять, когда и костер запалить боязно?

Генхард робел сначала, язык за зубами держал. Вроде Марх тут главный, ему и командовать. Но прятались они уже второй день, а эта Вобла правдолюбская до сих пор и пальцем о палец не ударила. Сидит, мхом прорастает.

Дело понятное. Столько лет вместе жили, а тут вдруг разошлись. Как не огорчиться-то? Генхард недолго с ними пробыл, а уж сам чуть соленую не пустил, когда его бросили почти. Все расстроились, но главная вина Мархова. Он первый сквасился, а за ним и остальные реветь начали. Один Генхард не куксился. Глядел он на хлюпиков, глядел и так рассвирепел, что не выдержал больше молчать.

– А и чего вы развылись, как по мертвым? Дураки совсем?

Никто не слушал. Вобла оперся спиной о ствол дуба, в землю смотрел и теребил травинку. Яни и Рори дуэтом причитали. Илан, как призрак, за деревьями маячил, за ним Дорри топтался. Лучше бы ягод поискали. Чего шляться без дела?

– Вы меня слыхали, нет? – рассердился Генхард. – Как по покойникам воете! Куценожка сказал, куценожка сделает! Выведет он их! И куда надо доведет! Они небось за день столько проходят, что глазом не измерить! А вы разнылись, из леса носы высунуть боитесь! Тьфу на вас! Позорище какое!

Марх зыркнул на болтуна исподлобья. Генхард к Рори отбежал: мало ли, вдруг Вобла драться полезет.

– А он дело говорит, – всхлипнул здоровяк, утирая локтем заплаканные голубые глаза. – Надо выходить отсюда. Замерзнем, или волки нас поедят.

– Вот и я про то! – поддакнул Генхард. – Как по лесам прятаться, так вы смелые сразу. Да только на Валааре даже лесов бесхозных нету. Бандюги тут бродят кучами. Это пострашнее зевак деревенских. Вы же и драться не умеете! В город надо или хоть в село.

– Ни в какие села мы не пойдем, – отрезал Марх. – Мы порченые. Мы не сможем жить среди обычных людей.

– Ах ты ж, порченые они! – всплеснул руками Генхард. – А ты на меня глянь! Один в толпе вашей! Как груздь в поганках! И ничего! Не околел!

– А ну иди сюда, груздь, я тебе шляпку-то пообломаю! Вобла до того оживился, что аж бегать за Генхардом начал, да и остальные приободрились. Яни засмеялась даже.

После пары болезненных щелбанов азарта прибавилось, и Генхард продолжил толкать вдохновенную речь:

– Тут дело такое. Надо обустроиться и деньжат как-то к весне подкопить. На них и еды закупить можно, и лошадей. Верхом-то раз в десять быстрее скакать выйдет. Прибарахлитесь, значит, и как только снег сойдет, поедете к этому Зехме. А если так и будете сидеть, одни сопли в гостинец собирать придется.

– И где мы обустроимся, умник? Ты думаешь, зайдем в любую деревню, а там уже блины пекут и печку топят в нашем новом доме?

– Нет, конечно! – Генхард руки в боки упер и всем видом показывал, что сдаваться не намерен. – Так просто это не будет. Но и не смертельно, как ты расписал. Стращаешь народ только. А я вот видел, что уродка тут кой-кому из вас перед уходом денежку сунула. Это уже не с пустыми карманами шляться!

– Сунула, – выдохнула Яни, нащупав под курткой кошелек с несколькими монетами. – Но тут совсем немножко. Купить дом нам не хватит.

– А ну и что! – Генхард скрестил руки на груди. – Зато на первый раз еды раздобыть сможем, а там я подворую, чего где плохо лежит.

– Даже не думай! – посуровел Марх.

Вороненок обрадовался. Если Вобла ему это запрещает, значит, согласен пойти.

– Да шучу я! Работу найдем. Осень же нынче – пора хлебная. Кто хоромы к зиме новые справляет, кто урожай собирает. Дел всюду полно. Иногда у хозяина и сараюшка для работников находится. Мы же не калеки какие. Справимся. Где поторгуем, а где подворуем. То есть… Ну, поняли вы меня!

– Ладно. Я пойду проверю силки, – сказал Марх. – Может, попался кто. Потом пойдем.

– Ты только смотри шкурку не подпорть! Продадим! – предупредил Генхард, внутренне ликуя.

– Хорошо, что ты у нас е-е-есть, – завыла пуще прежнего Яни, вцепившись в него. – Ты все зна-аешь!

– Хватит об меня нос свой сопливый вытирать! – смутился Генхард.

Уши у вороненка так и зардели. Он даже приобнял девчонку и похлопал по спине. Герой всегда лучше смотрится, когда кто-нибудь на груди у него ревет. И подумаешь, со всех шаек гоняли. У Генхарда теперь своя есть, и он тут самый главный. Потому как умный и выживать умеет. Так что пусть виснут на нем хоть целой толпой.

Уже вроде бы все решили, но тут Вобла с зайцем пришел, и такой спор завязался, аж до хрипоты. Давайте, говорит, в лесу останемся. Тут животины полно, прокормлю я всех. Но Генхард недаром кровей благородных. У него талант людей за собой вести, как у настоящего соахийского принца. В общем, чуть не в скулеж и слезы, зато Воблу уговорил. И не в деревню идти, а в городишко. В этих селах уж больно за новенькими приглядывают, все выуживают. Сплетников там больше, чем клещей на скотине в весеннюю пору, а работы нет почти. Столицы всякие – тоже плохо. В сердцевине богато и красиво, а по окраинам даже в ясный день вооруженной толпой ходить опасно: на каждом шагу то убивцы, то воры, то головорезы. Если лицом вышел – в рабство схватить могут. А нет, так вспорют кишки, и дело с концом.

Заночевали все же в лесу. Оказалось, что Вобла проклятый даже из сырятины костер палить умеет. Накопал трухи в пнях, грибы какие-то отодрал с деревов, сообразил одно с другим и подпалил. И такая рожа у него стала противная, как будто из-за дуба вышел соахиец и назвался Марховым батькой. И никто не заметил, что огонь – это Генхардова заслуга. Он же не дурак! Даже впопыхах догадался кресало с собой взять и кремень.

– Ишь, как мордами засияли, – пробормотал обиженный вороненок, наблюдая за просветлевшими при виде костра лицами порченых. – А без меня уже и померли бы давно.

– А какой ты хороший! – прижалась сбоку Яни. – И все у тебя есть!

– Да чего ты за меня цепляешься, как белка за орех? – проворчал Генхард, но прогонять девчонку не стал и теперь тоже щурился на пламя с удовольствием.

Когда ветки разгорелись, Марх с Иланом зажарили, не хуже охотников, зайца с желудями, и настоящая вкуснятина вышла. Генхард еще и посмеялся от души над тем, как Яни с Рори животинку оплакивали, прежде чем слопать. Марх им чуть не насильно мясо в рот пихал. Потом легли спать в укрытие, надышали и обнялись друг с другом. Вроде и тепло, а за чернодень задубели, как цуцики. Генхард раньше всех проснулся, отцепил от себя Яни, выглянул наружу и охнул. Глаза болели от белизны: выпал первый снег, и все кругом стало пушистым, сияющим, праздничным.

До нужного места целый день добирались. Сначала пару деревушек прошли, где жители подсказали, куда путь держать. Порченые на крестьян с таким страхом смотрели, что Генхард боялся, как бы не бросились наутек.

Город показался на горизонте ранним утром. Главные ворота почти не видать было из-за тумана. Снег чуть подтаял, и под ногами чавкала грязь, делая ботинки весом с еще двух Генхардов. Возьмешься стаптывать да стряхивать, а ошметки летят куда попало. Иные прямо в рожу. И ладно, если в свою, а не в Мархову, а то как схлопочешь от Воблы леща по шее.

Серая громадина стены из каменюг здоровенных тянулась в обе стороны от ворот и плавно уходила в белую дымку. Генхард первым делом подошел к пестрым столбам-вестникам и стал разглядывать привязанные к ним ленты. Его интересовали синие. Они означали, что кому-то нужны работники.

– Так. Кузнецов у нас нету, – пробормотал он, увидев рисунок на конце первой тряпицы. – Или есть?

– Нету, – ответила Яни, заглядывая ему за спину.

– А стряпухи?

– Немножко. Меня сестра учила.

– Немножко не пойдет. Богатым господам не как попало стряпать надо, а всякие блюда роскошные вроде поросей с яблоками. Ну или рыб в сметане.

Желудок протяжно заурчал.

– Эх, ладно, чего тут у нас? О! Плотники нужны!

– Где? – встрепенулся Илан.

– А вот! Так, эту мы отвяжем. Смотрите все сюда. Будем искать дом с таким же знаком на воротах.

Генхард продемонстрировал его порченым, потом сунул ленточку за пазуху и вернулся к изучению столбов.

– Так, это не то. И это. Это тоже. Чего-то и выбрать нечего…

– А ты говорил, работы полно, – тут же заклацал челюстями Вобла.

– И полно! Каждый день ленты новые привязывают. На сегодня одну нашли. Хватит нам. Пойдемте.

– Будем искать дом со знаком? – робко спросила Яни.

Ей никак не хотелось в город. Генхард нахмурился, почесал подбородок.

– Ладно, я пока сам пойду. Вы же глазеете на людей, как дикие. Еще и в стороны шарахаетесь. Лишний раз народу не будем показываться. Спрячьтесь вон за те кустья и меня ждите. Я схожу, разведаю, что да как. Про работу узнаю и поищу, где нам на первое время остановиться. Потом проведу вас по местам, где потише. Яни, дай сюда денежку.

Вобла зыркнул с подозрением и начал пытать Генхарда каверзными вопросами, но ничего не добился: вороненок не врал.

– Ты смотри там, без нас пироги не лопай, – предупредила рыжая, шмыгнув носом.

– Нашла чего ляпнуть, – буркнул недовольный Генхард. – Герой я или не герой?

Мгновение спустя он шагал вдоль стены, выискивая лазейку. Только дурак станет тратить драгоценную монету на проход через городские ворота. Для шустряков обязательно найдется где-нибудь щель. Она и нашлась – посреди свалки. Заваленная мешками, почерневшими досками и куриными перьями. Курицы тут тоже валялись, здорово кем-то погрызенные. Наверное, хворь какая приключилась, и хозяин поспешил выбросить больных птиц.

Свято место пусто не бывает, так и свалка не сдалась без боя. Сначала пришлось прогнать собак. Воронье тоже мешало, но и с ним Генхард не церемонился. Расшугал всех и взялся освобождать проход. Минуту спустя он поранил палец ржавым гвоздем, весь измазался в какой-то гадости и стал окончательно похож на хозяина плесневелых угодий. Повезло уже с тем, что холод глушил запахи и помоям гнить не давал.

Дыра была узкой, но парнишка и сам неширокий – просочился без труда и оказался в переулке. Там он спешно отряхнул штаны, сунул руки в карманы и отправился изучать незнакомые места. Народу в такую рань почти не было. Только пара женщин беседовала, встретившись у колодца, да лохматый старик грелся возле железного корыта, где горело что-то едко пахнущее. На Генхарда внимания не обращали. Мало ли таких оборванцев кругом ходит.

Домов понастроили много. Какие-то из дерева, другие каменные. Маленькие и большие. Наполовину земляные халупы и чуть не дворцы в два этажа. Улочки петляли путаным узором, то ширились, то сужались. Генхард все ноги истоптал, а нужные ворота не находились. Прохожие или не знали, чей символ на ленте, или отправляли Генхарда куда подальше грубой руганью. Он почти плюнул на поиски, решив подождать, когда люди проснутся и будет кого поспрашивать, но тут на пути встретилось нечто интересное.

В глубине квадратного дворика, созданного стенами четырех длинных, похожих на сараи домов, стояла маленькая обшарпанная мазанка с провалами окон. Она была огорожена частоколом, из которого повыбивали добрую треть досок-зубьев. Странно, что соседи не растащили остальное на растопку.

– Что-то тут нечисто, – сказал себе Генхард. – На окраинах ни одной брошенки нет, а эта стоит почти посередь города. Чумные там жили, может?

Он опасливо подошел. Озираясь по сторонам, перемахнул через ограду и толкнул входную дверь. Она держалась только на нижней петле и тут же повисла, как пьяная. Генхард осторожно шагнул в полумрак. Его встретил толстый слой пыли, распахнутые веки ставней и пустота. В доме не было ничего, кроме печи с дырой в дымоходе. Прорехи зияли и в крыше. Генхард пошел дальше, проверяя на прочность пол, и вляпался в голубиный помет. Птицы ворковали на чердаке, будто дразнили непрошеного визитера. Вороненок тихо выругался, осмотрелся и вышел за дверь.

– Точно нечисто, – шепнул он, вспомнив старика и его корыто. – Если он ничейный, бродяжки бы в нем ночлег устроили. А если чейный, то почему никто тут не живет? Новые люди в городе часто бывают. Хозяин махом бы нашел, кому его продать или сдать. И не скажешь, что отсюда только съехали. Давно пустует-то. Наверное, правда от чумных остался.

Вороненок торопливо покинул квадратный двор и отправился дальше, но мазанка не шла из головы. Какой-то пропитый угрюмец проводил Генхарда тусклым, недобрым взглядом. Он сидел прямо на земле возле винной лавки и, видно, страсть как мечтал опохмелиться. Генхард сначала мимо пробрел, потом вернулся. Забежал внутрь магазина и чуть не впечатался в стену. Помещение было крохотной пристройкой к жилому дому: два шага в ширину и столько же в длину. Чтобы осветить его, хватало сального огарка.

Генхард огляделся и нашел колокольчик. Услышав звон, толстый лупоглазый здоровяк открыл торговое окошко и спросил, чего Генхард желает. За его спиной тускло блестели расставленные на полке графины и склянки.

– Баночку дешевого пива. Сколько будет?

– Медяк.

Генхард простился с монетой, мысленно умоляя, чтобы она пошла впрок. У него остался еще один медяк и драгоценный сребреник. Потом выскочил наружу и подошел к пьянице.

– Чего горюешь, батька? Холодно с утра. На вот, погрейся.

Генхард сунул мужчине пиво. Тот взял недоверчиво и спросил:

– Чего надо?

– Новый я тут. Прибыли только всей семьей. Это тебе за поболтать.

– Ну-ну, – хмыкнул пьянчуга.

После пары глотков он стал не таким угрюмым.

– Слушай, батька, – сказал Генхард, выждав, пока выпивка сделает свое дело. – Ты не знаешь, с какого это дома? Я уже ноги до колен стер, а все никак не найду.

Он показал знак на синей ленте.

– А-а. Так это в ту сторону. К реке. По мельнице увидишь.

– Благодарствую, – кивнул Генхард. – И еще вопрос у меня есть. Видал я дом пустой в том вон закоулке. Чейный он или нет?

– Чейный, а как же. Горшечник у нас тут живет, Фимон. Это мамаши его хата.

– А чего пустует? Я все глаза проглядел, пока по округе ходил, а брошенку ни одну не нашел, кроме этой.

– Да где ты хату халявную найдешь в такие времена? – искренне удивился мужчина. – С затмения упал?

– Вот я и не соображу, почему эта пустая? Хозяин ее сдает на житье-то? Там уже целая голубятня развелась. Людей как будто сроду не бывало.

– И не просись туда, – отмахнулся пьяница. – Я тебе как добрый человек говорю. С ума сойдешь и на нем же поедешь.

– Чего?

– Сбрендишь, говорю! Там ночами творится дрянь какая-то. Ведьма была мамаша Фимонова. Он сам в той хате не живет, и никто туда не суется, даже бродяжки. А кто ночевал хоть раз, выбегают среди ночи и вопят. Один выскочил, да так и упал. В сугробе утром нашли закоченелого.

– Это что за страсти?! – выдохнул Генхард. – Призрак там, что ли? Батька соахийский! Я ж туда заходил!

– Говорят, ночами только она там ходит. Днем-то никто не видел.

– Тогда ладно, – кивнул Генхард. – А где найти мне этого Фимона?

– На кой он тебе? – не понял мужчина, сделав последний глоток и смачно рыгнув.

– Так на постой проситься буду. Если там призраки бродят, плата должна быть невеликая.

За свою недолгую, но богатую на события жизнь Генхард овладел незаменимым для беспризорника умением не обращать внимания на суеверную чепуху. Уж если уши на все это развесишь, то лучше сразу ложись и помирай со страху, а оно на тебе потом еще и попрыгает весело.

Генхард где только не ночевал. В самых скверных сараях, гулких подвалах, проклятых домах и на чердаках, где вроде как водились призраки. Он, конечно, не дурень просто так туда лезть, но уличный закон гласил: плюнь на слухи или от холода околеешь на морозе.

Пьяница рассмеялся.

– А ты болван еще тот. Думаешь, я шутки шучу?

– А разве нет? Сказал бы сразу, что чумные там жили. С тех пор уж точно выветрилась зараза.

– Я тебе как есть выдал. А хочешь полоумным стать, так катись к своему Фимону. Вон на той улице живет. В хате с зеленым забором.

С полусонным горшечником Генхард торговался до ругани. Этот жадный хрыч сначала послал его в шею, говоря, что на доме проклятье, но Генхард не унимался. Тогда мужик потребовал за развалюху такие деньжищи, хоть стой, хоть падай. Еще и с уговором: если призрак их оттуда выгонит, плату все равно не отдаст. Почуял наживу, старый пень. В итоге договорились на сребреник два раза в трид. Дороговато за рухлядь, но уж и так сойдет. Порченым все равно жилье нужно было отдельное – меньше опаски, что выдадут себя. В россказни про ведьму Генхард не верил и остальным про это говорить не собирался. Они сами кого хочешь напугают своими рожами.

На оставшийся медяк получилось купить три булки свежего, душистого хлеба. Генхард сунул их за пазуху необъятной куртки и нес так всю дорогу, чтобы не остыли, заодно и грелся. Он чувствовал себя настоящим соахийским властием. Столько дел переделал, и все для других! Ну не герой ли?

Генхард вдруг замедлил шаг и нахмурился от пришедшей в голову мыслишки.

– А чего это я так тороплюсь? А я же… Я же теперь свободный! Куценожкино проклятье не работает! Я и тащить все подряд могу! И чего хочешь могу!

Тут он страшно пожалел, что отдал горшечнику сребреник: возврата уже не сделать.

– И чего я, правда? Умный вроде, а сплоховал на всю окраинную!

Генхард нашел уголок почище на крыльце одного из домов, достал хлеб и с вожделением сглотнул, глядя на золотистую поджаристую корочку.

– Еще не хватало мне с ними жить! Дурак я, что ли? Да я эдак помру за три дня!

Он уже хотел оторвать от булки румяный бок, но убрал руку и недовольно засопел.

– Стало быть, не герой я тогда? Ну и плевать! Для кого я герой? Для этой пигалицы с косичками? Велика важность! Она даже про соахийцев не знает!

Он собрался с духом и снова потянулся к теплой, ароматной сдобе. Грязные пальцы в заусенцах почти коснулись обсыпанной тмином верхушки, но замерли во второй раз.

Генхард боролся со странным чувством, которое никогда прежде у него не возникало.

На козырек крыши села ворона и с интересом посмотрела на страдания паренька.

– Чего ты пялишься? – рассердился тот. – Я тут важную штуку решаю! Идти мне к ним или нет?

«Кар!» – с готовностью ответила ворона и принялась чистить перья.

– Так я тебя и понял, чучело ты невысушенное!

Генхард обреченно вздохнул, сунул булку за пазуху.

– А и чего я буду опять ничейный? А они-то меня любить будут. Рыжая точно любит уже. Вобла злой, а остальные нормальные вроде. Я, наверное, с ними поживу пока. А если что, уйду. На мне заклятья-то нету! Свободный я! Вот чуть не то, и уйду!

Он решительно поднялся и зашагал к городской стене.

Порченые сидели там же, где вороненок их оставил. Замерзшие, грустные. У Яни опять глаза на мокром месте.

– Чего? Думали, бросил я вас? – широко улыбнулся Генхард. – А я и жилье нам нашел, и хлеба купил!

Даже Марх в ответ на такие новости перестал корчить кислую мину.

– Что, прямо так все и вышло? – недоверчиво переспрашивал он, слушая рассказ Генхарда.

– А ты прямо не знаешь, где я вру, а где нет? – огрызался тот, с удовольствием поглядывая, как порченые лопают хлеб.

Так и поселились они в развалюхе. Весь день драили пол, таскали с помоек тряпки, чтобы соорудить на первое время постель. Печь затопили, но неудачно: из пролома в трубе повалил дым. Часть его выходила через потолочные дыры, а другая клубилась посреди мазанки. Стали искать для починки глину и камни. Измучились все, но так и не залатали. Пришлось топить по-черному, потом проветривать. Печь успела нагреться, и возле нее было куда теплее, чем в лесном шалаше или в стогу сена, где они провели последнее затмение. Спать легли уже в полной темноте под уютное воркование голубей, и Генхард напрочь забыл о словах пьянчуги. Несколько дней новоселы прожили спокойно, пока однажды ночью из-под половиц не послышался жуткий, протяжный стон.

Глава 4

Кожица цикады

Запись от первых суток Белого Дракона.

Третий узел. Трид спящих лесов. 1019 год эпохи Близнецов.

Я вижу, что время мое в этом храме иссякнет

Подобно песчинкам, ушедшим с водой из ладоней.

Сиянье цветка угасает, он тленом подернут.

Обмерзли его лепестки на ветру судьбоносном…

* * *

Для выхода в свет Кайоши облачился в лучший наряд: шелковые брюки, тунику с воротником-стойкой, приталенный кафтан без рукавов с двумя разрезами позади, от которых полы красиво развевались при ходьбе, и высокие мягкие сапоги до колен. Провидец носил только цвета Драконов – фиолетовый и золото. Это, с одной стороны, раздражало Кайоши однообразием, а с другой – говорило о его невероятном богатстве и слепило завистью всех работников храма.

Кайоши было чем похвастать в такие дни. Пуговицы из чароита. Манжеты с драгоценной вышивкой. Голенища, инкрустированные россыпью бриллиантов. Юноша так переливался и сверкал, что, стоя перед зеркалом, сам себе казался ненастоящим. Он тщательно причесался, следя, чтобы каждый волосок занял свое место, и только тогда нашел прическу совершенным произведением.

Кайоши любил идеальный порядок и стремился к нему во всем. Он всегда был аккуратен и внимателен, но в последнее время в голове царил хаос. Нервы с трудом выдерживали его, и Кайоши стал особенно придирчив к своей внешности и окружению.

Мэджу – кудесники и артисты Чаина – иногда наведывались в горы Сай для развлечения местных провидцев, которым запрещался выход за стены. Кайоши не особенно любил мэджу, но сегодня ожидал их с нетерпением. После позорного битья палками в каждом углу многочисленных построек храма шептались о неудаче Кайоши и злоехидно поливали его грязью. Этим выходом юноша намеревался продемонстрировать возвращенное величие и показать ползающим по земле червякам, что им даже после перерождения не стать аметистовой бабочкой и не занять место первого провидца императора. Была и еще одна причина, неприятная до дрожи, но думать о ней предсказатель пока не хотел.

Когда образ был почти завершен, Кайоши открыл шкатулку и достал недавний подарок Ли-Холя – расшитый алмазным бисером пояс с пряжкой в виде драконов, окруживших двуцветный круг солнца. Юноша закрепил его поверх жилета, еще покрутился перед зеркалом и ухмыльнулся, довольный собой. На ум пришел стих настоятеля:

Роза в душе

Не увянет зимой.

Молодость в щеках.

Выступление мэджу давно началось. Из открытого окна уже доносились залпы фейерверков, шум и смех. В обычные дни храм был тих и недвижим, как панцирь погибшей черепахи. Лишь слуги и младшие ученики терзали его монолитный покой подобно суетливым муравьям.

Главный город Чаина – Пичит – находился в полудне пешего пути от гор Сай. Его людная сутолока не касалась прозрачных вод Красного озера и не мешала провидцам сосредотачиваться на снах. Но несколько раз в год, особенно по праздникам, в храм прибывали мэджу, и в эти дни обитель Богов-Близнецов ничуть не уступала живости торгового квартала Пичита.

Выступления всегда начинались под вечер: в темноте ярче раскрывались бутоны фейерверков, и только после захода солнца главный провидец императора мог покинуть комнату, чтобы смутить звезды мерцанием роскошных одежд и блеском аметистовых глаз.

Он шагал по дорожке, освещенной вереницами напольных фонариков, к краю плато, где на многоярусных ступенях возле сцены сидели все от мала до велика жители храма. Еще утром здесь не было ни гирлянд из бумажных фигурок, протянутых от дерева к дереву трепетными паутинками, ни осколков зеркал под ногами для защиты от злых духов, которые могли прийти вместе с мэджу из внешнего мира. Считалось, что увидевший свое отражение призрак становился пленником зеркала. Оно поглощало его, а потом слуги сметали осколки и высыпали в заговоренную яму за стеной, освобождая храм от пойманной нечисти.

Сцену и зрительские сиденья собрали за несколько часов – на тихой поляне для медитаций, окруженной яблоневым садом.

Фейерверки запускали внизу, на берегу Красного озера, и зрелище было, как всегда, невероятным. Кайоши остановился полюбоваться, прекрасно понимая, что народ сейчас слишком взволнован красотой праздничных огней и не заметит его блистательного появления.

На белой плитке дорожек вспыхивали и гасли желтые, оранжевые, синие отсветы. Кайоши перевел взгляд на сцену, где аляповатые мэджу разыгрывали юмореску. Он наблюдал за ними и неожиданно почувствовал, как внутри выросло и достигло предела невыносимое напряжение. Провидец бросился обратно в покои, так и не показавшись на глаза толпе. Под ногами блестели стекла, в их дробной мозаике отражались тающие брызги фейерверков, но Кайоши не смотрел, куда наступает. Драконы не ошиблись, предупреждая о сегодняшней подсказке.

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, г. Медук,

13-й трид 1019 г. от р. ч. с.

Ранним утром какой-то ненормальный мальчишка вопил под окнами последние новости, будто в Соаху сменилась власть. Чтоб его пеплом разнесло, этого болвана. О какой угол он ударился, чтобы такое придумать? Нико хотел встать и запустить в шумного придурка ночным горшком, но раскалывалась голова. Зря он вчера столько выпил.

С другой стороны, как тут не напиться. После позорного поединка неудачи сыпались, словно бусины с порванного ожерелья. Всю первую половину трида юноша провалялся в этой лечебнице на окраине Медука – старинного городка у подножия меловых скал. Остатки денег спустил на еду, бинты и постель, но до сих пор толком не оправился.

– Проклятый Чинуш. Чтоб ты там заикался до смерти! Чтоб тебя молнией шарахнуло! Чтоб тебя акулы в море сожрали! – прошипел Нико ставшее ритуальным утреннее приветствие врагу.

Он так и не понял, правдивы ли были слова наемника о Таваре. Если да, то почему Чинуш отказался выполнить приказ мастера? Наверняка солгал. Захотел раззадорить Нико, а потом насладиться его унижением. Он помешался на титуле первого ученика и вполне мог провернуть подобное.

Нет, серьезно. Какой еще заговор? Такалам каждый трид проверял Летучих мышей на верность. И в числе обязательных была клятва наследнику. Разве реально обмануть слух старика?

После такого проступка Чинуш легко не отделается. Если ему хватит мозгов, он больше не сунется в Соаху. Никогда. Иначе Нико лично снимет с мерзавца скальп, переломает ему все конечности и заставит раскаленные гвозди глотать.

Принц забылся и, сжав пальцы в кулаки, застонал от боли: запястья заживали медленно.

Хотелось поскорее вернуться в Соаху. Плевать на книгу и прималей, теперь уже не до них. Таинственные письмена будоражили воображение юноши, но лучше было продолжить поиски после возвращения на родину и не побрезговать ради этого галеоном Седьмого. Только одна причина до сих пор удерживала принца на острове – год еще не прошел. Возможно, Чинуш нарочно разозлил господина, чтобы тот прервал испытание и вернулся во дворец раньше срока.

Горластый мальчишка снова принялся вопить небылицы. Нико не выдержал, приподнялся на постели и распахнул окно. В лицо тут же повалил дым из пекарни напротив. Он стелился низко, явно к дождю. Пасмурные улицы и серые дома, затянутые ржавой листвой побитого морозом винограда, нагоняли тоску.

– Эй! – крикнул Нико. – Что за чушь ты там порешь с утра пораньше? Хочешь, чтоб язык тебе отрезали за вранье?

– Ни вот столечко не вру, господин хороший! – ответствовал паренек лет шести, задрав голову так, что не по размеру большая шапка плюхнулась в лужу.

Он выругался, спешно отряхивая ее, и снова обратился к Нико.

– Мы с батькой моим только что с Еванды приехали! Там торговцы с Соаху всем рассказывают, что власть сменилась! На престоле теперь Восьмой!

– Да какой еще Восьмой?! – вспыхнул Нико.

– А я все вам расскажу до словечка, до строчечки, господин хороший! Только вы спуститесь и дайте мне монетку! Я с утра еще не ел!

Принц раздраженно фыркнул.

– Ладно, погоди. Послушаю твои сплетни.

Долго возиться не пришлось: из-за холода Нико спал в одежде и только схватил плащ со спинки кровати. Лестница скрипела громко и противно. Ступени будто соревновались между собой, какая издаст самый отвратительный звук. Победила предпоследняя, отозвавшаяся писком и покрякиванием, от которого у Нико на скулах заиграли желваки.

В тесной прихожей пахло свечным воском и прогорклым салом. Висели по углам не знавшие чистки лампы. На полу скопился такой слой грязи, что, если поскоблить ножом, толщина с полпальца выйдет. Нико толкнул дверь и вышел на крыльцо. Шустрый мальчуган уже стоял тут как тут и тянулся за монетой, от души улыбаясь щербатым ртом.

– Ну, рассказывай.

– А монетку? Монетку-то дайте, господин хороший!

– А если сбежишь? – недоверчиво прищурился Нико.

Это было бы некстати. Денег в обрез.

– А вы меня за руку возьмите! – предложил мальчишка, суя свою грязную лапку в забинтованную ладонь принца. – Не убегу, господин хороший!

– Ну, так и быть, держи, – согласился Нико, смутившись от странного чувства.

Этот улыбчивый оборвыш с искренними косыми глазенками, вцепившийся в него, почему-то вызывал внутри теплоту.

– Ох, благодарствую! Благодарствую, господин! – обрадовался мальчишка. – Сядемте вот сюда, на бревнышко. Я вам все и расскажу!

Нико уселся и стал слушать.

– Поехали мы с батькой в Еванду, значит, еще тридень назад. Я там леденчик схрумкал вот такой вот! С ладошку мою! Рыбка это была, красная!

– Эй. – Нико щелкнул болтуна по носу. – Ты мне про Соаху рассказывай.

– А, ну так власть там сменилась. Переворот, говорят. Какой-то черный дядька с летучими мышами напал на прежнего императора и его, значит, того. Сгрызли, наверное, зверюги эти. – Мальчишка поежился. – Я летучих мышей страсть как боюсь. А они взаправду говорили про них! И семью его сгрызли тоже.

– Где ты это услышал? – мрачно спросил Нико.

– В закусильне одной. Мы туда с батькой после торга пообедать зашли. А мы углем торгуем! Хороший у нас уголь!

– Как выглядели те люди, которые об этом говорили?

– Как торгаши. Но не как нашинские, а как соахские. Богатые-пребогатые. У них прямо ей-ей пыль золотая с карманов сыпалась! – Мальчишка помолчал. – А я уже пойду, господин хороший? А то кушать страсть хочется, а там на углу булки продают!

– Иди, – ответил Нико, плохо соображая.

Паренек припустил по улице. Глядя на то, как резво он убегает, Нико подскочил и выругался сквозь зубы. Этот плутенок надул его!

– Эй, крикун!

На удивление сплетник остановился и обернулся.

– А кто Восьмой властий?

– А! Имя у него дурацкое такое! Коротенькое! На две буквы всего! Ыр или Ур! Бывайте, господин хороший!

У Нико потяжелело в груди, ноги дали слабину. Ур? Правитель Судмира и отец его невесты? Тот самый Ур, с которым Седьмой так стремился закрепить отношения ради Брашского пролива? Мог ли он… Нет, невозможно. За такой короткий срок это невозможно. Спеться с Таваром, подкупить Летучих мышей и устроить переворот! Какая нелепица. Даже думать о таком не стоит. Такалам умер недавно, и Седьмой наверняка почти сразу же начал искать нового советника-правдолюбца. Разве кто-нибудь способен провернуть масштабный заговор так быстро? Или все просчитали заранее, а старика убили перед тем, как начать действовать?

Нико лихорадочно расставлял мысли, как фишки для го. Такалам недолюбливал Тавара, но никогда не заикался о его неверности. Но если подумать, мастер ножей не раз утаивал от Седьмого планы. Вроде того случая, когда он, вопреки приказу, устроил их с Чинушем поединок. А еще Тавар жаловался на урезание золота и говорил, что часть мышей, возможно, покинет их и найдет местечко получше. Наемников не удержать обещанием хорошего будущего. Они живут одним днем и не знают, проснутся ли завтра. Потому хотят иметь все и сразу.

– Выгода, – выдохнул Нико, хватаясь за голову. – Если так, то все дело в выгоде. Быть не может.

Тавар мог давно планировать измену, но не говорить об этом своим людям. Таким образом, Летучие мыши оставались до последнего верны Седьмому. И Тавар тоже. Пока Такалам был жив, мастер ножей мирился со своим положением. У него просто не было более выгодной возможности, и он клялся искренне. Но когда правдолюбца не стало, все поменялось. Нико снова вспомнил поединок с Чинушем, устроенный Таваром, и только теперь догадался – это была не просто проверка! Мастер хотел понять, сможет ли теперь вить из принца веревки. Сумеет ли настроить его против Седьмого и вернуть мышам приток заветного золота. Все ужасающе сходилось, но это значило, что отец и мать мертвы, а Соаху захватил Ур. Верить в это Нико отказывался. Он постарался забыть о словах мальчишки и как ни в чем не бывало поднялся обратно в комнату.

Дурак. Зачем было так себя накручивать? Скоро он вылечит руки, выиграет денег и поедет в порт Еванды. Там будет много людей с Соаху, и все сплетни развеются, а до того не стоит забивать ими голову. Но спокойней от уговоров не стало. Теперь больные запястья угнетали еще сильнее. Порезанное неплохо затягивалось, а сломанному нужен был долгий отдых.

В тот же день юноша отправился ловить на улицах торговцев. Как очумелый спрашивал у каждого про Соаху. Большинство повторяли сплетни о смене власти, но с чьих-то слов. Сами они этого не слышали. А потом Нико увидел то, что выбило почву у него из-под ног: в сторону площади проехала вереница соахских расписных повозок, окруженная кавалькадой стражников. Вместо красного с золотым все они носили вышитый на плече розовый герб Судмира с изображением слонов, играющих солнцем.

Нико мутными глазами наблюдал, как рабы ставят палатки, пока торговцы один за другим собираются в питейной. Потом вошел следом, держась за стены.

– Ты погляди-ка! Набрался с самого утра и опять лезет, – рассмеялся кто-то ему вслед.

Нико подошел к столу богачей, только что разместивших объемные зады на мягких стульях в середине залы, и спросил севшим голосом:

– В Соаху сменилась власть?

– Так уже трид как сменилась, а ты с Соаху, мальчик?

Нико не видел говорящего. Перед глазами все плыло. Сердце ухало где-то на дне грудины.

– Как это вышло?

– Не наше дело. У посла спроси, если хочешь. Он пару тридней назад в порту сошел. Наверное, уже в столице, – фыркнул один из торгашей.

Нико бездумно поплелся к выходу. Кто-то толкнул его.

– Эй! Куда прешь?

Не помня себя, юноша выпал на улицу и расхохотался до слез.

– Вот же бред!

Он согнулся пополам и продолжал смеяться. Громко. На всю площадь. Потом сел на корточки и, обхватив себя за плечи, шептал, как заведенный:

– Бред… какой бред.

Входящие пнули его, чтобы не мешался у входа. Нико повалился набок и с трудом сел. Ему хотелось броситься обратно к торговцам. Пусть признаются в дурацкой шутке, пусть сорвут мерзкие розовые гербы с одежд и палаток! Им там не место!

Как в полусне он добрался до койки в лечебнице и уснул, надеясь, что так избавится от кошмара. Но наутро чуда не случилось.

Осознав это, Нико напился до беспамятства и натворил много глупостей. В питейной подрался с кем-то и схлопотал под ребра. Устроил погром в лечебнице, за что его тут же вышвырнули. Без единого гроша в кармане шатался по улицам, вопя: «Седьмой жив! Слава ему!» Просил прохожих сыграть в го, чтобы купить место на корабле и немедленно отправиться в Соаху. Потом просто угрожал первым встречным и требовал денег. Его били, валяли в грязи. Стражники забрали кинжалы, а пока Нико опорожнял желудок среди нечистот городской свалки, куда оказался выброшен, какой-то шустряк стащил с него плащ и ботинки. Нико даже не смог отбиться от воришки. Вот уж где позор.

Он очнулся ранним утром в окружении вонючих мешков, огрызков и шелухи. Трясущимися пальцами натянул на себя кусок рваной материи. Снова болели ребра, лицо превратилось в опухшее месиво. Заиндевелый виноград над головой шуршал блеклыми листьями. Лужи затянулись тонким льдом. Нико скорчился и зарыдал. Он чувствовал себя ничтожным, одиноким и маленьким. Пустой оболочкой прежнего принца. Кожицей цикады.

– Отец… Мама!

Нико хотел, чтобы они появились сейчас же. Немедленно. Пришли и забрали его из этого ужасного места. Хватит пыток, он все осознал, он никогда больше не покинет Соаху, только пусть все станет по-прежнему! Пусть окажется, что Седьмой просто преподал сыну урок. Подкупил всех этих людей, велел нашить гербы Судмира и поставил мальчишку кричать под окнами.

– Пожалуйста, это сон. Пусть это будет сон…

Уткнувшись в колени, принц затих под вонючей тряпицей. Отчаяние навалилось с такой силой, что захотелось умереть.

Глава 5

Ужасное пятно

Запись от вторых суток Белого Дракона.

Первый узел. Трид спящих лесов. 1020 год эпохи Близнецов.

Не вижу ни зги, окружен темнотой и кошмаром.

Мне до смерти страшно и хочется спрятаться где-то.

Здесь рыжий шаман, он погиб, по нему панихиду

Я слышу и сам под нее умираю неспешно.

* * *

Утром после дня фейерверков провидец Ясурама спешил в гости к провидцу Доо за последними новостями. Деревья сбросили почти всю листву, и каждая зябкая ночь неумолимо приближала Чаин к триду спящих лесов.

Ясурама был очень худ, хотя ел как не в себя, и имел неприятный цвет лица, про который врачи говорили – это от избытка желчи. Проходя мимо яблонь с еще не оборванными гирляндами, он незаметно дышал в рукав, проверяя запах изо рта. После вчерашнего праздника с обилием выпивки мятные конфеты унимали его слабо.

Домик провидца Доо находился в самой дальней части храмовых угодий, недалеко от хозяйственных построек. Такое положение говорило о том, что провидец не очень хорош в своем ремесле. Но никто не мог предвидеть удачи, ниспосланной Доо как раз по этой причине, и Ясурама вдвойне радовался их давней дружбе.

Через несколько минут слуга впустил его в гостевую комнату, и навстречу тут же вышел румяный, пухлолицый провидец.

– Ах, какая приятная неожиданность! – воскликнул он, ударяя в ладоши. – Мы давно не виделись, дорогой Ясурама! Я так рад вашему визиту!

Виделись они только вчера вечером и выпивали вместе до глубокой ночи, а встречались каждое утро, но Доо всегда приветствовал Ясураму так, будто тот прибыл из-за моря. По традиции они дернули друг друга за шнурки на рукавах и принялись обмениваться обязательными комплиментами.

– Сегодня вы свежи и прекрасны, как весенняя листва! – восхитился Доо, хваля ярко-зеленое платье Ясурамы.

– А вы… ваш наряд… Он такой коричневый… Такой коричневый, как… – начал было Ясурама, косясь на дверь в уборную, потом запнулся и надолго замолчал. – Послушайте, друг мой, – не выдержал он после минуты мучительных соображений. – Только прошу, не обижайтесь, но позвольте спросить, почему вы надели это платье? Право, у меня даже не находится к нему приятных сравнений!

Доо проследил за взглядом Ясурамы в сторону уборной и побледнел, догадавшись, какое именно сравнение пришло на ум недалекому товарищу.

– Ах, вы же не знаете, друг мой, – заулыбался он, хватая гостя под руку и указывая на низкий столик, где слуга уже разливал жасминовый чай. – Недавно я встретил моего Оситу, так он сказал, что Кайоши-танада носит одежду точно такого цвета! Я как узнал, сразу же сходил к нашему Урамаги и велел ему сшить это платье. Мне кажется, в горчичном оттенке кроется какой-то секрет.

– Полагаете, он помогает от несварения? – задумался Ясурама, усевшись на подушку.

– Разве я похож на того, кто этим страдает? – почти обиделся пухлый Доо, запихивая в рот большой кусок утки. – Я думаю, горчичный цвет помогает в видениях! Осита сказал, что у Кайоши-танады горчичная пижама!

– Тогда я тоже должен поскорее купить себе такую пижаму! – разволновался Ясурама, шумно отхлебнув чай. – Если уж Кайоши-танада предпочитает понос… горчичный цвет, в этом наверняка сокрыт особый смысл!

– Да-да, – мягко закивал Доо. – Вот и я так подумал, поэтому купил обрез шелка сразу для трех нарядов. Утром я хожу в этом, вечером в другом, а на ночь надеваю коричневую пижаму.

– Вы невероятно сообразительны, – искренне восхитился Ясурама. – А есть ли еще новости про Кайоши-танаду? Осита не сказал, почему он вчера не вышел посмотреть фейерверки? Неужели прекрасный Цветок все еще так опечален струями жестокого дождя, поранившими его лепестки?

– Этого я пока не знаю, – хитро прищурился Доо. – Я видел Оситу всего раз, и он очень спешил. Но я надеюсь, когда его мне вернут, у нас будет мно-ого хороших новостей. Я велел мальчишке врываться в комнату Кайоши-танады неожиданно, чтобы он смог разглядеть как можно больше интересных вещей. Уверен, он выведает какие-нибудь полезные нам секреты.

– Но Кайоши-танада не будет доволен таким слугой!

– Оситу дали ему по велению императора, – захихикал Доо. – Разумеется, слуга такого плохого провидца, как я, – самый плохой слуга в храме. И разумеется, Кайоши-танада им недоволен. Но его недовольства будут игнорировать до тех пор, пока не закончится наказание. А потом мы найдем применение новостям Оситы, не так ли, мой уважаемый друг?

С этими словами Доо подвинул Ясураме блюдце с соевым соусом. Тот обмакнул в него ломтик рыбы и от волнения проглотил, почти не жуя.

– Кстати о вчерашних мэджу. – Доо понизил голос, глядя на тканевую дверь, за которой стоял слуга. – Какое выступление понравилось вам больше всего?

– О чем вы?

Пухлый провидец торопливо достал что-то из кармана и разложил на столе. Ясурама едва сдержал вздох восхищения. Это были маленькие деревянные таблички с портретами первых красавиц Пичита. Девушек изобразили по пояс, в платьях нежного оттенка и с прекрасными гребнями в волосах. Фоном служили подходящие образу каждой цветы. У одной были нарциссы, у другой – петуньи, у третьей – розы, а у четвертой – роскошные астры.

– Ясурама, что же вы так задумались? – зашипел Доо, косясь на вход. – Не можете вспомнить вчерашние выступления?

– Н-нет! – спохватился тощий провидец. – Просто они все так хороши! Были… Вчера… Я даже не знаю, какое выбрать, но, пожалуй, если подумать, четвертое понравилось мне больше всех.

Доо подвинул ему крайнюю табличку, остальные сгреб и положил в карман. Ясурама, воровато озираясь, спрятал портрет в рукаве, и оба продолжили с заговорщицким видом пить чай.

Провидец Доо всегда умел добывать вещи из-за стены, и Ясурама в первое время понятия не имел, как ему это удается. Свадебные рисунки – уникоми – заказывали живописцам, когда девушка из аристократической семьи достигала брачного возраста. На другой стороне таблички можно было прочитать имя невесты, ее происхождение и таланты. Таких уникоми делали от десятка до сотни, это зависело от богатства семьи.

Портреты выставлялись в общественных местах и магазинах, чтобы женихи могли присмотреть себе жену. Уникоми стоили дорого, и парень из бедного рода попросту не смог бы их купить. Если юноша был состоятелен и ему очень понравилась девушка, он приобретал бóльшую часть портретов, и тогда невесту отдавали замуж без лишних слов. В иных случаях устраивали что-то вроде торга.

Ясурама побеседовал с другом еще час и нехотя отправился домой. Его комнаты были ярче и просторней. Шелк на стенах не так выцвел, и в кухонных шкафах, помимо глиняной посуды, стоял расписной фарфор, подаренный благодарным за сбывшееся видение чиновником. Ясураме прислуживали двое интеллигентных молодых людей, похожих на тени, а у Доо был только шумный болван Осита, которого даже не воспитали как следует, прежде чем продать Цу-Дхо.

Друг был худшим из предсказателей, и заговаривать с ним, если ты выше по рангу, считалось зазорным, но Ясурама вырос вместе с Доо, и его всегда тянуло в маленький домик с простой обстановкой, где было уютно от тесноты и веселой болтовни прыщавого мальчишки.

Ясурама прошел в комнату, сел у окна и вынул из рукава табличку. Девушка была юна и прекрасна. Ее звали Сэй, и розовый цвет платья очень ей шел, как и астры, и рубиновый гребень в причудливо уложенных волосах. Сэй наверняка давно замужем, поэтому таблички продали по дешевке, и кто-то из мэджу пронес их в храм, зная, что в месте, где живут одни мужчины и не на чем отдохнуть глазам, такие вещи ценятся на вес золота.

Раньше портреты радовали Ясураму, но сегодня он окунулся в печаль, одолевавшую его все чаще и особенно поздней осенью. Ему исполнилось уже тридцать шесть, и обет безбрачия давно перестал быть просто словами, которые, будучи юнцом, Ясурама не понимал.

Он попал в храм в семь лет, как и Доо, и другие провидцы. И все они жили здесь, будто в тюрьме. Подобные среди подобных. Некоторые счастливцы умудрились найти свою симпатию в детстве и воображали ее в фантазиях, а порой до того сходили с ума, что пытались связаться с ней. Они никогда не брали у мэджу уникоми, боясь разглядеть в чертах очередной невесты свою возлюбленную. Это было бы чересчур жестоким ударом.

Ясурама покрутил в руках портрет Сэй, отпер тайную шкатулку, ключ от которой всегда носил на шее, и спрятал табличку среди десятка других, раздобытых Доо. Провидца давила меланхолия, и он порой готов был проклинать порядки храма, по которым считалось, что женщины не должны ступать за ворота и смущать мысли предсказателей, загрязняя их канал и отвлекая от видений. Что толку от этих правил, если каждый обитатель храма все равно находил способ думать о недоступном?

Не поддавались соблазну только младшие ученики и Кайоши-танада, но касательно последнего Ясурама сомневался, что он вообще человек. Первый провидец императора не общался ни с кем, кроме Цу-Дхо, и у его слуг невозможно было узнать ничего интересного, потому как все трое преднамеренно были неграмотные и немые.

* * *

Материк Намул, Царство Семи Гор, г. Эль-Рю,

1-й трид, 1020 г. от р. ч. с.

Городская тюрьма находилась на окраине Эль-Рю. Людей здесь держали от силы несколько суток, потому что Царство не выделяло денег на еду для заключенных. Суд происходил быстро, и шансов на побег у пленников не было. Если преступление считалось серьезным, за них приносили выкуп, а когда платить оказывалось некому – казнили. Липкуд на этот счет и не чесался: вряд ли его проступок тянул на большой штраф.

Камера была маленькая, полуподвальная и до одури холодная: через забранное решеткой окошко под потолком дул сырой ветер. Вскормленная дождевыми потеками плесень цвела и вдохновенно воняла по всем углам. Ползли тут и там трещины, штукатурка во многих местах обвалилась и мешалась под ногами.

– Ну, бывало и хуже, – сказал Липкуд, оценив обстановку.

Элла пожала плечами:

– Отдельно нас н-не посадили, так что мне нравится.

Косичка подошел к стене, внизу желтой от мочи, поприветствовал колонию клопов и вперился взглядом в каракули, оставленные прошлыми узниками.

– Т-ты что там высматриваешь? – спросила Элла, болтая ногами.

Она сидела на лавке, прибитой к стене, и теребила соломинку.

– Да, может, тут кто-то записал таинственную историю своей жизни, – пробормотал Липкуд. – Я такие вещи не упускаю.

Но ничего похожего на буквы не было, и Косичка разочарованно цыкнул. Он достал из кармана красный мелок и принялся рисовать большого, в собственный рост, человечка.

– Что это ты д-делаешь? – оживилась Элла, приподнимаясь и вытягивая шею, чтобы лучше рассмотреть.

– Запечатлеваю историю! Пусть народ фантазию развивает и слагает потом легенды про шамана. Вот увидишь, скоро очередь в эту камеру выстроится, а то скука тут смертная. – Косичка сунул Элле уголек. – Давай-ка, помоги мне. Рисуй страшные ветки, как на том болоте, где мы были. Я потом холмы с гробами добавлю.

Девочка принялась за дело с завидным энтузиазмом.

Липкуд намалевал страшнючее лицо и ударил в него кулаком с воинственным воплем:

– Проклятый Косичка! Ты и твой большой рот! Все ты мне испортил! Меня бы уже по театрам разрывали, а ты!

Он ударил еще раз, потряс ушибленной рукой, вздохнул и ссутулился. Притихшая Элла похлопала его по спине.

– Ну зачем я ляпнул, что ты порченая! – Липкуд взъерошил без того лохматые волосы и яростно потер лицо, оставив на нем красноватые следы.

Выглядел он чучелом, несмотря на попытки Эллы пригладить огненную проволоку на голове.

– Д-давай я тебе косички заплету, – предложила она, когда уголек закончился. – Т-только достань свою гребенку.

Липкуд оценил рисунок – воинственный косоротый человечек в окружении черных ветвей, позади холмы с гробами и угольное пятно в роли шамана, – хмыкнул и в силу частичной грамотности подписал: «Лидяной колдун на клатбище».

Потом он уселся на лавку и несколько минут сосредоточенно рылся в карманах. Быстро темнело, и становилось холодно. Подвальная тюрьма зимой – хуже не придумаешь. Эдак окоченеть недолго, и никакой морозной болезни не понадобится.

Отыскав расческу, Липкуд сунул ее девочке, шмыгнул носом и зевнул, глянув на дождевые струи, лившиеся за окном. В свете фонарей блестели мокрые металлические прутья. Брызги залетали внутрь, разбавляя спертую вонь.

Элла возилась с волосами, разбирая и вплетая в пряди шнурки, подвязки и ленты разных цветов. Липкуд осоловело пялился на рисунок, в полутьме ставший почти невидимым и очень мрачным. Наверху проехала повозка, и в окно плюхнулась добрая пригоршня воды из лужи. Косичка нехотя подвинулся в глубь камеры.

– Слушай, – сказал он через некоторое время. – Тебе не кажется, что шаман на нас смотрит?

Элла перестала распутывать очередной колтун и воззрилась на угольное пятно.

– Д-думаешь, смотрит?

– И как-то зловеще, – шепнул Косичка. – Мне прямо не по себе. Аж мурашки по телу. Зря я его нарисовал.

– Т-тогда сотри, – посоветовала Элла.

– Да ты что! Это очень неуважительно. Может, сама сотрешь?

– Н-нет. Я боюсь.

Девочка залезла на лавку с ногами и прижалась к спине Липкуда.

– Мне теперь тоже к-кажется, что он смотрит.

Черное пятно не шевелилось, и спустя пару минут Косичка-таки заставил себя отвлечься, но по-прежнему чувствовал шаманий взгляд.

– Ладно, ерунда это все. Сами нарисовали, сами боимся, смешно даже. Доплетай, пока светло, – сказал он. – А то скоро фонари погаснут.

Элла тут же успокоилась и вернулась к работе, чудом различая что-то в полумраке. Липкуд зевнул так широко, что едва не вывихнул челюсть, и стал подгребать к себе прелую солому.

– Готово! – сообщила Элла.

– Тогда давай спать, – сонно пробормотал Косичка и тут же встрепенулся. – Слушай, оно меня все-таки беспокоит. Может, его другим мелком закрасить? У меня немного красного еще осталось…

– А он нас не сожжет? Это же будет огненный ш-шаман, если его красным мелком… Он, наверное, морозных н-не любит.

– А что, если они все там огненные были? – осенило Косичку. – И поэтому болезнь мою не забрали? Жара с холодом плохо уживаются! Надо будет весной еще кладбищ поискать…

Элла зевнула в ладошку. Липкуд укрыл девочку кафтаном, поерзал, устраиваясь удобней, и прислонился к стене. Сон смеживал веки, но Косичка долго ему не сдавался, нет-нет и поглядывая на плоды творчества. Наконец он расслабился – и тут же ощутил сильный рывок, будто его дернули вверх. Липкуд распахнул глаза, обнаружил себя стоящим прямо перед рисунком, от испуга шарахнулся к лавке, но не ударился об нее, а провалился в соседнюю камеру сквозь стену, на миг став частью каменной кладки. Мягко приземлившись на спину, ошалелый Косичка приподнялся на локтях и тут понял, что не видит своего тела. Из окошка под потолком сочился тусклый свет, так что дело было вовсе не в кромешной тьме. Певун еще раз оглядел себя, но ничего не обнаружил.

– Я стал пятном!!! – в ужасе заорал он, вскочив на невидимые ноги и забегав по пустой камере. – Шаман меня проклял! Я пятно!

Косичка замер и позвал Эллу, но девочка не отвечала, и Липкуда накрыла новая волна истерики.

– Что я натворил! – Певун опять начал метаться от стены к стене. – Элла, сотри рисунок! Это был какой-то обряд! Я провел сюда шамана с кладбища! Он пришел и сделал меня пятном! Т-то есть призраком! Элла, просыпайся! Я призрак! Элла!

Тут он остановился и облегченно выдохнул, утирая невидимый лоб.

– Ох, да я же уснул… Вот бестолочь. Это просто кошмар. Только… странный какой-то. Надо бы уже проснуться. Я же просыпаюсь, когда пугаюсь. Сразу просыпаюсь. Вот в ту же секунду…

– Ты не спишь, Липкуд Косичка, – сказал кто-то, стоящий за стеной.

– Шаман, ты, что ли?

– Да, это я.

– Отлично! – хмыкнул певун. – Не успеешь сам себя напугать, как эта дурь тут же в сон лезет. А ты это зря. Я тренированный. Так, проснись, Липкуд, проснись. Давай, ты же это умеешь, когда захочешь!

Он похлопал себя по щекам, но ничего не произошло.

– Это не сон, – сказал шаман. – Вернись в свою камеру.

– Да как же, – пробормотал Косичка, ныряя обратно к темному пятну.

На лавке сидел, обнимая спящую Эллу, он сам.

Если бы Липкуд мог упасть в обморок в этот миг, он бы упал.

– Эй, колдун! Ты правда меня проклял?! Это из-за того, что я твой покой потревожил на кладбище, а потом рисунок с тобой нарисовал? Ты пришел и сделал меня привидением?

– Я пришел за твоим даром.

Косичке показалось, что он услышал ответ как бы поверх других слов. Будто колдун говорил на иноземном языке, а Липкуд почему-то понимал. И тут он вспомнил слухи про особую шаманью речь, которой примали пользовались только между собой.

– А раньше взять не мог?! – начал было Косичка и осекся, с удивлением заметив, что тоже выговаривает незнакомые фразы. – Я думал, ты сразу заберешь!

– Благодари, что я не убить тебя пришел. Ты нарушил мой покой, потревожил кладбище и тишину на нем, а твоя девочка носилась среди курганов, как мотылек над цветущим садом, выражая беспечную радость в месте скорби. Я могу жестоко тебя наказать.

– Не надо. – Косичка отступил на шаг. – Слушай, шаман, я всем скажу, чтобы не ходили туда. Никто тебя больше не потревожит. Я всем в Папарии скажу! Они перестанут эти обряды на смелость проводить, я обещаю!

Липкуд говорил и чувствовал, что боязнь отступает. Черное пятно не шевелилось, и от него веяло какой-то безысходностью, ну точно как от мертвого, которому ничего уже не совершить, только лежать годами в деревянном ящике.

– Я пришел за обещанным, – сказал шаман. – За твоей морозной болезнью. Я не взял ее в тот раз, ибо не нуждался в ней. Но сегодня особенный день.

– Так бери скорее! – заволновался Косичка. – Только я не знаю, как ее тебе отдать!

– Я не могу получить твой дар, пока мы в разных мирах. Ты жив, а я мертв. И не воскресну еще долго. Но ты можешь сделать для меня кое-что. Иди за мной и используй морозную болезнь, как я велю. Потом я верну тебя обратно в тело.

– Ага, еще чего. Хочешь, чтобы я ушел отсюда подальше и тебе достался? – пробормотал Липкуд, пятясь к лавке. – Н-не хочу. Не пойду никуда. Я не дурак!

– Тогда ты умрешь, – хищно прошипел шаман. – Я отделил твой дух от тела, вырвал тебя из него. Оболочка скоро омертвеет. Сначала отомрут конечности, затем внутренности. Твое сердце бьется так слабо… Так слабо…

Липкуд обернулся: Элла заерзала, почуяв неладное.

– Эй, – шепнула она испуганно. – Т-ты спишь?

Безвольное тело Косички поползло вбок, а сам он понял, что все происходит взаправду.

– У тебя нет выбора, певун. Ты предложил мне свой дар, и я пришел за ним или за твоей жизнью.

– Как мне поверить? Как я узнаю, что ты… вернешь меня?

– Так же, как эта девочка верит тебе, – усмехнулся шаман. – Не каждая беловласка погибает от доверия. Иди за мной и делай, что я говорю.

– Чего конкретно ты хочешь? – мрачно спросил Липкуд.

– Выступления. У меня есть знакомые мертвецы. Им одиноко и грустно, некому их развлечь. Они хотят увидеть твою пьесу, певун. Эта история им близка, и ты сыграешь ее для них, но только так, как я тебе прикажу. Скорее! Или ты хочешь умереть за болтовней?

Липкуд метнул испуганный взгляд на Эллу. Она ревела, пытаясь его растолкать, и звала на помощь. Воздух звенел от страха и напряжения. Косичка прикоснулся к угольному пятну и…

Что было потом, Липкуд не запомнил. Он очнулся от рыданий Эллы, смахивавшей с его лица тонкий лед.

– Не реви, голова болит, – прохрипел Косичка, пытаясь открыть глаза, но не тут-то было: ресницы слиплись. – Подуй мне на веки.

Элла всхлипнула, шмыгнула носом и принялась дуть. От нее пахло гречневой кашей, которую давали на ужин. Руки у Липкуда не шевелились.

– Так, – сказал он, проморгавшись от талой воды. – Разотри-ка меня хорошенько. Кажется, я в инее весь.

– Я т-тебя все время грею-грею, а т-ты чуть л-ледышкой не стал, – задыхаясь, сообщила Элла. – Лед в-везде был. Под одеждой даже! И вся камера белая! Уже оттаяла, правда. А так и снег шел.

– Долго я спал?

– Н-нет. Не очень. Я шамана мелом закрасила! Нашла у тебя в кармане белый мелок и закрасила!

– Умница! – Липкуд наконец смог пошевелить рукой, прижал Эллу к груди и погладил по серебристым волосам. – А то я бы умер. Этот шаман проклятый за мной приходил, велел каким-то мертвякам пьесу сыграть, ты представляешь?

К телу медленно возвращалась жизнь, и Липкуда начинало колотить от холода. Элла подскочила, принялась его растирать. Она была опухшая от слез, но до того деловитая, что Косичка невольно умилился.

Свет фонарей все еще падал сквозь окошко внутрь камеры, и произошедшее теперь уже точно казалось дурным сном. Он пах снегом и мокрой землей, как намулийские степи в середине зимы. Звучал голосом шамана, скрытым за пеленой вихрей. Смотрел из непроглядной темноты и выбивал мурашки. Липкуд подумал, что и в самом деле вернулся с того света. От этой мысли сердце забилось сильнее и спустя минуту грохотало так, что казалось – оно пульсирует в висках.

– Ужас! Ужас! Кошмар какой! – воскликнул Косичка, сгребая девочку в охапку.

Безмятежность лопнула, словно чувства вдули в бычий пузырь, чтобы их не было ни видно, ни слышно, а затем, шутки ради, проткнули натянутую пленку. Скомканные, перемешанные потоки ужаса, возмущения и ликования рухнули на Липкуда, окатив с ног до головы. По телу прошлась волна жара, потом волна озноба и снова жара. Косичка вспотел, порозовел и перестал дрожать.

– И хоть бы один плешивый охранник появился, а! Ты так вопила, что полгорода проснулось, а они даже проверить не спустились, чего тут произошло. Ясное дело, всем плевать на бедняков. Но меня больше другое поражает. Неужели у людей совсем нет любопытства? – Липкуд тяжело вздохнул. – Вот я бы точно прибежал на твой рев… Сидим тут, как в каменном гробу. Вечером еще хоть повозки туда-сюда катались. А сейчас что… темнота кромешная и тишина болотная, даже крысы не пищат.

– Скоро люди п-проснутся и будут опять шуметь, – утешающе сказала Элла. – Я н-не хочу, чтобы утро т-торопилось. Еще н-неизвестно, какое нам придумали наказание.

– Так жить хочется! – воскликнул Косичка. – Страшно хочется жить. Столько историй не услышал, столько песен не спел, столько шуток не рассказал. Я твердо решил дурью больше не маяться. Буду теперь тише воды ниже травы. Уйдем с тобой куда-нибудь в городок поменьше и там осядем. Ну его, этого Боллиндерри. Мечта у меня все равно сбылась, теперь уже так гаденько на душе не будет. Я как подумал про смерть, как она мне в лицо дыхнула, так ты знаешь, сразу оказалось столько дел незаконченных! А то кровь в голову ударила из-за этого ненормального. Ну, кудрявый такой из Унья-Паньи, помнишь?

– Это который мне булку дал?

– Это который по дури против толпы моряков из-за тебя выступил. Я уж так вдохновился им! Вот, думаю, живет человек, горя не знает. Точно тебе говорю, кто-нибудь его уже прибил. Не люблю проблемы, а после того, как встретил этого парня, заразился ими прямо. Лезут со всех сторон.

Элла недовольно засопела.

– Да я не про тебя. Ты-то меньшая из проблем. Даже почти не проблема. Даже совсем не проблема. Даже наоборот. Ты вон меня от шамана спасла, и из болота вытянула, и Снежницу сыграла. Слушай, Элла…

– Мм?

– А если подумать, без тебя меня бы давно заражение проблемами убило. Ты у меня навроде лекарства получаешься. – Липкуд похлопал девочку по спине. – Но если я к тебе привяжусь, то брошу, поняла?

– П-почему?

– А потому. Одно дело, когда за себя переживаешь, и совсем другое, когда еще за кого-то. Я ответственность не люблю. И вообще я человек свободный.

– А д-давай, если ты ко мне п-привяжешься, то мы в-все равно будем вместе ходить. Б-будем оба с-свободные, п-просто ходить будем вместе.

– Вот так вот бабье мужиков и охмуряет! Этими вот вывертушками вашими! А потом жениться приходится. Ты такая маленькая, а уже такая хитрая. Нет уж. Брошу так брошу.

– Т-тогда ты меня брось, а я тебя н-не буду.

– Ох, Элла… – усмехнулся Липкуд. – Куда ты планы строишь? Нам бы до завтра дожить. Что-то у меня предчувствие нехорошее насчет нашего наказания.

– Д-думаешь, что-то плохое случится? – испуганно вцепилась в него девочка.

– Где это я такое сказал? – спохватился Косичка, заворачивая ее в кафтан. – Имел в виду, что не хорошее, а самое лучшее. Замечательное просто.

Элла тут же радостно захихикала ему в подмышку. В такие моменты певун готов был целовать затмение, наделившее девочку легковерием.

– Что-то он мне говорил в конце… этот шаман, – пробормотал Липкуд, засыпая. – Перед тем как ты его замазала… Важное что-то…

Глава 6

Тающая мгла

Запись от первых суток Белого Дракона.

Третий узел. Трид тонкого льда. 1019 год эпохи Близнецов.

Теперь мне понятно – она, умерев, сгубит брата,

Что все еще бьется и ропщет в неволе пустыни.

Он сам уничтожит себя, выев душу до корня,

Лишь только узнает о тягостной сестринской смерти.

* * *

На берегу Красного озера было тихо и спокойно. Слуги еще не собрали потемневшие трубочки фейерверков, и они торчали из песка подобно обугленным драконьим сигарам. Кайоши водил пальцами по шелковым крупинкам и читал мантру. Его дух пребывал в сильном смятении от события, которому предстояло вскоре произойти.

Настоятель Цу-Дхо в неизменном сером халате только что закончил вечернюю медитацию и причалил к зарослям солончака. Он вытащил лодку на берег, хотя мог бы позвать для этого слуг, и, разогнувшись не сразу, увидел Кайоши.

С тех пор как разгневанный провидец выгнал настоятеля из покоев, они не разговаривали, и юноша чувствовал тяжесть на сердце, а поделиться с Цу-Дхо проблемами не мог и потому избегал его общества. Но сегодня он пришел сюда нарочно.

– Ветер приятен, словно шелк, прогретый на солнце, – сказал старик, подходя к Кайоши. – Могу я присесть?

Провидец подвинулся, освобождая часть бамбуковой подстилки, и настоятель устроился рядом. Некоторое время они молчали, глядя на звезды, отраженные зеркалом мертвого озера, потом Кайоши спросил:

– Цу-Дхо, вы верите в путешествия духа вне тела? Я недавно прочитал трактат Шаа-танады, и мне кажется, что там сплошное вранье.

– Если бы вы так думали, полагаю, не завели бы этот разговор, – вздохнул настоятель, пряча ладони в рукава. – Вы прочли трактат и решили повторить его опыт, поэтому упустили видение о матери императора?

Кайоши оцепенел. Он не ожидал, что Цу-Дхо одним тигриным прыжком настигнет его тайну.

– Да, так и есть, – сказал он как можно спокойнее. – Виной всему мое любопытство.

– Что ж, если причина в этом, полагаю, мне не стоит беспокоиться. Вас сильно обжег первый опыт. Вы ведь не станете его повторять?

Кайоши промолчал.

– К сожалению, духовные практики Шаа-танады до сих пор не доказаны, – продолжил Цу-Дхо, не дождавшись ответа и заметно помрачнев, – а опыты его учеников не дошли до нас в письменном виде. Я даже сомневаюсь, что у него были ученики. Судя по записям, Шаа-танада все свое время посвящал раскрытию личных качеств, и ему было не до проповедей. У вас такой же великий дар предвидения, но я полагаю, он иного характера.

Кайоши горько усмехнулся про себя. Он давно превзошел Шаа-танаду и в предсказаниях, и в искусстве внетелесных перемещений. Просветленный монах совершенствовал практики на достаточно короткие расстояния и ни разу не выходил за пределы Чаина, а Кайоши сумел пересечь огромное пространство и оказаться в другой точке мира. Конечно, без записей Шаа-танады и подсказок Богов это не далось бы ему так легко, но концентрация внимания, которой учил храм, и методики самовнушения вкупе с дарами обоих Близнецов сделали Кайоши не просто одаренным провидцем, а кем-то гораздо большим.

Друзья слушали безмолвие, и в этот миг мысли настоятеля и сына Драконов были обращены друг к другу сильнее, чем когда-либо, но находили на стену молчания и оставались в плену внутреннего монолога.

«Возможно, это наша последняя беседа, Цу-Дхо, а я так и не смог вам признаться… – обреченно думал Кайоши, глядя на засыпанный песком фейерверк. – Я похож на эту черную палку. Моя судьба вспыхнула ярким солнцем и осыпалась блестками надежд. И теперь я – забытый в песке мусор. Огненные цветы не распускаются дважды, мое лучшее время закончилось. Я своенравный мальчишка в ваших глазах, Цу-Дхо. Провидец с большой гордыней. Я всегда соревновался с мертвыми, ибо только там были достойные мне соперники. Я сам виноват, что вы теперь думаете о Шаа-танаде как об очередной моей цели. Или вы боитесь, что я теряю дар. Если я расскажу вам о моих видениях, что вы подумаете? Я чувствую следы Такалама под своими ступнями. Его тоже что-то вело. И его тоже мучила тайна. Но он хотя бы знал ее суть, а я ничего не смогу вам объяснить. Я и сам не понимаю, что происходит».

Расставшись с Цу-Дхо, Кайоши не пошел обратно в покои, а тайком ото всех отправился в другое место и спустя несколько часов стоял высоко в горах Сай, на вершине скалы, дрожа от холода. Ветер развевал полы его фиолетово-золотых одежд, окрашенных в ночную темноту. Позади шумели сосны, а внизу переливался, отражая свет храмовых фонарей, берег Красного озера. Кайоши жалел, что не может уловить всего величия водной глади, простершейся далеко на восток, до самой Шанвы, но и это зрелище радовало его.

Здесь, на краю обрыва, монахи давным-давно построили молельню. Теперь она была заброшена, потому что часть тропы обвалилась, и ходить сюда стало небезопасно. Но чем выше к небу, тем ближе Боги и тем лучше они слышат людей.

Кайоши временами поскальзывался, цеплялся за колючие кусты и падал из-за неудобных деревянных башмаков. В итоге он избавился от них, но все равно расцарапал руки в кровь, стер локти и колени.

– Великие Драконы, – сказал провидец, обхватив себя за плечи. – Я знаю, что это игра, придуманная вами. Мне неведом ее смысл, я понимаю лишь то, что должен сражаться с Судьбой и у меня нет выбора. В этой игре есть фишки – люди, приходящие ко мне во снах. И часть их принадлежит мне. С помощью их я могу делать ходы. А остальными руководит судьба. И мне не изменить ее решений, не повлиять на узор в определенных местах гобана. Я должен искать способы обойти события, которые уже случились или точно произойдут в будущем.

Я не догадываюсь, в чем смысл этой игры. Не предполагаю стратегии. Не вижу концовки. Я знаю только, что должен пытаться избежать смерти, пока могу. И я не понимаю, почему вы толкаете меня к ней. У меня есть то, чего нет у обычных провидцев, – способность заглядывать в прошлое и великий талант предсказателя. Но у меня нет колдовства прималей, хотя я прималь. Я не могу создавать бури. Не могу замораживать озера. И я знаю, что вы забрали этот дар нарочно. Вы забрали его, чтобы я развивал только предвидение и достиг в нем высот, позволяющих лучше слышать вас.

Но мне не хватает этого умения и фишек, Великие Драконы. Я слишком ограничен в ходах. И то, на что вы толкаете меня… Это убивает. Я понял намеки, вы не научите меня управлять природой. Но если так, то вы не дали мне шансов против Судьбы. Она ходила первой, а у меня нет ни одного моку[8] преимущества. Разве это справедливая игра? Зачем вам слепой мэджу, который только путает нити в попытке управлять своими куклами? Я не понимаю…

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар,

13-й трид 1019 г. от р. ч. с.

– Слушай, Элиас, – сказал Астре после долгого, сосредоточенного молчания.

– Чего тебе? – буркнул тот, повернувшись на спину.

– Я тут подумал кое о чем. Когда я еще не был прималем, учитель заставил мой дух пробудиться. Это случилось почти сразу после первого испытания. Он раскрыл его, но ненамного, чтобы я привыкал постепенно. Он был сильным прималем и знал, как управлять сознанием. Я этого не умею, но… У меня есть дар управления. Вдруг я смогу заставить твой дух пробудиться с помощью Цели?

– Ты сам сейчас понял, что сказал? – пробормотал Элиас. – Это звучало странно.

– Давай попробуем, может получиться.

– Ладно. А что мне делать надо?

– Дай руку, я пройду через нее.

– Сдурел?! – Элиас аж подпрыгнул. – Пройти через руку? Чтобы она у меня потом отвалилась, как твоя?

– Ничего у меня не отвалилось, – нахмурился Астре.

– Не работает зато!

– Ты хочешь стать прималем или нет?

– Уже не уверен.

– Серьезно, что ли?…

– Уф. Давай.

Астре взял ладонь Элиаса в свою. Она была холодной и шершавой. Обоих знобило от неподвижного лежания и ветра, задувавшего в убежище поземку.

– Сейчас закрой глаза, постарайся расслабиться и думай, как ответишь на мой приказ. Твое тело должно подчиниться. Направь дух в пространство. Куда-нибудь в воздух над собой. Как только почувствуешь реакцию, сразу вели ей закончиться, понял? Иначе ты себе навредишь.

– Понял.

Астре сделал три глубоких вдоха и сказал:

– Я приказываю себе пройти через тело Элиаса, чтобы пробудить его дух. Я приказываю духу Элиаса откликнуться и выйти за пределы оболочки, следуя за моим духом.

Он пустил поток через ладонь и протянулся внутрь живой плоти направленной нитью. Элиас заметно вздрогнул, но промолчал. Астре старался не подпускать его страх и действовал очень аккуратно. У него осталась единственная конечность. Если он чуть запоздает, отомрет и она.

Волна прошла по жилам и костям, достала до сердца. Слабый поток, которого Астре коснулся, ответил вспышкой энергии и потянулся за ним, как металлическая проволока за магнитом. Она была очень тонкой, именно такой, как хотел Астре. Достаточной для проявления духа, но неспособной навредить хозяину. Ладонь Элиаса начала нагреваться и нагрелась до того, что стала обжигать.

– Эй, хватит! – испугался Астре. – Прекращай!

– Ты это чувствуешь?! – жарко выдохнул Элиас.

– Прекращай! Это опасно!

– Он проснулся! Мой дух проснулся!

– Хватит, я сказал!

Голос Астре оборвал связь, и поток отхлынул обратно к сердцу. Только теперь Элиас почувствовал жжение.

– Я же велел тебе направить дух наружу! Зачем ты его сосредоточил на поверхности ладони?

– Не знаю, я же об этом не думал! Само так вышло!

– О чем ты вообще думал тогда?

Элиас рассмеялся.

– Я думал, что холодно! Со всех винтиков сойти! Я подумал, что холодно и мой дух вызвал тепло! Слушай, у меня рука онемела слегка, это нормально?

– Вот поэтому не переусердствуй с «чудесами», когда будешь доказывать, что ты прималь. У тебя довольно слабый талант, и он сильно рушит тело. Вряд ли ты сможешь выходить целиком и делать то, что делал я. Твой дух вообще бы не проявился, если бы я его не потревожил.

– Да кому оно надо, эти ужасы творить! – воскликнул Элиас, хватая Астре за плечи и обнимая изо всех сил. – Спасибо, парень! Я докажу теперь, что я прималь! Я докажу! Мне большего и не надо!

– Ты меня задушишь, – пробубнил Астре Элиасу в плечо.

– Ой, – спохватился тот. – Ты какой-то маленький! Винтики за шпунтики, да у меня рука в волдырях! Видишь?

– Я тебе кошка, что ли, в такой темноте видеть? Имей в виду: сам ты это не сможешь повторить, пока не натренируешься.

– Понял я, понял! Дотащу я тебя к этому мужику и перезимую с тобой, а ты меня поучишь. Весной пойду в новую жизнь!

Комок в груди Астре раскололся, и калека выдохнул с облегчением, но тут же почувствовал постороннего. Может, животное подошло к шалашу?

– Ох, меня так прогрело, я аж дрожать перестал, – сказал довольный Элиас, закидывая себя и Астре травой. – Теперь хорошо усну.

Калека затаил дыхание, прислушиваясь к шорохам снаружи, но, кроме шелеста сухостоя и свиста ветра, ничего не различил. Тогда он закрыл глаза и постарался задремать. Пурга забивала щели в шалаше, и Астре вяло подумал, что от снега скоро станет теплее.

Вторжение случилось неожиданно, калека не был к нему готов и чуть не задохнулся. На долю секунды замерло сердце и легкие застыли неподвижными пористыми комками. Астре обнаружил, что витает в многослойной, бархатной темноте, где-то между явью и грезами. Он оказался в состоянии, когда тело уснуло, но разум еще не успел увидеть сны. Именно с помощью его Иремил пробудил дух Астре. Калека давно не чувствовал подобного, но помнил – такое может сделать с ним только он сам или другой прималь.

– Кто здесь? – спросил он темноту.

– Я прошу вас не пугаться и выслушать меня, – раздался ответ. – Я не враг, я друг. У меня много вопросов и мало времени. Я рискую умереть, находясь в этом месте.

Астре недоуменно молчал. Он не испугался. В присутствующем не было злобы, дух почувствовал бы это мгновенно. Связь ощущалась потоком мыслей, которые разум, получая напрямую от незнакомца, предпочитал выражать звуками.

– Вы кто? – спросил Астре.

– Я тот, кто спас вас в пустыне. Мое тело сейчас далеко отсюда, в другой стране, а мое сознание здесь. Я уже рисковал жизнью однажды, спасая вас, и прибыл сюда повторно, ибо мне нужны ответы. Не перебивайте меня, не задавайте вопросов. Мы связаны Черным Драконом – великим божеством затмения. Теперь ответьте, что вы сделали с вашим товарищем?

– Я пробудил его дух прималя, – без запинки ответил Астре.

Он отчего-то понимал, как важно сейчас не сомневаться. Жизнь этого незнакомца действительно висела на волоске, и потоки энергии от него исходили живые, переполненные эмоциями, знакомые и теплые. Астре уже соприкасался с ним когда-то.

– Вы прималь и провидец? Вы владеете гипнозом?

– Не знаю, что такое гипноз. Я не провидец, только прималь.

– Откуда у вас такая огромная стихийная сила?

– Это из-за Цели. Я безногий. У меня Цель совести.

– Не понимаю. Как это связано?

Астре на секунду замешкался, потом вспомнил: в большинстве стран порченых убивали в детстве или создавали условия, при которых они сами умирали. Поэтому все знали про изъяны и очень немногие – про дары.

– Те, кто рождается с Целью, имеют особые таланты. Они не проявляются, пока дети не вырастут, про них мало кто знает. Моя Цель – Совесть. Мой дар – управлять. Я могу приказывать людям, которые младше меня или ровесники. И могу подчинять дух прималя, используя его даже во вред себе.

– И таким образом вы открыли способности товарища, – тут же догадался незнакомец. – Астре, вскоре может случиться неприятное событие, но вы обязаны остаться в живых, иначе я умру. Я запрещаю вам убивать себя мыслями. Теперь прощайте.

– Постойте! – не выдержал Астре. – Всего один вопрос! Нико, это вы? Там, в поле! Вы уже спасали меня, когда я вызвал грозу! Я увидел вас тогда! И потом на мельнице два существа сражались! Это был Черный Дракон? Он защищал нас?

Астре представил бирюзовые глаза, кудри и запыленную одежду странника, о котором вспомнил в момент перед бурей. Образ тут же передался собеседнику.

– На мельнице?! – Мысленный поток задребезжал от волнения. – Нет! Мое имя Кайоши, но тот человек! Я так долго его искал! Нас тоже связывает Дракон! Астре, не вздумайте умирать, что бы ни случилось, даже если вам будет очень плохо. Я должен вернуться в тело, прощайте!

* * *

– Проснулась, страшилка? – первое, что услышала Сиина, очнувшись.

У нее тянуло в груди, но как-то странно. Девушка открыла глаза, повернула голову и увидела большой живот хозяйки. По спине прошел холодок, будто за шиворот насыпали снега: этот ребенок родится порченым.

– Не пялься! – крикнула девица, прикрываясь шалью. – Нашепчешь еще беду!

Но беда уже была в ней и готовилась появиться на свет через трид или раньше.

– Дай мне потрогать твой живот, – попросила Сиина.

– Только попробуй! – взвизгнула хозяйка, хватаясь за метлу.

Она была растрепанная, в той же одежде, в какой Сиина встретила ее в сарае. Стоило промолчать и уйти, но как же младенец? Разве можно его бросить? Что эта дуреха с ним сделает? А если с перепугу вынесет на мороз и соврет мужу, будто родила мертвого? Надо было предупредить ее и попытаться уговорить.

– У тебя в животе порченый, – осторожно начала Сиина. – Я это чувствую. Дар у меня такой.

Девица выпучилась на нее.

– Хватит меня запугивать, дрянная! Я и так тебя не прогнала! Никому не сказала! И лекарством поила!

– Дай я посмотрю, калечный он или нет.

Сиина даже не пыталась встать от слабости и жара. Ей хотелось забрать малыша с собой, но как выходить его в первые месяцы? Вдруг она не дойдет до Зехмы? И где взять молоко?

Хозяйка так и застыла с метлой в руках. Белая, как платок у нее на голове.

– Дай посмотрю, – повторила Сиина. – Мне надо знать. Тогда я, может, чем-нибудь помогу.

Девушка осторожно подошла к порченой, глядя на нее огромными покрасневшими глазами.

Сиина прикоснулась к животу. Он дрожал, и Цель тянула тревогой, но слабо.

– Это не калека и не урод. Снаружи обычный будет. Мужу соври, что нормального родила. Не вздумай ребенка губить, опять такого же родишь иначе.

– Забери его! – выпалила девица, хватая порченую за руку. – С собой забери! Не хочу я его растить! Скажу, что умер! Я тебе денег дам, я тебе всего дам, забери только!

– Не могу, – покачала головой Сиина, туго соображая. – Сгублю я его. У меня ни молока, ни крова пока нет…

«А что, если рассказать ей? Не глупая же она. Не выдаст меня, если от этого ее жизнь разрешится…»

– Ты не реви. Давай уговоримся на другое. Когда подрастет, от титьки отнимешь и муж на заработках будет, найди в лесу дом отшельничий. Знаешь ты Зехму?

– Зехму? – встрепенулась девушка. – Старика этого? Охотника? Которому еще медведь пол-лица посек? Так он каждый трид спускается шкурки нам продавать! Правда, я давно его не видела уже.

– А знаешь, в какой стороне его дом? – с надеждой спросила Сиина.

– Да откуда я знаю! Он дикарь дикарем, никто к нему не ходит. Ночью, наверное, только дом его найти можно, если окошки светятся, или по дыму.

– Я к нему пойду проситься на постой. Если пустит, там останусь. Ты узнай тихонько у Зехмы, там ли я, и ребеночка мне принеси, как прикармливать начнешь. Там уже я сама справиться должна.

– А если не пустит он тебя?!

– Тогда сама сгину и младенчика сгублю, – вздохнула Сиина. – Поэтому не возьму я его с собой сразу. А ты не плачь. Дрожишь, как паутинка на ветру. Если б не порченый, уже бы родила, наверное. С перепугу-то.

– Я думала, выхожу тебя и не родится у меня тако-о-ой! – зарыдала хозяйка.

– Значит, давно почуяла? – догадалась Сиина. – Поэтому на мои слова испугалась так?

– Ага-а, – всхлипнула девица. – Как тут не почуять! Когда дите здоровое, мамашек полоскает по два трида, а то и больше. А от этого меня три раза тошнило всего, как знак, что беременная я! А я думала, отравилась гриба-ами, а потом пузо расти стало!

На лавку, где лежала Сиина, запрыгнул рыжий кот с белой грудкой. Он замурчал, топчась лапками по животу порченой, и улегся на нее, щуря желтые глаза.

– Ох, беда, – вздохнула Сиина. – Ты беременная, я больная. Кто ж нам чаю с малиной сделает? Может, кот нам чаю заварит? А? Рыжик? Угостишь чаем страшилку?

– Да налью я, – всхлипнула девица. – А то помрешь еще у меня на лавке. А мне потом тебя тащи.

Она заметно успокоилась после слов Сиины. Видно, мысль о ребенке ее глодала.

– А давно я лежу?

– Так второй день уже.

– Второй день! – Сиина села, дрожа от слабости, кот недовольно мявкнул, спрыгивая на постеленный у лавки цветастый половик. – А я думала, затмение еще идет. Снегу намело, наверное…

– Да пурга вроде затихла вчера, потом опять началась, – шмыгнула носом девица, доставая из печи чайник. – И все метет.

– Я же к Зехме не успею добраться… Лыжи есть у тебя, а?

– Были, да муж забрал.

– Тогда надо мне сегодня выйти, – решительно сказала Сиина. – Пропаду иначе. Есть у тебя покушать? Голодная я. Слабость в теле.

– Кашу варила, погоди, погрею, да яиц разобью.

Сиина ела, жмурясь от удовольствия, несмотря на сильную боль в горле. Ее мучил жар, а от горячей еды совсем разморило. Хорошо бы остаться в доме, поближе к печи, и помочь хозяйке с родами, но ждать целый трид порченая не могла, да и заразить беременную боялась.

Хуже всего было то, что покидать деревню пришлось по темноте, чтобы не заметили, а ночью в округе лютовали волки. Сиина собиралась идти без остановки, пока не найдет дом. Ей стало немного легче, а слушать Цель не хотелось: она не замолкала ни от мысли остаться, ни от намерения уйти. Плохой исход мог случиться так и так.

Хозяйка собрала Сиине в дорогу яиц, вместе они испекли пирогов с картошкой. Одежда высохла, и все было гораздо лучше, чем день назад. В заботах порченая позабыла даже об Астре. Он нагнал ее мысли уже за воротами деревни, когда Сиина брела по сугробам, проваливаясь в них по щиколотку, а местами до колен. Девушка старалась разглядеть в лесу огонек, но пурга не утихала и слепила, как праховые вихри в пустыне.

Идти было тяжело, и только слова о том, что Зехма спускается каждый трид в деревню, согревали надеждой. Охотник жив и, может, примет порченую. А если нет? Главное, добраться, а там уж Цель подскажет.

Силы, скопленные отдыхом и теплом, быстро уходили, даже узелок в руках и палка теперь казались тяжелыми. Астре говорил, что к Зехме нужно подниматься по ложбине в горах, где нет деревьев. Так находил его Иремил.

Сиина дошла до леса, когда было глубоко за полночь. Она сипло дышала, глаза слезились от едкого пота и метели, в которой не разобрать окрестностей. Ясной ночью снег дал бы хоть какую-то видимость, а так пришлось двигаться вдоль опушки, ожидая, когда древесная стена расступится в овраг. Сиина прикрывала голову ладонью, то и дело меняла замерзающие от ветра руки и уже не обращала внимания на каменеющий в груди комок. Где-то внутри, она знала это давно. После того как погиб Астре, смерть преследовала порченую, поджидала на каждом шагу и вот наконец завела в капкан.

Сиина уже отчаялась, когда все-таки нашла пробел среди черноты стволов и съехала под горку, а потом начала забираться. Первый же склон оказался слишком крутым. Порченая цеплялась за кусты, но только обрывала с них ветки. Снег и темнота не давали ей как следует осмотреться и отыскать место, где подниматься было бы удобнее.

На покорение уступа ушло много сил, и Сиина теряла надежду. Она не видела огонька среди ветвей высоко наверху и знала, что не увидит, пока не покорит вершину. Горы высились над ней гладкими исполинами со стесанными верхушками. Старые, отшлифованные ветром и поросшие густой вязью дубов по обеим сторонам ложбины. Вот бы от камней отделилась великанья ладонь и, как в историях, где чудо спасает заблудших малышей, подняла Сиину и опустила у порога натопленной избушки. В детстве сказок порченой не читали, а когда она узнала о них, окостеневший разум уже не верил в выдумки. Сиина не понимала восторга детей, навеянного волшебными сюжетами, но сейчас ей изо всех сил захотелось, чтобы хоть одна добрая легенда воплотилась и из темноты пришла помощь: Зехма с фонарем, откуда-то узнавший о гостье, или милая Снежница, которая не дает свирепеть морозам и спасает путников от жестокого отца Мороза.

Сиина мысленно попросила помощи у всех, в кого верила и не верила, даже у черного солнца, и вместо ответа услышала вдалеке волчий вой.

«Вот и цена всем твоим рассказам, Иремил. Лучше б ты чаще учил нас выживать».

Сиина поняла, что не выкарабкается, если так и будет пытаться ползти по скользким склонам, поэтому стала подниматься по окраине леса, держась за стволы и отдыхая, опершись о них спиной. Она не плакала, не звала Астре и решила идти, пока не упадет замертво. Взбираться, ползти по сугробам, пока ее не съедят волки, пока не заметет поземка. Ничего не осталось, ни страха, ни надежд, только слепое упорство. Главное, не сдаваться. Главное, пытаться до конца. До самого конца.

Сиина ухватилась за очередное дерево, но поскользнулась, рухнула в сугроб и съехала вниз на добрых три метра. И вот тогда, лежа лицом в снегу, она поняла, что не может подняться.

– Я так устала, – шепнула она, растапливая дыханием снежинки. – Я хочу поспать.

Сиина свернулась калачиком, спрятав голову от пурги, и почти задремала, но Цель не давала уйти из мира так просто.

«Нет. Еще не все. Ну, вставай. Все устают, а ты не устаешь. Никогда ты не устаешь».

Сиина собралась с духом и села, прислонившись к большому дубу, посмотрела на огни деревни вдалеке. Где-то там пекли хлеб и рассказывали детям сказки. Шили варежки из шкур, ворчали, что надо будет с утра пораньше взяться за лопату и чистить дороги. Порченая вспомнила дом, в котором недавно побывала. Запах уюта, пестрые шторки, лавку, пахнущую смолой, веселые половики под ногами. Она подумала, что у нее никогда не будет, как у людей. Красивый парень на празднике не выберет ее танцевать, и она не вспыхнет от его жарких слов, сказанных на прощание в сумраке летней ночи. Они с подружками не будут с хохотом и визгом убегать от толпы румяных деревенских ребят и бросать им венки, а те на ходу драться за право схватить тот, что от любимой.

Яркие картины проносились в голове Сиины вместе с поземкой. Раньше ей некогда было думать о таком. Всегда в заботах. Накормить и заштопать, подсчитать, сколько чего. Отругать, разнять спорщиков. Какие уж тут девичьи грезы? Но теперь у Сиины осталась только она сама, и впервые захотелось плакать навзрыд и причитать о жизни, которой у нее никогда не будет. О жизни, о которой она даже не успела помечтать.

Не будет дома, пахнущего свежеструганым деревом, и веселой свадьбы, и матушка не вынет со слезами из сундука невестины кружева. Не будет люльки и тихих разговоров над ней с любимым. Теплых и сладких, как томленая тыква.

Сиина плакала и плакала, а потом вдруг успокоилась, плотнее укуталась в шаль и затихла. Озноб прошел, снова хлынул жар, и приятное тепло разошлось по телу. Она старалась. Она правда старалась, но теперь уже поздно. Она сильная, но не настолько.

Сиина осоловело смотрела на танец снежинок, едва различимый в темноте, потом закрыла глаза. Холод подступал медленно и неумолимо. Умирать было все-таки страшно, поэтому порченая старалась думать об этом как о долгом сне. Прошло немного времени, и конечности начали болеть. Жар уже не спасал, а задремать так и не получилось: Цель нарастала и выворачивала ребра. Сиина сидела, не смыкая глаз, и понимала, что замерзать, бодрствуя, будет жутко. Она разлепила дрожащие губы и запела, выдыхая в искрящую снегом темноту теплый пар:

Ставни затворю я

И зажгу все свечи.

Встречу, не горюя,

Этот темный вечер.

Чернодень у двери

Встал. Огня боится.

А на стенке звери:

Кошка, утка, птица.

Мамины ладошки

Тенями играют.

Засыпай, мой крошка,

Свет нас защищает.

Эту колыбельную Сиина пела Яни и Дорри, когда те боялись спать после кошмаров, а услышала ее от Иремила, и поэтому она была в два раза дороже.

– Как же они там без меня? – шепнула порченая, содрогаясь от озноба.

Ей казалось, что слезы застывают прямо на щеках, а лицо стянуто корочкой льда. Свет в деревне уже погас. Осталась только темнота, живая и колкая от невидимой пурги, съевшая черные скелеты деревьев и слившая воедино небо с землей.

Сиина с минуту сидела совсем неподвижно и вздрогнула, когда сверху что-то упало. Наверное, снег сорвался с ветки дуба и рухнул на голову. Девушка попыталась отряхнуться, но чувство тяжести тут же исчезло и появилось снова, уже поверх ее руки. Словно кто-то положил ей на варежку ладонь. Сиина застыла, широко раскрыв глаза.

– Астре? Это ты?… – прохрипела она и в следующий миг оказалась заключена в объятия чего-то холодного, рыхлого, невидимого в темноте.

Это продлилось долю секунды, но Сиине хватило, чтобы поверить – Астре здесь! Вместе с ней! Он пришел, вот почему Цель утихла. Он выведет ее, он поможет!

– Погоди! – выдохнула девушка, выбираясь из сугроба. – Погоди! Братец, не уходи! Не бросай меня! Я встану! Я вот сейчас встану!

Сиина поднялась, шагнула вперед и застыла ошеломленная: снега под ногами не было, только мягкая, пропитанная влагой лесная почва. Резко запахло прелыми листьями, пурга утихла, будто не бушевала несколько вдохов назад.

– Погоди, – всхлипывала от радости и горя Сиина, протягивая руку в темноту. – Погоди, я ничего не вижу! Не спеши! Пожалуйста, не спеши!

Она старалась разглядеть во тьме проталины, но скоро поняла, что они всюду, куда бы она ни ступила. Идти стало легче, сапоги не скользили, и на этот раз, ухватившись за ствол, Сиина взобралась на пригорок, а потом еще на один. Иногда она чувствовала ладони, гладившие ее по спине, как бы поддерживая. И силы откуда-то взялись.

– Я помню, я обещала тебе, ты прости меня, братец. Я обещала, а сама…

Она шаг за шагом взбиралась вверх по крутой горе. Ноги тряслись от усталости, одежда промокла из-за талого снега, руки занемели, как и ноги. Боль пронизывала тело, но Сиина о ней не думала. Она постепенно согревалась от движения и не позволяла себе долгих передышек, хотя подъемы давались нелегко, а дыхание то и дело сбивалось в сиплый кашель.

И вот вдруг перестало пахнуть сыростью, воздух завьюжил, и под сапогами захрустел снег. Сиина почти испугалась, но тут же увидела, как вдалеке проступает в рваных полотнах поземки теплая дорожка света, отброшенная лампой за окном. Астре привел ее к дому Зехмы.

Глава 7

Клад на свалке

Запись от суток Черного Дракона.

Шестой узел. Трид алых кленов. 1019 год эпохи Близнецов.

Сегодня я видел опять поворотную точку,

Разбившую время на сотню стеклянных осколков.

Песок из часов прежде сыпался вниз по крупицам.

Теперь же он толстой струей покидает пространство.

Весь мир пошатнулся и катится к пропасти краю.

И вот почему меня чаще терзают виденья.

* * *

Этим утром провидцев Доо и Ясураму ждал большой сюрприз. Прежде их нельзя было застать дома в час рассвета. Они каждый день прогуливались по горной дороге, любуясь видами, но в последнее время стало слишком холодно. Поговаривали даже, что этой зимой Красное озеро, несмотря на соленость, может покрыться льдом впервые за два десятилетия. Поэтому друзья предпочитали беседовать у очага, угощаясь утиным бульоном, имбирным чаем и подогретым вином с пряностями. Они сплетничали о том о сем, когда поднялась дверь и в гостевую комнату ввалился, кое-как сбросив на ходу обувь, зареванный Осита. При виде его Доо поперхнулся супом, а Ясурама так вытянулся, что стал похож на спицу, обернутую цветным платком.

– Господин! – возопил мальчишка, бросаясь в ноги Доо. – Прошу, заберите меня от Каёси-танады!

– Что случилось? – заволновался провидец, утирая сальный подбородок и хватая слугу за плечи. – Он тебя побил?

– Каёси-танада такой страшный! Не хочу больше там работать! Пожалуйста, заберите меня от него! Поговорите с настоятелем!

– Успокойся, мальчик, – похлопал его по спине Ясурама. – Вот, съешь рисовый шарик и запей бульоном. А потом объясни нам все как следует.

– Пусть сначала высморкается, – поморщился Доо.

Когда дело было сделано, Осита принялся рассказывать:

– Каёси-танада в последнее время был совсем странный. Еще до битья палками. Недавно он меня попросил приготовить ему холодную ванну и пролежал там с закрытыми глазами не меньше получаса! Он лежал-лежал, а потом как вскочит! Как закричит что-то на странном языке! Я так перепугался!

– Вы слышали, Ясурама? – всполошился Доо. – Мы должны записать рецепт этой ванны!

– Разумеется! Что там было дальше, Осита?

– В день фейерверков Каёси-танада меня прогнал и красиво разоделся, а потом вышел в сад. Я тихонько потопал за ним, а он вдруг остановился и как бросится бежать обратно! Я еле успел в кустах спрятаться! Каёси-танада вернулся в свою комнату, заперся и не показывался долго, а потом целый узел почти не ел, читал старинные книги, ходил весь такой мрачный, даже с настоятелем не разговаривал и по нескольку раз все переспрашивал, как будто не слышал. А вчера он сказал, что к озеру пойдет, а сам где-то бродил целую ночь, пришел весь грязный, ободранный… и потом… И потом…

– Да говори уже, хватит плакать! – затормошил его взволнованный Доо.

– А потом он велел его не беспокоить и ужин ему не носить. Он лег в комнате, и я думал, что он спит, и не заходил. А перед рассветом зашел закрыть окно, а он… а он там! Весь посинелый лежит! Губы белые! Я испугался, начал его звать, а он не дышит и холодный! Я побежал за докторами, они сделали иглоукалывание и массаж сердца, а он как лежал мертвый, так и лежал, а потом настоятель сел возле него и начал молиться и просить Драконов вернуть его. И все сели и начали молиться. И я тоже сел и стал молиться. И мы молились долго, а потом… А потом Каёси-танада как проснется! Лицо белей рисовой пудры, а глаза точно два аметиста сверкают! Посмотрел на нас и начал смеяться, как дурной, а потом сказал: «Что вы молитесь, глупцы? Черный Дракон проклял нас всех!» И опять сознание потерял.

Мальчик вцепился в рукав застывшего провидца Доо и заревел:

– Пожалуйста, заберите меня оттуда! Там так страшно! Я уже забыл, когда спал спокойно!

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, г. Медук,

13-й трид 1019 г. от р. ч. с.

– Это кто? – с ужасом спросила Яни.

– А и н-не знаю, – шепнул оцепенелый Генхард и пожалел, что соврал.

Костлявые пальцы Марха тут же схватили его за шиворот, но сказать правдолюбец ничего не успел. Странный звук повторился, на этот раз отчетливей.

– А это кошечка вроде, – невозмутимо сообщил Рори.

– Какая еще кошечка? – прошипел Марх, зажигая поломанную свечу. – Эй, патлатый, ты знаешь, что там? Лучше сразу говори!

Слабый свет очертил перепуганные лица. Желтые и острые, они все были обращены на Генхарда.

– А-а, давайте мы пока отсюда уйдем, а поутру обратно, а? Я потом расскажу!

Звук повторился и в третий раз.

– Точно кошечка! – заявил Рори. – Мается, бедная!

– М-может, и правда, – торопливо поддакнул Генхард. – А может, привидение!

– Ой, давайте уйде-о-о-ом! – завыла Яни, таща к выходу Марха, решительно вооружившегося деревяшкой с гвоздями, которую принесли сюда в качестве топлива.

– Развяжите мне руки, – попросил Рори.

– Рано еще! – фыркнул правдолюбец. – Яни, отцепись! Выйдите наружу с Дорри!

– Развяжи! – настоял здоровяк. – Третий день прошу. Зажили они, я чувствую.

– Где там они зажили? И двух тридов не прошло! – встрял Илан.

– Да что ж вы все со мной спорите? – впервые рассердился Рори. – Я, что ли, тела своего не знаю? У кого долго заживает, а на мне, как на собаке!

Дорри молча подошел и взялся ему помогать.

Марх бродил по комнате со свечой, искал неприбитые половицы. Остальные сгрудились за ним. На улицу никто не пошел. Скрипели доски, взволнованно ворковали на чердаке голуби, по стенам ползли, колеблясь, тени.

– Яни, ну хоть ты умом острая! Уговори их! – шепнул Генхард. – Тут привидение старухи живет! До смерти люд пугает ночами!

– Ты что несешь? – отозвался Марх. – Какая старуха?

– Детей зря не тревожь, – нахмурился Рори. – Животина это. Мается она. У меня прямо вот тут все болит.

Он сжал куртку на груди.

– Мне ее тоже жалко, – всхлипнула Яни.

– Ты такая плакса стала, противно аж, – сказал Дорри, за которого она держалась.

– А тебе не страшно, что ли?

– Я хоть не ною, как ты.

– Нашел! – выпалил Марх.

Рори протиснулся к нему, поддел жестянкой первую доску и осторожно поднял. Илан и Марх встали по обе стороны от него с палками наизготове. Здоровяк снял и уложил одну за другой четыре пыльные, облепленные снизу паутиной половицы. Марх опустился на колени и с опаской заглянул внутрь.

– Ну? Что там? – не выдержал Илан.

– Да пусто. Нет никого.

Снова послышался вой. Правдолюбец резко отпрянул от прохода, свеча потухла, и дом провалился в темноту.

– А-а-а-а, батька соахийский! – завопил Генхард, бросаясь к двери. – Ведьма! Ведьма тут!

Остальные побежали за ним, и вскоре все шестеро дубели на холодном ветру, с ужасом взирая на дом. Звезд видно не было, редкие пятна соседских фонарей делали улицу ненамного светлее внутренностей халупы.

– Чего ты там увидел-то? – спросил Рори.

– Глазищи желтые.

– Чьи?

– Да не знаю я! Не рассмотрел. Дернулся сдуру.

– Вот смеху-то будет, если там и правда кот, – хохотнул Илан. – Я озяб уже. Пошлите разберемся, а?

И они вернулись в дом. Марх снова запалил свечу от раздутых в топке угольков. Потянуло дымом из пролома. Все обступили черный прямоугольник, ведший в подпол.

– Дай-ка я, – сказал Рори.

Он лег у края и опустил руку с огоньком, следом просунул вихрастую голову.

– Кис-кис. Ты где, маленький? Кис-кис.

Кто-то ответил ему утробным воем. Марх вцепился в плечо здоровяка.

– Так и знал, – сказал Рори, поднимаясь. – И правда кошка! Окотилась она, вот и орала. Слышите, пищат?

Все прислушались.

– Дай посмотрю, – попросил Генхард, все еще не веря своим ушам.

Подпол оказался на удивление просторным, воняющим прелым тряпьем. Терялись во мраке деревянные подпорки, увешанные гирляндами паучьего кружева. В дальнем углу было что-то навалено. Тускло блестели присыпанные землей глиняные черепки. Облезлая рыжая кошка и ее новорожденный помет облюбовали ящик и пищали в нем на все голоса.

– Вот же проклятая! – выдохнул Генхард. – Чуть без сердца не оставила! Так бы и придушил!

– Я тебя сама тогда придушу!

Яни стукнула его кулаком по затылку.

– Ай! Зараза мелкая!

– Надо будет завтра осмотреть там все, – сказал Марх. – Вдруг что полезное найдем.

– Хоть бы бочку с солониной, – мечтательно облизнулся Дорри.

– Вот и ладненько, – выдохнул Илан. – Давайте закроем. Сквозняком оттуда несет.

Когда пол снова стал целым, все почувствовали, как сильно вымотались. Облепив теплое брюхо печи, словно котята бока рыжей мамки, они уснули крепким, спокойным сном.

* * *

Наутро все нашли себе занятие. Порченые немного привыкли к городу и уже не шарахались от людей, поэтому Генхард сказал, что теперь можно идти к усадьбе, где требуются плотники, и повел туда Илана с Рори. Дорриан возился неподалеку от двора: искал деревяшки на растопку. В доме остались только двое.

– Я сама полезу! – заявила Яни.

– Куда? В подпол, что ли? – нахмурился Марх, поднимая половицы. – Нечего делать. Тряпку в зубы и уборкой займись.

– У нас воды нет!

– Значит, сходи с Генхардом, когда вернется, поищи недырявое ведро!

– Я там внизу видела плошки всякие! Отмою, и будем из них есть!

– Так, иди сюда! – скомандовал Марх, похлопав рядом с собой.

Яни послушно села в указанное место, накручивая на палец конец тугой косички.

– Ты не Иремил, чтобы меня так поучать, – буркнула она, пряча раскосые глаза.

– Тебе зачем в подпол? – серьезно спросил Марх. – Кошку потискать? Она дикая, в руки не дастся. Кормить ее нечем. Да и сытая она наверняка, голубей жрет.

– Нет. – Яни помотала головой, подсела ближе и шепнула брату на ухо, хотя подслушивать было некому: – Дорри вчера сказал, что я плакса и трусиха. Я такой быть не хочу! Спущусь и сама там все уберу! И не испугаюсь!

Марх раздраженно цыкнул:

– Ох уж эти дети. А если там крысы дохлые?

– Нету их там! Там кошка!

– Ну смотри, девчонка! Если завизжишь, схлопочешь от меня, поняла?

– Поняла!

Марх осторожно опустил ее в проем, дал в руки зажженную свечу:

– Одна не пойдешь, я с тобой.

– Сама! – напыжилась Яни. – А ты следи! Это мое испытание на храбрость! Нельзя его портить! И никого не пускай, если придут! Ну пожалуйста, Марх!

– Да иди уже! Сопля ты приставучая. Осторожней только! Не грохнись!

– Не грохнусь. Тут все видно. В щелки между досками тоже свет падает, – успокоила его Яни дрожащим голоском.

Внизу царил холодный пыльный сумрак. Все кругом походило на мрачную чащу: со всех сторон Яни обступали стволы-подпорки, под ногами темнела земля, перемешанная с соломой. Девочка громко сопела и шмыгала курносым носом. Она любила жуков, но вот паутину терпеть не могла. Противная, липкая, она была здесь всюду. Свешивалась с балок бахромой, тонкими платочками крепилась к стенам. Местами белая, а местами грязно-серого цвета. Только задень краешком одежды – пристанет намертво, не ототрешь.

Кошка зашипела, стоило Яни подойти. По совету Марха девочка старалась держаться от ящика подальше. Она миновала его и двинулась к бесформенной куче в углу.

– Ну что? Там ведьма мертвая лежит? – хмыкнул брат.

– Дурак! Мне же страшно!

– Тогда вылезай!

Яни напыжилась и сделала еще пару шажков. Свеча в руке тряслась. Горячие капли обжигали ладонь.

– Давай скорей! Всю свечу спалишь! У нас и так светить нечем!

Девочка собралась с духом, потянулась к куску материи и дернула его. В руке остался клочок расползшейся ткани. Она была до того старая и прелая, что крошилась от одного прикосновения.

– Нашла что-нибудь? – спросил Марх.

– Тут какие-то горшки, тряпки. Мешки с опилками. Одеяло из лоскутков. Ой! Кружка жестяная и чашка! Тут как будто… Как будто кто-то тут раньше спал. И ел.

– Ничего больше нету?

– Пара бочек. Пустые. И еще… – На последнем слове голос у Яни задрожал.

– Что? – заволновался Марх.

– Она целую кучу птичек слопала, кошка эта! – силясь сдержать слезы, выдавила Яни.

Марх поднял ее вместе с посудой и долго неуклюже утешал. Девочка сидела на полу, обнимая брата, и ревела от всего и сразу. В таком виде их застал Генхард, и радости на его чумазом лице резко поубавилось.

– Ты смотри! На полчаса оставишь, а они уже обжимаются тут посередь бела дня, бесстыдники! – проворчал вороненок, как старая бабка, уличившая целующихся под деревом голубков.

– Ты что несешь, бестолочь? – процедил сквозь зубы Марх, похлопывая Яни по спине, а сам вспомнил, как еще пару тридов назад бросал такие же словечки, когда кто-нибудь лез к Сиине.

Генхард что-то сердито пробубнил и стал раскладывать на подоконнике улов: пару деревянных ложек, цветочный горшок с отколотым краем и ворох отчасти пригодного хлама, рассованного по карманам. Яни перестала всхлипывать, подбежала к нему и показала находки. Вороненок оживился, деловито осмотрел их и неожиданно отколупал прилипшее ко дну бокала украшение.

– Ого! – засияла Яни, тут же забыв о слезах. – Это же брошка! Брошка, да?

– И точно! Слушай, а мне кажется, я знаю, откуда она тут взялась! – выпалил Генхард. – Эта старуха, которая мать Фимонова, держала в подполе порченую! А чтобы к ней лишний раз не ходили и не узнали про это, притворялась перед горожанами ведьмой. А когда она умирала, то велела порченой пугать новых жильцов, потому что тут где-нибудь старухин клад лежал. А порченую обещала проклясть, если та не будет золото охранять. Та сначала слушалась с перепугу, а потом плюнула на все, клад откопала и ушла.

– И все это ты насочинял по одной ржавой булавке? – закатил глаза Марх. – Да она просто в щель упала!

Яни разглядывала ее со страхом и все не решалась приколоть к темно-бордовому платью, хотя алая бусинка на конце очень туда подходила.

– Посуда там была, – сказала она. – И одеяло. Там точно кто-то спал и ел. Мне кажется, там правда порченая могла жить, а эта бабушка ее прятала. Но только клада у нее не было. Она просто так прятала. Потому что добрая.

– Да уж конечно! – фыркнул Генхард. – Белены ты объелась? Сколько живу, а кроме пинков, ничего мне никто не давал по доброте душевной. Не ищи хорошее там, где нету его.

– А мне кажется, везде оно есть, – подумав, сказала Яни. – Оно у тебя даже есть. Ты вот плохой был сначала, а теперь я тебя уже совсем люблю. Теперь ты уже наш.

Генхард покраснел, слабо выругался и притворился, что ему срочно нужно уйти по делам.

– Главное, мертвяков пока не нашли, – отмахнулся Марх. – И то жить проще.

Все трое многозначительно вздохнули.

* * *

После слов Яни Генхард лучился счастьем, как начищенный песком богатейский самовар. И нечему удивляться. Сроду не было у него ни семьи, ни своего угла, а тут вдруг упало все и сразу. Появилось место, в которое можно притащить уйму разных штук и обустраивать его по-всякому. Думать, на какое окно поставить цветочный горшок и какой сорняк туда воткнуть для красоты.

В доме будут готовить еду и мыть пол, сажая в пальцы занозы. Там будут смеяться и плакать, сопеть и храпеть. И все это вместе с Генхардом. Он теперь не какой-нибудь побегушечник, а брат, герой и, конечно, истинный соахиец. Хотя порченые болваны и не понимают важность Генхардовых кровей.

– Чего косеешь на мое добро, чучело? Кшы! Я теперь тут хозяин, так что не ходи без моего веления по двору, – сказал он сидевшей на заборе вороне.

Птице было наплевать, но Генхард сделал вид, что она все поняла.

Выйдя за калитку, он обернулся и с важным видом оглядел мазанку, прикидывая, чего еще не хватает.

Скрипучие половицы, дырявая печь, маленькие окна с расхлябанными ставнями, орущая в подвале кошка. Генхард любил все это до изнеможения и сам себе удивлялся. Ему хотелось стащить сюда содержимое всех свалок в округе, чтобы как можно скорее пустое нутро халупы приняло обжитой вид.

Сгрузив первую порцию добра и оставив Марха с Яни разбирать вонючие тряпки в подполе, Генхард отправился на очередную охоту. Екало сердце от мысли про Рори с Иланом. Но вроде как с хозяином он сам договаривался, и без косых взглядов обошлось. Не должны парни сплоховать теперь. Не дурьё же они совсем, да и в то, что взрослые ребята могут порчеными оказаться и разгуливать по Медуку в поисках работы, верилось с трудом. Наверняка и мысли ни у кого не возникло на их счет. Обычные беженцы.

Ближе к середине города свалок в чистом виде было немного, но всегда имелись закоулки или места, зажатые между домами, где ленивые горожане сваливали в кучу все подряд: поломанные стулья, дырявые шали, бутылки и прочие полезности. В квартале винных, на задворках магазина сыров, где время от времени пировали объедками крысы, Генхард обнаружил очередную сокровищницу.

Запашок тут стоял вырвиглазный. Ночью жахнул мороз, а к обеду все подтаяло и сочилось тухлыми ароматами. Генхард, однако, не брезгливый. Все ведь можно отчистить, отмыть и приспособить. Так что в кучу мешков и мусора он погрузился, даже не морщась. Покопался там и сям, выругался, вляпавшись в рыбьи потроха. Потом дернул тряпку и заорал. Под ней лежал оплывший, посинелый мертвяк. Генхарда пробрало так, что он плюхнулся наземь и стал отползать. Бедняга был кем-то сильно побитый, босой и с таким изукрашенным синяками лицом, что возраст не разберешь.

– А и вдруг там чего у него полезного есть, – начал уговаривать себя Генхард. – Не слопает же он меня. А добро пропадет. Жалко.

Он таки пересилил страх и подошел. Стал копаться в карманах несчастного и почуял, что тот вроде как теплый. Послушал дыхание. Слабенькое совсем, но есть.

– Тьфу ты! Живой, что ли? – топнул в сердцах Генхард. – Зараза такая! Нашел где помирать!

Теперь он действовал посмелее, но взять у человека было нечего, кроме заляпанной кровью одежды. Генхард махнул рукой и собрался уже уходить, но обратил внимание на густые темные кудри незнакомца.

– Какой-то не нашенский, – пробормотал он, еще не понимая, что его так задело.

Генхард с минуту пялился на человека, потом завопил:

– Батька мой заморский! Да это ж соахиец! Настоящий! Соахиец же! В помойке!

Он чуть из штанов не выпрыгнул от волнения. В мечтах тут же нарисовалась красивая картина, воображаемая чуть ли не каждую ночь. Вот Генхард помогает несчастному и выхаживает его, а тот сразу подмечает в спасителе принца, называет сыном или братом и увозит с собой в золотой дворец. А там красота, куда ни глянь. Одежда только шелковая. А уж еда такая, что откусишь и язык не поверит.

Не счесть, сколько раз эта мечта утешала Генхарда в моменты, когда казалось, что хуже просто некуда. Она была очень давней и прожитой много раз, но все никак не сбывалась. У соахийцев имелись слуги и повозки. Им не нужна была помощь Генхарда, и они его не замечали, как он ни старался.

– Ну наконец-то я тебя нашел!

Генхард со слезами на глазах обнял курчавого брата и взялся вызволять его из плена нечистот. Таща на себе бессознательного соахийца, он не чувствовал ни усталости, ни дрожи в ногах. Счастье стало огромным и не умещалось в Генхарде, он уже не знал, что с ним делать.

Радость подпортила Вобла правдолюбская. Встала на пороге, вытаращилась на драгоценную Генхардову ношу и давай челюстями клацать:

– Это что за дохлятину ты припер?!

– Это мой брат!

– Чего?!

– Ой, бедненький! – воскликнула Яни, сунув голову в щель между оторопевшим Воблой и дверным косяком. – Кто его так побил? Надо лечить скорее, а у нас даже воды нету горячей!

– С чего мы вообще должны его лечить?! – вспыхнул Марх, все еще не освобождая проход. – Я его знать не знаю! Кто это такой?

– Иди отсюда! – Яни пихнула Воблу. – Чего ты встал как истукан? Ему же больно!

В эту секунду Генхард готов был ее расцеловать. Соахийца затащили внутрь и уложили в ворох тряпья у печи. Он совсем замерз, и Яни взялась его растирать, но в итоге большую часть работы сделал Генхард. Девчонка только ревела над синяками и опухшим лицом бедняги. Марх коршуном кружил рядом и ругался так, что вяли уши.

– А ты как будто сам бы мимо прошел! – вступилась за Генхарда Яни, бросив на Воблу прожигающий взгляд.

– Я бы не прошел! – зло выпалил Марх. – У меня… внутри так заложено, что не прошел бы. А вот он мог бы и пройти! На кой его сюда тащить? Самим есть нечего и спать толком негде! Еще этого полудохлого приволок! Вот же только обрадовались, что в подвале мертвяков нету, и нá тебе, уже явился с каким-то бродяжкой! Зла не хватает!

– Ты дурак! – крикнула Яни. – Дурак! Дурак! Дурак! Генхард теперь такой же, как мы! И как Иремил! Ему всех жалко и он тоже всех подбирает! Потому что мы его заразили добром!

– Да ну вас обоих куда подальше! – сплюнул Марх и вышел во двор, громко хлопнув дверью.

– А ты молодец какая, а!

Генхард расплылся в довольной улыбке и даже погладил Яни по голове. Девчонка совсем расчувствовалась – полезла обниматься. От этого ее порыва было не спастись.

Глава 8

Дурачье и бугуди

Запись от первых суток Белого Дракона.

Первый узел. Трид талой воды. 1020 год эпохи Близнецов.

Я видел людей, сотни ликов, похуже звериных.

Они смотрят вниз – на добычу, что ропщет в капкане.

Там шестеро пленников. Все пахнут кровью, и ладан

Коптит по углам душной комнаты, в мрак погруженной.

И эхом увенчанный кто-то спускается сверху.

Идет убивать, исполнять приговор для несчастных.

* * *

Кайоши парализовало. Целиком. От кончиков пальцев на руках и до ступней. Так, будто он свалился со скалы и сломал позвоночник. Тело и голова теперь казались двумя отдельными частями. Одна – все еще мыслящая и живая, другая – бесполезный лежачий балласт.

Провидец понимал, на что идет. Он готовился к этому, и медитации позволили юноше сохранить трезвый рассудок. То, что он сделал, было слишком даже для сына двух Драконов, превзошедшего самого Шаа-танаду, но иного пути не существовало. Кайоши встал перед тяжелым выбором – сохранить разум или тело – и выбрал первое. Войдя в состояние духа, он много времени провел вдали от Чаина, заранее зная, к чему это приведет. Иначе задуманное не сработало бы.

Сын Драконов долго откладывал этот путь и пробовал другие, но даже после того, как он поговорил с Астре, видения не изменились. Калека все так же умирал от угрызений совести, а следом Кайоши терял рассудок. Тогда-то, переворошив любые возможности и невозможности, провидец взялся за последний план. Это было время мрачных раздумий, когда он не видел ничего и никого и ходил целиком погруженный в решение проблемы. Даже болтун Осита боялся заговаривать с ним в эти дни.

Сначала Кайоши хотел помочь Сиине через Астре, направив его дух к ней, но после случая в пустыне это было невозможно: еще одно путешествие вне тела попросту убило бы калеку. Сам провидец не управлял стихиями и не мог заговорить с Сииной, потому что девушка не была примальей. Астре и его товарищ отставали на два дня, и для спасения порченой сыну Драконов не хватало фишек.

Поблизости от Сиины не было сильных колдунов, иначе хоть один приснился бы Кайоши, а примали с окраины не обладали достаточным талантом и не могли перемещаться методом Астре и провидца. Иными словами, Боги показывали только тех, кто был способен сделать ход, и на этом участке битвы Судьба безоговорочно побеждала.

Кайоши раз за разом пересматривал смерть Сиины и ничего не мог придумать, пока во время выступления размалеванных под женщин мэджу его не кольнуло воспоминание о кривляющемся в кабаке рыжем певуне, пьесе и кладбище шаманов. Это и было неприятной подсказкой, обещанной Черным Драконом в ночь перед праздником. Той самой, о которой провидец старался не думать, когда выходил любоваться фейерверками.

Из всех прималей, кого знал Кайоши, Липкуд был самым неуязвимым. «Морозная болезнь» пробудилась в нем для защиты тела и, вероятно, по этой причине или же из-за огромного таланта вредила плоти меньше обычного. Кайоши догадался, что сможет провести Косичку на Валаар и растопить снег его даром, а еще создать призрак Астре, за которым Сиина последует, как за братом. Липкуд был третьим человеком на памяти Кайоши, способным на далекие внетелесные путешествия, но тот этого не знал, потому что никогда не пробовал развивать колдовские умения.

Провидец отыскал нужную фишку, однако она могла воспротивиться ему. Техники храма здесь были бесполезны: гипноз начинал действовать, только когда внушаемый приходил в сознание, поэтому дух Липкуда требовалось уговорить и повести за собой по доброй воле. Лучший способ убедить человека – притвориться тем, в кого он мнительно верит. В случае Косички – мертвым шаманом. С помощью этого образа Кайоши сумел заставить Липкуда «сыграть пьесу», где Снежницей оказалась Сиина. Если бы провидец поспешил с объяснениями, а певун сделал хоть одно усилие проснуться – крах всем планам. Этот выверенный до мелочей ход был прекрасным, но стоил Кайоши тела.

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, г. Медук,

13-й трид 1019 г. от р. ч. с.

На террасе было жарко и душно, как в самый беспощадный полдень лета. Принц давно снял тунику и сидел в одних коротких шароварах, без конца обмахиваясь веером с изображением зеленой змеи. Даже гроздья глициний над головой не качались от ветра, а застыли неподвижно. Никакого бриза, никакого спасения.

– Сегодня страшное пекло, – сказал Такалам, щурясь на брызги ослепительного солнца среди фиговых ветвей. – Самое время охлаждаться мятным чаем.

Он взялся методично готовить напиток. У Нико это заняло бы пару секунд, но Такалам не умел спешить, и принц изнывал от его медлительности. Серебряными щипцами старик достал из вазочки два кругляша замерзшей воды, принесенной слугами из дворцового ледника. Опустил их в чашки и залил терпким, настоявшимся напитком. Запахло травами. Нико жадно сглотнул.

Сбоку от учителя стоял поднос, где сгрудились чашечки с мятой, розмарином, базиликом и корицей. Такалам щедро сыпал приправы почти во все, что ел и пил. Это была его привычка с детства. Он родился на Валааре, но вырос на Шаури – острове специй, – поэтому пища без добавок всегда казалась ему пресной. Нико принюхался, но почему-то не ощутил сильных ароматов, которые прежде щекотали нос.

Такалам с торопливостью старой сонной гусеницы размешал чай и протянул Нико. Юноша тотчас выпил все до капли, но облегчения не наступило. Вода была теплая. Отвратительно теплая, почти горячая. Она обжигала ранки на губах и напоминала о том, что сейчас не лето, Такалам умер, а Нико не дома.

– Я не хочу, – сказал он, вцепившись в рукав учителя. – Оставь меня здесь! Оставь!

– Я слишком утомлен для рассказов, – спокойно ответил прималь. – Такая жара… Давай побеседуем вечером.

– Нет!

Нико начал просыпаться. Объятый огнем, с болью и ломотой во всем теле. Мокрый и липкий, словно мышь, окунутая в чан с кипящей смолой. В губы снова ударилась чашка, и полился терпкий отвар. Юноша закашлялся, попытался отвернуться. Его тошнило от этой теплой гадости. Воды! Холодной воды, иначе он расплавится!

– Да пей уже, чтоб тебя! – выругался кто-то на валаарском. – Оставили дохляка на мою голову! Я не нанимался за ним горшки выносить!

– А я варить не нанималась! – пискнул тонкий девичий голосок. – Умеешь готовить – иди и готовь! А я сама его напою!

Мучитель Нико зло цыкнул и снова взялся терзать его мерзким пойлом.

– Ты ему тряпку менял? – спросила девочка.

– Нет еще.

– Дурак! Меняй часто! Все время менять надо!

– Патлатый пусть меняет! Его гостинец!

Что-то убрали со лба Нико, и веки сделались оранжевыми. Послышался плеск воды, потом на лицо плюхнулась долгожданная спасительная прохлада. Снова стало темно. Струйки потекли по щекам и за шиворот. Нико приоткрыл губы, чтобы проглотить их, но, как назло, в рот полилась теплая травяная жижа. Потом его оставили в покое, однако уснуть больше не получалось. Нико лежал и слушал, собирая себя по крупинкам, как разбитое зеркало, в котором мир уже никогда не отразится по-прежнему.

Он вспоминал последние мгновения на свалке и то, что предшествовало отчаянному пьянству. Больше он не наследник Соаху. Террай не принадлежит ему. Нишайравиннам Корхеннес Седьмой – не его имя. Он нищий, побитый и жалкий. Кому понадобилось выхаживать его? Из-за кого он так страдает?

Нико слушал чужие голоса, впитывая каждый звук, чтобы страшные мысли не добрались до него в охваченной жаром темноте.

Хлопнула дверь, потянуло морозным ветром. Принц успел вдохнуть его только раз. Тряпка на лице уже нагрелась, вот бы кто-нибудь снова ее намочил.

– Пришли! – радостно взвизгнула девочка, бросившись к порогу. – Вы мои хорошие! Пришли!

Вошедших было трое. Они топтались, чем-то шуршали, отряхивались.

– А я и говорил вам, – сказал некто, очень довольный собой. – Я их и встретил, и проследил, чтобы плату получили! А как тут братец мой?

Несколько человек приблизились к Нико.

– Повесить бы тебя на заборе вместе с твоим братцем, – огрызнулся мучитель.

– Ох ты! Как его разукрасили! Бедный! – пробубнил кто-то.

Голос был низкий и басовитый. Про себя Нико назвал его обладателя жалельщиком.

Самозваный брат уселся рядом, сменил тряпку и долго просил прощения за Воблу правдолюбскую, с которым пришлось оставить такого золотого человека. Мучитель отметелил его за это прозвище и четверть часа что-то ядовито шипел.

– Да ладно тебе, – впрягся за несчастного жалельщик. – Он ничего не слышал. Он же без сознания.

– Следите за языками, недоумки! Это чужой че ловек!

– Сам ты чужой! Это мой брат!

Нико, похоже, с кем-то спутали, и как только лицо начнет приобретать нормальный вид, вышвырнут из дома. Эта мысль отчего-то успокоила его.

Девочка, готовившая еду, запаха которой Нико, впрочем, не услышал, с восторгом разбирала кули, принесенные недавно пришедшими. С ее слов, там было немного гречишной крупы, буханка хлеба и горсточка муки на лепешку.

– Я и говорю – рыбное место! – кичился самозваный брат. – Хозяин их здорово хвалил! Он таких работяг сроду не видел! Все норовят по углам попрятаться да брагу сосать вместо работы. А эти как впряглись, так до седьмого пота и батрачили!

– Вас там хоть кормили? – с тревогой спросила девочка.

– Кормили, милая, кормили, – сказал спокойный, добрый голос третьего юноши. – Я им все мастерство показал, какое умею, а Рори тяжести такие носил, что трое мужиков не подымут. Работа у нас будет на трид точно. Там строить надо много. А еще мы попросили завтра взять цемента – дыру залепить в трубе. Денег пока не дадут. В первые два тридня только еду. Там кормят и с собой дают. Вы ешьте, мы поели уже.

– Еще чего! – возмутилась девочка. – У вас работа тяжелая была, вам надо кушать много, так что будем есть все. А я варила суп из какой-то травы. Марх говорит, она съедобная.

– А Дорри где? – спросил жалельщик.

– За водой отправили.

– Боязно одного-то!

– Он у нас теперь смелый, – фыркнула девочка. – Ведро схватил и потащил. И даже Марха не послушал.

– Да и правильно сделал, – отозвался мучитель. – Пусть привыкает за нас не прятаться. А ты не дуйся, Яни, ты девочка. Тебе хоть до конца жизни можно.

– В другой раз я сама пойду!

Мысли Нико начали слипаться. Он не заметил, как уснул, а голоса все кружились, гудели, и время от времени кто-то бережно укладывал на лоб холодную тряпку.

* * *

Утром Вобла пошел за Деревяшкой и Здоровяком, чтобы взять обещанный цемент, а Дорри отправился искать большие камни для заделывания печной дыры. Сторожить драгоценного человека остались только Яни и Генхард. «Принц соахийский» с прошлого вечера был не в духе, и девчонка не могла этого не заметить.

– Да чего куксишься целый день? – нахмурилась она, забивая щели тряпьем и паклей.

Генхард помогал без особого энтузиазма, временами косился на больного и снова вздыхал. Он вдруг понял важную штуку: волосы у соахийцев не просто темные, а еще и кудрявые. У всех, кто приплыл с Террая, они были густыми и завивались кольцами, а у Генхарда висели жидкими сосульками. Стало быть, непохож он на соахийца тогда? Может, потому в нем родню и не узнали до сих пор? Это все мамка виновата! От нее эти патлы прямые! Сплоховала так сплоховала.

– Ну расскажи!

Яни начала трясти Генхарда, не выпуская из руки нож, которым заталкивала лоскуты в промежутки между рассохшимися бревнами.

– Да иди ты! Дура совсем? Чего лезвием машешь?

Генхард испугался было, но тут же успокоился и опять погрустнел. Яни сочувственно шмыгнула носом.

– Расскажи! Я тебя пожалею!

– Чего мне с твоих жалелок? – отмахнулся Генхард. – У меня мечта всей жизни пропадает, а ты даже про соахийцев не знаешь.

– А ты объясни, – подсказала Яни. – Я не глупая и слушаю хорошо. Смотри, какие у меня уши здоровенные!

Генхард подумал-подумал и сдался. Целый час он толкал паклю и рванье в стены и в красках расписывал прелесть соахийской жизни. Потом торжественно раскрыл тайну своего рождения от знатного господина. У него даже поднялось настроение. Особенно от горящих глаз девчонки, которая уж теперь-то наверняка считала его божеством.

Генхард насладился ее видом и перешел к печальному. Яни задумалась и непривычно долго молчала, ковыряя ножом бревно. Потом вдруг просветлела и важно сообщила:

– А я знаю! Они их накручивают!

– Чего?

– А Иремил нам рассказывал как-то: всякие знатные дамы совсем никак не работают и не знают, чего с собой сотворить, чтобы не помереть от скуки. Поэтому только без конца наряжаются и крутят волосы на эти… бугуди. Это такие штуки, которые делают кудри! Если в Соахии все богатые, то они там точно не работают и, наверное, тоже от безделья маются! И поэтому каждый день себе головы крутят! И поэтому все там кудрявые!

– А ты ж какая умная! – восхитился Генхард, схватив девочку за плечи и тряся от избытка чувств. – А и точно ведь! А я и не подумал! А они же все там на этих… бугудях!

– Точно-точно! – подхватила ужасно довольная Яни. – А давай мы и тебе такие сделаем? Он когда проснется, сразу тебя узнает!

– А и как это? – удивился Генхард. – У нас же бугудей нет. Они, наверное, дорогие страшно, да я их и не видал сроду, не сворую даже.

– А мы на веточки! – уверила его Яни. – Так тоже можно! Мы тебе волосы намочим, на веточки накрутим, и я паклей или тряпочками их завяжу! Только тебе спать неудобно будет, наверное.

– Чего я, не соахиец, что ли? – гордо отмахнулся Генхард. – У меня привычка к спанью на бугудях от рождения в крови течет!

– Точно! – запрыгала Яни. – Пошли, веточки наломаем!

Вскоре бугуди были готовы, и Яни с мастерством заправского причесника принялась за дело. Она намочила сальные патлы Генхарда и начала накручивать на деревяшки. Вскоре волосы были полны мелких веток, и в целом дело оказалось болезненным, но Генхард терпел с мужественно-счастливым видом, даже не подозревая, что в это время сквозь щелки заплывших глаз за ними наблюдает недоумевающий соахиец.

Яни торжественно завязала последнюю прядь, и Генхард пошел любоваться на себя в ведро с водой. Он был похож, конечно, не на придурковатого ежа и уж точно не на полного кретина с ветками в голове, но на истинного соахийца во время ритуала наведения красоты.

Яни тоже была довольна трудами и не переставала бегать вокруг Генхарда, уверяя, что завтра, когда волосы высохнут, кудри у него будут исконно соахийские. Надо только перетерпеть ночь и спать, прислонив голову к печи. Про незаконченную работу оба забыли.

* * *

Днем Илан умудрился здорово пораниться гвоздем, и Марх без колебаний отправил его домой, а сам остался на стройке, пообещав прикинуться немым. Возвращались вместе с Дорри, пыхтящим, как самовар. Он ни за что не отдавал Илану ведро с цементом, хотя тот мог нести его в здоровой руке. Перемены в Дорри не нравились легковеру. Слишком резкие, слишком заметные.

Мальчик погрузился в себя и повзрослел. Все меньше болтал с Яни, все больше старался работать. Становился бесстрашнее. И с этим ничего не поделать: рядом не было Иремила, Астре и Сиины, благодаря которым дети могли оставаться детьми.

Стоило переступить порог, как Яни и Дорри поругались и, не решив, кто пойдет за водой, побежали к колодцу наперегонки. Генхард намотал на голову тряпку, чтобы вороны и ветер не покушались на его прическу, и отправился слоняться по городу в поисках полезных вещей и какой-нибудь подработки. Соахийцу нужен был врач или хотя бы лекарства, а без денег такого не раздобудешь.

Илан до сих пор веселился, вспоминая, как вошел в дом и наткнулся на незабываемый дуэт: Яни с беззубым гребнем и Генхард, похожий на чучело. На их с Дорри смех оба страшно обиделись. Илан так хохотал, что забыл даже про боль в руке. Пожалуй, впервые за последние триды это было искренне, а не с натяжкой.

Легковер, единственный в семье, мог лгать при Мархе и Дорри, не боясь разоблачения. Илан давно овладел этим искусством. Наверное, оно обитало в нем с рождения. Порченый верил всем и каждому, но только не себе. Не в свои обещания хорошего. Никогда и никто не сомневался в Илане, как и он не видел подвоха в других. Но, утешая близких, говоря о светлом и зарождая в них надежду, легковер невыносимо, губительно страдал.

Больше всего Илана мучили мысли об Астре. Дети не знали настоящего брата. Не понимали, насколько он слаб и раним. Все считали калеку главой семьи. Вторым после Иремила. Астре вел себя так, что никто и не задумывался о том, как тяжела его ноша. Но Илан помнил брата совсем другим. Таким он и остался внутри, а снаружи превратился в кремень.

Илан без конца маялся размышлениями. Как там Астре с Сииной? Может, уже погибли в Хассишан? Легковер не умел обманываться ожиданием чуда, и со дня смерти Иремила улыбка давалась ему все тяжелей. Генхард и Яни на миг сделали ее настоящей. Илан был благодарен им, хотя и считал наплыв веселья незаслуженной роскошью.

Больной у печи заворочался, порченый вздрогнул и не сразу успел принять добродушный вид. Похоже, за ним наблюдали.

– Ты как, парень? – Илан подошел и склонился над заморским братом Генхарда. – Скоро будет лучше, вот увидишь.

Он сомневался, что иноземец понимает его язык, но ободряющую интонацию в голосе уловить было несложно. Больной поерзал еще, наконец открыл глаза – удивительно бирюзовые на фоне опухших век, и попытался встать.

Илан без лишних слов догадался, что ему нужно в отхожее место. Он помог парню подняться, обул в дырявые башмаки, раздобытые Генхардом, и, придерживая за плечи, повел во двор. Странно, что парень обходился без этого столько времени, но, наверное, он просто сильно потел, и вода не копилась в теле.

Идти обратно было сложнее. Дрожа от слабости и холода, больной добрел-таки до дома. Илан почти волок его последние несколько шагов.

– Ничего, ничего, ты уже и ходишь сам, – подбадривал он несчастного. – Скоро бегать будешь, вот погоди. Думаю, тебе надо поесть чего-нибудь посерьезней супа.

Илан вернул юношу на ворох тряпья, укрыл и взялся заделывать дыру в печи, пока цемент не засох. Благо, Дорри натаскал крупных камней.

Брат Генхарда ворочался под одеялами, не находя себе места то ли от ран и синяков, то ли от мыслей.

Илан между делом замирал и прислушивался к каждому звуку, пока не раздался приглушенный всхлип.

«Так и знал, – подумал порченый. – Совсем плохо бедняге. И обезболить-то нечем».

Поразмыслив, Илан полез в подпол и поднял наверх коробку с кошкой и ее приплодом. Семейство вело себя спокойно: убеждение легковера действовало даже на зверей.

Илан уложил мамку и три теплых комочка на грудь соахийца. Тот громко сопел, закрыв лицо обрывком шали.

– Ты слышал, что рыжая скотинка удачу приносит? – спросил легковер, усаживаясь рядом и гладя мурлыку. – А кошки еще и лечат. Вот увидишь, потопчется по тебе и всю хворь как рукой снимет! Ты только не дергайся, а то напугаешь.

Илан подождал немного, но юноша не ответил. Видимо, языка Большой Косы он не знал.

«Интересно, как Генхард понял, что это его брат?»

– Ты не расстраивайся, – улыбнулся легковер, похлопав соахийца по руке. – Мы в такие заварушки попадали, что вспоминать не хочется. А теперь все у нас ладно и справно. И твоя жизнь образуется. Брат рядом, и мы тебя не бросим, поэтому ты плачь, но имей в виду: плохое – оно там, в мусоре осталось. А кошка уже лечит. Боль вытягивает. Чувствуешь, как подвинулась? Она знает, где ты сильнее изранен. И котята лечат, хоть и глаза еще не открыли. Ты счастливчик, парень. И не думай, что судьба тебя не любит. Это как с утра по улице идешь. Рраз! И ведро помоев на голову плюхается. И ты сначала злишься, расстраиваешься. Одежда испорчена, вонь, куда-то не успеваешь, и холодно. А потом голову задерешь, а на тебя красивая девушка из окна смотрит. И бежит извиняться, а то и в дом зовет. А может, там страшная кухарка, зато под ногами у тебя блестит золотое кольцо – она его обронила в ведро, пока огрызки со стола собирала, и вот украшеньице упало вместе со всякой всячиной. И если ты человек простой – то это удача. А если не сможешь присвоить, то от кухарки получишь чистку и извинения. Потому что ей уж очень хочется вернуть мужнин подарок. Во всем, парень, есть хорошее. Надо его только найти. Ты меня не понимаешь, да?

Соахиец опять промолчал, но стал дышать спокойней и уже не шмыгал. Илан понял: неважно, о чем с ним говорить. Главное, использовать дар на всю катушку, чтобы этому бедняге хоть немного полегчало.

– А если вдруг ты чувствуешь себя ничтожеством, – продолжил порченый, – ну, знаешь, лежать на свалке босым и побитым – чести мало. Особенно когда ты соахийский принц. Если ты из-за такого переживаешь – это полная ерунда. – Илан прислонился к печи и вытянул ноги. Кошка цапнула его за пуговицу на кармане. – Ты не огорчайся, что в грязь лицом ударил. Человек – он внутри, а не снаружи. Вот где его смотреть надо. Ты думаешь, я хороший парень? Я урод, каких поискать. Вечно прячусь за чужими спинами. Я в семье самый старший и должен быть главным, остальных защищать, проблемы решать, а я кисель киселем. Балованный я. Любили меня, жалели, от всех бед прятали. Вот и не закалился. Всегда хочу сбежать, закрыться в мастерской и не выходить оттуда, пока все плохое в мире не пройдет. Вот он я какой. Раньше у нас отец был, и когда он умер, не я его место занял, а мой беспомощный братишка. Теперь мы и с ним разделились. И ты думаешь, я все исправил? Да как же! Но я все-таки буду пытаться. Я себя переборю. В городе я уже освоился. Через трясучку, правда. Хожу на стройку каждый день, чтобы у младших еда была. И креплюсь вроде, а сегодня чуть поранился… И хоть бы протест перед Мархом устроил, когда он меня домой погнал! Ан нет, побежал, как крыса с корабля. Так что борись, братишка. Я в сто раз хуже, и то буду что-то с этим делать. Ты тем более сможешь.

Третий котенок съехал с груди парня и пищал, тыкаясь ему в подмышку. Илан пристроил его к матери и погладил между ушей указательным пальцем. Соахиец дышал спокойно. Илан осторожно убрал тряпку с его лица и увидел, что парень спит.

– Ну вот и хорошо, – вздохнул порченый. – И тебе полегчало, и мне.

* * *

Нико ждал, когда странная семейка вышвырнет его и удастся спокойно замерзнуть в подворотне, уйти в вечный сон к отцу, матери и Такаламу, где на террасе с гроздьями глицинии можно целыми днями играть в го, распивать чаи под звездным небом и слушать истории разных стран. Жизнь уже не интересовала принца. Болезненная и бессмысленная, она терзала душу и мучила тело, но Илан заразил Нико надеждой, от которой нужно было поскорее избавиться.

В наступивший чернодень принц хотел собрать все силы и выйти под лучи затмения, но его не оставляли в покое надолго. Вечно кто-нибудь подходил. То поили, то пытались сунуть сухарик. От крошек уже вся спина кололась и щипала. За последние пару суток Нико промочил одеяла потом насквозь. И что хуже всего – ему становилось легче. Он выздоравливал и испытывал голод. Еще до жути приспичило помыться. Казалось, если по коже провести тупым лезвием, слой грязи будет не меньше, чем на засаленном полу в лечебнице.

Нико до обеда лежал, изображая труп и страдая от того, что все семейство собралось под крышей. Треклятое тело заживало и чесалось. Руки и ноги затекли. Спина болела от неподвижности. Но если встать, заняться мытьем и поесть, а значит, признать свое существование, умирать уже не захочется. И придется довольствоваться этой жалкой нищенской жизнью. Принять нового себя. Не принца, не наследника. Просто бродягу из халупы, лежащего в тряпье. Обуть мерзкие, кое-как заштопанные ботинки с чужой ноги и ходить в них. Нет уж. Лучше умереть сыном Седьмого.

В таких уговорах Нико вытерпел еще четверть часа и с трудом сел. Генхард, похожий на кудрявого барана, тут же полез обниматься с криком:

– Братец мой очнулся! Родненький!

Принца чуть не стошнило от его запаха.

– Ура-а! – прилипла с другой стороны рыжая девчонка с наполовину расплетенной косичкой.

Их порыв нежности отозвался ноющей болью в ребрах. Нико перебрал в голове стопку ругательств, но сдержался. Если Генхард узнает, что соахиец понимает язык Большой Косы, от болтовни и вопросов будет не отделаться.

– Вы что, совсем уже? – возмутился Марх, занятый подшиванием лоскутов ткани к штанам. – По одному еще терпимо дурели, но вдвоем от вас вообще спасу нет!

Яни показала ему язык.

– Не завидуй, – фыркнул Генхард.

Нико жестами дал понять, что хочет умыться.

– Спину почесать? – обрадовался кудрявый.

– А зачем он лицо трет? – спросила Яни.

– Умойте его, идиоты! – опять не выдержал Марх. – Парень двое суток в дерьме вонючем лежал! Догадаться так сложно?

Илан, вырезавший посуду в дальнем углу, рассмеялся. Дорри молча снял с печи ведро.

– Она тут сильно горячая, – сказал он. – Надо будет холодной разбавить.

– Так, женщина. Иди вон в тот уголок, зажмурься и сиди там, пока я не велю тебе смотреть! – скомандовал Генхард.

– Чего я, голеньких не видела? – насупилась Яни.

– Дурочка бесстыдная, – скорчил ей рожу Дорри, и дело чуть не дошло до драки.

Ситуацию спас Илан, позвавший Яни себе в помощницы, – собирать с пола стружку.

Дорри с Генхардом помогли Нико раздеться, усадили на табурет и взялись тереть, грозя превратить пол в здоровенную лужу. От потопа дом спасали только щели между досок. Жалости к синякам и ушибам двое рьяных мойщиков тоже не делали и драили кожу на совесть, пока их не прогнал рассерженный Рори.

– Вы ему всю спину обдерете! – сказал он, отбирая у Генхарда тряпку. – Дай я сам.

– А и нечего! Это мой брат! – заверещал кудрявый.

– Рори, спасай парня, – отозвался Марх. – Он его своей братской любовью угрохает еще до завтрашнего утра.

Генхард сдался, и Нико вздохнул с облегчением. Рори мыл осторожно и внимательно. Он то и дело хмурил квадратный лоб и поджимал губы. Глаза у него были чуть влажные.

Нико пыхтел, мок и не понимал, чего этим странным валаарцам от него надо. Он наблюдал за ними внимательно. Запомнил все имена, различал голоса и повадки. Так он узнал, что в семье нет взрослых и дети живут сами по себе. В городе они недавно, поэтому тащат в дом любую попавшуюся рухлядь. Генхард и Дорри собирают по помойкам гвозди. Илан выпрямляет их и чинит разбитую мебель. Трое безоговорочно верят в фантазию Генхарда, остальные к ней равнодушны и насчет Нико не питают никаких надежд, но и выгнать его не требуют. Даже Марх нет-нет и чем-нибудь помогает. Нико не помнил такого отношения к себе с тех пор, как покинул Акулий остров, где о нем заботилась Цуна.

На голову рухнула вода из ковша и вместе с ней догадка – это семья порченых! Генхард назвал Марха правдолюбской Воблой, за что получил выговор. Илан выглядел самым старшим, но быстрее остальных поверил рассказам о соахийском брате. Яни ревела над синяками Нико с энтузиазмом родной сестры, а Рори не выдержал, когда понял, что соахийцу причиняют боль. Даже сейчас парень выглядел так, словно вот-вот заплачет. Цели Дорри и Генхарда пока не проявились, но и у них наверняка была причина здесь находиться.

Поблажка телу в виде мытья теплой водой привела к тому, что разум предал хозяина, не пожелав бездействовать. Треклятая записка Такалама всплыла в памяти. Юноша нервно дернулся, напугав Рори. Плевать на порченых стариков с их великими тайнами. У Нико зрел другой план, и Такаламу он бы не понравился.

Глава 9

Мерзлая вода

Запись от вторых суток Белого Дракона.

Первый узел. Трид спящих лесов. 1020 год эпохи Близнецов.

Его переломит, как тонкую веточку в бурю,

И он не вернется в объятия праздностей жизни.

Докатится ярость его до глубин океанов,

И он станет тем, кто ведет беззащитное племя.

* * *

– Я достал это! – выпалил Осита, врываясь в гостевую комнату.

Он опять не до конца поднял дверь, и расписное полотно в желтых лилиях грохнулось об пол. Оба провидца вздрогнули и подскочили на подушках. Ясурама пролил чай себе на скрещенные ноги, а Доо от неожиданности смахнул рукавом несколько фишек со стола, нарушив узор игры, в которую они бились с самого утра.

– Ах ты негодный мальчишка! – начал было Доо, но тут же замолк, увидев, что Осита трясется, словно бумажная фигурка на нити в сильную бурю.

– Я достал! – повторил слуга, почти падая на колени и протягивая провидцу плотный белый свиток длиной с мизинец. – Теперь вы заберете меня обратно?!

Доо тут же забыл про игру, а Ясурама – про мокрый подол. Они переглянулись, не скрывая ужаса и восхищения, потом пухлый провидец спросил:

– Как ты это раздобыл, мальчик?

– Я!..

– Тш-ш-ш-ш! Говори тихо! Вдруг Маэда уже вернулся.

Слуга подвинулся ближе и перешел на шепот:

– Я раньше подглядывал, куда Каёси-танада его прячет. С тех пор как он не встает, он его оттуда не доставал. Я дождался, пока он крепко уснет, и тихонько вытащил.

– Друг мой, это великий момент! – восхитился Доо, обращаясь к Ясураме.

Тот усиленно закивал, но касаться свитка оба опасались.

– Разверни-ка его, Осита!

– Н-но я боюсь!

– Хочешь ты вернуться ко мне или нет?

Мальчик дрожащими руками выполнил приказ, и перед провидцами оказалась длинная шелковая лента, исписанная больше чем на треть мелкими, невообразимо красивыми иероглифами.

– Проклятье! – выругался Ясурама и тут же схватился за рот. – О Боги-Близнецы, простите сквернословие вашему слуге, не отрекайтесь от меня!

– Это тайные шифрования для императора, – поморщился Доо. – Я совсем забыл, что верхний круг провидцев использует усложненную криптографию.

– Значит, все было зря, – огорчился Ясурама, а вместе с ним и Осита.

– Что вы, друг мой! – хитро прищурился Доо. – Мы нашли тайные записи, да еще и на императорском шифровании! Это величайший козырь! Кайоши-танада скрывает часть видений от Ли-Холя! Мы должны немедленно идти с этим к настоятелю! Он повысит нас за раскрытие предательства!

– Но разве Цу-Дхо не выказывает большое расположение к Кайоши-танаде? – с опаской спросил Ясурама, маша веером на подол, чтобы тот скорее высох.

– Настоятель верен императору, – с важностью заявил Доо. – И он никогда не простит такого нарушения правил. Даже собственному сыну не простит! Тем более что сына у него нет. Вспомните, как он рассердился, когда Кайоши-танада совершил ту ошибку. Теперь доверие к нему пошатнулось, а мы нанесем последний удар! – С этими словами Доо разрезал воздух ладонью.

– А если он не согласится повысить нас за донос? – выдал Ясурама на удивление умную мысль.

– Тогда мы пригрозим рассказать об оплошности Кайоши-танады всему храму, и это о-о-очень скоро дойдет до императора! – парировал Доо. – Цу-Дхо мигом сместят с должности настоятеля, раз под его носом творится такое! Идемте немедленно, Ясурама! И ты, Осита, пойдешь с нами и расскажешь все, что видел, так, как рассказывал это нам!

– А настоятель не рассердится на меня?

– Ну что ты, мой мальчик. – Доо ласково погладил слугу по голове. – Он наградит тебя, а раз я стану провидцем ранга повыше, у тебя вырастет жалованье, и ты скорее освободишься от долга. Когда выплатишь все храму, будешь сам распоряжаться заработанными деньгами и хоть каждый день покупать себе чесночные конфеты. Разве это не замечательно? Ясурама, ну что же вы все возитесь?

– У меня тут ужасное темное пятно!

Доо достал веер, еще один сунул Осите, и вот уже трое склонились над подолом Ясурамы и пыхтели, гоняя по комнате воздух до тех пор, пока Доо не догадался отправить мальчишку за сменной одеждой.

* * *

Материк Намул, Царство Семи Гор, г. Эль-Рю,

1-й трид, 1020 г. от р. ч. с.

С утра у Липкуда страшно болела голова и внутри все сжималось в тугой комок. Свет, падавший в камеру, проявлял рисунок на штукатурке, где от шамана осталось размазанное пятно, почти слившееся со стеной. Косичка смотрел на него не мигая и пытался вспомнить что-то важное. Когда он прикоснулся к шаману, их сознания будто объединились, и Липкуд увидел мысли колдуна. Образы, о которых тот думал. Надо было срочно их вспомнить, иначе… все будет плохо. Очень-очень плохо. Неспроста Косичку донимало плохое предчувствие.

Как только рассвело окончательно, со стороны улицы послышалось цоканье копыт и грохот колес по брусчатке. Липкуд вскочил, подпрыгнул и вцепился в прутья окошка. Он увидел дорогие замшевые ботинки, прошагавшие влево, ко входу. Сердце загрохотало о ребра, словно кусочек льда внутри жестяной банки с кофе, встряхнутой буфетчиком.

– О, нет, – выдохнул Липкуд, все еще не понимая, чего так испугался.

Ему померещился пепел и маленькая белая фигурка, лежащая на камнях. Косичка едва успел растормошить сонную Эллу, когда в коридоре послышались шаги тюремного охранника.

– Встать! – рыкнул он, открыв дверь.

«…заключению в этой камере без воды и пищи до конца зимы… – всплывали в памяти Липкуда обрывки приговора, произнесенного тем же голосом. – Порченая… лично в руки Ардала Марвиса… наказаний любого вида, вплоть до смертельных».

– Ну что, Косичка, владелец театра из двух человек, – послышалась ехидная речь Боллиндерри. – Готов услышать решение суда?

Хозяин «Чудесатого театра» заглянул в камеру, и в этот момент Липкуд вспомнил все, что будет дальше.

«Слушай, я что хочешь сделаю…»

«Ты еще торгуешься? Жди подарочек под окном… может, к вечеру».

Удар. Кровь на губах и оцепенение. Визг Эллы. Подол ее платья, выскользнувший из рук. Хохот Боллиндерри. Собственный истошный вопль: «Лысая тварь! Не смей ее трогать! Не смей ее трогать, подонок!»

Звон в ушах. Удары головой о стену и кровавые следы на ней. Голос Эллы со стороны улицы: «Л-липкуд! Мне страшно!»

Беспомощное вранье: «Не бойся, малышка! Все будет хорошо! Я тебя скоро заберу!»

Липкуд очнулся, когда приговор зачитали уже наполовину.

– …порченая, посмевшая выступать в Театре тысячи огней в первый чернодень нового года передается лично в руки Ардала Марвиса для произведения наказаний любого вида, вплоть до смертельных. Ардал Марвис пожелал передарить это право своему товарищу, который также пострадал от действий самозваного колдуна и его подопечной.

– Сегодня я хорошенько развлекусь с твоей актриской, – ухмыльнулся Боллиндерри, стоя на пороге камеры. – Она не умрет легко, иначе пьеса не удастся, ведь правда же? Я покажу и тебе, и любой наглой скотине, которая посмеет вякнуть против меня, какой властью обладаю. Это будет лучшее шоу твоей девочки.

Перед глазами Липкуда пронеслась новая вереница образов. Экипаж в ночных сумерках. Видно только подножку и колеса. Пьяный хохот. Что-то бросили неподалеку, на вымощенный камнем тротуар. Что-то маленькое, светловолосое, в алых пятнах.

«Эй, Элла! Ну хватит, не притворяйся! Все закончилось, просто встава-а-а-а-й!»

Густой иней на стенах. Лужи, затянутые льдом. Разводы на стенах, замерзшие ржавые струйки, затекшие из окна. Не ржавчина. Кровь. Ее кровь. Дождь смыл с девочки кровь, и она потекла по стенам в камеру.

Липкуд едва стоял на ногах. Ему хотелось кричать.

Затмение. Из окошка летит серый снег. Ветер задувает в камеру пепел – все, что осталось от маленькой Снежницы.

Косичке казалось, что он поседел за полминуты.

– М-мне страшно, – шепнула Элла, вцепившись в рукав певуна. – Т-ты же меня не отдашь?

Боллиндерри не спешил. Он ждал реакции. Он ждал отчаяния. Но Липкуду нечем было его порадовать.

– Встань в угол! – скомандовал Косичка, закрывая порченую. – Зажмурься и громко пой. Не переставай до тех пор, пока я тебя не похлопаю по спине. Когда похлопаю, глаза все равно не открывай и иди за мной. Быстро пой, Элла!

Она не стала ни о чем спрашивать. Она всегда была понятливой. Эта наивная девчонка. Этот кровавый трупик на дороге. Эта горстка пепла, брошенная ветром в камеру.

«Если он ударит в живот, я больше не встану», – подумал Липкуд, глядя на охранника – коренастого амбала с огромными ладонями.

– Тащи сюда девчонку! – скомандовал Боллидерри сквозь смех.

Его явно позабавил приказ Косички. Элла уже громко пела гимн Царства Семи Гор.

Косичка ринулся на мужчину первым и схватил его за запястья, пробуждая морозную болезнь. Застывшая вода на стенах. Красные ручейки. Липкуд будто смотрел на них четверть трида. Смотрел до тех пор, пока не понял: вода может застыть где угодно.

Холод пошел не поверху, а внутрь, в вены, мышцы и кости. Смотритель заорал и шарахнулся к стене: руки повисли плетьми. Липкуд схватил его за ноги, и те тоже перестали шевелиться. Певун выскочил в коридор и увидел, что испуганный Боллиндерри убегает, но где этой дряхлой лысой кошке было тягаться с юношей, исходившим тысячи дорог? Косичка настиг неприятеля за пару секунд, прыгнул на спину, впечатывая Боллиндерри в пол, и повторил сделанное со стражником – отморозил конечности. Лысый орал как резаный, пока Липкуд не заткнул ему рот вынутым из кармана надушенным платком, которым Боллиндерри спасался от тюремной вони. Чтобы заглушку не получилось выплюнуть, Косичка обвязал ее найденной в кармане черной лентой Эллы.

Стражник затих, видимо, потерял сознание от боли, а Боллиндерри держался всю дорогу, пока Липкуд, пыхтя, волок его за ногу обратно в камеру.

Боллиндерри стонал и трясся, покрываясь испариной. Вены на его сморщенном лбу вздулись, весь он покраснел и резко вонял потом.

– Я подумал, что просто убить тебя будет плохой идеей, – сказал Липкуд, наклоняясь к нему. – Лучше, если ты поживешь как порченый. Только… чуть тяжелее, ну, чтобы наверняка проникнуться ролью. Чтобы твои поганые руки больше не тронули ни одного ребенка. Чтобы твои мерзкие ноги никогда больше не смогли ходить. Жри с ложечки, ходи под себя и навсегда запомни этот день. И я приду за твоим дружком Марвисом. Я приду за каждым в этом городе, кто творит такое с порчеными. Запомни это, лысый обрубок.

Боллиндерри перестал скулить и впал в забытье. Косичка выпотрошил его карманы, сгреб деньги, снял драгоценности и прихватил золотые часы, изготовленные валаарскими механиками. Черную ленту он тоже забрал. Оставлять ее было слишком глупо, несмотря на храбрую речь. Потом Липкуд подошел к поющей Элле и похлопал ее по спине.

– Уже в-все? – спросила та.

– Не открывай глаза, – сухо сказал Косичка, выводя ее из камеры.

– Я п-помню, – обиженно буркнула девочка.

– Стой и жди.

Липкуд отцепил от пояса стражника ключи, запер дверь и просунул связку в решетку водостока. Пусть повозятся, прежде чем достанут их.

Как и ожидалось, карцеры по бокам коридора пустовали. Косичка уже понял, что эту часть тюрьмы нелегально используют для пыток и увеселений богачей, поэтому никто не среагировал на крики. Ни ночью, когда вопила Элла, ни сейчас. Подвал был куплен, и на все происходящее здесь закрывали глаза и затыкали уши.

Липкуд не побоялся оставить свидетелей в живых. Он лишил их способности говорить, повредив голосовые связки. Откуда-то Косичка знал, что они называются именно так, хотя не разбирался во врачевании. Мысль возникла в голове странной вспышкой, будто Липкуд заново прочел книгу, которую смутно помнил, но не мог процитировать из нее ни строчки. Элле он соврал, что ее песня свершила чудо и их выпустили из тюрьмы. Порченая, конечно, поверила.

– Мы же пойдем на площадь? – спросила она с надеждой, когда они вышли на улицу.

– На площадь? – не сразу сообразил Косичка. – А… да, пошли.

Завтра должно было наступить затмение, значит, пришло гуляльное время, когда жители Царства Семи Го р не спали ночь напролет и весь следующий день, чтобы черные сутки, проведенные во сне и отдыхе, миновали быстрее. Эта традиция устоялась в городах, где особо нечем было заняться. В селах и деревеньках всегда находилась работа, да и наличие скотины не давало хозяевам сладко сопеть дольше положенного.

Раньше Липкуд обожал гуляльные площади, где местные умельцы развлекали жителей вкусной едой, торговыми палатками, скамьями с настольными играми, выступлениями и хороводами. Косичка слышал, что в остальном мире подобное устраивают только в праздники, а праздники там редки, как хвостатые звезды. Поэтому он обожал Царство Семи Го р и жалел несчастных иностранцев, которые вечно хмурились, ибо жизнь у них была блеклая и безрадостная.

Но сегодня вечером певун смотрел на улицы Эль-Рю другими глазами. Здесь все так же мерцали под козырьками разноцветные фонари и ходили ярко одетые люди. Скворчало на углях мясо, ошеломительно пахшее пряностями с острова Шаури. Липкуд попробовал приправленное ими жаркое только однажды и запомнил не столько блюдо, сколько рассказы повара об удивительном клочке суши между Намулом и Ноо, где выращивают особенные специи, вкус которых не повторит ни одно государство мира. Может, он и обманывал, но Липкуд никогда этого не проверял. Он больше не ел говядины на углях, потому что хотел сохранить в памяти тот первый раз, когда отец расщедрился на дорогое угощение и купил им с матерью по целой чашке ароматных ломтиков.

Они сидели на складных стульях возле жаровни, а повар переворачивал мясо и рассказывал о дальних странах. Дул прохладный весенний ветер, и мама то и дело поправляла одеяло, сползавшее с маленького Липкуда. Отец слушал повара с горячим интересом и то громко спорил, то хохотал на всю улицу. Он был ярким и большим, как фейерверк. А мама тихой и уютной, как прикроватная свечка.

Тогда у Липкуда все было хорошо, и он не замечал. Потом все стало плохо, но и тогда он предпочитал не видеть. Только теперь Косичка остро почувствовал каждого из этих брошенных миром детей с черными лентами в волосах. Он услышал тонкие жалобные песни возле винных, обратил внимание на голодные взгляды в надежде, что какой-нибудь малыш в толпе уронит кусок пирога, и ему скажут не подбирать, или что повар забудется и спалит булку. Липкуд почти осязал страх детей перед взрослыми, раны и ожоги, унижения и мольбы. Певун увидел все, и разноцветный Эль-Рю потемнел в его глазах, слившись с мороком черных лент.

Косичка достал из кармана царский сребреник, усадил Эллу на табурет возле жаровни и заказал столько еды, сколько ей в жизни было не съесть. Потом купил сладостей, синее платье с вышивкой на воротнике, брошку в виде птички и заколку в волосы. Девочка была до того счастлива, что попискивала и колотила ногами, а перед глазами Липкуда стоял образ маленького растерзанного тельца на тротуаре.

Пока Элла радовалась подаркам, он прикидывал, сколько здесь порченых. В это время все ходячие и относительно здоровые дети собирались на площади в надежде поесть. До того как уборщики принимались за заботу, на земле можно было найти огрызки и объедки, имевшие преимущество перед отбросами с помоек. От последних могло случиться отравление, и большинство порченых погибало именно так. Другая часть умирала от издевательств, холода или цепных псов, которых иногда нарочно спускали в часы затмения, чтобы они загрызли пару-тройку плохо спрятавшихся бродяжек.

Так было всегда, каждый день, много лет подряд, и если бы прежний Липкуд позволил себе окунуться во все это, он бы не выдержал и потому скрывался под маской веселого беззаботного шута, не имевшего привязанностей и думавшего только о собственных бедах. Но теперь он другой. Теперь он знает, что делать и как бороться. Неважно, маленький ты человек или большой. Важно – действуешь ты или стоишь, опустив руки, сродни валуну посреди речного течения.

И вот почему Липкуда так восхитил курчавый парень из Унья-Паньи, выступивший против толпы моряков ради защиты незнакомой девочки.

– Т-ты какой-то хмурый, – сказала Элла. – П-почему не кушаешь? Т-такая вкуснятина!

Все щеки у нее были в масле. Порченая протягивала певуну ломоть хлеба с жарким, пропитанный мясным соком и щедро посыпанный маринованным луком с петрушкой. Косичка откусил угощение, не чувствуя вкуса, и, пока жевал, насчитал человек десять порченых. Маловато для такой огромной площади. Их будет лучше видно вечером, когда горожане разбредутся по домам, а торговцы соберут палатки и занесут уличные кухни. Сейчас здесь было столько народа, что Липкуд не мог различить ни статую царицы Варьяны, окруженную коленопреклоненными наместниками, ни центральный фонтан, ни нижние этажи главных городских зданий.

– Доедай, и важным делом займемся, – предупредил Косичка через минуту раздумий. – Дам тебе задание.

– Угу, – пробубнила девочка, отхлебывая из кружки горячий чай с пряностями. – Х-хочешь я тебе подарю свою б-брошку?

– Это еще зачем? Она тебе не нравится?

– П-просто ты с утра очень г-грустный, – расстроенно сказала Элла. – И с-сердитый. Н-не улыбался ни разу. Не шутил с-совсем. И не разговариваешь с-со мной почти. Я п-переживаю. Мне даже немножко страшно. П-почему ты такой? Я тебя как будто н-не узнаю.

– Это… это так бывает, когда внутри одного человека появляется другой, – пояснил Косичка, не чувствуя в себе сил изображать радость. – Это немножечко больно, поэтому я такой.

Элла перестала жевать. Глаза у нее стали круглыми-круглыми, как две серебряных монетки.

– Т-там у тебя шаман?! – шепнула она, ткнув певуна в грудь.

– Нет, Элла. Просто… характер у меня меняется. Я кое-что понял, чего раньше не понимал, и мне надо немного времени подумать. Ничего, если я таким побуду?

– Л-ладно, – согласилась девочка. – Но только н-немножко. А если у т-тебя там шаман, я его закрашу мелком!

Косичка хохотнул, погладив ее по голове.

«Эх, Элла, – подумал он. – Хотел бы я решить все вот так запросто. Взять бы мелок и закрасить все черные ленты… только не те, что у порченых в волосах. А те, что в людских головах испокон веков засели».

– Я доела, – сообщила девочка.

– Хорошо. – Липкуд встал и стряхнул с кафтана крошки. – Теперь слушай меня внимательно. Сейчас мы с тобой купим много пирожков, и ты будешь тихонько, незаметно раздавать их порченым. Каждому пирожок и медяк. Всем подряд, кого увидишь. И когда будешь давать, говори им, что морозный колдун Липкуд Косичка собирает труппу и ему нужны артисты. Спроси, есть ли у них друзья, которые не могут ходить, больны или умирают от голода. Возможно, мы еще спасем кого-то.

– А п-почему ты сам это н-не скажешь? – сконфузилась Элла. – Я н-не хочу одна идти. Вдруг п-потеряюсь.

– Я буду стоять неподалеку. Не переживай. Они не все такие доверчивые, как ты. Могут меня испугаться и не пойти с нами, а тебя они послушают. Говори тихо, чтобы никто посторонний тебя не слышал. Скажи, что я буду ждать их на площади сегодня вечером, после окончания гуляний.

– М-мы теперь богатые? – тихо поинтересовалась Элла, усаживаясь на стул под очередной кухонной палаткой.

– Да, – согласился Липкуд. – Боллиндерри сказал, что мы его разорим, если останемся в городе. Поэтому дал мне денег на театр и велел уходить в другие места.

Элла счастливо запрыгала, хлопая в ладоши.

– Это т-ты такой хмурый потому, что т-теперь за тобой не только я, а целая т-толпа ходить будет и т-ты боишься их всех полюбить? – спросила она.

– Да, – вздохнул Липкуд. – Вроде того.

Глава 10

Новогодние традиции

Запись от вторых суток Белого Дракона.

Четвертый узел. Трид тонкого льда. 1019 год эпохи Близнецов.

И вместо нее наконец я увидел мужчину,

Что долгие годы был пленником острова Солнце.

Он с Чаином связан и носит с собою познанье

О чем-то запретном. О чем-то смертельно опасном.

* * *

Жизнь Кайоши стала невыносимо однообразной. Дважды в день, утром и вечером, приходил доктор. Делал иглоукалывание и массаж, от которых не было толку. Днем наведывался Цу-Дхо и говорил отстраненно о погоде, о новых стихах и пожеланиях императора. Он не задавал провидцу вопросов, и оттого стена, выросшая между ними, казалась еще монолитней.

Настоятель наверняка думал, что Кайоши снова попытался освоить технику Шаа-танады и тем самым довел себя до такого. Видно, сын Драконов слишком высокого мнения о себе и готов рисковать всем, лишь бы превзойти великого провидца. Вот что хотел сказать Цу-Дхо вместо новостей о приближении холодов и вежливых вопросах о самочувствии.

– Погода сегодня необычайно хороша, – сообщил настоятель, не глядя на Кайоши. – Сияют звезды, а ветер нежен и тих, словно спящий младенец. Не хотите составить мне компанию в прогулке по озеру?

– Мое кресло уже привезли?

– Нет, оно еще не готово, но наш плотник сообразил деревянную подпорку, чтобы вы могли сидеть прямо.

– Хорошо, прикажите, чтобы меня подготовили к прогулке.

– Надеюсь, вы не против, если я приглашу своих слуг, – сказал Цу-Дхо. – Осита уже спит.

Кайоши промолчал, и в этом молчании затаился весь мрак его мыслей.

Стояла глубокая ночь – время, когда настоятель обычно уже отдыхал. Ветер за окном гнул яблоневые ветви, и из-за сильного сквозняка комнату решено было оставить закрытой. Небо, по словам Оситы, с вечера загустело тучами, словно в верхнем океане всплыли разом тысячи серых медуз. При таких обстоятельствах замечание Цу-Дхо о хорошей погоде могло означать только одно – он обо всем узнал и намерен поговорить с Кайоши наедине как можно скорее.

Через полчаса лодка с настоятелем и провидцем отчалила от берега мутного озера, воду которого взбили весла, недавний дождь и природная хмарь.

Было холодно и сыро. Кайоши сидел на двух сбитых между собой наподобие кресла досках, вдыхал запах соленых водорослей и старался прочувствовать лицом как можно больше того, что теперь было недоступно телу. Челн раскачивался, но провидец не падал из-за шелковых поясов, которыми его привязали к подпорке.

Весла, позолоченные светом лампы, ударялись о мерцающую бликами воду снова и снова. Утопали и выныривали, создавая в мертвой чаше озера живое движение. Поверхность рябила каплями меда, смешанными с синевой чернил, и напоминала цвета Богов-Близнецов.

Они отплыли достаточно далеко от берега. Храмовые огни смотрелись отсюда гирляндами светляков, от которых падали в воду оранжевые, красные и желтые дорожки. Ветер пробрался под одеяла, и хотя Кайоши этого не чувствовал, казалось, что кожа холоднее льда. Настоятель, закаленный духовными практиками, ничуть не мерз в шерстяных штанах и длинном кафтане без рукавов на голое тело. Смотреть на него было зябко.

– Мне пришлось совершить ужасный поступок, – признался Цу-Дхо, останавливая лодку. – Утром ко мне явились провидцы Доо и Ясурама с заявлением о раскрытии предательства и тайных записях против императора… Я вижу, это вас ничуть не взволновало?

– Я не сомневаюсь, что вы решили проблему. Иначе Драконы предупредили бы меня.

– Мне пришлось солгать, что это учебные записи, на которых вы оттачиваете каллиграфию. И что вы переписываете сюда стихи древних мастеров для обогащения разума мудрыми мыслями и красотой слога. Я велел этой парочке не распускать толки на пустом месте, иначе я тоже могу поверить тому, что говорят их слуги.

– И что же они говорят?

– Что эти двое покупают уникоми и вместо духовных практик развращают свои умы фантазиями о женщинах, если вам интересно. Вообще-то в подобном здесь можно обвинить каждого, кто достиг вашего возраста, но это не такой уж серьезный проступок, а вот это… – Настоятель достал из рукава ленту. – А вот это пахнет очень опасно, Кайоши. Как вы посмели нарушить правило ведения записей? Как могли довести себя до такого состояния, используя практики Шаа-танады, которые я запретил? Лишь моя великая привязанность к вам и десять лет вашего безукоризненного служения императору остановили меня от немедленного письма Ли-Холю, объявлению суда и изгнанию вас из храма! Вы висите на волоске моего терпения, Кайоши, и я требую ответов на все вопросы, ибо от них зависит ваша судьба, а вы сейчас в не самом хорошем положении.

– Вы мой единственный друг в этом змеином клубке, – тихо сказал провидец, не глядя на Цу-Дхо, чтобы не видеть выражения сдержанного гнева и разочарования на его лице. – И вы единственный, у кого я могу просить помощи. Мне хотелось поговорить с вами еще в тот раз, когда я спросил о Шаа-танаде. Но я не был уверен, что выживу, поэтому не решился обременять вас тяготами. Они обрушились на меня подобно каменной сели на странника, беспечно бредущего по горной дороге. Я внутренне изломался на тысячу кусочков, Цу-Дхо. Во мне нет никакого порядка, и я измучен хаосом, творящимся в моей голове.

– Что случилось, Кайоши? – Настоятель наклонился и крепко сжал плечи провидца. – Что же с вами случилось? Зачем вы это сделали с собой? Неужели вы не знали, как это опасно?

– Полгода назад… – произнес Кайоши, мрачнея от мысли, что не чувствует прикосновения. – Это началось полгода назад. Ко мне стали приходить сны о незнакомом человеке, который когда-то бывал в Чаине и хотел служить императору, но потом уплыл в Соаху. Я видел, как для него покупают яд, изобретенный у нас в стране. Я мог бы остановить это, но побоялся, что, если начну потакать побочным видениям, они захватят меня. Я старался не обращать внимание на посторонние сны. Грешил на загрязненный канал, а чтобы не было лишних слухов и поводов для них, я не стал никому об этом говорить и сам провел церемонию очищения. Сны ушли на время, а потом тот человек умер…

Кайоши рассказывал, стараясь не торопиться, чтобы старый настоятель успел уловить каждое слово, и дважды просил глотнуть чаю: горло першило на холодном ветру.

– И все это вы держали в себе столько времени?! – поразился Цу-Дхо, подавшись вперед и качнув лодку.

– Мне тяжело… – признался Кайоши. – Мне так тяжело, что в моей голове только разрозненные клочки, из которых не складывается картина. Вы же знаете меня, Цу-Дхо. Я не из тех, кто идет на риск. Я привык все держать под контролем и приучил себя к порядку. Я разложил жизнь, как фишки на гобане, но все рухнуло. Я боялся, что меня не поймут: связь Такалама и Ли-Холя до сих пор не прослеживается, поэтому я не хотел раскрывать вам видения до тех пор, пока не выстрою правильную цепочку. Мне казалось, я теряю дар. Но это не так. Просто все очень глубоко запрятано.

– Я читал великое множество дневников провидцев, – сказал Цу-Дхо, помолчав. – Но никогда не встречал подобных рассуждений. Я верю вам, Кайоши. Я верю, что Драконы недаром посылают вам эти сны, однако вы погубите себя, если продолжите заниматься ими. Император не простит очередной ошибки. По храму ходят слухи, что Боги-Близнецы прокляли вас за непослушание, а теперь вдогонку случилась эта история со свитком…

Доо и Ясурама ненадежны, как весенний лед, а еще с ними Осита. Если я велю наказать его, это поднимет волну перешептываний, а если умолчу, Доо может о чем-то догадаться. Он, конечно, наивен, но не так глуп, как Ясурама, ибо привык уравновешивать свой крохотный талант интриганством и хитростью. Право, Кайоши, я не знаю, что нам делать.

– Ничего не делайте, Цу-Дхо. В этом храме для меня все кончено, – обреченно сказал провидец. – Я не знаю, из-за чего это произойдет. Знаю только, что не из-за вашего доноса. Драконы не показывают мне, сколько бы я ни просил. Значит, на то их воля. Но вы должны пообещать мне, что поможете, пока есть время. Возможно, вместе мы поймем больше. Я не могу записывать сны, а запоминать их все очень трудно: они постоянно меняются. С этих пор и до моего последнего дня здесь прошу вас, будьте моими руками, Цу-Дхо. Записывайте видения для меня и читайте на наших прогулках. Таких, как эта. Если я рожден оберегать императора и Чаин, я сделаю это любой ценой.

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, местность близ деревни Северный лог,

1-й трид 1020 г. от р. ч. с.

Сиина долго стояла перед дверью, не решаясь постучать. Астре уже не было рядом, и уверенность пропала. Пальцы одеревенели от холода, крыльцо замело, и порченая погрязла в сугробе почти по колено. Взглянуть бы в окно, но на подоконнике стоял фонарь, и за мутью стекла от него ничего не было видно. Цель ныла, не отвечала на вопросы. Тревоги оказалось столько же, как в тот раз, когда Сиина решила зайти в сарай.

Она потопталась еще, обернулась к метели, в которой растаял Астре, и, собрав волю в кулак, постучала в дверь. Тут же раздался истошный собачий лай, и сердце заколотилось испуганным зайчонком. Этим жестом Сиина вверяла судьбе всю себя.

Вслед за брехом и скулежом послышались шаги и скрип.

– Стих новогодний говори! – потребовал хозяин.

Сиина испуганно молчала. Через минуту дубовое полотно дрогнуло и распахнулось, чуть не сбив ее. На пороге стоял худой мужчина, состоявший, казалось, сплошь из жил. Левая часть его лица была изуродована глубокими шрамами, глаз в этом месте скрывала седая челка. Волосы доходили до плеч жесткими косматыми патлами.

Мужчина был одет в шерстяную, давно не стиранную тунику и грубые штаны, поверх которых белел заляпанный кровью фартук. В руках блестел мясницкий нож, а у ног сидела здоровенная серая псина, готовая броситься на порченую.

Увидев гостью, Зехма что-то сказал собаке, и та убежала, поджав хвост. Потом он схватил Сиину за грудки, притянул к свету и пристально посмотрел в лицо. Заглянул ей за плечо – нет ли кого? И швырнул девушку в дом с такой силой, что та грохнулась, споткнувшись о порог. Собака забрехала, но не появилась.

Внутри одуряюще пахло кислым рассолом, дымом и перцем, лавровым листом, жареным мясом. Сиина захлебнулась густым воздухом и закашляла. Угрюмый Зехма запер дверь на засов, сбросил сапоги и, не говоря ни слова, прошлепал босыми ногами по шкурам к столу возле печи, где лежала кабанья туша, которую он с завидным умением продолжил разделывать.

Сиина робко разулась. Смутившись вытряхивать снег на пол и боясь открыть дверь, чтобы высыпать его, торопливо собрала ледышки, покатившиеся во все стороны, и кинула обратно в обувь.

Зехма не обращал на нее внимания, будто запустил не порченую, а сквозняк. Зато Цель успокоилась. Наконец-то, впервые за долгое время. Сиина тихонько шмыгала носом, вспоминая ладони Астре и проталины под ногами. Она сняла ватник, шаль и платок, стянула мокрые носки и, сев прямо на полу, начала растирать непослушными руками пальцы на ступнях.

Зехма временами зыркал на порченую из-под густых светлых бровей. Он совсем не походил на Иремила, но тоже отличался высоким ростом. Сиину не пугало лицо мужчины, уж чего-чего, а на шрамы она за всю жизнь насмотрелась с лихвой, и никакие уродства не могли заставить ее не полюбить тотчас этого угрюмого охотника, пустившего ее в дом без единого вопроса.

Словно Зехма знал, что когда-то это может случиться. Словно привык думать, что брату нужна помощь и ему придет время скрываться. И поэтому Зехма живет здесь долгие годы совсем один, ожидая возвращения Иремила. И для него он не затворяет ставни и зажигает фонарь на подоконнике, чтобы брат мог найти дом по огоньку.

У Сиины не поворачивался язык сказать о смерти Иремила, но, кажется, Зехма уже понял это. Когда глядел ей за спину, высматривая в завьюженной темноте прималя. И потому он так грубо втолкнул ее в дом. И вот почему Цель сомневалась.

Сиина растерла ноги и продолжила сидеть у порога, не решаясь пройти дальше и не зная, что делать. Конечности покалывали и болели от тепла. Мокрые волосы прилипли к вискам.

Тут хлопнула крышка сундука, дрогнули половицы под шагами, и грязные босые ноги очутились совсем рядом.

– Ты не сиди. Чего расселась лужей стекать? Снимай мокрятину свою, – сипло сказал Зехма наполовину беззубым ртом, роняя на колени порченой стопку одежды. – Это пока надень, а тряпье повесь. Вот повесишь, потом сиди.

Он вернулся к столу и встал спиной к Сиине. От вещей пахло сырым мясом: охотник не вымыл руки, прежде чем их достать. Девушка торопливо стянула гамаши и увидела, что все ноги у нее красные. Она надела штаны Зехмы, кажется, совсем не стиранные и задымленные, подвязала их на животе скрученным платком, чтобы не спадали, подвернула штанины. Следом примерила рубаху, дошедшую до колен, а поверх нее вязаную жилетку.

Кое-как она доволокла мокрое до печи и, сдвинув тулуп Зехмы, повесила ватник и остальное. Потом примостилась на соломенном тюфяке и стала греться возле топки.

– Ты не спи, – сказал Зехма. – Жрать скоро достану. Пожрешь, так и спи. А не пожрешь, так и не спи.

Сиина не сдержала улыбку, хотя она была тут совсем не к месту.

– Давно помер? – спросил Зехма, мрачно глянув на нее.

Он отделил от туловища ляжку и положил в сторону.

– Трид назад, – тихо сказала Сиина, прислонив голову к печи и осоловело глядя на охотника.

– Ты одна, что ли, причапала? Остальные где?

– Я одна, – потупилась порченая.

– Я ему сразу говорил – не хватит тебе жил столько ртов тянуть, – проворчал Зехма, принимаясь за вторую ляжку. – Не жрали, вот и поумирали все.

– Да не все, – запротестовала Сиина. – Мы сюда с братом вдвоем шли, только он…

– Помер, – заключил Зехма. – Потому как зима. Зимой всегда так.

– Остальные весной приедут нас навестить. Они внешне здоровые все и в город ушли работать.

На лице Зехмы, точнее, на его неизуродованной половине, промелькнуло удивление.

– Он зачем вас всех сюда притащил? К Валаарию под нос?

Сиина принялась рассказывать их историю, и охотник, пытавшийся казаться сильно занятым, не вытерпел, отложил нож, сдернул фартук и сел на табурет, внимательно слушая. Вскоре глаз у него заблестел, Зехма потер его и начал ругаться на чем свет стоит, потому как сдабривал мясо чесноком, а руки не сполоснул.

– От чеснока всегда горит, – кряхтел он, умываясь талой водой из ковша. – Руки горят, пузо горит, глаз теперь горит. Все горит от него. Я всегда говорю: хочешь чеснока поесть, гореть будешь. А гореть не будешь, болеть будешь. И тебе чеснока дам. А то сопли до пят повесила. На кой мне сопли твои? Вот умоюсь и чеснока тебе дам.

Он тер лицо, бормоча что-то про чеснок, а сам плакал, пытаясь скрыть это от Сиины.

После ужина, состоявшего из того самого мелко нарубленного чеснока, чашки приправленного уксусом и солью лука и печеного мяса, от которого шел такой дух, что челюсть немела в предвкушении, Сиина забралась на полати, оставив Зехму разговаривать с самим собой, и задремала под его бормотание.

Она спала как убитая и очнулась только, когда охотник ее потормошил.

– Ты там живая? – спросил он. – Потому как если неживая, то я тебе говорить ничего не буду. Сползай с полатей и иди вон наружу, чернодня жди и сгорай. Неживая если. А если живая, то я тебе скажу, что в деревню пошел, мясо продавать. Если живая, то пожри вот, потом спи. – Он поставил на полати чашку с кашей. – А не пожрешь, так и не спи. Кто не жрет, тот мрет. Не пожрешь, так помрешь, и тогда слезай и сгорай иди сразу.

– Спасибо, я поем.

– Там в плошке на столе чеснок с медом. Глаза им не три. Это для горла. Потому как горло когда больное и сопли до полу тянутся, то это чеснок есть надо. Чеснок потому что горит и все там лечит. Глаза не три. Мясо им трут, а не глаза.

Минуту спустя Зехма одевался и навьючивал на спину куль со шкурами, которые собирался продать в деревне. Сиина наблюдала, как он достает лыжи, не переставая говорить то ли с ней, то ли сам с собой, и ей мерещился Иремил. Когда охотник ушел, больная поднялась и сообразила, что ей намного лучше. Со лба упала влажная тряпица, пахнущая уксусом.

Сиина съела кашу и решила осмотреть дом. С северной стороны к нему примыкала баня, а вот живности у Зехмы не имелось, даже кур. Наверное, потому, что в лесу водились лисы. С собакой Сиина так и не подружилась, но, к счастью, Зехма забрал ее с собой.

В комнатах все было покрыто корками грязи, сала и гари. Охотник не отличался чистоплотностью, и хозяйству не хватало женских рук. Сиина толком не окрепла, но не удержалась, напилась чаю с диким медом и чесноком так, что прошибло потом, затопила баню, и пока та нагревалась, собрала все шкуры, разбросанные по полу, и начала драить и скоблить потемневшие доски.

Зехма вернулся к вечеру и не узнал холостяцкую обитель. Пахло мылом и всюду на веревках сушились вещи. Сиина, пока парилась в бане, занялась большой стиркой. Прежде черные от грязи половики и пыльные занавески приобрели первоначальный цвет, а пол выглядел непривычно чистым.

– Что тут за ярмарка? – проворчал Зехма, отряхивая на пороге деревянные сани, с которых только что сгрузил два мешка. – Все провоняла мылом своим. И сыро теперь. А печь-то раскочегарила, как в парилке! Как тут жить теперь? Если так раскочегарилось, то лучше в баню идти ночевать.

– А я и там повесила, – отозвалась порченая, расчесывая длинные светлые волосы.

Охотник застыл, крякнул и махнул рукой. Он казался таким знакомым, будто Сиина жила с ним с самого детства. Ее не смущало ни странное бормотание Зехмы, присущее человеку, который врос в одиночество. Ни шрамы. Ни то, что левого глаза у охотника не было совсем. На его месте даже веко срослось. Это стало видно, когда он снимал шапку и челка приподнялась, оголяя лоб. Может, из-за уродств он и пустил Сиину. Это между ними было общее.

– Чего принес? – спросила порченая, закончив заплетать косу и подходя к кулям.

– Чего принес, того принес. Ярмарка в деревне была праздничная, вот и принес. Продал свое, а другое принес. Потому как если не принести, то замерзнешь зимой до смерти. Не принесешь и замерзнешь.

– Уголь там, что ли? – удивилась Сиина.

– Глухая ты? – проворчал Зехма, снимая тулуп. – Я ж тебе ясно говорю – ярмарка была. А с ярмарки все всё тащут на праздник, не замерзнуть чтобы.

Сиина недоуменно уставилась на охотника.

– Тьфу ты, глупая девка! – рассердился Зехма. – Новый год позавчера наступил! Надо задобрить Мороза, чтобы не заморозило нас тут зимой. Новый год же! Я хотел пораньше сходить, да не успел. С кабаном надо было разделаться.

Сиина вспомнила, как охотник потребовал новогодний стих, когда она постучала. И беременная хозяйка говорила о празднике, но это не задержалось в памяти. Порченая раскрыла один из кулей и ахнула: он был полон орехов, пряников, конфет, бубликов и сушеных яблок, сыра и кругляшей масла, завернутых в чистые тряпицы.

К Новому году жители Большой Косы покупали сластей для покровителя зимы – Мороза. Согласно поверьям, в последний день тринадцатого трида и потом еще два дня после затмения он ходил по домам с мешком и собирал угощение, которым его задабривали, чтобы не жег острова холодом и скорее подпустил весну. Конечно, все это было сказочной выдумкой, причем непонятно откуда взявшейся, но роль Мороза давно переняли ребятишки и наперегонки бегали по домам соседей, нарядившись старичками. Иногда создавались пары из Мороза и Снежницы – его дочери, нежной и робкой, смягчающей суровый нрав отца. Якобы для нее Мороз и собирал гостинцы.

– Неужели к тебе детвора в такую даль ходит? – удивилась Сиина.

Сама она ни разу не видела праздник во всей красе. Ее прошлая семья на тридень запирала дверь и никому не открывала, а к Иремилу тем более не совались, поэтому сласти порченые лопали сами.

– Не ходит, – прокашлявшись, сказал Зехма. – Ну и что с того, что не ходит? Традиции они и есть традиции. Соблюдать их надо, потому как если не соблюдать, то поморозит и тебя, и меня. Всех поморозит. Не снаружи, так изнутри. Потому как традиции на то и соблюдают, чтобы хоть общее у людей было что-нибудь. А если традиции не соблюдать, то хуже волков-одиночек люди станут. Так хоть вспоминают, что люди они.

– Да кого ж ты этим всем кормишь? – спросила Сиина, с пыхтением волоча кули к столу, чтобы разобрать.

– А кто приходит, того и кормлю, – пробормотал Зехма. – А никто не приходит, так собаку кормлю. Шапку на нее надеваю, мешок вешаю на спину и за дверь ставлю, а потом запускаю и кормлю. Потому как традиции соблюдать надо. На то они и традиции. А собака традиции такие любит. Вот пинка она не любит, а это тоже традиции. Как нагадит в углу, так я ей пинка. Такие традиции не любит она, а Новый год любит. Да чего ты хохочешь-то? Ты смотри, как хохочет, аж в слезы.

– А где собака? Уже за дверью поставил?

– Не хочет она в дом пока, – отмахнулся Зехма. – Гуляет пусть.

Сиина улыбнулась, вынимая покупки и чувствуя стыд от счастья. Вот бы и остальные были здесь. Как же они там, бедняжки? Что с ними теперь? Есть им где спать? Хорошо ли едят?

– Дурная девка, – проворчал Зехма, поднимая крышку и опуская в погреб мешок с картошкой. – То смеется до слез, то плачет до слез.

– Ох и накупил ты, – всхлипнула Сиина. – Наготовлю я вкусного.

– Собаку накормить надо сначала. И ты одевайся и за порог иди.

– Я-то зачем?

– А будешь Снежница. Собака Мороз, а ты Снежница будешь. Одевайся и за дверь иди. Традиции потому что, – сказал охотник, снимая с гвоздя вязаную шапку на завязках. – Ватник надень, а сверху скатерть. Есть у меня скатерть в сундуке.

– А скатерть-то на кой нужна?

– Снежницей будешь, сказал же! – опять рассердился Зехма. – Снежница на то и Снежница, что как снег белая вся. А какая из тебя Снежница в ватнике? Скатертью обмотайся, бери мешок и за порог иди.

Сиина, утирая слезы тыльной стороной ладони и уже не зная, рыдать по семье или хохотать от причуд Зехмы, пошла за скатертью. Когда она откинула крышку ларя, раздался стук в дверь, и порченая вздрогнула от неожиданности.

– Дети пришли, похоже! – шепнула она, не ощутив страха, но все равно торопливо залезая на полати.

Зехма посмотрел сначала на гостинцы, потом на мясницкий нож и в последнюю очередь на шторки, за которыми сидела Сиина.

– Дети там, – шепнула она. – Я плохого не чувствую. А так сразу бы почувствовала.

Зехма крякнул удивленно, сгреб конфет и пряников и пошел открывать. Сиина с интересом подглядывала через щелочку.

– Почему стих не сказали? – громко спросил Зехма. – Без стиха не открою. Собаке открою, а вам не открою. Собаке стихов знать не положено, а вам положено, раз пришли.

– Ой, дядь, какие стихи? Холодрыга тут, со всех винтиков сойти какая, еще и затмение скоро! Открывай скорей!

– Стих новогодний говори! – потребовал охотник.

– Какой стих?

– Какой по традиции положено! А то не дам конфет!

– А-а! Так это… как же там…

Поскорее отворяйте!

Дань Морозу отдавайте!

А не то на вас наброшусь,

Всю скотину обморожу.

Сеновалы льдом покрою,

Дом под настом упокою!

– Сразу бы так, бестолочь, – нахмурился Зехма, сдвигая засов.

На пороге стоял весь белый от снега парнишка.

То, что это именно парень, Сиина поняла только по голосу: лицо гостя было до глаз замотано шарфом, а капюшон надвинут. За спиной у него виднелся здоровенный куль.

– Ого! – удивился Зехма. – Да ты, похоже, весь Валаар обошел! Вот жадюга-то! И досюда добрался! И не лень в гору идти, да с таким мешком!

– Ой, дядь, пусти уже погреться, дело у меня к тебе, устал, помираю.

– А нечего было столько по домам шастать! – проворчал Зехма. – Набрал, так и неси, а я не пускаю никого. Иди вон и сгорай под затмением.

– Дядь, тебя Зехмой звать?

– А как еще меня звать, если Зехма я?

– Слушай, а порченая к тебе не приходила? Девица со шрамами на лице. Сиина. Я-то от Иремила. Я к тебе и с делом, и с телом пришел, ты уж пусти хоть обогреться, а?

Порченая на полатях вздрогнула: неужто там Марх или еще кто-то из ребят? Но нет же! Голос незнакомый!

Зехма подумал, покосился на нож и пропустил нежданного гостя. Дверь за ним громко хлопнула, и послышался собачий лай.

– О-ох, сил моих нет! – застонал парнишка, расстегивая ремни на груди и животе, осторожно опуская куль и ложась на единственную шкуру у порога, которую Сиина не стала трогать. – Спина отвалится того гляди…

– А нечего было конфет столько тащить! – не унимался Зехма. – Экая ты прорва!

Порченая тихонько спустилась с печи и осторожно выглянула.

– Сиина тут? – спросил распластавшийся парнишка. – А то я вам с ней подарочек принес, только уж не обессудь, дядь, несъедобный совсем.

Он развязал мешок, и из него появилась сначала макушка со вздыбленными светло-серыми волосами, следом измученное лицо со впалыми щеками и в конце концов весь Астре.

Сиина чуть не рухнула. Колени у нее подкосились, но она ухватилась за печь и устояла. Потом вышла из укрытия, все еще не веря своим глазам, и, кажется, впервые в жизни увидела счастливую улыбку брата.

– Ну здравствуй, – сказал он, высвобождаясь из мешка.

– Живо-о-о-ой! – заревела порченая, бросаясь к Астре и почти падая на него, споткнувшись об распластанного незнакомого парнишку.

– Да что ж ты под ноги не смотришь, а? – скривился тот, отползая в сторону. – Я и так дышу еле-еле! Уж думал, не дойдем! А горища-то здоровенная! Это ж со всех винтиков сойти!

Сиина рыдала, обнимая щуплого, исхудавшего Астре, от которого будто и не осталось под курткой ничего, кроме скелетика, раскачивалась и выла в голос долго-долго, пока не кончились слезы. Брат гладил ее по волосам, улыбался и молчал. За дверью истошно брехала собака. Зехма крякнул и пошел кипятить воду в чайнике.

Глава 11

Восставший из пепла

Запись от суток Черного Дракона.

Второй узел. Трид спящих лесов. 1019 год эпохи Близнецов.

Он ищет, но что? Разгадать я, как прежде, не в силах.

Слоняется по городам, не найдя в них пристанищ,

И каждое место чужое, и каждое гонит,

И он весь в отчаяньи. Я же лишь в вящей тревоге.

* * *

Призрачными парусами белели в полутьме драпировки. Тонкая ткань раздувалась от ветра, а внизу мерцали кисточки, украшенные стеклярусом и бисером. Дремали завернутые в плющ колонны террасы. Над головой колыхался дождь из фиолетовой глицинии, лианы которой сплошь увивали сквозной потолок, но аромат цветов звучал не в полную силу. Они ждали солнца, тепла и пробуждения насекомых. Ждали терпеливо и безропотно, в отличие от распаленного юноши, вбежавшего под их сень. Он держал в руках лампу, где заканчивалось масло. Теплый свет лизнул ступени, отразился в глянце мраморных плит, позолотил ветку лавра. При виде незнакомца Кайоши испытал сильное волнение, а разглядев его лицо, и вовсе чуть не проснулся. Он слишком долго ждал этого видения.

– Да где он?! – выпалил Нико, тяжело дыша. – Куда ты его дел?

– Куда дел! Куда дел! – повторил попугай.

Его почти не было видно в темной листве винограда.

Человек на скамье у фонтана добродушно рассмеялся. Кайоши узнал в нем Такалама, но не такого, к которому привык, а значительно старше.

Эта связка была до того неожиданной и так многое могла рассказать, что провидца окатило жаром. Кайоши начал чувствовать свое тело и то, как сердце бешено колотится в неподвижной тюрьме.

«О Великие Драконы! – взмолился он. – Не дайте мне проснуться сейчас! Прошу вас! Я должен узнать, в чем их связь!»

– Ищите, юноша, ищите, – поддразнил Такалам, кутаясь в шерстяную накидку. – Чичи уже выучил пару новых слов, так что все не зря.

– Чи! Чи! – подтвердила птица. – Где он, старрик? Куда запррррятал? Где? Где?

– Да замолкни ты! – раздраженно бросил Нико, смахнув кудри с мокрого лба.

Он пнул цветочный горшок и, сжав кулаки, наблюдал, как тот катится, оставляя земляной след.

– Чи! Чи! Куда дел!

– Твоя огненная сторона тебе не поможет, – пожал плечами Такалам, закуривая трубку. – Пускай жар в ноги, чтобы шли быстрее, пускай жар в сердце, чтобы распалить желание, но не в голову. Только не в голову. Горячая голова – дурной знак.

Нико зыркнул на правдолюбца, подошел к стоявшей в углу мраморной чаше для полива и погрузился в нее до плеч. Спустя минуту он вынырнул, кашляя и отплевываясь, взъерошил мокрые кудри, разметав каскады брызг во все стороны.

– Действенно, – хмыкнул Такалам.

Принц снял промокшую тунику и вытер ею шею.

– Хорошо, дай мне еще одну подсказку.

– Ты исчерпал подсказки. Признай уже, что не справился.

– Сожги тебя затмение! – выпалил Нико, швыряя скомканную рубаху на пол. – Просто сиди и смотри, как я его найду!

– Чи! Чи! Старррик. Чиу! Чиу! Фьють-фьють, чирррррк, – заволновалась птица, раскачиваясь из стороны в сторону и будто передразнивая самоуверенного юношу.

Нико вынул из кармана шаровар лоскутки шелка. Опустился на колени возле лампы, разложил загадки в правильном порядке и стал всматриваться. Зоркий взгляд скользил от одного рисунка к другому. Кайоши тоже склонился над записями, но ничего в них не понял.

– Что ты ухмыляешься? – взъелся Нико спустя минуту. – Нравится смотреть, как я мучаюсь? Давно пора дать мне подсказку!

– Ну хорошо, я дам подсказку, не то весь дворец рухнет от твоей злости, – рассмеялся Такалам. – Кстати, ты знаешь, как я научился пользоваться метафорами? Оказывается, если я понимаю, что мои слова воспримут в качестве аллегории…

– ТАКАЛАМ!!! – заорал юноша с такой силой, что Кайоши чуть не проснулся.

– Все в мире закольцовано, принц Нико, поэтому ответ к последнему кроется в первом, – спокойно сказал старик, выждав еще полминуты.

Кайоши лихорадочно осмотрелся. Значит, это дворец, а Нико – принц, но какого народа? Они говорят на международном… Соаху!

Ритм сердца снова проступил через пелену видения.

Это страна, куда Такалам отправился, предпочтя ее Чаину! Нико – сын властия!

– Язык торговцев – эттра, – сказал принц, пристально глядя на квадрат с темневшей в центре фигурой затмения и тремя надписями по краям. – Ты учил меня, что на их наречии многие слова обозначают цифры. Легкая загадка. Ты всегда начинаешь с легких, чтобы раззадорить меня. Тут всего три надписи: справа, слева и внизу. Я подумал, что если сопоставить их со сторонами света…

Сердце заколотилось слишком сильно, и Кайоши не смог остаться во сне, но того, что он узнал, хватало для заполнения очередной бреши.

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, г. Медук,

1-й трид 1020 г. от р. ч. с.

Как только тело начало приходить в порядок, Нико занялся тренировками на пустыре близ города. Он больше не совался в питейные для богачей, зато присмотрел несколько подвальчиков, где бились в азартные игры на деньги. В первый раз принцу оказалось нечего поставить, кроме чудом сохранившейся золотой серьги с виноградным листом. Хорошо, что кудри отросли и спрятали ее. Если приглядеться, можно было заметить на тонкой цепочке спираль зеленой змейки. Мастерство ювелира подарило крошечной рептилии глаза и даже раздвоенный язык, выступавший из раскрытой пасти. Но увидеть это мог только человек с острым зрением.

Украшение символизировало настоящее имя Нико, данное отцом, и было подарено матерью. Потому, когда принц положил его на кон, было очевидно – он не может уступить сопернику. Но отныне победы не оставались непрерывными. Теперь Нико действовал умнее и осторожней. Он предпочитал маленькие ставки, иногда нарочно проигрывал и старался подмечать характеры всех игроков. Он уходил до того, как завяжется драка или разборка, отказывался пить, даже если угощали, и ни с кем не вступал в споры. У него появилась цель, ради которой принц переступил через многое. Сняв серьгу, он больше не надевал ее, решив, что сделает это, лишь вернув себе честь, власть и титул, а до тех пор не смеет носить фамильное украшение.

Пока в Соаху его не признают – он всего лишь Нико. Парень из ветхой халупы посреди Медука, одетый как бедняк, расцвеченный синяками, кажется, смышленый, но, конечно, не умнее завсегдатаев игорных подвалов. Нико слоняется по улицам в одиночку, каждое утро пролезает в дыру, ведущую из города, и надолго пропадает, а возвращается весь мокрый, раскрасневшийся и у ближайшего к дому колодца выливает на себя ведро воды, в которой плавают льдинки. У Нико есть два кинжала, разумеется краденых. Он никому их не показывает, и никто не знает, что парень умеет с ними обращаться.

Нико не заводит бесед и молчит даже среди тех, с кем живет. Он не сближается с ними, но каждый день приносит еду на часть выигрыша, чтобы его место в ворохе тряпья у печи было оправдано. Ему не нравится навязчивое внимание жителей дома, но он не протестует, когда его обнимают по возвращении, и не отказывается есть за одним столом со всеми. Это часть условий для воплощения его цели.

Нико тих и особенно не выделяется, кроме разве что лица. Оно почти зажило и начало обретать красивые, необычные для Валаара черты. Девушки любят наблюдать, как Нико раздевается по пояс, чтобы умыться колодезной водой. Они хихикают и шепчутся, толкая друг дружку, но ни одна не решается подойти к мрачному юноше. Он кажется неприступным и таинственным, а оттого вдвойне желанным, и игры девичьих взглядов не заканчиваются. Сплетницы пробалтываются подружкам, и вот уже целая стайка щебечущих девчонок переминается с ноги на ногу неподалеку от Нико, а тот не видит и не слышит никого вокруг себя. Перед ним только Тавар, Чинуш и Ур – люди, которых он должен уничтожить.

Нико предстоит много убийств, и он боится своей мягкости. Он помнит, что чувствовал тогда, на Акульем острове, когда плакал под деревом, перемазанный чужой кровью. Он помнит лица мертвых рабов, и они до сих пор снятся ему в кошмарах. Ради трона Нико должен отказаться от заветов Такалама. Ему предстоит стать жестоким палачом, для которого люди не важнее огородных пугал. Поэтому Нико медитирует на пустыре, раз за разом прокручивая в голове убийства и заставляя сердце биться спокойно. Это дается ему с трудом, страх и муки совести то и дело пробиваются наружу, но Нико давит их, глушит под образами родных.

Он представляет дворец, заполненный чужаками. Как они трогают его вещи, как носят и продают одежды отца и матери, как наслаждаются превосходством. И главный среди них – Тавар. Властий Ур не поднимет свой пухлый зад, чтобы править Соаху. Он останется в Судмире, а его дланью назначили Тавара. Это он сейчас в кабинете отца с шелковыми обоями. Курит трубку из слоновой кости. А к нему то и дело забегает с щенячьей преданностью в глазах Чинуш. Вот она – мышиная идиллия.

Нико наливается яростью, но охлаждает ее, переводя в силу. И наконец наступает день, когда он готов проверить себя первым убийством. Он собирается действовать тихо, незаметно и безжалостно. Ему предстоит изломать себя и собрать заново. Смерть за смертью, пока кровь не вымоет из него человечность. Только тогда он будет готов вернуться в Соаху и уничтожить врагов.

* * *

– Ты думаешь, он поэтому такой? – шепнула Яни, накручивая очередную прядь на деревянную катушку.

Илан выточил их за несколько вечеров, чтобы Генхард не облысел, выдергивая из волос ветки.

– Не соахиец я, что ли? – нахмурился вороненок. – Точно тебе говорю – в этом вся причина! Соахийские принцы все время ходят со свитой! А этот, бедный, бродит туда-сюда один, свиты нигде нету, и ниц никто не падает, вот он и расстраивается. Тут же ни пиров, ни дворцов, ни слуг.

– Тогда давай мы завтра с ним везде ходить будем, как будто мы его свита, – предложила Яни. – Может, он обрадуется! Только ты мне расскажи, что делать надо.

– Это я тебе в два счета! – пообещал довольный Генхард. – А первое правило – ничего Марху не говорить! Опять челюстями заклацает, что мы подурели, и велит, чтобы принца в покое оставили! Вот откуда Вобле знать, какие у соахийцев порядки? Он, может, каждое утро ждет, что мы за ним ходить будем! Я его таким убитым, как сегодня, еще ни разу не видел. Это уже край. Надо что-нибудь срочно сообразить.

* * *

Нико решил выследить жертву днем, а убить ночью, поэтому особенно не торопился вставать. Он очищал разум от лишних мыслей и не обращал внимания на шепот и шаги, а когда поднялся, обнаружил у постели простертых ниц Генхарда и Яни.

– О, великий принц! – торжественно начал кудрявый, распрямившись.

– Мы принесли помыться! – весело сообщила Яни, суя Нико чашку с водой.

– Цыц, дурочка! – нахмурился Генхард. – С соахийцами так не обращаются! Их надо умывать как маленьких!

Нико сдержал раздраженный вздох и потянулся за обувью, но самозваный братец торопливо ее сграбастал.

– О, великий принц! – начал он опять. – Я сам их напялю!

И, схватив Нико за ногу, принялся запихивать правую стопу в левый ботинок, а Яни, намочив ладошку, так усердно терла ошалевшему парню лицо, что тот закашлялся.

Наконец Генхард разобрался с обувью, а Яни торжественно принесла горбушку хлеба с маслом. Нико проглотил ее и надеялся освободиться от бешеной парочки, но не тут-то было. Оказалось, они договорились на сегодня сыграть роль его свиты: «Потому как принц мрачнеет с каждым днем и расстраивается, что слуг у него нету. И так он или совсем помрет или чернокожий станет, как люди с Нунумбы!»

Нико внутренне взвыл. И почему эти двое увязались за ним именно в день, когда он решился на первое убийство? Настрой оказался испорчен, а освободиться от навязчивого дуэта, не используя слов, не представлялось возможным. Вариант с побегом Нико тоже не нравился: если он пропадет, эти двое наверняка начнут носиться по улицам, горланя о соахийском принце, и это привлечет нежелательное внимание. Пришло время подумать о том, чтобы жить отдельно. А лучше – вернуться в Еванду, поближе к порту. Но там с тренировками будет сложнее. Хотя всюду есть бездомные, которых можно прикончить перед затмением.

Нико подавил в себе отвращение и стыд от этой мысли. Все средства хороши. Так учил Тавар. Каково ему будет сдохнуть по собственному методу?

– Ты видишь?! – гордо воскликнул Генхард. – Он улыбается! Я же говорил, что обрадуется!

Нико тут же перестал ухмыляться и кашлянул, остановившись у булочной. Там он сунул Генхарду и Яни по медяку и ткнул пальцем в вывеску.

– Есть хочет! – обрадовалась Яни, отдавая монетку Генхарду. – Ты иди покупай, а я останусь с ним, а то он расстроится, если вся свита уйдет!

Нико готов был провалиться под землю к кротам, лишь бы избавиться от этих горе-слуг. Он дал девочке еще денег и подтолкнул в сторону двери, в которую уже вошел кудрявый.

– Генхард, подожди! Он совсем голодный! Надо побольше купить! – весело закричала Яни, взлетая по ступенькам.

Нико дождался, пока она скроется в булочной, и метнулся в ближайший проулок, решив не возвращаться в дом порченых. Он прожил с ними почти трид и успел привыкнуть к незатейливому быту, вечерним разговорам за столом, ворчанию Марха, улыбке Илана, причудам Яни и Генхарда, насупленному молчанию Дорриана и доброте Рори, который то и дело тащил в дом голубей с обмерзшими лапками. Эта странная семья казалась надежней целого мира, но дать себе привязаться к ним и стать частью их жизни Нико не мог. Он не был рожден сыном затмения, и пропасть прошлого отделяла его от каждого в этом городе и во всем мире.

– Посторони-и-ись!

Принц не успел опомниться, как на него налетел щербатый мальчишка.

– О! Господин хороший, а я вас знаю! – радостно заулыбался он, поправляя сползшую на лоб шапку, и тут же затравленно оглянулся.

За ним бежали с палками аж шестеро крепких на вид ребятишек.

– Ну и где ты так вляпался? – без интереса спросил Нико и понял, что заговорил впервые с тех пор, как очнулся на свалке.

– Я им про леденчик хвастал, который в Еванде ел, – буркнул мальчишка, прячась за спиной принца. – Рыбка это была красная… С мою ладошищу!

– Вот же проблемы у людей… – закатил глаза Нико. Он порылся в нагрудном кармане и кинул каждому из преследователей по медяку. – Берите и валите отсюда, не то поколочу.

Мальчишки пару минут недоуменно пялились на деньги, потом веселой гурьбой понеслись в сторону рынка.

– А мне-е? – обиженно протянул болтун.

– А ты не хвастай лишнего. – Нико щелкнул его по носу. – Меньше под ребра получишь.

Мальчик надулся.

– Слушай, ты говоришь, батька твой уголь возит в Еванду, он, случайно, сегодня не едет? А то мне тоже туда надо.

– Н-нет, господин хороший, он теперь в Рахму укатил… Но тут много всяких в зиму катается, вы к воротам идите и поспрашивайте у тех, у кого желтое колесо намалевано. Они людей до городов возят, а обратно товаром грузятся.

– Ладно, – сжалился Нико, – вот тебе плата за хороший совет, и с этих пор язык за зубами держи, понял? Меня в другой раз тут не будет, а батька твой опять уедет, и шею тебе намылят.

Мальчишка взял монетку и долго смотрел на нее невидящим взглядом, потом вдруг вцепился в ногу Нико и заревел изо всех сил.

– Ты чего?! – испугался принц, оттаскивая паренька в сторону. – Чего ревешь-то?

– А у меня батьки не-ету, – рыдал тот, снова ухватив Нико за штанину, всхлипывая и заикаясь. – И в Еванду я не ката-ался и леденчик не е-е-ел.

Принц выпучился на него.

– Тогда откуда ты про Соаху узнал, а, болтун?

– А я… я торгашей подслушиваю и потом всем новости рассказываю, чтобы на покушать мне да-али. А вы такой добрый, господин хороший, такой вы добрый! Я хочу такого, как вы, ба-а-атьку! А у них у всех батьки е-е-есть! И пряники им на Новый год купи-или, а я… а я и корочки не съе-е-ел! Потому что я… я… в барахло нарядился с помойки и воняа-а-а-ал, а они такого Мороза вкусным кормить не захоте-ели!

Нико показалось, что этот ребенок промочит ему брюки. Прохожие странно смотрели на них и перешептывались, но никто не подходил узнать, в чем дело.

Мальчишка все причитал, и принц только сейчас увидел, что вся одежка на нем волочится и подвернута во множество слоев, а шапка сползает на глаза оттого, что первоначально вязалась для взрослого.

Нико прислонился спиной к стене какого-то здания и начал биться об нее затылком. Мальчик перестал плакать, втянул сопли и удивленно посмотрел на принца снизу вверх.

– Господин хороший, вы чего это делаете? – спросил он с тревогой.

Нико остановился.

– Пытаюсь выдолбить из себя кое-что, чего не должен чувствовать, – сказал он и, опустившись на колени, тряхнул мальчика. – Я плохой человек. Очень-очень плохой, ясно тебе?

– Вы хороший! – с готовностью возразил болтун.

– Нет, я злой, опасный и страшный. – Нико серьезно посмотрел на него. – Теперь отойди и скажи, что я плохой, и тогда я тебе еще денег дам.

– Вы хороший, и я вам больше врать не буду, – заявил мальчик и обнял Нико.

– Чтоб тебя там в твоей шкатулке трижды перевернуло, Такалам! – прорычал принц, высвобождаясь и вставая. – Ладно, мелкий. Тебе жить-то есть где?

– Я там у одних на чердаке живу. Тихонько открываю окошко и в него пролезаю. А вам тоже жить негде?

– Слушай, я тебе про один дом расскажу. Иди туда и скажи, что будешь с ними жить и что я из города ушел. Тебя примут.

– И все? – удивился мальчик. – А вы куда?

– Далеко, – отрезал Нико. – Пусть не ждут. А вот это возьми и передай самому черноволосому и кудрявому. Скажи, что от брата. Обрыдается от счастья, бедолага…

Он вложил в ладонь болтуна два серебряных кругляша, от вида которых у того отвисла челюсть, и быстрым шагом направился прочь из города, пообещав себе, что это последний раз, когда в нем взыграл Такалам.

Вскоре принц вышел за главные ворота и несколько минут стоял, выдыхая пар. Впереди стелилась снежная пустошь, а с востока нависали айсберги меловых скал. Ветер был пронзительный и особенно остро чувствовался на просторе, где его не останавливали щиты стен и ловушки окон. Если Валаар – самый теплый из островов империи, какой же холод на остальных?

Послышался звук, похожий на топот копыт по гололеду. Нико обернулся и увидел позади крытую повозку. Он отошел в сторону и, заметив кривое желтое колесо, окликнул возницу:

– Эй! Куда едешь?

– А тебе чаво?

– Может, подвезешь? – спросил Нико, подбрасывая монету. – Я заплачу.

Он надеялся, что старик держит путь в Еванду, но тот ответил:

– В Рахму.

И в груди у Нико будто дернули больной заусенец, окончательно добивая уверенность. На карте близ Рахмы была отмечена точка, где Такалам спрятал вторую книгу. Несколько тридов назад, на корабле, похожий на бочку торговец Намад советовал юноше место для развлечений и отдыха. Принц ухмыльнулся про себя, но не сказал, что и так держит путь в «Сливовые Источники».

После случившегося он решил не соваться туда, но сейчас понял – невозможно переродиться в убийцу, пока его сковывает прошлое и связь с учителем. Пора выкорчевать прималя из души и памяти. Нужно найти последнюю загадку и освободиться от любопытства. А если книги нет на месте, если она не сохранилась – то это даже лучше. Значит, в задании не было смысла, как не было его в науке Такалама и их многолетней дружбе.

– Годится, – сказал Нико, отдавая сребреник.

– Усаживайсь, – кивнул старик. – Но там у мене тесноват, так что губу не раскатывай.

Юноша забрался в забитый людьми, воняющий табаком, перегаром и потом промерзший тарантас, черный от странной пыли, и устроился у дальней стенки, где имелась небольшая вентиляционная щель. Он скоро понял, почему это место пустовало, – в отверстие сильно дуло, и он заткнул его тряпкой, но так дышать стало совсем невозможно, и народ завозмущался. Нико нехотя освободил окошко и, найдя возницу самым дружелюбным в местной компании, спросил:

– Вы бывали в «Сливовых Источниках»?

– Бывал, – ответил тот. – Возил туды уголь для жаровн одно время.

Теперь Нико догадался, почему внутри так грязно, – это от угольных брикетов.

– Значит, и купались там? – спросил он.

Старик расхохотался. Нико редко слышал у валаарцев такой открытый смех. Люди в тарантасе мрачно молчали.

– Да ты шутник, парня!

– Что веселого я сказал? – нахмурился принц, уже чувствуя себя неловко от излишней болтливости.

– Кто ж в Шариховские купальи замарашку вродь меня пустить? Там за одно только захожденье золотой уплатить над!

Нико побелел от такого заявления. У него был десяток серебряных монет, а требовалось полсотни!

– И потом над доказать, что род у тя знатный, – продолжал возница, сворачивая на главный тракт, изборожденный застывшей, перемешанной со льдом и взрыхленной колесами грязью. – И от дохтура бумагу над иметь, ну или там дохтуров пройти, чтобы воду не заразить своими болячками. Поскок вода там лечит, и портить ее, знач, никак нельзя.

Теперь тарантас так трясло, что речь стала похожа на заикание. Нико со вздохом сполз по стене, пачкая плащ.

– А ты туды работать едешь, парня? – спросил вдруг разговорившийся старик.

– Да… – бездумно ответил Нико и только потом сообразил – работа!

Вот как можно попасть внутрь! Он никогда раньше не работал и даже не подумал о такой возможности, а вместо нее хотел просить старика остановиться, чтобы слезть и ждать повозку до Еванды.

Теперь Нико пораскинул мозгами и остался, но путешествие к столице выдалось нелегким. Пришлось трястись долгих шесть дней в не самой приятной компании и три раза пережидать затменные сутки. К счастью, на пути встречались небольшие города и деревни, где старик останавливался на ночлег. Нико казалось, что все кишки у него перемешались от валаарских дорог и остекленели от холода. Чем глубже остров сковывала зима, тем сильнее принц поддавался тоске по родине. В доме порченых было уютно, а на постоялых дворах его никто не ждал, комнаты прогревали еле-еле, люди не улыбались, и еду готовили хуже некуда. Каждый чернодень, изнурив тело тренировками, Нико впадал в хандру, вспоминая лечебницу и торговцев с гербами Судмира. Но после того как угольное светило покидало свой пост, он возрождался, чтобы еще двое суток прыгать по ухабам вместе с молчаливыми угрюмцами, стариком и его клячей.

«Сливовые Источники» находились в горах, где подземные вулканы извергали на поверхность насыщенную минералами горячую воду. Дорога на них заворачивала задолго до появления на горизонте Рахмы, поэтому Нико пришлось еще много километров пройти пешком.

Реальность сильно отличалась от того, что в воображении принца было небольшой купальней под открытым небом. В Соаху не имелось горячих источников, но властий любил на ночь понежиться в бассейнах, нагретых с помощью раскаленных камней. Нико часто составлял ему компанию и знал всю прелесть дворцовых бань, но они и рядом не стояли с огромным комплексом, огороженным стенами из мрамора, которым наверняка могла позавидовать даже Рахма.

Бредя по холму, Нико успел разглядеть каскадные постройки, расположенные на пяти плоских ярусах, словно бы нарочно вытесанных из скалы. В свете закатного солнца блестела россыпь озер, каналов, ручьев и ванночек. Возле белокаменных зданий зеленели деревья, и принцу померещился теплый влажный воздух, обитающий в «Сливовых Источниках», но на деле он оказался немного иным: спустившись к купальням, Нико услышал запах ароматических масел. Слева сиял заснеженными вершинами горный хребет, справа простиралась бесконечная степь, а впереди мерцала лента каменной стены, украшенная скульптурами девушек, закутанных в полотенца. Мрамор, как и пустошь позади Нико, отливал на закате розовым. Принц выдохнул волнение и побежал к воротам, надеясь, что ему не придется закоченеть под этим айсбергом.

Глава 12

Самое лучшее чувство

Запись от вторых суток Белого Дракона.

Девятый узел. Трид первой травы. 1019 год эпохи Близнецов.

И кто мог подумать тогда, что десницу Драконов

Погубит не глупость, не рок, а любовь к человеку.

И кто бы поверил, что самое светлое чувство

Уже опустило на проклятый мир гильотину.

* * *

– Что случилось, настоятель? – спросил Кайоши, осторожно повернув голову ко входу.

Благодаря массажам и иглоукалыванию он наконец-то мог делать хотя бы это и радовался каждому движению. Цу-Дхо опустил дверь, расписанную фиолетовыми ирисами с золотыми сердцевинами, и присел возле камелька, повернувшись к провидцу ссутуленной спиной.

– Судя по вашему виду, случилось то самое, о чем Драконы мне не говорили, – тяжело вздохнул Кайоши.

– Мне очень жаль, – пробормотал Цу-Дхо. – Но так и есть. Я предупреждал вас об этих снах. Я ведь предупреждал, что нужно уделять больше внимания императору.

Настоятель обернулся к провидцу, и Кайоши увидел, что морщинистое лицо старика полно черной горечи, а глаза красны от слез.

– Но я уделял ему много времени. Разве я в чем-то ошибся?

– Увы. – Цу-Дхо сжал безвольную руку провидца. – Вы ограничили круг снов и начали присматривать только за ближайшими родственниками Ли-Холя. Вы упустили из виду его наложницу. Она недавно потеряла ребенка.

– Но этого не может быть! – шепнул Кайоши. – Когда я просматривал ее беременность в последний раз, все было в порядке! Я видел, что она родит здорового мальчика, поэтому и перестал за ней наблюдать. У Ли-Холя множество наложниц, я просто не мог позволить себе следить за всеми…

– Но раньше вам это удавалось, – возразил Цу-Дхо, борясь с расстройством. – Видимо, тот факт, что вы не увидели смерть матери императора, пустил волну слухов среди дворцовых интриганов, и они осмелели с тех пор. А потом в столице узнали, что вы парализованы, и отовсюду полезли шепотки о вашем проклятии и о том, что вы теряете дар. Тогда они и решились подложить что-то в еду наложницы. Я полагаю, это сделано для того, чтобы скомпрометировать главу императорской кухни. У старших придворных вечные раздоры. Здесь сыграл роль или дворцовый секретариат, или кто-то из судей. И нельзя исключать главных докторов… Ли-Холь долго ждал сына. Он тяжело перенес эту потерю и не простит вас, Кайоши. – Глаза старого настоятеля казались безжизненными. – Он слишком молод и вспыльчив, чтобы обладать терпением отца. Он совершенно не ценит ваш талант, будто такие провидцы рождаются каждый день. Ли-Холь считает, что любых людей можно заменить, как битую посуду… Вас переведут в дом изгнанников, где вы будете ожидать макари[9]. Вам нужно выбрать двух свидетелей, которые должны при этом присутствовать.

Цу-Дхо снова повернулся к огню, плечи у него мелко дрожали.

– О, Великие Драконы! Мой мальчик, у вас даже нет здесь друзей, чтобы поддержали в последнюю минуту, и я ничего не смог сделать! Мне не разрешили быть там в этот день.

Кайоши глубоко вдохнул теплый воздух комнаты, пахнущий сандалом и сосновыми дровами, медленно выдохнул, но ком застрял в горле.

– Вот, значит, как. И когда мне назначено макари?

– Через узел… Это единственное, на что я смог уговорить Ли-Холя. Я убедил его, что вам потребуется время на подготовку. Подумайте, кто будет вашим преемником. Может, вы имеете симпатию к кому-нибудь здесь?

– Вы, должно быть, шутите, – горько усмехнулся Кайоши. – Я дружу только с вами, потому что нам нечего делить. Все остальные лживы, продажны и бесталанны. Они вечно мне завидовали, поэтому я и не заводил дружеских отношений. Уж лучше быть одному, чем утонуть в лицемерии. И пусть меня считают эгоистичным нарциссом. Я таков и есть. Я самонадеянный, надменный, корыстный и себялюбивый. Я презираю любого, кто ниже меня.

– Перестаньте, Кайоши! Не убивайте мое сердце, оно без того обливается кровью. Заявлять такое дерзко, но вы мне дороги, как родной внук. Не говорите о себе дурного.

– Уходите, Цу-Дхо, – попросил провидец, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. – Вы слишком задержались. За мной наверняка скоро придут, чтобы перенести в дом изгнанников. Я подумаю о свидетелях и преемнике до послезавтра, а до тех пор не навещайте меня.

* * *

Остров Таос, Бамбуковая роща,

2-й трид, 1020 г. от р. ч. с.

Где-то впереди шумели волны, глодая гальку побережья, и птицы, похожие на комья тополиного пуха, смешно скакали у воды. Там было свежо и по-зимнему прохладно, не то что здесь, в безветрии бамбуковой рощи.

– Я их спросила, какое самое лучшее чувство на свете, – сказала Цуна, разгребая мягкую землю, перемешанную с волглой от росы палой листвой. – Я много кого спрашивала. Макайя сказала, что лучшее чувство – это когда она лежит на берегу, наполовину в теплой воде, ест бараньи ребрышки и кидает косточки в море. И точно знает, что сегодня у нее не будет никакой работы. Шаман сказал, что это когда он обкуривается своими вонючими палками, покидает тело и летит в Радужный каньон, а там все тихо. И никаких смерчей нету. Лисса еще маленькая, но я у нее тоже спросила. Она сказала, что самое лучшее чувство – это когда ее наряжают в красивое платье, а другим девочкам достаются наряды похуже.

Цуна вытащила грязный узелок и прижала к груди с такой нежностью, будто внутри была потерянная половинка ее сердца. Сырая ткань местами заплесневела. Наверное, оттого, что сокровище закопали близко к берегу, а волны во время прилива доставали до кромки бамбукового леса.

– Хинду ничего не сказал. Но про него я и так знаю. У него самое лучшее чувство – стать тут хозяином. А знаешь, какое на самом деле лучшее чувство на свете? Знаешь какое?

Девочка прислушалась, но ни в шепоте листвы, ни в плеске волн не зазвучал знакомый голос Ри.

– Я тебе все равно расскажу. Потому что это ужасно умная мысль. Может, самая умная за всю мою жизнь. Слушай внимательно, балда. Самое лучшее в мире чувство – это когда ты нужен кому-то за просто так. За просто так, ясно? Не потому, что ты красивый. Не потому, что ты сильный. Не потому, что без тебя Акула съест остров. И не для того, чтобы ты помог важному человеку.

Цуна тяжело вздохнула.

– Я вот всем, кроме ма, была нужна не за просто так, – прошептала она. – Даже тебе. Ничего ты меня не любил.

В узелке поблескивали бусины, ракушки и пуговицы – богатство, скопленное за годы беготни по острову.

Здесь, на Таосе, никого нельзя было этим удивить. У людей тут имелось много всяких вещей, большая часть которых казалась Цуне совершенно бесполезной. Она не любила цветной остров и не могла полюбить его жителей. Не могла довериться тем, кто хотел ее спалить. Не могла простить Хинду, поднесшего к костру зажженную палку. Таос не принадлежал Цуне, хотя все здесь называли ее Хозяйкой. Они просто боялись Акулу.

Девочка смотрела на сокровища, пока последний луч закатного солнца не растаял в море. Потом она закопала узелок обратно и вслушалась в окружающие звуки. Позади кто-то был, и уже давно.

– Выходи, Хинду! – громко сказала Цуна. – Я знаю, что это ты!

Таосец нехотя вышел из-за бамбуковых стволов. На нем была лимонно-желтая одежда, а длинные волосы, заплетенные в жгуты, лежали на плечах, словно змеи. Цуна запретила Хинду носить оранжевый и велела жить в амбаде, как раньше. За это он еще больше ненавидел бесцветную, но так ему и надо.

– Что, подслушивал? – спросила девочка.

– Да, – нагло ответил таосец. Он знал, что врать Цуне бесполезно. – Приехал человек от Хозяина Смерчей. Завтра утром тебе надо ехать к Алым шатрам, там что-то срочное. Макайя уже собрала тебе вещи.

Девочка надулась. Она терпеть не могла хижину старого колдуна и, несмотря на все уговоры, предпочитала жить здесь, на окраине Таоса, где до моря было рукой подать. Роль Хозяйки острова ей не нравилась хотя бы из-за глупых обязанностей вроде покраски жертвенных козлов или ношения всяких дурацких штук. Но спорить с шаманом себе дороже, поэтому девочка не стала капризничать при Хинду.

– Я правильно угадала твое самое лучшее чувство? – спросила она, вставая и отряхивая ладони об алое платье.

– Нет, – буркнул Хинду, пропуская Цуну вперед.

– Тогда из-за чего ты бы радовался? Чего тебе хочется?

– Просто чтоб ты умерла и все вернулось назад.

Хинду сказал это с таким отвращением, будто червей выплюнул, но Цуна не обиделась. Она смирилась с тем, что бывают люди, которых, сколько ни пытайся, не полюбишь. Даже если они будут делать тебе хорошее.

Из-за шедших с юга туч быстро темнело, духота оседала на коже, и потная ткань липла к спине. Вот за это Цуна терпеть не могла лишнюю одежду. Они с Хинду не прошли и четверти дороги, когда в небесной реке, проложившей путь между темными кронами древовидной травы, проглянули первые звездочки. Словно кто-то высек из облаков ледяные искры, и они застыли, прежде чем растаять в теплом восходе. Цуна шла, задрав голову и любуясь небом, пока его не закрыл парус грозы, раздутый ветром от горизонта до горизонта. Первые капли упали на голые плечи, и ужасно хотелось снять платье, но тогда Хинду все расскажет шаману, а тот опять начнет объяснять Цуне, что мужчины не должны видеть ее голой. Она не голая. У нее есть красивая повязка с ракушками. Просто таосцы дураки. Все до одного дураки. Ри правильно рассказывал про людей из большого мира.

– А почему ты больше хочешь, чтобы я умерла, чем править Таосом? – задумчиво спросила Цуна спустя несколько минут молчания.

Хинду не ответил. Казалось, он идет так медленно, чтобы отстать и отвязаться от бесцветной.

– У-у-у, дурак обросший! – топнула девочка, обернувшись. – Говори, если я попросила! Скажу шаману, что ты не слушаешься!

– Да потому, что ты… – Хинду остановился, сжав ладони в кулаки, и, не глядя на Цуну, произнес: – Ты все испортила.

– Что все?

– Все!

Хинду ускорил шаг, и дождь, словно соревнуясь с ним, закапал чаще.

– Что это за все? – не успокоилась Цуна. – Я не могу испортить все. Назови по порядку. Ну или самое главное. Что тебе больше всего не нравится?

– Ты велела оставлять бесцветных, – бросил Хинду.

Цуна стала идти спиной вперед, чтобы видеть, какое у собеседника лицо. Оно было суровым, как у взрослого.

– Ты думаешь, от этого будут смерчи? Они не от этого. Уже много времени прошло, а смерчей так и не было. Ты почему бесцветных не любишь? Это просто так не бывает. Любить ни за что можно. Ненавидеть – нет. На такое всегда есть причина. Почему ты меня ненавидишь?

– Потому что теперь у меня не будет матери, – зло бросил Хинду, обгоняя Цуну. – Она у меня была из-за того, что шаманы запрещали женщинам рожать порченых. А ты это разрешила.

– Объясни, – потребовала Цуна, хватая мальчика за руку.

Она вдруг почувствовала, как между ними, точно короткая вспышка грозы, мелькнуло что-то общее. И захотелось вцепиться в эту призрачную связь, потому что не любить Хинду было мучительно. Потому что хотелось его простить.

Мальчик остановился и нервно жевал губы. Цуне пришлось добавить:

– Это приказ.

– Моя мама не носила меня в животе, – нехотя сказал Хинду и сморгнул: капля дождя упала ему прямо на ресницы. – Та, которая носила меня, умерла, а у моей второй мамы первый ребенок родился бесцветным, и его отдали Большой воде. Поэтому она растила меня, как своего, и так всегда было. А теперь ты разрешила рожать бесцветных. Мама недавно была беременная во второй раз. И опять родила проклятую. Она так плакала, когда относила ее на скалу. И потом еще много дней ревела. Она теперь точно родит своего ребенка и будет его любить. Потому что носила в животе. А у меня мамы больше не будет.

Дождь шел сплошной стеной. Теплый и плотный, как брызги водопада. За ним не было видно бамбукового леса и дороги. Но именно в этом темном ливне девочка впервые разглядела Хинду яснее, чем в любой из солнечных дней, когда смотрела на него в упор.

– Ты просто жадный! – сообразила она, подпрыгнув. – Ты жадный, как я! У меня был Акулий остров, и он всегда был мой. И у меня была ма. Только моя ма. Я тоже не хотела отдавать ее рыбам. И не хотела отдавать свой дом другим людям. Потому что я тоже жадная. Но мою ма уже съели, а твоя просто родит ребенка. Она от этого не перестанет тебя любить. Ты дурак, Хинду. Любят не за то, что носили в животе. Любят просто так. Хочешь, я буду тебя любить только за то, что ты Хинду? Только это будет сложно. И не сразу. Но я, наверное, смогу. А ты будешь меня любить. Давай?

– Нет, – отрезал Хинду. – Я тебя ненавижу.

Это была жестокая правда, и Цуна выпустила руку мальчика.

– Так неправильно, Ри, – пробормотала она, глядя, как Хинду уходит в темноту, в которой горят огоньки мазанок. – Мир такой большой, а мне тут как будто совсем нет места. Столько людей вокруг и ни одного, кто бы меня любил. Лучше бы в мире были только я и ма. И ты. И еще важный человек, если перестанет быть дураком. Я тоже хочу, чтобы все было, как раньше.

Девочка вздохнула и пошлепала босыми ногами по размокшей дороге.

* * *

Цуна толкнула дверь, обитую красной тканью, и поморщилась, зажимая нос.

– Фу-у-у-у! Шаман! Опять ты свои палки вонючие зажег! Мне и так в твоей мясной пещере не нравится, а теперь тут еще как будто стадо коз напукало!

Хозяин Смерчей встал и поклонился дочери Большой Акулы.

– Цвет моей крови, я ведь объяснял тебе, что эти благовония нужны мне для того, чтобы я мог перенестись к Радужному каньону и проверить, не зарождается ли там буря.

– Ну и вонял бы у себя дома, а не тут! Ма мне запрещала в пещере воздух портить! А ты навонял и меня позвал. Совсем глупый! Ладно хоть с ножом не ходишь всех резать, как страшные люди!

– Цвет моей крови, я позвал тебя по очень важному делу, – сказал шаман, уступая гостье топчан в виде каменной спирали и пересаживаясь на табурет.

– У тебя все время важные дела, а я сегодня целый день злая! – сообщила Цуна, залезая с ногами на сиденье. – Сначала Макайя ко мне пристала с этой одеждой. Вот зачем переодеваться в кучу разных тряпок каждый день? Они же не порвались! А она все время сует мне новые! А когда ты меня позвал, совсем надоела! Говорит, что к тебе в штанах нельзя идти, только в платье, а платья у нее там, сам знаешь, какие дурацкие. Еще и эти обмотки на деревяшках вечно на ноги мне лепит! У-у-у, глупая! А потом мне всю голову своей гребушкой искорябала и хотела волосы заплетать! Вот где у меня тут есть, из чего заплетать? – Цуна потянула себя за короткую прядь. – А она давай меня поучать, как ма, – нельзя к шаману без косы! Вот тебе если нравится морковку на голове носить, то и носи ее сам, а Макае скажи, чтобы ко мне не приставала со своими косами!

Раньше волосы шамана были цвета зари, но с тех пор, как Цуна стала хозяйкой Таоса, он начал красить их в рыжий в знак уважения к девочке.

– Цвет моей крови, – мягко произнес Хозяин Смерчей. – Но ведь это наши традиции. Ты и без того сильно их пошатнула. Нам даже пришлось изменить веру, допустить женщин в Алую хижину и позволить жительницам амбада заходить на территорию мужчин. Это было немыслимым для нас много лет, пока мы почитали два мужских божества – Проглоченное солнце и Бога огня и только одно женское – Большую воду. Но с тех пор как появилась Акула, счет сравнялся. Мы теперь вынуждены жить по новым правилам. Таосцам это так же тяжело, как тебе привыкнуть к нашим обрядам и традициям. Давай будем идти друг другу навстречу. Мы же согласились перестать жертвовать Затмению бесцветных детей, а ты не упрямься одеваться и причесываться, как положено.

Девочка надулась.

– У-у-у, ну пусть Макайя не мучает мои волосы, хотя бы пока они не отрастут! Тут же все равно не за что взяться!

– Тогда я велю, чтобы тебе для таких случаев сплели специальную шапку из конской гривы, – сказал Хозяин Смерчей. – Будешь надевать ее для визитов ко мне и для разных важных дел. А в амбаде ходи как хочешь.

– Ладно, – кивнула Цуна. – Зачем ты меня позвал? И где твои ученики? Тут же обычно полно всяких людей с розовыми ленточками.

Ученики Цуне не нравились. Они все были большие и страшные, некоторые даже выше важного человека, а Хозяин Смерчей вырос маленьким, как Цуна, поэтому девочка его не боялась, хотя и помнила по Хинду, что даже низкие таосцы могут оказаться сильнее таосок.

– На остров приплыли люди с Большой земли, – сказал шаман, указывая на красивый деревянный ящик справа от Цуны. – Взгляни, что они привезли.

Девочка сдвинула крючок, откинула крышку и ахнула – внутри были конфеты, прозрачные бусы и странные железные штуковины, о назначении которых Цуна даже не догадывалась.

– Люди привезли в дар много лекарств от разных недугов и полезные инструменты, каких мы не умеем делать, – пояснил Хозяин Смерчей. – Они сказали, что на Таосе есть бесцветный порошок, которым мы не пользуемся. Они хотят, чтобы мы добывали его и продавали на Большую землю. Взамен нам будут платить и привозить лекарства. Это очень выгодная сделка, цвет моей крови.

– Что такое сделка? – спросила Цуна, обматывая вокруг шеи стеклянные бусы.

– Что-то вроде обещания приносить друг другу пользу. До сих пор Таос жил и связывался с другими землями только за счет наших цветных тканей. Поэтому корабли к нам ходят редко, а торговцы, которые приплывают, просят за лекарства большие деньги. Наши ткани они скупают очень дешево, потому что нам некуда деваться: у нас нет своих кораблей, чтобы торговать с другими странами, мы можем только строить лодки. Нас бы выручила продажа бесцветного порошка, им все равно ничего не покрасить.

– А им он зачем? Этим людям? Зачем им такой порошок? Может, он полезный!

– Он им нужен, чтобы делать лекарство от горячей головы. Умные люди с Большой земли знают, как делать такое лекарство из порошка, а мы не знаем.

– Это как лечебный отвар?

– Нет, это лучше. Если человек выпьет отвар, он болеет еще долго, и голова может так и не остыть, тогда он умрет. Когда пьешь лекарство, то поправляешься почти сразу. Для тебя привезли лечебные таблетки. Вон они.

– Эти белые шарики? Я думала, это конфеты такие.

– Только не ешь их просто так. Это от болезни.

– Цуна редко болеет! – заявила девочка. – Но если лекарства нужны другим таосцам, пусть продают порошок на Большую землю. А я-то тут при чем?

– Я не могу принимать подобное решение без тебя, цвет моей крови, – улыбнулся шаман. – Теперь ты хозяйка Таоса. Ты должна сама послушать чужаков, когда они войдут сюда, и потом ответить, что ты согласна. Люди с Большой земли говорят на своем языке, но я буду переводить для тебя их слова.

– Ты будешь, как Ри! – догадалась Цуна.

Шаман посмотрел на нее в недоумении.

– Большая Акула переводила для тебя речь других людей? – осторожно спросил он.

Цуна замолчала, сообразив, что сболтнула лишнего.

– Зови всех сюда, – сказала она, поглаживая бусы. – Я разрешу им брать у нас порошок. Только давай скорее, а то я уже устала сидеть на этой твоей кривой каменюге! И воняет тут все равно!

Глава 13

Дым и порох

Запись от суток Черного Дракона.

Пятый узел. Трид сухотравья. 1019 год эпохи Близнецов.

Я видел наемника в сумрачно-черных одеждах.

Он предал двоих и теперь от смятенья страдает.

От рук, ослабевших в тот миг, когда смерти просило

Простертое тело врага, что лежал в сухотравье.

* * *

Кайоши простыл после первой же прогулки по озеру и теперь целыми днями лежал в комнате, потея от имбирного чая, кашляя и ожидая, когда Осита поможет ему высморкаться.

«Реки твои – вены мои. Скалы твои – ступни мои. Лава твоя – сердце мое. И живое тобою живет, а что мертво – сохранно в недрах твоих».

Слова из очередного видения продолжали крутиться в голове, и Кайоши не сразу услышал, как настоятель закончил записывать и окликнул его.

– Простите, я задумался…

– Позвольте задать один вопрос насчет вот этих пометок над записями. – Цу-Дхо приподнял провидца и показал ленту. – Я про иероглифы. Их значение «камень», «вода» и «пепел». Что вы хотели сказать, используя их?

– А, вы об этом, – вздохнул Кайоши. – Так я делю записи по временам. То, что уже случилось – неподвижный камень. Я могу рассмотреть его со всех сторон ярко и в подробностях, слышу голоса людей и свободно передвигаюсь по местности.

Будущее местами текуче, словно река. Иногда я не способен уловить ее потоки. Цвета и контуры гальки на дне размыты пеной и синевой. Здесь я ограничен в движениях и не все различаю, но могу запустить руки в волну, на ощупь достать несколько валунов и изменить с их помощью путь реки. Это видения о событиях, которые поддаются моему вмешательству.

И есть еще сны, обозначенные пеплом, – сгоревшим, неуловимым, тем, что уже не восстановить. Они самые страшные. В них я почти глух и полностью слеп. Чаще всего там только темнота, незначительные звуки и осознание смерти. Это сны о моментах, которые случаются, что бы я ни сделал. Эти ходы задумала Судьба.

– Так, значит, ваш сон о той девушке, которая замерзала…

– Да, он был обратим, поэтому я и рискнул попытаться спасти Сиину с помощью Липкуда. Сначала я хотел решить проблему гипнозом. Я попытался внушить Астре, что он выживет, несмотря на гибель сестры. Но это был полнейший провал. Астре совершенно негипнабелен. Наверное, из-за дара.

– Поразительно! – шепнул настоятель и стал с жадным интересом просматривать записи. – Постойте… Знак пепла… Видение про песню в темноте… Вы почему-то написали здесь, что это событие станет последним… В нем вы умираете вслед за шаманом… Так, значит, ваши сны о той девушке, которая замерзала, и о рыжем шамане с его девочкой…

– Да, они были обратимы, поэтому я и рискнул. Правда, насчет девочки… – Кайоши замялся. – Она была не так уж важна, и я не хотел менять ее судьбу, не собирался предупреждать шамана. Разговор занял бы кучу времени, а мое тело умирало.

– Но вы ведь предупредили его в конечном итоге! – изумился Цу-Дхо. – Как это вышло? Неужели из-за этого вы не успели вернуться вовремя и…

– Нет, я бы не стал так рисковать, – отрезал Кайоши. – Но недавно я понял, что при контакте душ можно обмениваться воспоминаниями. А соединив это знание с нашими практиками, я сообразил, как передать сон Липкуду и сделать так, чтобы он его запомнил.

– Вы использовали внушение, находясь в состоянии духа?! – выпучился на провидца Цу-Дхо. – Как это возможно? Подобное требует долгих часов концентрации, медитирования и гипноза в конце концов, а вы заявляете, что просто взяли и внушили ему нужный сон?

– Тут все дело в прямом доступе к подсознанию, – пояснил Кайоши, довольный восторгом настоятеля, которого не так-то легко было удивить. – Наши практики нацелены на то, чтобы снять с человека корку реальности и воздействовать на его тонкий, бессознательный слой. Но вне тела этого слоя нет. Есть только дух, и он открыто подвержен влиянию. Это как мидия без панциря. Поэтому не нужно много времени на убеждение.

– И как давно вы это поняли? – Цу-Дхо достал веер и принялся обмахиваться: его бросило в жар от таких новостей.

– После того как во второй раз встретился с Астре. Помните, я вернул его в тело во время бури в пустыне? Я тогда не понял, что на самом деле он вернулся по своей воле, а я просто напомнил ему о семье. Я был уверен в силе приказа. И поэтому, когда во второй раз узнал о смерти Астре, то решил повторить опыт. Я хотел внушить ему, что он выживет, несмотря на гибель Сиины. Для этого я искал способ поговорить с ним и в итоге нашел. Но это был полнейший провал. Астре совершенно негипнабелен. Он сам по себе – гипноз. Он своим голосом может проникать сразу внутрь людей. Безо всяких техник. Драконы заранее предупредили, что мой план не сработает, но я не мог понять почему. Зато они подсказали, когда именно нужно отправиться к Астре. Я должен был обратить внимание на какое-то его действие.

– Он пробудил дух прималя в своем друге! – вспомнил настоятель.

– Да. В первую очередь я узнал об этом. Потом о его Цели. А после мы начали говорить о Нико, и Астре не стал ничего рассказывать, просто показал то, что видел сам. Он достал из подсознания образ и передал мне его мгновенно! Вот тогда я и понял, как это работает. Я вложил в память Липкуда свой сон и внушил ему, что он увидит будущее, когда заснет в следующий раз.

– Но почему не мгновенно? Сны ведь находятся в тонком слое, это же не требование сделать что-то в реальности, для него не обязательно просыпаться.

– Увы! Я могу напрямую заложить приказ, но он не подействует на дух. Человеку нужно проснуться, чтобы он подчинился. Будь все так легко, на кой мне было бы разыгрывать эту сцену с мертвым колдуном? Да и если бы Липкуд увидел сон в тот же миг, мог бы счесть его просто ночным бредом, а то и с ума сойти.

– Поразительно! – шепнул настоятель и стал с жадным интересом просматривать записи. – Но… здесь больше нет упоминаний о Липкуде, кроме видения про песню в темноте. Вы не знаете, вышло ли у него выбраться из тюрьмы?

– Не знаю. Думаю, это неважно, иначе Драконы показали бы.

– Вы почему-то написали здесь, что это событие станет последним… – осторожно подметил Цу-Дхо. – В нем вы умираете вслед за шаманом… Над ним иероглиф пепла…

– Так и есть. Оно необратимо, – подтвердил Кайоши. – Оно случится независимо ни от чего. Им заканчивается моя жизнь, и дальше в будущее я заглянуть не могу…

– Но это же не означает вашу смерть! – запротестовал Цу-Дхо громким шепотом. – Всем известно, что талант провидцев ограничен определенной дальностью. Иные заглядывают лишь на пару суток вперед, а то и всего на пару часов…

– Пепел, – сухо прервал его Кайоши. – Я разлечусь пеплом. Вот почему я выбрал этот иероглиф. Мне осталось жить полгода, Цу-Дхо. Я умру в Золотой День[10], и это еще лучший расклад. Он произойдет при условии, что меня не убьют раньше.

– О Великие Боги! – выпалил настоятель. – О Великие Боги! Черный Дракон! Это я во всем виноват! Мальчик мой, это я виноват! Это я!

– О чем вы? – нахмурился юный провидец.

– Вы этого не помните, – испуганно шепнул старик. – Вы не помните. Вам было всего шесть лет. Вы гуляли по мосткам над озером, и вас кто-то столкнул в воду. Кто-то из детей позавидовал вам и столкнул в воду. В ледяную воду. Зимой. У вас была лихорадка, Кайоши. Вы заболели. Сильно заболели. Вы умирали у меня на руках. Мы обложили вас льдом, но жар уже не спадал. Мы приготовились к худшему, и тогда… Вы вдруг проснулись и сели, а потом начали смеяться. Я коснулся вашего лба, и он был прохладный. Вы сказали, что Змей наконец-то вышел из клетки. Что теперь вы сын Черного Дракона. И что вы убьете Ли-Холя. Вы так и сказали, Кайоши! Вы заявили, что убьете нашего императора!

Вы говорили странные вещи, то и дело переходя на совершенно незнакомые мне языки. Вам было всего шесть лет, вы не могли знать так много. Вы говорили со мной на равных. Как взрослый человек. И у вас изменился стиль речи. Изменились жесты. Даже вкусы в еде. Вы потребовали копченую рыбу. Вы терпеть ее не можете, я это прекрасно помню. Вы целые сутки прожили как Черный Дракон. Мы собрались всем скопом и подвергли вас сильнейшему гипнозу. Мы запретили Змею выходить из вашего подсознания. Он не появлялся десять лет, я уже забыл это, словно кошмарный сон. Неужели он вернулся? Он вернулся, чтобы убить вас за то, что вы отринули его из-за нас? Отказались выпускать его на свободу?

– Осита сказал, что когда я очнулся, то кричал, что вы все глупцы, проклятые Черным Драконом, – ошеломленно сказал Кайоши. – Я такого не помню.

– Мы должны повторить обряд, – глухо сказал настоятель, взяв себя в руки. – Мы запечатаем его снова.

– Бесполезно, – шепнул юный провидец. – Моя психика слишком неустойчива. Змей выбрался потому, что видения сводят меня с ума. Из-за этого ваше внушение ослабло. Неужели у меня и правда есть черный близнец, Цу-Дхо? Как вообще такое возможно?

* * *

Архипелаг Солнечный, о-в Солнце,

2-й трид 1020 г. от р. ч. с.

– Мне вот интересно, какой умный и дальновидный товарищ назвал этот остров Солнцем? – спросил Бавари, меланхолично перебирая гитарные струны и глядя в окно тарантаса, где напитанное влагой небо оседало мелкой моросью на исполинские секвойи. – Мы тут уже два тридня торчим, а я что-то не загорел, зато вот-вот отсырею.

Чинуш хмуро промолчал, кутаясь в плащ. Он еще не привык к местному климату, и после тепла Соаху северный остров казался особенно неприветливым. Повезло, что сюда не доставало холодное течение Большой Косы. Из-за этого на Солнце и близлежащих клочках суши – «лучах» – даже зимой сохранялась бесснежная погода.

– Ты такой приятный и разговорчивый собеседник! С тобой прямо хочется иметь дело! – сказал Бавари в обычном для себя стиле вежливого сарказма.

Чинуш нехотя глянул на него, отметив, что для усиления загара этой веснушчатой головешке придется пролежать под палящими лучами пару суток. И, сделав это, он не будет отличаться от чернокожих нанумбийцев ничем, кроме выгоревших волос цвета ольхового ствола. Глаза у Бавари были темные, хитрые и выразительные из-за длинных ресниц, которые он, будучи юнцом, даже подпаливал пару раз, чтобы придать себе взрослый вид. Теперь с этим успешно справлялась борода, и Бавари любил ее почти так же, как гитару. Обычно он носил очки, но сейчас они покоились в кармане, и мужчина близоруко щурился.

– Эй-эй, Чичи-и, ты скоро станешь гитарой, – зычно пропел он. – Твой лоб рассекают струны морщи-ин.

– Я сломаю твою бренчащую деревяшку и задушу тебя снятыми с нее проволочками, если ты еще раз назовешь меня Чичи, – сказал мыш приторно-сладким ядовитым тоном.

– Ох уж эти ваши нравы! – закатил глаза Бавари, откладывая инструмент. – Соахийцы держатся за имена, как утопленники за воздух, даже дружескую кличку не придумаешь. Никакого веселья.

«Чичи» раздражало мыша совсем по другому поводу: так звали попугая Такалама, а становиться вровень с пернатой тварью порченого старика было худшим издевательством, о котором Бавари, разумеется, и не догадывался.

– Хотя кое-что мне в этом нравится, – продолжал он. – Ну знаешь, эти взгляды, когда я с кем-нибудь знакомлюсь в Падуре. Смотрят, как на божество.

– Пока не узнают, что ты из Судмира, – хмыкнул Чинуш. – И в этот трагический миг людские глаза начинают источать ненависть черного солнца, и все сияние твоих трех слогов осыпается хлопьями пепла! Увы и ах!

– А я говорил, что у тебя уши, как у слонов на нашем гербе? Ты им, случайно, не родня?

– Тем ужасней для меня звучит твоя гитара. Слышно всю фальшь.

Бавари не ошибся по поводу имен: в Соаху они имели первостепенное значение. Чем важнее и знатней был человек, тем больше слогов насчитывалось в его имени. Рабов называли гласной буквой; слуги и бедняки носили имена, состоявшие из одного слога; богачи и уважаемые горожане – из двух; высокие политики – из трех. Имен из четырех слогов не было, а пять встречалось только у монарха и его наследника. Таким образом показывалась разница – «провал в один слог» – между уровнем властия и тем, кто ниже его.

Имена были важны еще и для нахождения нужного человека, поскольку фамилии в Соаху разрешалось иметь только с четвертой ступени. Всех остальных искали по расшифровкам имен. К примеру, если в городе было два купца и обоих звали Гого, то у первого имя могло состоять из первых слогов слов «чашка риса», а у второго из первых слогов сочетания «коричневый сапог». Поэтому искавший определенного купца задавал вопрос примерно так: «Не видел ли ты Гого Чашку Риса?» А ему отвечали: «Он пошел к Гого Коричневому Сапогу».

Раньше Чинуша звали Ип, и он уже не помнил, что это значило. Его новое имя, подаренное Таваром, звучало в полном виде как «Чиас нуаррай» – «Красный женьшень». Мыш никому не говорил о его значении, считая это сокровенным.

– Твои таланты и польза редки, как красный женьшень, – сказал мастер ножей, когда Чинуш спросил, почему учитель так его назвал. – Ты ценная находка для меня, мальчик. И твои волосы отливают краснотой, как срез женьшеневого корня.

Подумав об этом, Чинуш с трудом сдержал улыбку, но тут же осекся, вспомнив Нико, лежащего в окровавленной траве. Решение сохранить ему жизнь было предательством. Непростительной слабостью. Главной ошибкой мыша.

– А наш дорогой друг Найра, бодрый, как дневная сова, вообще когда-нибудь просыпается? – спросил Бавари, кивнув в сторону доктора, всю дорогу от порта в глубь острова прохрапевшего на плече Чинуша.

– У него, похоже, лечебный сон, – фыркнул мыш.

Доктор был большеносый, сморщенный, как вялая картофелина, и отличался удивительно густой шевелюрой, наполовину выбившейся из-под тюрбана. Чинуш, сколько ни косился на голову Найры, не смог найти там ни одной седой пряди, хотя старику было за шестьдесят. Сильнее всего Чинуша раздражали его тонкие усы, похожие на жучьи рожки. Такалам носил такие же, только еще подкручивал их на концах, а думая о примале, мыш тут же вспоминал принца и свою неудачу, поэтому любые намеки кололи его изнутри.

Тавару он солгал, что наследник мертв, и это вроде было нестрашно: Нико не выживет на Валааре. Чинуш здорово ранил его и предупредил, чтобы принц не совался в Соаху. И он этого не сделает. Он осознает свое положение и будет сидеть тише воды ниже травы. Но все-таки было тревожно.

Спустя полчаса доктор наконец перестал пускать слюни на плащ Чинуша и поднялся с таким видом, будто просчитал весь путь наперед.

– Ну что, подъехали? – спросил он, и в этот миг возница остановил коней.

Повозка скрипнула колесами, качнулась и замерла.

– Как?! – подпрыгнул Бавари. – Вот как он это делает? Как он все время подгадывает?

– Все дело в запахах, – пояснил Найра, доставая платок и громко сморкаясь. – У меня чутье, как у собаки. Неужели вы не заметили, что запах изменился? Тут воняет дымом, железом и еще невесть чем.

– Я слышу шум воды, – сказал Чинуш.

– Может, проще выйти и осмотреться? – нетерпеливо буркнул Бавари, пряча гитару в непромокаемый чехол и накидывая на голову капюшон. – Гадалок я могу послушать и в Чаине. Говорят, они там до того помешаны на предсказаниях, что отлить без них не ходят.

– Не забудьте надеть глаза, – посоветовал Найра. – А то вряд ли много разглядите.

Они выбрались наружу и увидели проступавшие сквозь пелену мороси постройки. Самая большая увенчивалась башней, на которой темнело водяное колесо. Чинуш сначала подумал, что это мельница: здание стояло на берегу реки и частично служило ей плотиной, но в конструкции прослеживалось нечто необычное.

– А вот это уже совсем, совсем интересно! – воскликнул Бавари, держа руку козырьком, чтобы дождь не намочил очки. – Могу ручаться – это завод. И он приводится в действие силой течения.

– О-о, вот теперь я понимаю, зачем в нашей компании нужен розмысел, – сказал доктор, поправляя тюрбан. – Осталось разгадать еще две роли.

– Мы давно не используем это древнее слово, – поморщился Бавари, шлепая по лужам. – Но вы, должно быть, слишком стары, чтобы знать такие нововведения. У нас говорят красиво – «инженер».

– Вы розмысел по зданиям? – спросил доктор, сделав вид, что не услышал. – Вот уж не знаю, зачем вы себя так утруждали поездкой в эту глушь. Здесь вряд ли есть что-нибудь настолько современное, чтобы быть достойным отразиться в стеклах ваших очков.

– Я инженер по механизмам и строениям, а касательно поездки – видно, в Соаху слишком прекрасные розмыслы для такого неутонченного дела, как это. Настолько прекрасные, что в совершенстве разбирают конструкции ночных горшков, а мне вот, бестолковцу, пришлось отправиться сюда, раз им недосуг. А вы в какой области шаманите со своими травками?

– С травками шаманят в Судмире, я полагаю, – осклабился доктор, пряча ладони в рукава. – Причем с ядовитыми. Наша медицина традиционна и рациональна, в отличие от ваших новомодных методик. Я лично написал не один хирургический трактат, пока изучал анатомию, и нахожу труды судмирских лекарей невежественными до основания.

– Приятно, наверное, с трупами работать, – хмыкнул Бавари. – Молчат, не возражают. Так привыкли, что с живыми людьми разговаривать разучились?

– Я думаю, без языков вы оба будете полезнее, – прозрачно намекнул Чинуш. – Если не перестанете пререкаться друг с другом, я покажу вам свою «механику» и «хирургию». Потом напишу трактат «Улучшение конструкции человеческих тел методом отсечения лишних деталей».

– Вот поэтому я деликатно спал всю поездку, – сообщил Найра. – Во избежание аллергии на иностранцев, которые теперь мнят себя пупами земли.

Чинуш так отвлекся на спорщиков, что не сразу услышал чей-то окрик позади. За ними бежал, пачкаясь от грязевых брызг, мужчина средних лет, одетый в синий балахон, похожий на дождевик.

– При… приветствую вас, – сказал он, задыхаясь и протягивая гостям зонты. – Простите, я не сразу заметил, что вы уже прибыли. Меня зовут Тиас, мне поручено вас встретить.

– Вы соахиец? – тут же уточнил Бавари, хотя это можно было определить по отсутствию акцента: в отличие от инженера, Тиас говорил на международном языке чисто.

– Да, я временно замещаю здесь главного смотрителя. Меня назначил господин Тавар в свой прошлый визит.

– Временно замещаете? – переспросил Бавари. – То есть на острове уже сменилась власть с тех пор, как его отдали многоуважаемому наместнику? Быстро же отсюда сметают судмирцев!

– Не совсем так, – возразил Тиас, приглашая их к центральному зданию с башней. – Остров долгое время работал в отрыве от большой земли и его мало контролировали. Только два раза в год в Судмир отправлялись отчеты. Господин Тавар, после того как Солнечный передали под его опеку, первым делом поручил провести здесь ревизию, и обнаружилось много интересного касательно тайной торговли главного смотрителя Сюрпы тем… что я, собственно, сейчас вам покажу.

– Да уж, будьте любезны, – сказал Бавари, распахивая яркий цветастый зонт. – О-о! Прелесть какая. Это из Чаина, если я не ошибаюсь?

– Да. Подарок господина Тавара, – кивнул Тиас. – Он купил их две сотни, пока бывал в Чаине. При нашей погоде весьма пригождаются. Здесь едва ли наберется трид ясных дней в году.

– Я все больше ценю юмор человека, назвавшего это место Солнцем. Очень остроумный парень.

– А что с прошлым наместником? – спросил Чинуш. – Его казнили?

– Если бы, – отмахнулся Тиас. – Пройдемте вот сюда… Он почуял заварушку и сбежал куда-то на Большую Косу, прихватив с собой… кое-что… Наверное, уже добрался до Валаария и продал ему все вместе с инструкциями. Говорят, император Большой Косы буквально помешался на такого рода вещах.

– Да вы мастер загадок! – раздраженно сказал Бавари, а Чинуша снова кольнуло воспоминанием о Такаламе. – Неужели нельзя просто рассказать нам все сразу?

– Подобные вещи лучше показывать, – уклончиво ответил Тиас, когда они оказались у главного входа.

Вблизи строение выглядело внушительно. Высокая башня с колесом и еще несколько сходных осевых кругов на стенах. Массивные флигели в два этажа, соединенные с центральной частью переходами. Почти все каменное.

Чинуш понятия не имел, зачем Тавар отправил его сюда в компании судмирского инженера и соахского медика. И хотя привычно было получать от мастера задания, о которых мыш ничего не знал до последнего момента, сейчас такое недоверие казалось перебором.

Архипелаг Солнечный принадлежал Судмиру, но находился от него достаточно далеко. Расстояние было примерно таким же, как от Террая до Валаара. Чинуш знал только то, что Солнечный – тюремный остров, а на местных рудниках добывают металлы. Мастер перешел на сторону Восьмого именно после того, как ему предложили в качестве подарка этот клочок пасмурной слякоти. Мышу все еще не была понятна причина, по которой Тавар отправил его – свою правую руку – в такую глухомань, ничего прежде не объяснив. Он же не Такалам, чтобы превращать Чинуша в собачонку для поиска неведомой чепухи. Это Нико любил загадки. Мыш терпеть их не мог.

Внутри здание было просторным и холодным. Войдя, прибывшие оказались в огромном зале, освещенном всего несколькими фонарями и оттого мрачном, несмотря на световые колодцы. Мутные лучи проходили сквозь них и растворялись в темноте пыльного, пахнущего плесенью заводского нутра, полного странных машин.

– Ого! – восхитился Бавари, задрав голову и поправляя очки. – Эта конструкция, конечно, старовата, но тут много чего можно сделать, если проложить дополнительную систему труб. Я так понимаю, колесо на башне загружает речную воду в цистерну наверху. Оттуда она расходится по желобам и приводит в движение остальные колеса, а за счет них работает большинство механизмов на разных ярусах.

– Вы, должно быть, розмысел, – запоздало сообразил Тиас. – Простите мое невежество, я так запыхался. Даже не спросил ваши имена и не предложил вам для начала обсохнуть и пообедать.

– И правильно сделали, – оборвал его Чинуш. – Это Бавари – инженер из Судмира, а это Найра – доктор из Соаху. Я подручный наместника Тавара. Мое имя Чинуш. Мы устали с дороги, поэтому давайте поскорее разберемся с тем, что вы хотели нам показать и рассказать, а уж потом займемся более приятными вещами.

– Конечно-конечно! – торопливо закивал Тиас, снимая капюшон и оголяя грандиозную лысину, вокруг которой темнели завитки жидких волос. – Это в самом деле завод. Уважаемому Бавари предстоит его преобразовать, а для господина Найры у меня особое поручение от наместника Тавара. Пройдемте в другое крыло.

Они миновали несколько серых пустынных коридоров и спустились в подвал со сводчатым потолком и чередой полукруглых арок.

– Надеюсь, вы не боитесь усопших? – уточнил Тиас, отпирая дверь в одной из боковых ниш.

– М-мертвецов? – нервно хохотнул побелевший Бавари. – А что, там комната с мертвецами?

– Так и есть. Мы собрали их для исследований уважаемого доктора.

Найра с ухмылкой посмотрел на инженера, которому от упоминания трупов явно поплохело, и тот постарался придать лицу невозмутимый вид.

– Тут какая-то холера распространяется? – спросил Чинуш, с опаской входя в помещение.

Он увидел, что это хорошо устроенный ледник. Изо рта тут же пошел пар, и стало зябко от сырой одежды. Накрытые грубой тканью тела покоились на деревянных решетках, положенных поверх траншей, заполненных глыбами мерзлой воды.

– И что же мне полагается изучать в таком месте? – поразился Найра, не особенно обрадованный рабочим кабинетом.

– Вот это, – сообщил Тиас, одергивая покрывало с ближайшего тела.

Бавари застонал и почти вывалился в коридор. Слышно было, что его тошнит.

В голове мужчины темнело круглое отверстие, и Чинуш не сразу понял, каким инструментом оно сделано.

– Его проткнули штырем?

– Нет, – возразил Тиас, оголяя остальных смертников.

На каждом в разных местах сквозили такие же раны. Излишки крови смыли, чтобы хорошо было видно.

– Тогда что это? – спросил доктор, внимательно рассматривая висок ближайшего несчастливца.

– На этом острове проводятся эксперименты с некими изобретениями, – осторожно начал Тиас, – которые позволяют совершать убийство с большого расстояния, не касаясь человека и с помощью вот такой миниатюрной ранки.

– Я знаю, как прикончить жертву одной иглой, нащупав нужную точку, – нахмурился Чинуш. – Но чем можно сделать подобное с большого расстояния? Это какой-то особенный вид метательного ножа или дротика?

– Это называется пистоль, – сказал Тиас, вынимая из рукава странную металлическую штуковину. – Пойдемте, я покажу вам, как им пользоваться. Господин Тавар очень оценил это изобретение, смею предполагать, что оно вам понравится.

– Погодите, так что я должен изучать? – опомнился доктор, выходя вслед за Чинушем в коридор, где их ждал синий от тошноты Бавари, запивающий душевное потрясение чем-то крепким из фляжки.

– Виды ранений, – уточнил Тиас. – Вы будете анализировать время наступления смерти в зависимости от ранений в разные области тела и составлять отчеты. Господин Тавар хочет знать все различия при попадании в определенные зоны. Ему интересно, какое ранение приведет к мгновенной смерти, а какое – к долгой. Какое вызовет сильную кровопотерю, а какое пройдет навылет. Нам завозят смертников каждые два трида, так что вам будет на чем попрактиковаться.

– А я, судя по всему, должен помочь наладить производство этих самых пистолей, преобразовав заводские механизмы, – сказал Бавари, с интересом принимая из рук Тиаса металлическую штуковину. – Как она работает? Это заточенный кусочек кремня?

– Я сейчас все вам покажу, давайте пройдем в другую комнату.

Тиас вывел их обратно на первый этаж, и троица почувствовала себя гораздо лучше, оказавшись в светлом помещении со щербатыми стенами в россыпи маленьких кратеров неизвестного происхождения.

– Это работает следующим образом, – начал Тиас, вынимая из кармана нечто металлическое, по форме похожее на капсулу с лекарством. – Пулю загружают в ствол. Насыпают строго определенное количество пороха…

– Стойте! Пороха?! – выпалил Чинуш. – Вы что, с ума сошли?! Черное солнце и пепла от вас не оставит за такое изобретение! Любое оружие с использованием пороха запрещено!

– Просто смотрите, а потом я все объясню, – терпеливо сказал Тиас. – Механизм срабатывает за счет кремневого замка. Вот это называется полка. Сейчас она открыта. Здесь наш порох. А это курок. Мы должны поставить его на взвод сначала до первого щелчка, вот так, а потом до второго, чтобы привести в боевую готовность. Теперь целимся, нажимаем на курок и ждем. Кремень ударяется вот об эту деталь, и высекается искра. Она поджигает порох и…

Тиас прицелился, и через пару секунд прогремел выстрел. Над оружием поднялось облачко дыма со специфическим запахом, как от прогоревших чаинских фейерверков, от стены отвалилась часть штукатурки, и пуля упала, дзенькнув о каменный пол.

– Кхе-кхе… это один из минусов, – сообщил Тиас, разгоняя смог ладонью. – Выстрел производится с задержкой, поскольку пороху требуется время, чтобы сгореть. А еще в этот момент возникает дым, и это ухудшает видимость, так что по бегущей цели стрелять не слишком удобно. Бывают и осечки. Например, если кремень плохо закреплен или сточился. Это примерно в одном случае из двадцати, но мы постепенно совершенствуем механизм. В минуту получается сделать в среднем три выстрела, но хорошо обученному солдату не составит труда сообразить все шесть. Не хотите попробовать, Чинуш?

– Вы в своем уме? – шарахнулся мыш, глянув на окно. – Черное солнце…

– Не видит за облаками, – спокойно прервал его Тиас. – В пасмурную погоду этой вещью можно пользоваться без всяких опасений, эксперименты недаром проводят именно здесь. На Солнечном небо не проясняется большую часть года. Тучи – это бельма для черного солнца. А в хорошую погоду мы используем зонты или матерчатые накидки, под которыми скрываем пистоли. Верите вы или нет, но через них затмение тоже не видит. Оно сжигает, только если ему показать ничем не укрытый пистоль в ясный день.

– Мне одному сейчас стало страшно от мысли, что такими штуковинами можно вооружить армию? – спросил Бавари. – Теперь я понимаю, почему это держалось в секрете. Если Объединенное государство одарит своих солдат подобными изобретениями, оно захватит весь мир. Вот так грандиозные цели у нашего наместника! Властий Ур об этом знает?

– Разумеется, – кивнул Тиас, передавая пистоль Чинушу. – Он и был тем, кто затеял исследования. Думаю, он хотел использовать их против Соаху, но слияние вышло прекрасно и безболезненно благодаря наместнику Тавару. Пистоли не пригодились.

– Тогда зачем это теперь? – спросил Чинуш, напуганный и восхищенный силой металлической штуковины.

С ее помощью он смог бы убить Нико еще в засаде у озера.

– Большую страну тяжело держать под контролем, – пояснил Тиас, вкладывая пулю в ладонь мыша. – Нам нужно нечто устрашающее, чтобы сохранить господство в мире. Остальные государства могут попытаться воспользоваться тем, что мы ослабели из-за некоторых… распрей, связанных с соединением двух разных народов. Пока происходит ассимиляция, мы должны наладить производство пистолей и никому не раскрывать их особенности. К тому же наш беглец Сюрпа уже «помог» властию продажей нескольких партий другим странам. И сбежал он не с пустыми руками. Но за границей вряд ли быстро наладят производство. Этого мы и сами не сможем до тех пор, пока не воплотим то, что задумал господин Тавар.

– И что это?

– Пройдемте в более уютное место, – улыбнулся Тиас. – Если, конечно, вы не хотите опробовать пистоль.

– Позже, – сказал Чинуш, ощущая в разгоряченных руках зуд нетерпения.

– У нас есть одна проблема, которую мы давно не можем решить, – продолжил Тиас, запирая комнату.

Бавари и Найра не произнесли больше ни слова и маячили за спиной бледными тенями.

– Видимо, для этого я и нужен, – кивнул мыш.

– Уважаемые, не забудьте зонты у порога, – предупредил Тиас, прежде чем они вышли в залитый дождем двор и побрели к другой постройке. – Господин Тавар недавно бывал в Чаине, поскольку это одна из немногих стран, где используются взрывные элементы вроде фейерверков. Уважаемый наместник изучал там составы пороха и нашел, что для его изготовления необходимо некое вещество, именуемое селитрой. Природных источников селитры в мире почти нет, но нам повезло обнаружить один, и очень крупный, на острове к юго-востоку отсюда. Он называется Таос или Радужный, может, вы слышали. Местные аборигены зарабатывают на крашеных тканях. У них там есть каньон то ли цветных камней, то ли песков. Нам важно, что в этом каньоне имеется селитра и в большом количестве.

– Значит, я должен отправиться на Радужный и сделать его поставщиком этого вещества, я правильно понимаю?

– Совершенно верно. – Тиас открыл перед мышем дверь, собрал у всех зонты и хорошенько отряхнул, прежде чем занести внутрь. – Вам нужно убедить их добывать и продавать нам селитру в обмен на нечто малозначительное. Так мы получим и необходимый для пороха материал, и дешевую рабочую силу. Аборигены на то и аборигены. Они доверчивы, как дети. Я полагаю, вам не составит труда их убедить. А теперь давайте пообедаем. Я совсем вас утомил.

Глава 14

Купальный мальчик

Запись от суток Черного Дракона.

Седьмой узел. Трид тонкого льда. 1019 год эпохи Близнецов.

Судьба моя меркнет, Драконы не шепчут подсказок.

Не видно пути на размытых дорогах решений.

Вот-вот перестану страдать в этом храме двубожном.

И в Чаине места мне нет и не будет отныне.

* * *

За яркой беседой провидцы Доо и Ясурама плавно перешли от завтрака к обеду, а от обеда к ужину. Словом, они не выходили из дома с утра и до вечера, а все из-за новостей о казни Кайоши-танады, которая ожидалась уже завтра. Округа гудела по этому поводу двое суток, и даже чернокожий Вахва, купленный в Маньоке, со вчерашнего дня был принят в число главных сплетников храма за то, что своими глазами видел перевод Кайоши-танады в дом изгнанников.

Макари императорского провидца сплотило любителей острых событий и скандалов, поэтому урожденные чаинцы на время перестали презирать работников, завезенных из других стран. Они затевали до того жаркие споры, что не находили времени обругивать иноземные акценты.

Отныне никто толком не занимался обязанностями и не ложился спать без чашки травяного настоя и успокоительных лекарств. Люди шептались везде и всюду: на обледенелых горных дорогах, на берегу застывшего Красного озера, в беседках, рассыпанных по храмовому саду тут и там, в домах провидцев. Обсуждали все подряд: проклятия Драконов, чванливость и зазнайство Кайоши-танады, но главное – его несметные богатства, роскошные одежды и украшения. Достанутся ли они второму провидцу Арияме, которого наверняка выберут преемником, или же настоятель распределит их между всеми? А может, присвоит себе или пустит во благо храма?

– У меня послание от Каёси-танады! – неожиданно донесся из-за двери с желтыми лилиями голос Оситы.

– От Кайоши-танады?! – подпрыгнул на подушке Доо. – Заходи скорее!

Мальчик бледным мотыльком пробрался в комнату и тихо сел на ковер возле столика провидцев. Он, словно зеркало, перенимал и отражал происходящее в доме изгнанников, поэтому скорбные настроения были понятны без слов.

– Каёси-танада просит вас завтра присутствовать на макари, – сказал Осита. – И он велел, чтобы вы с провидцем Ясурамой пришли к нему сегодня.

– Мы?! – подался вперед Доо. – Но почему это должны быть мы? С какой такой стати мы должны видеть этот ужас? У провидца Ясурамы слабый желудок! Он от волнений болеет! А я боюсь крови, между прочим!

– Это все оттого, что мы нажаловались настоятелю, – шепнул Ясурама, склонившись к другу. – Он думает, что мы пускали слухи, и решил нам отомстить.

– Вы что, в самом деле пускали слухи?! – возмутился Доо. – Это же подмочит нашу репутацию, Ясурама! Я и без того живу здесь на птичьих правах, а вы еще и добавили нам неприятностей!

– Это не так! – всполошился долговязый провидец. – Я прекрасно помню уговор, я ни слова лишнего не сказал!

– На самом деле, – начал вдруг Осита заговорщицким тоном, выражавшим удовольствие от тайны, которую он придержал до поры, чтобы насладиться видом ошеломленных друзей. – Каёси-танада передал, что вы – избранные! Боги-Близнецы избрали вас новыми сосудами для своей силы. Поскольку в Каёси-танаде живут дары сразу двух Драконов, они начали постепенно разрушать его, и он решил перед макари отдать силу не второму провидцу Арияме, а вам двоим.

– Но почему нам? – заволновался Доо, едва не падая в обморок от таких новостей. – Разве я не худший во всем храме? Другое дело – мой друг Ясурама. Он хотя бы стоит на предпоследней ступени!

– Вот и настоятель Цу-Дхо так спросил! – сообщил Осита, придвигаясь ближе и говоря еле слышно. – А Каёси-танада сказал: они дружны, как истинные близнецы! Только такие люди смогут стать сосудами для таланта Драконов!

– О, Великие Боги! – воскликнул Доо, хватаясь за шнурки на манжетах Ясурамы и дергая их с такой силой, что руки долговязого провидца едва не окунались в миску с остывшим супом. – Какая немыслимая удача ниспослана на наши головы! Провидец Ясурама! Вы хоть понимаете, что происходит?! После макари Кайоши-танады мы с вами станем первыми провидцами императора!

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, «Сливовые Источники»,

1-й трид 1020 г. от р. ч. с.

– Раздевайся! – скомандовала хозяйка. – Снимай все, кроме нижних штанов.

Нико не ожидал, что «Сливовыми Источниками» управляет женщина. Она была в коричневом платье-халате и мягких тапочках, на голове носила башню из перекрученных полотенцем светлых волос и выглядела невзрачной. Только глаза выделялись на бледном лице, как арбузные зерна, брошенные в снег. Шарихе было за сорок, это выдавали голос и руки, но она легко могла обмануть возрастом. Нико так и не понял – одета хозяйка в дневной наряд или он своим визитом поднял ее с постели.

– Ну что ты возишься? Снимай, да поживее.

Шариха раздражала бесцеремонностью. Она даже не спросила имени принца и смотрела так, будто он осёл, выставленный на продажу. Точно так же на Нико пялились стражники у ворот, прежде чем отвели его в «смотровую», где одна из стен оказалась целиком стеклянной, наверное, для того, чтобы изъяны нанимаемых были хорошо видны при дневном свете. Принц прождал здесь Шариху не меньше получаса.

– Подойди, – велела хозяйка, зажигая все фонари в помещении.

Нико сконфузился. Мало того что он стоял полуголым перед женщиной, так еще и любой человек с улицы мог его увидеть.

– Так. Бородавок, болячек и родимых пятен вроде нет, – задумчиво сказала Шариха.

Принц невольно глянул на окно и возмущенно выдохнул, заметив румяное лицо девушки, вплотную прижавшееся к стеклу.

– Ну-ка брысь! – фыркнула хозяйка, прогоняя любопытную. – Ты смотри, какая сплетница. Своего не упустит. Тут же все кругом растрещит. Да что ты встал, как истукан? Хвастайся, чем хорош, раз уж работать здесь собрался. Эта сорока-говорушка уже четверть часа тебя тут высматривает. Она мне все уши прожужжала про твои красоты, я даже распоряжения на завтра раздать не успела, так уж мне стало любопытно.

– Вы про кого?

– Да вот про эту. Виё.

– Прогоните ее уже! Она опять тут!

– А что ты стесняешься? Девка на выданье, что ли? Ну-ка! Расправь плечи, а то скукожился, как вялая слива.

Нико повиновался, внутренне перебрав все ругательства, которыми когда-то осыпал своих служанок. Женщина не имела права видеть его в одном белье и уж тем более командовать. В Соаху он мог бы казнить ее за это.

Шариха с лампой в руке обошла принца, без стеснения заглянув всюду. Ее интересовали даже подмышки. Девица по ту сторону стены едва не выдавила лбом стекло.

– Какого цвета твои глаза? – спросила хозяйка. – Свет не дневной, так что я не пойму.

– Сине-зеленые, – нехотя ответил Нико.

– Хм… Это красиво. И необычно. А вот тело ты испортил, – нахмурилась хозяйка, ткнув пальцем в грудь принца. – Вот что это такое? И это. И вот это. У тебя куча шрамов. Думаешь, это повод для гордости?

– Какая разница, если на виду только мое лицо?

– Кто тебе такое сказал? В обычное время да. Но не в купальнях. Там вся твоя одежда будет состоять из коротких штанов навроде этих. Слуги здесь должны воплощать здоровье. Это врачебный оплот, а ты весь в заживших порезах, как после болезни.

– Если кому-то не будет хватать моей красоты, я им стихи почитаю, – огрызнулся Нико, торопливо одеваясь. – У меня экзотичная внешность, и я говорю с акцентом. На такое точно найдутся любители.

Шариха хмыкнула, и принц понял, что она с первого взгляда решила его нанять, просто искала повод сбить цену.

– Ладно, – сказала она, зевая. – Возьму тебя на пробу. Плата стандартная – пять сребреников за трид, но если не пройдешь четыре испытательных тридня – ни медяка не получишь. Запомни главное правило наших «Источников»: гость всегда прав, но не в том случае, если он требует то, что не входит в твои обязанности. Я думаю, ты понимаешь, о чем я. У нас здесь лечебное заведение, а не бордель, и мы не делаем исключений даже для императорской семьи. А если я узнаю, что ты заигрываешь со служанками, вышвырну и сделаю рабом! Это ты понял?

– Еще правила есть? – спросил принц, торопливо одеваясь и защелкивая пряжку на поясе.

– Виё все тебе покажет и расскажет. – Шариха посмотрела на лицо Нико, искаженное красноречивой гримасой, и рассмеялась. – Да ты не бойся, она только заигрывать горазда, а как до дела доходит, убегает быстрее, чем затмение мертвых пеплом обращает. И не смотри, что толстушка. Она резвая, как сайгак. И рука у нее тяжелая. Она знает все виды лечебного массажа, в том числе и костоправные, и с камнями, так что сильна, почти как мужчина. Не вздумай к ней лезть. Понял?

– Да понял я!

– И не надейся, что я уже взяла тебя! Это только первый смотр. Завтра с утра пойдешь по докторам, они проверят твое здоровье. Нам тут чахоточные и блохастые не нужны, а в таких кудрях, что аж до плеч свисают, уже и мыши могли гнездо свить.

Нико закатил глаза, выходя вслед за Шарихой во двор, где их поджидала пухлая жизнерадостная девушка с копной светлых волос, причудливо заправленных в платок. Она тоже была одета в платье-халат, казавшееся желтым из-за цветных фонарей.

– Ты посмотри на нее! – воскликнула хозяйка. – Нашла своего принца. Сияет, как жемчужинка в утренней росе.

– Вовсе нет, госпожа! – возразила Виё, улыбаясь так широко, что пухлые щеки почти доставали до глаз. – Вы же меня знаете! Я суженого богатого жду. Чтобы охмурить его и заставить на себе жениться. А этот нищий мне зачем?

Шариха устало покачала головой:

– Иди и все ему тут покажи. Пусть займет свободную комнату, и врачей предупреди, чтобы с утра готовились его осмотреть.

Глядя вслед уходящей хозяйке, Нико облегченно выдохнул. Он ожидал куда больших проблем, но пока все неприятности заключались в том, что пришлось спрятать кинжалы, прежде чем войти в ворота. Без оружия принц чувствовал себя неуютно.

Несмотря на валаарские морозы, воздух в «Источниках» отличался удивительным теплом. Всюду витали запахи ароматических масел, благовоний и цитрусов, но до купален было еще далеко. Нико и его провожатой предстояло пройти по расцвеченному фонарями саду и подняться на верхние ярусы, где начинались постройки и бурлили гейзерные ванны.

– Если ты думаешь, что вся работа будет состоять только в поливании богачей из ковшика, то лучше сразу уходи, – посоветовала Виё. – Ты, конечно, хорошенький, но у нас тут таких полно. Будешь плохо работать – вылетишь.

Из-за пружинящей походки казалось, что она вот-вот сорвется и побежит вприпрыжку.

– А что тут вообще делать надо? – спросил Нико, косясь на девушку с опаской.

– Да ты бы лучше спросил, чего не надо, – рассмеялась Виё. – Ты куда идешь? – Она потянула принца в другую сторону. – Нам вот на эту лестницу.

Нико вырвал руку из ладони девушки и не сразу разглядел в глубине сада мраморные ступени, хотя почти к каждому дереву крепились намулийские «свечки» из белого стекла, похожие на те, что висели на террасе Такалама. Принц нахмурился. Учитель когда-то бывал здесь, ходил этой дорогой и любовался цветением слив. Нико должен был войти сюда почетным гостем, а оказался купальным мальчиком. Какой позор…

– В общем, так, – начала Виё, хлопнув пухлыми ладонями. – Весь нижний ярус «Источников» от ворот и до лестниц занимает сад. Сейчас тут одни скелетики, но он очень красивый весной. У нас больше тридцати видов слив, и все разных оттенков. Сюда даже император с семьей приезжает в это время.

На окраинах всякие постройки: конюшни, склады и остальное. Они среди посадок спрятаны, чтобы вид не портить, поэтому не ходи выполнять поручения, не расспросив, где что находится, – время потеряешь.

На втором ярусе живут слуги. А на третьем, четвертом и пятом – гости. И чем выше, тем они важнее. Постояльцев можно легко отличить по одежде. Те, кто в зеленой – с третьего яруса, в желтой – с четвертого, а те, кто в тканях с драгоценным шитьем…

– С пятого, – мрачно закончил Нико, раздраженный тем, что приходится выслушивать ненужную болтовню.

Его интересовала только загадка Такалама, но с тех пор, как старик бывал здесь в последний раз, прошло много лет, а «Источники» занимали большую территорию, и учитель не помнил точного места тайника. Он так суетился, пока прятал рукопись, что даже название грота не обозначил. Нечего было увлекаться вином и спьяну критиковать Валаария в месте, где отдыхает полно его приближенных. Такалам пытался найти здесь единомышленников, но кто-то шустрый, услышав его речи, отправил гонца в Рахму, и старик чудом заранее узнал, что за ним послали имперских солдат. Он побоялся потерять книгу при аресте и спрятал ее прямо в «Источниках», чтобы вернуть после освобождения. Но ему удалось сбежать с острова, и с тех пор он сюда не возвращался.

– Так вот, тебе надо постараться понравиться тем, кто побогаче, – продолжала Виё, норовя взять принца под руку. – Они платят больше «купалок». Это мы так называем монеты, которые гости дают сверх месячного жалованья. Но и гонора у таких много. Если провинишься, спина целой точно не останется. Плетьми исполосуют, или кипятком ошпарить могут, или еще чего. Если тебя до шрамов изобьют, в купальнях работать не сможешь, только на общих поручениях.

– Слушай, а много здесь гротов? – спросил Нико, поднимаясь по ступеням и оглядывая с высоты окрестности.

Сливы, потерявшие листву, смотрелись на редкость тоскливо, но под ними зеленела живая трава, цветники пестрели розами и георгинами, а хозяйственные постройки, кроме разве что конюшен, утопали в плену плюща и винограда. Всей роскоши «Источников» Нико не увидел из-за сумерек, но по ощущениям здесь было красиво и до боли похоже на родину.

– Гротов? – удивленно приподняла бровь Виё, все-таки ухватившись за локоть принца. – Да целая куча. У нас одних бассейнов больше тридцати. Бочек для открытого купания почти сорок. Закрытых бань…

– Ладно, я понял, – прервал ее Нико, отстраняясь. – Что ты там говорила про работу?

– А, работать мы начинаем в пять утра.

– В пять утра?!

– А ты как думал? В пять утра мы встаем и занимаемся уборкой двора, готовим купальни, принадлежности, чистим все. Потом завтракаем, пока гости не проснулись. Когда проснутся, разносим еду, уносим посуду. Убираем жилые комнаты, если гости ушли купаться. Помогаем их мыть, делаем массажи, топим бани, стираем и гладим одежду и белье.

У Нико много чего ругательного крутилось на языке, но он сказал только:

– Как мне не проспать пять утра?

– А я тебя разбужу, – кокетливо пообещала Виё. – И в первые дни будешь работать вместе со мной по общим делам. Вот когда освоишься, встанешь в ряд купальщиков. И если тебя на смотринах выберет гость, ты будешь прислуживать только ему. А если не выберет – придется делать общие работы. Это тяжелее и дополнительных денег так не заработаешь, поэтому все стараются быть угодливыми, чтобы их выбрали. Там и поесть вкусного удается, если у гостей на столе перед уборкой что-нибудь останется. Я вот вкусненькое люблю, но уж ради тебя так и быть потерплю пару тридней общих работ.

Нико хотелось сквозь землю провалиться от предстоящих унижений, но Виё этого не заметила. Она снова вцепилась в его руку, и принц подумал, что женщины еще глупее и назойливей, чем он считал до сих пор. Вероятно, отец был прав – жене монарха не обязательно быть умной. Но тогда она хотя бы не должна так раздражать. Кто вообще придумал браки? Наследников можно делать и без них.

Принц встрепенулся и покраснел, осознав, что впервые за последний трид размышляет о будущем. Это вызывало в нем волну болезненного облегчения, словно много дней он не был живым, а теперь выбирался из кокона подобно заново рожденной цикаде или сбрасывал старую кожу, словно змея.

Третий ярус опоясывали длинные ряды аккуратных бараков. Они были одинаковые, как фишки для го, и непрерывной лентой тянулись друг напротив друга, образовывая улицу, где зеленели клумбы и журчали фонтаны, освещенные низкими фонарями. Впереди белели ступени четвертого яруса, а позади уходили в полумрак те, по которым Нико только что поднялся из сада.

– Тут все, как и везде в банях, – сказала Виё. – Мальчики – направо. Девочки – налево. Тебе вон в ту калитку. Смотри не перепутай. На всех комнатах у входа есть таблички с именами. Если таблички нет, можешь занимать место. На столике найдешь грифель и дощечку. Напиши свое имя и вставь в держатель, потом спи. В пять утра по улице ходит человек с колокольчиком и всех будит. Как услышишь его, одевайся и жди меня тут. Не вздумай заходить на женскую половину, иначе Шариха тебя убьет.

Нико почувствовал большое облегчение от мысли, что Виё не явится за ним самолично. Минуту спустя он нырнул за калитку и пошел вдоль бараков. Свободную комнату он обнаружил только в самой глубине улицы, настолько маленькую, что в ней едва хватало места лечь и вытянуть ноги. Барак был сбит из деревянных щитов и перекрыт досками с законопаченными и просмоленными щелями. За тонкими стенами слышался храп. Над дверью зияло узкое незастекленное окошко, никак не походившее на световое. Оно скорее предназначалось для вентиляции, чтобы внутри не заводилась плесень.

Нико расстелил матрац, набитый пухом рогоза, и упал на него, обхватив голову руками. Он лежал так некоторое время, пытаясь уснуть, но вместо этого провалился в омут болезненных мыслей, настигавший его каждую ночь.

– Ладно… – одними губами шепнул принц, зарывшись лицом в пропахшую мылом ткань. – Просто признайся, что ты неудачник. Ты бесполезный неудачник, Нико. И ты обрадовался, как паршивая овца яблоку, решив отправиться за этой книгой. – Он вздохнул и продолжил: – Что? Легко тебе стало? Легко, да? Хорошо, что удалось отложить задумку? Ты же слабак, Нико, ты проклятый слабак. И не стать тебе нормальным наемником никогда в жизни, потому что внутри у тебя никак не подохнет Такалам. И ты боишься отправляться в Соаху. И всей твоей самоуверенности хватило на трид. Ты знаешь, что ты жалкий и что ты ничего не сможешь сделать, вернувшись домой. Ты уже ничего не изменишь, даже не отомстишь как следует. И ты цепляешься за эту книгу, как за повод не признавать себя полным дерьмом.

Он побился головой о жесткую подушку и шумно выдохнул. Во внутреннем кармане лежала серьга и колола грудь, проступая сквозь ткань рубашки. Для того чтобы вернуть Соаху, принцу предстояло выкорчевать из себя всякую жалость и привязанности, но он все еще не мог этого сделать. Он ведь не Тавар с головы до пят. Ему не плевать. Убитые рабы и люди на Акульем острове ходили за ним молчаливым шлейфом и давили на плечи грузом вины. Нико боялся, что рука его дрогнет и он поплатится за эту ошибку.

Даже Чинуш не смог прикончить принца, хотя Тавар не приказывал ему оставлять наследника в живых, в этом Нико был уверен. И мыш не боялся убийств. Ему это было не впервой. Тавар натаскивал своих летунов на тюремных смертниках. Он показывал виды порезов, кровотечений и разбирал анатомию не в теории, а на живых людях и отрабатывал метание ножей, заставляя Летучих целиться в бегущих пленников. Иногда он даже устраивал зрелища, выпуская смертников и говоря им бежать так быстро, как они смогут. И если им удастся спастись, их жизнь будет сохранена, но если хоть один человек уйдет, мыши получат наказание.

Чинуш попадал в девяти случаях из десяти и не уставал хвастать перед Нико, дразня его трусливым принцем. Несмотря на всю настойчивость Тавара, Такалам убедил Седьмого оградить наследника от подобных тренировок: «Пусть учится защищаться, а не губить своих же подданных. Он не грязный наемник, а будущий властий Соаху». В этом состояла еще одна точка преткновения учителей.

Но если в Чинуше нет морали и страха убивать, почему он предал Тавара – свое божество – и оставил в живых врага, которого ненавидел всей душой? Почему он это сделал? Какую цель преследовал? Неужели он чувствовал ту же привязанность, которую Нико испытывал к нему до тех пор, пока не узнал правду?

Вскоре принц уснул, а очнулся замерзший, злой и очень голодный. За окном не было ни намека на рассвет, но снаружи кто-то уже трезвонил колокольчиком. Нико подскочил мгновенно, среагировав на звук, как на сигнал опасности во дворце.

Одеваться не пришлось, поэтому он выбрался на улицу одним из первых и еще четверть часа ждал Виё на площадке между лестницами. Мимо сновали работники с ведрами, метлами и тряпками. Все они были молоды и приятно выглядели. Нико почувствовал себя не в своей тарелке, и его опять начала добивать мысль, что он не принц, и никогда уже им не станет, и эти люди смотрят на него так, будто он им в подметки не годится.

Виё пахла персиками и сдобой. Она весело болтала всю дорогу до лечебницы для слуг, и у Нико успела разболеться голова. Не то от девчонки, не то от душевного расстройства.

Процедуры были нудные и неприятные, но во время их Нико наконец взбодрился и начал продумывать, как забраться в «Источники», если его отсюда выгонят из-за здоровья. Но все оказалось в порядке. Его вымыли и надушили, выдали новую одежду, а старую тут же сожгли. Подстричь себя принц не дал. С отросшими кудрями он больше напоминал отца, а на «мышиной» прическе всегда настаивал Тавар. Она считалась безопасней, потому что за короткие пряди ухватиться в драке сложно.

На пути к выходу Нико застыл возле зеркала, где в полный рост отразился парень в светлых штанах, рубашке и подобии запашного халата. Черты лица заострились от вынужденных голодовок, и принц выглядел взрослее. Волосы ему подвязали бирюзовой лентой под цвет глаз, щетину сбрили, но под нижней губой оставили клиновидную бородку – дань соахской моде. Морской загар постепенно сходил, и родинка на левой скуле, такая же, как у матери, теперь выделялась. Нико вздохнул и рывком распахнул дверь. Это был уже не наследник Террая, а купальный мальчик из «Сливовых Источников».

* * *

Грот был искусственным и располагался на четвертом ярусе. Его сложили из крупных, скрепленных цементом камней и оставили несколько отверстий для отвода воды и проветривания, но на стенках все равно размножалась липкая плесень, которую счищали раз в сезон.

Купальни для императора и приближенной знати, вымытые термальными водами в известняковых скалах, выглядели натурально, а здесь все свидетельствовало о том, что люди постарались на славу. Вход поддерживали колонны, с которых ниспадали вьюны, в боковой нише был устроен водопад, в эту минуту остановленный, кое-где блестели вставки малахита, а наверху сиял, окрашивая плитки всеми цветами радуги, световой колодец. Сейчас воду в гроте и подведенном к нему бассейне спустили, но нетрудно было представить, как красиво играли на поверхности лучи солнца, пропущенные сквозь узоры витражей.

Нико до сих пор удивлялся, почему здесь отдыхали господа средней руки, а тесные, мрачноватые пещеры наверху считались роскошью для богачей. Виё говорила, что все дело в составе воды и лечебных свойствах природных полостей, но принца это не особенно убедило. Шкрябая щеткой по скользкой стене, он щурил глаза, вглядываясь в щели вентиляционной решетки, но внутри было пусто.

– Что ты там высматриваешь опять? – спросила Виё, встав на цыпочки позади Нико и заглядывая ему через плечо. – Птиц, что ли, дохлых?

– Клад ищу, – отрезал принц. – Карту сокровищ.

Он принялся яростно драить камни, вымещая на них злость от очередной неудачи.

– Тебе про тайник в Фиалковом гроте рассказали? – хохотнула Виё, возвращаясь к ковырянию стыков между плитками пола. – Больше с тех пор никто ничего не находил, так что не трать время.

У принца по загривку пробежала волна мурашек. Он невольно выпрямился и спросил с расстановкой:

– Что еще за тайник?

– Тайник с книгой, а ты не слышал?

Нико пробыл здесь целый трид и уже все руки стер, отмывая бесконечные бани, термальные чаши, каналы и бассейны, которые ближе к весне поочередно сливали для чистки, но не нашел рукопись Такалама. Он пока не отчаивался – осталось много нетронутых мест, и уборка должна была длиться еще трид, до весеннего цветения сада, когда «Сливовые Источники» посещало множество людей. Сейчас в отношении постояльцев настало сезонное затишье, и часть купален временно не работала. Нико не нашел лучшей возможности, кроме как выбрать одно из самых неприятных и тяжелых занятий, чтобы изучить все гроты в «Источниках». Виё поначалу рьяно отговаривала его, но Шариха была совсем не против. Мало кому хотелось заниматься грязной работой. В основном выполнять ее отправляли провинившихся слуг. Виё, несмотря на возмущения, все еще держалась рядом с Нико, хотя новоиспеченный купальщик давно ко всему привык и ему больше не требовалась помощь.

– Не слышал, расскажи.

– Да это все тут знают. Недавно гости начали жаловаться на ржавчину. Мол, из-за старых труб вода загрязнилась и решетки уже перхотью железной осыпаются. Как только осень наступила, Шариха затеяла крупный ремонт, и в Фиалковом гроте… мы с тобой там еще не убирались, но, как будем, я покажу. Он до того много лет вообще не работал, там что-то с водопроводом случилось, поэтому он сухой стоял, а внутри бочки с соей хранили. И тут, значит, Шариха решила – раз уж везде ремонт, то и в этом гроте надо бы разобраться. В общем, начали там все чинить, и ты представляешь! Нашли в вентиляционной трубе, наверху, завернутую в тряпку книгу! Она там так давно лежала, что по форме стала как цилиндрик! И ничего так сохранилась, только кое-где листы черными крапинками от плесени пошли. – Виё выдохнула, утирая со лба пот, и продолжила тонкой лопаточкой выскребать грязь из щели между плитками, потом обернулась к застывшему Нико. – Эй! Работай давай, чего встал?

– И что это была за книга? – спросил принц, поворачиваясь к стене и сжимая щетку до побелевших костяшек.

Он готов был швырнуть ее оземь, заорать изо всех сил и бежать прочь из «Источников», кляня себя за очередной провал.

– А вот это самое интересное! – весело сказала Виё, не заметив, как надломился голос Нико и как он бездумно шкрябает по одному и тому же месту. – Там все листы были исписаны странными словами. Такая тарабарщина! Мы уж чего только не надумали! И про тайные счета имперского казначея. И про доносы на каких-нибудь важных особ. Поначалу на иностранца грешили. Потому что письмо ну точно не с Большой Косы. А Шариха у нас пытливая до ужаса. Она книгу сохранила и при случае стала показывать всем заморским гостям. И ты представь себе! Никто! Ни один не понял, что там написано! А в конце концов она попала к ученому-языковеду при дворе Валаария. Он ею сразу заинтересовался и даже купил задорого. Сказал, что отвезет в императорскую библиотеку, они там соберут какой-то умный совет и попробуют расшифровать, потому что это точно тайный язык. Такой письменности в мире просто нет. Вдруг там какой-нибудь заговор против Валаария записан?

– Значит, ее увезли во дворец? – тупо переспросил Нико, еще не понимая, биться ему в истерике от ярости или радоваться, что рукопись не канула в Лету. – А расшифровали?

– Нет, – отозвалась Виё уже без азарта. – Тот ученый недавно опять приезжал лечиться, Шариха его спрашивала. Ничего они не разгадали, даже всей толпой. Так книжка и лежит где-то в хранилищах. Говорят, Валаарий людей со всех островов созывал, чтобы с ней разобраться. А один шустряк сказал, что все понимает, и стал якобы переводить, а потом заврался, и казнили его.

Нико закрыл глаза, стараясь дышать спокойно и ровно, но не выдержал. Это было слишком жестокой неудачей, а самая гнусная ее часть заключалась в том, что глубоко внутри принц обрадовался. Он был счастлив оттянуть поиск загадки. Игра с Такаламом продолжалась, а трудности злили, но добавляли азарта.

– Вот же проклятье! – выпалил Нико, бросая щетку. – Как я устал от этой работы, а! Слушай, Виё. – Он обернулся к ней. – А как стать слугой во дворце?

– Ты чего это? – удивилась купальщица. – Сдурел совсем? Если устал, попросись на работу полегче или иди уже господам прислуживать, Шариха тебе давно разрешила.

– Хочу работать во дворце, – с жаром сказал Нико. – Хочу хорошо зарабатывать, вкусно есть и сладко спать. Императорские слуги же хорошо зарабатывают? Как туда устроиться?

– Дурак ты, что ли? – хохотнула Виё, но получилось как-то невесело. – Да кто тебя туда возьмет? Во дворец только грамотных принимают, из богатых семей да по разным рекомендациям. Таких, чтобы в музыке понимали и в танцах. Говорят, там даже тем, кто ночные горшки выносит, положено стихи читать и красиво разговаривать. А ты собрался! С такими-то манерами. Валаарий этих слуг пачками увольняет. Чуть что не так – в шею гонит. Лучше тут работай. Целее будешь. А во второй раз Шариха тебя из вредности не возьмет.

– Если там такой поток, значит, постоянно есть свободные места, – поддел ее Нико. – И раз ты так говоришь, все-таки можно туда устроиться. И про грамотных носильщиков горшков ты, конечно, приврала, чтобы я отсюда никуда не делся, так?

Виё обиженно засопела.

– Ой, да иди ты куда хочешь, бестолковый! Я тебе правду говорю. Там кого попало не берут. А как погонят тебя в шею, не просись обратно. Кое-как трид проработал и уже заважничал. Думаешь, если по тебе тут все девушки вздыхают, то и во дворце так будет? Да там красавцы в сто раз лучше есть! И вообще, сам все тут домывай, а я пойду чем полегче займусь!

Купальщица гневно бросила лопатку в ведро и зашагала прочь из грота, но Нико остановил ее, приобняв за плечи.

– Эй, не обижайся.

Виё зарделась, как маков цвет, и принц понял, что ему впервые приходится использовать то, что Тавар называл обаянием. Он склонился к уху девушки, убрав за него прядь светлых волос, и шепнул:

– Если скажешь мне, как попасть в услужение во дворец, я тебя поцелую.

– Совсем сдурел?! – вспыхнула Виё, отталкивая его. – Пусти!

И понеслась, громыхая ведром, по залитому солнцем дну осушенного бассейна. Проходившие мимо купальщики проводили ее удивленными взглядами.

От Виё поддержки ждать не стоило. Она не хотела, чтобы Нико ушел из «Источников». Значит, надо спросить тех, кто жаждет вышвырнуть его отсюда как можно скорее. Например, долговязого Холина, которому Виё нравится.

В таких раздумьях Нико заканчивал работу. Мысль об уходе из «Источников» обожгла и вдохновила его. Он боялся окончательно вжиться в роль купального мальчика и забыть прошлое. Поначалу каждое действие в купальнях предварял внутренний протест, но со временем Нико привык и к уборке, и к местным забавам вроде азартных игр по вечерам в общей комнате для слуг.

Принц устал от путешествий и поисков, от постоянного страха и неудач, а в «Источниках» было спокойно, и каждый день походил на предыдущий. Нико задержался бы здесь без труда. Даже в качестве купальщика у него было преимущество перед светловолосыми, голубоглазыми валаарцами, которые не могли тягаться с принцем просто потому, что богачам нравилось все необычное.

И никаких опасностей на горизонте, никаких сумасшедших планов, никаких попыток задавить в себе человечность. Не осталось времени даже на боль, скорбь и ненависть: днем голову занимала работа и неугомонная Виё под боком, после заката – компанейский отдых, а за ним быстрый, мгновенный сон. Принц так выматывался, что не было сил ни о чем думать, и в этом крылась главная опасность «Источников». Нико прирастал к Виё и новым знакомым. Маска купальщика врезалась в лицо и пыталась забраться под кожу, поэтому тем же вечером юноша принялся за новый план. Он расспросил всех, кого нашел, но ни один из купальщиков и не мечтал о том, чтобы работать в императорском дворце. От них можно было получить только разнообразные слухи, которые приносили с собой знатные господа. Нико выслушал все, до чего добрался, вместо оплаты за трид взял у ворчащей Шарихи бумагу о здоровье и наутро, не прощаясь ни с кем из знакомых, отправился в Рахму.

В ночь перед этим ему вдруг приснилась Цуна.

Глава 15

Невеста-веда

Запись от суток Черного Дракона.

Четвертый узел. Трид алых кленов. 1019 год эпохи Близнецов.

На плечи ее возлегла непосильная ноша,

И дух ее дерзкий, бунтарский не знает покоя.

Она не смогла овладеть вместо ведовской силы

Покорностью робкой к законам великой Природы.

* * *

Погода была унылей некуда. К вечеру зарядил дождь, грозивший обернуться скользкой наледью, тоскливо выл сквозняк, а ветки яблонь то и дело стучали по черепице.

– Цу-Дхо, прекратите так нервничать, иначе у нас ничего не выйдет, – спокойно сказал Кайоши.

– Как я могу не нервничать, если завтра дата вашего макари? – отозвался настоятель, подкладывая дрова в черный от копоти камин.

Дом изгнанников был утлой лачугой, продуваемой всеми ветрами. Здешнюю крышу не чинили даже во время общего ремонта, пол в двух местах просел, а на досках все еще сохранились ржавые следы крови. Балки, облепленные паутиной, угрюмо нависали над лежанкой провидца. По углам осела многолетняя пыль, и даже огонь камелька не придавал мертвой комнате хоть сколько-нибудь уюта.

– Они скоро придут, так что лучше бы вам выглядеть более уверенным.

Настоятель торопливо зажег свечи и присел на подушку возле Кайоши. Через несколько минут послышалось цоканье деревянных башмаков, и оба провидца вошли в комнату, отряхивая на пороге мокрые зонты. Они изо всех сил старались изобразить скорбь, но глаза вопили о счастье, совершенно неуместном в доме изгнанников.

– Прошу сюда, – сказал Цу-Дхо. – Я на время оставлю вас и организую чай, чтобы вы могли поговорить.

Он вышел на улицу и потянул за собой Оситу, прилипшего к двери.

Доо и Ясурама устроились на подушках, с благоговением глядя на Кайоши и ожидая его слов.

– Как вы знаете, – начал провидец, – я выбрал вас двоих для передачи своей силы. Но есть некая проблема, связанная с этим, и я надеюсь, вы поможете разрешить ее во благо императора и нашего храма.

– Чем мы можем помочь, Кайоши-танада? – взволнованно шепнул Доо.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – поклонился Ясурама.

– Наш император молод и суетлив. Он принимает решения слишком быстро и не выдерживает критики. Дата моего макари выбрана неправильно. Я полагаю, вы и сами это понимаете.

– Да-да, – закивал Доо. – Обычно на это уходит куда больше времени. Вам ведь нужно подготовить нас. Обучить шифрованию верхнего круга и еще много чему.

– Как видите, я не успею этого сделать, – вздохнул Кайоши. – Моя сила будет бесполезно растрачена, потому что провидец Арияма не сможет с ней совладать. Как показал мой пример, ни один человек не справится с двойным талантом, и я пришел к решению разделить его между людьми, способными хорошо друг друга понимать. Мне неважен ваш уровень, ибо после того, как вы переймете мои знания, он резко возрастет. Но для этого требуется немало времени. Чаин не может бестолково растерять такую силу, а император и слышать ничего не хочет, поэтому мы с настоятелем Цу-Дхо задумали кое-какой план, в который собираемся вас посвятить.

Оба провидца затаились в немом восхищении. Кайоши внимательно посмотрел на них и продолжил:

– Завтра случится макари, на которое я выбрал вас в качестве свидетелей и преемников моей силы. Вы должны будете войти в этот дом и подписать для императора бумагу, где подтверждаете мою смерть, потом завернуть меня в ткань, как заворачивают мертвых, и, согласно традиции макари, сопроводить в место, указанное в моем последнем желании.

– На берег Теплого океана? – спросил все еще не понявший хитрости Ясурама.

– Нет. Согласно закону, я могу выбрать любое место в мире, так что запишу в качестве пристанища моего праха остров Валаар.

– Так далеко?! – подался вперед тощий провидец. – Нам придется плыть так далеко, чтобы вас захоронить?

– О, Великие Боги! – не выдержал Доо. – Друг мой, Кайоши-танада говорит, что нам следует притвориться, будто он мертв, потом вывезти его, на самом деле живого, за пределы храма и отправиться в путешествие к Валаару! Кайоши-танада затеял все это, чтобы во время поездки успеть обучить нас мастерству предсказаний!

– Я не хотел бы пустить свой талант по ветру, – устало произнес провидец. – Полагаю, это единственный, хотя и не слишком удобный план. Когда вы вернетесь с Валаара, то будете полностью готовы к работе, и никто не заподозрит вас в долгом отсутствии. В качестве слуги возьмите с собой Оситу, я привязался к нему в последнее время, и он будет вам верен. Не наболтает лишнего.

– Это хороший план, Кайоши-танада, – сказал преисполненный восхищения Ясурама. – Мы постараемся изо всех сил.

– В моем видении все прошло благополучно, так что не беспокойтесь. Я и без того похож на труп, так что не выдам себя. Теперь отправляйтесь на сборы и будьте готовы, что мое место на время займет Арияма. Настоятель назначит его императорским провидцем, пока вы будете отсутствовать.

– Мы все учтем, Кайоши-танада, – торопливо заверил Доо.

Они поднялись, исполненные уважительного трепета, и, кланяясь, вышли из комнаты. Кайоши дождался, пока утихнут шаги, и устало вздохнул.

Не успела опуститься дверь, как появился Цу-Дхо с чайным подносом. Он оставил его у порога и почти рухнул на подушку возле Кайоши.

– Я все устроил, – успокоил его провидец. – Я заберу этих сплетников и Оситу с собой на Валаар, так что не беспокойтесь о слухах насчет тайнописи. После моей смерти их бы ничто не удержало от подобной болтовни.

– Доо и Ясурама – ужасный выбор, – покачал головой настоятель, придвигая поднос, от которого пахло шоколадным печеньем.

– Другого у нас нет. Вы же знаете, я последние двое суток практически жил на сонных отварах, чтобы проверить все возможности. Видения говорят, что нужно ставить на этих двоих, иначе макари не избежать. Ясурама глуповат, а Доо тщеславен и всегда считал, что его не оценили по достоинству. Из-за низкого положения они пересекались со мной меньше всех. Я даже не заговаривал с ними ни разу. Чем ниже ступень провидцев, тем старательней они разнюхивают всякие мелочи о тех, кто на высоких постах. Осита говорит, что эти чудаки заказали по три пары коричневых одежд, как только узнали цвет моей пижамы. Я для них почти божество, так что они легко поверили. Провидцы из верхнего круга сразу бы разгадали наш замысел.

– Я надеюсь, никто нас не подслушивает.

– Такой шепот снаружи не слышно, мы же проверяли. А если кто-то и подслушивает, мы должны были заметить стук его зубов. Стоять под ледяным дождем на ветру – испытание не для каждого.

– Вы правы. Я слишком переживаю, – признался Цу-Дхо, разливая душистый мятный чай, и попытался пошутить: – Надеюсь, стук моих зубов вам не помешал?

– Сейчас нужно позаботиться о корабле и хорошей команде. Я думаю, моих сбережений более чем достаточно.

– Представляю, как отзовутся по этому поводу провидцы, – рассмеялся настоятель, промокая платком потный лоб. – Скажут, что вы до смерти жадный и решили спустить все деньги на воду, лишь бы они никому не достались.

– Звучит хорошо, правда же? – улыбнулся Кайоши. – Достоверно, по крайней мере, учитывая, какая про меня ходит молва.

– Но вы уверены, что вам нужно на Большую Косу? – спросил настоятель, помогая Кайоши отхлебнуть из чашки. – Мне тревожно, что я не могу сопровождать вас. Вы собрались плыть так далеко, да еще и через Руссиву. Может, все-таки стоит взять курс на восток по Теплому океану? Ни один из наших торговых судов не ходит через ту реку, по которой вы собрались пересечь материк.

– У меня мало времени, – признался провидец. – А путь через Руссиву самый быстрый. Я видел очередную беду на Валааре, но больше не могу связаться с Астре из-за того, что парализован. Я умру, если отправлю дух слишком далеко. Так же как он. Мне нужно его предупредить. И меня ждут на Руссиве. Я должен забрать оттуда людей. Посланник уже рассказал им обо мне на случай, если я поплыву через этот материк. К тому же если во мне проснется Змей, для всех будет спокойней, если я в это время буду находиться как можно дальше от Чаина и Ли-холя.

Цу-Дхо открыл рот и закрыл, не в силах ничего сказать.

* * *

Материк Руссива, княжество Росина, Березовая роща близ Взрылева улуса[11],

7-й девес[12] 1019 г. от р. ч. с.

По капле таяла десятая свеча, наступал день летнего солнцестояния. Василь должен был вот-вот прийти и забрать Олью из наглухо закрытой башни-темницы, где она провела в молитвах благодатной Природе целые сутки. В это время открывать окна и двери было нельзя, поэтому девушка не знала, что творится снаружи. Может, полыхнул рассвет, а может, ночь все еще тянула по небу звездное покрывало.

Для невесты жизнь замерла на долгие часы, в которые не оставалось ничего важнее покаяния. Неподалеку стояли, ожидая Василя, отец и старший брат – вдруг какой-нибудь разбойник решит потревожить новобрачную. Но Олье и без них не было страшно. Ей разрешили взять с собой Морошку, чтобы последние дни перед замужеством они провели вместе.

Рысь играючи привстала и протянула большую мягкую лапу к Ольиному лицу.

– Ах ты разбойница, – весело шепнула девушка, перехватив ее. – Нет уж, давай сегодня без этого, а то испортишь мне наряд. Ты погляди, какие у меня свадебные гребни! Видела такие хоть в одном улусе? Знаешь, из чего? Это вот ракушки белые, а это черные агаты под мои глаза. Красотища, да? Да? Да, моя хорошая? – Олья повалила рысь на спину и потрепала за ухом. – Василь аж в Столичье за ними ездил. Ни у одной девицы в округе таких нету.

Рысь покаталась с боку на бок, требуя, чтобы ей почесали пузо, но невеста уже позабыла о ней, коснувшись головного убора. У нее была та же прическа, что и всегда – две тугие смольные косы, закрученные в спирали над ушами. Но сегодня их опоясывали круглые гребни, и платье на Олье было не обычное льняное с серым пояском, а огненно-красное, как восходящее солнце. В жизни невесты наступал рассвет, где она рождалась заново – женой и будущей матерью.

Рысь глухо заурчала, недовольная задумчивостью хозяйки, и ткнулась ей в ладонь.

– Эх, Морошка, мурлыка моя, – вздохнула Олья, гладя игривую питомицу, норовившую куснуть ее за оборчатый рукав. – Завтра уже будем мы с тобой отдельные. Ну, чего смотришь, глазюками сверкаешь? Иди сюда, Морошка-замарашка, где ты опять в пыли так извалялась, а?

Олья нашла Морошку рысенком. В зарослях огненной ягоды, возле тела матери, задранной не то волком, не то медведем. Взяла домой и стала выхаживать. Морошка маленькая и Олья небольшая. Весело им вместе. За год котенок вымахал в крупную самку размером с собаку и всюду неотступно следовал за Ольей и ее псами. Вместе они гоняли домой коров с пастбищ, вместе учились плавать и охотились на куропаток. Соседи дивились на ручную рысь и прятали от нее кур, но Морошка позарилась на них только однажды и после хорошего урока в птичник не совалась.

– Как долго, а, замучилась ждать, – шепнула Олья, потягиваясь, и вздрогнула, когда потухла свеча. – Ох! Темнота какая. Уже и десятая прогорела. Значит, скоро. Вот-вот уже. Эй, Морошка, слышишь что-нибудь? Идет или нет? А давай посмотрим, кто его скорее заметит, а? А? А, забияка? Ну, хватит, не кусайся.

Олья наклонилась и стала бодаться с рысью. Морошка любила так делать и замурчала, совсем как домашняя кошка.

– Теперь тихо сиди и не мешайся, а я посмотрю, где он там, – сказала Олья, подворачивая рукава.

Она начала негромко бормотать главную молитву Взрылева улуса, вторя словам плавными движениями ладоней и раскачиваясь вперед-назад.

– Реки твои – вены мои. Скалы твои – ступни мои. Лава твоя – сердце мое. И живое тобою живет, а что мертво – сохранно в недрах твоих…

У каждого росинского улуса молитва Природе была своя. Ее сочиняли, придавая большое значение особенностям местности и животным, обитающим в округе.

Олья родилась на севере, почти на границе с Мерзлыми скалами, где жили племена узкоглазых оннинов. В детстве ее поддразнивали за черные волосы, говоря, что отец ей вовсе не отец и что Ольина мамка, должно быть, бегала ее сделать к какому-нибудь оннину.

Все шутки, издевки и дразнилки закончились, как только девочка подросла и принялась вешать болтунам таких тумаков, что не каждый парнишка отсыплет. А уж когда она по-девичьи округлилась, сделалась статной и ладной, женихи со всей округи начали сохнуть по неприступной красавице.

Олья обид им не прощала и всюду ходила с Морошкой, но однажды в улус приехали торговые обозы с Мерзлых скал, а в одном из них Василь – широкоплечий коренастый парень-оннин. Как Олья, темноглазый и белозубый, с хитрым прищуром и безо всякого страха. Ни Морошки не побоялся, ни взглядов косых. Познакомился с Ольей однажды и стал частенько наведываться в их улус.

Местные ребята били его, и не раз, но он никогда не отступал и в драке был силен. Тогда они решили проучить его серьезно, но тут уж Олья не выдержала и натравила на разбойников Морошку. Так и началась их с Василем дружба, а через год обернулась свадьбой.

Василя отпустили жить в Росину. Снабдили шкурами, моржовым усом, китовым жиром. Словом, тем, что могла дать суровая земля Мерзлых скал и воды Бескрайнего океана. На все это он купил небольшую хибару в стороне от Ольиного улуса, чтобы их не донимали сплетники, и посватался к родителям избранницы. Они были рады и зятю-чужаку. Уж больно разборчивой Олья выросла, всем давала от ворот поворот, и только Василь сумел ее чем-то зацепить, а потом удержать.

Показал он себя простым и серьезным, знал, чего хочет и как это заработать. Спокойно с ним было и хорошо, поэтому Олья нисколечко не печалилась из дома уходить. Только Морошку жалела, но тут уж ничего не поделать. Рысь могла приревновать к младенцу, когда он появится, да и как подружиться с соседями, если по двору у тебя гуляет хищная дикая кошка?

Сдалась горделивая красавица Василю, но одного не знал он про нее. И никто в улусе и во всем мире не догадывался, что не из-за обиды Олья сторонилась женихов и бегала не на танцульки, а по лесу с собаками да Морошкой. Она родилась ведой – колдуньей, способной пойти против Матери-Природы.

Вед и ведунов одинаково боялись и росины, и оннины. Тех, кто подчинял стихии с помощью ворожбы, убивали без жалости, ибо они могли навлечь на селения мор и голод. Природа не терпела, когда человек посягал на ее величие.

Олья рано поняла, что в ней спит проклятие веды, но она любила эту свою особенность всей душой и не понимала злых слов, сопровождавших рассказы о колдунах и колдуньях. Она не делала ничего плохого. Просто слышала и видела больше, чем остальные. Чувствовала мир внутри и снаружи. Замечала самые тонкие изменения вокруг. Для нее молитва Природе была не только заговором от беды. Так она настраивалась на переход в «глубину», с помощью которой получалось на мгновение слиться с миром и стать его частью. И тогда вены обращались реками, сердце билось подобно толчкам вулкана Взрыля, а легкие чувствовали все ветра.

– Реки твои – вены мои. Скалы твои – ступни мои. Лава твоя – сердце мое. И живое тобою живет, а что мертво – сохранно в недрах твоих…

Дальше, дальше. В сторону рассвета. Мимо загоревшихся от солнца берез, мимо ручейка, мимо туманного поля. Вот он, Василь, шагает по дороге. Олья – земля под его ногами, и заплечный мешок, и пот на разгоряченном теле. Жених бежал к ней, чтобы успеть раньше, но теперь перешел на ходьбу и обсыхал под прохладным ветерком, в котором тоже обитала Олья.

Она вернулась за одно дыхание, минуту приходила в себя, потом тихо рассмеялась:

– Эй, Морошка-остроушка, я опять тебя победила! Ты не услышала, а я уже знаю, что он идет!

Олья поправила прическу и перенесла свадебную корзину ближе ко входу. Рысь глухо мявкнула, заскребла по полу.

– Так, а где узелок мой? – спросила девушка, щупая стены. – Ох ты, ох ты, ничегошеньки не видно. Ну чего ты фырчишь опять? Не мяукай, я тоже голодная. Надо нам всем хорошо покушать. На Взрыль забираться полдня будем. Это тебе не белок по деревьям гонять. А, а, разбойница? Р-р-р-р.

Олья подразнила рысь и почесала ей бока, но бодаться не стала, чтобы не испортить красоту на голове. Им с Василем предстоял обряд подношения вулкану, у подножия которого расположился родной Ольин улус. По традиции все молодожены в первый свадебный день ходили задабривать Взрыль, дабы он спал и дальше. Огненная гора была огромной. Олья несколько раз дышала вместе с ней и чувствовала потоки лавы глубоко под землей. Иногда округу потряхивало от толчков Взрылева сердца, и улусцы тут же вспоминали слова молитвы, но никто не проникался ими так полно, как веда, по-настоящему замечавшая пульс в венах вулкана.

Морошка зарычала – услышала Василя. Они еще не подружились, и рысь ревновала Олью к жениху. Невеста встала напротив двери, поправила оборки на платье, коснулась гребней и крепко сжала узелок, отчего материнское кольцо впилось в палец.

– Ну, вот и он.

Через мгновение распахнулась дверь, и рассвет хлынул в башню, окатив невесту румянцем новорожденной жены. Василь в красной рубахе и костяничных штанах, взъерошенный, с чуть влажными на лбу волосами белозубо улыбнулся Олье и подхватил с порога корзину.

Отец и брат стояли неподалеку – оба низкие, пышнобородые, в праздничной светлой одежде с алой вышивкой. Они были очень похожи, только у сына лицо казалось обожженным из-за родимых пятен. Он все еще не женился и собирался скоро уйти из дома на поиски невесты. Девушки в улусе привыкли, что в детстве он был плаксой и боялся всего подряд, и теперь не принимали Петро мужчиной, хотя он вырос парнем добрым и трудолюбивым, а еще всегда чувствовал беду, за что в улусе его уважали и прозвали «знаменом» – от слова «знамение».

Отец поцеловал дочь в обе щеки. Брат крепко обнял и долго не отпускал.

– Сетрушка моя родимая, острожней там будь, – шепнул он ей на ухо. – Не хочу тебе праздник портить, да что-то сердце со вчера не на месте.

– Ты, Петро, не переживай. Ты меня знаешь. Не пропаду я. Василь со мной, Морошка со мной. Ну, чего ты дрожишь так, родимый?

– Ноет у меня нутрина, сеструшка. Со вчера ноет. То ли по тебе, то ли по себе, то ли по всем. Ты осторожней будь.

– Буду, – пообещала Олья, высвобождаясь.

Березовая роща светлела, в сквозных кронах заливались трелями птицы, и все вокруг радовалось началу самого длинного летнего дня.

Олья подняла с травы узелок, взяла Василя под руку, и вместе они вышли на дорогу, ведущую к полю, за которым высился темно-серый Взрыль.

Слова распирали грудь, как винные пузырьки нутро закупоренной бутылки, но Олья молчала: до конца обряда разговаривать было нельзя. Морошка то семенила рядом, то носилась за птицами, свившими гнезда в высокой траве. Воздух прогревался, и туманный вал отступал все дальше, открывая подножие вулкана. Олья вспомнила слова Петро и с неприятной дрожью подумала, что брат никогда не ошибался в предсказаниях.

В лицо дул, отгоняя мошкару, теплый ветер, блестки росы таяли на подоле платья. Все было тихо и спокойно. Где же затаилась беда?

Олья обернулась. Отец и брат шли вдоль рощи обратно в улус – готовить столы и навесы к празднику. Вдалеке высилась над кронами берез верхушка свадебной башни. На первый взгляд вокруг не было ничего плохого, ничего подозрительного.

Василь почувствовал волнение невесты. Он остановился и внимательно заглянул ей в глаза, всем видом спрашивая: «Чего ты? Что-то случилось?» Олья замотала головой и широко улыбнулась. Они продолжили путь, наблюдая за озорной Морошкой. Веда не могла слиться с природой, поэтому доверилась чутью питомицы.

Над Взрылем вился полупрозрачный белый дымок, заметный только с близкого расстояния. Олья задрала голову, пытаясь разглядеть верхушку вулкана, и зажмурилась от выступившего из-за горы яркого солнца.

Подниматься предстояло долго, поэтому девушка жестами предложила устроить привал и позавтракать. Морошка уже слопала тетерева, и ее не интересовали сырные пироги, но от кусочка мармелада она не отказалась. Олья нарочно припрятала его для пушистой сладкоежки.

Рысь любила камни и с удовольствием носилась по Взрылевым бокам, пугая мошкару и сбивая лапами сыпучий шлак, в который превратились древние лавовые потоки. Вулкан не извергался уже больше ста лет, и свидетелей этого события давно не осталось. Пепельные поля поросли дерном, густой травой и лесом, в глубине которого местами еще прятались сухие обугленные сосны. Очистилась от серо-черного песка река Взрылька, рожденная где-то в Мерзлых скалах и далеко на юге впадавшая в полноводный Михай. Но несмотря на долгий сон, вулкан оставался живым и горячим. В стенках кратера, если копнуть, можно было испечь картошку, а брошенная на дно палка тут же загоралась.

После окончания трапезы новобрачные продолжили путь, и Олья быстро ощутила, что взбираться по крутым пористым зигзагам в плотном, стесняющем движения платье – та еще мука. Особенно тяжело стало к полудню, когда светило стояло в зените и пекло со всей мочи. Пот катился градом и не сох, а взмокшая ладонь Василя то и дело выскальзывала из пальцев.

Ближе к вершине становилось жарче, воздух загустел, со всех сторон пахло чем-то кислым и едким. Подошвы сапог быстро прогрелись, и мягкие стельки почти не спасали от панциря затвердевшей лавы. Олья подумала, что ступни скоро упреют, как мясо в горшочке.

Когда влюбленные оказались на самой вершине, то одновременно охнули: вулкан захлебывался в огненной массе, оранжевой, как тыквенная каша, и временами плевался ошметками, от которых разлетались хлопья раскаленного пепла. Олья закрыла лицо и долго не решалась подступить близко к кромке, чтобы прочесть молитву. Наконец она кинула в лаву узелок, тут же вспыхнувший и утонувший, следом упала корзина и снятая со спины Василя сумка. Молодожены взялись за руки и, поглядев друг на друга в оранжевом мареве, начали читать молитву Взрылева улуса.

Дыхание вулкана обжигало щеки, и смотреть вниз было почти невозможно, как и говорить, но они всетаки справились и поспешили в обратный путь. Сердце Ольи колотилось от восторга, страха и уважения к великану Взрылю. Теперь новобрачным предстояла веселая хмельная свадьба, и все было хорошо, только Морошка вела себя странно. Она урчала и тревожно шевелила ушами, а потом вдруг понеслась прочь.

Олья с волнением посмотрела на темневший вдалеке улус. Жители в белых одеждах давно собрались у ворот и ожидали жениха с невестой, но Олья и Василь не успели пройти и половины поля, когда земля задрожала и камни подпрыгнули от мощных толчков. Позади взметнулся гейзер лавы, и от огромного дымового столба полетел во все стороны пепел.

Жители улуса закричали и бросились врассыпную. Земля дрогнула снова, серый фонтан взвился в небо комковатой тучей, и верхушка Взрыля тут же выбелилась, словно присыпанная мукой. Вслед за пепельным столбом повторно выстрелил искрящийся язык. Вулкан выплюнул на склоны оранжево-алые потоки, и те, словно огненные змеи, поползли к подножию горы.

– Бежим! – крикнул Василь, хватая Олью за руку, а та успела подумать глупую мысль: он заговорил, значит, свадебный обряд нарушен.

Ноги веды будто приросли к земле, она чувствовала, как под еще не остывшими подошвами гудит почва и как поднимается из недр раскаленная магма. Скоро будет еще один толчок и новый выброс. Пепельное облако разойдется по небу на полматерика, погубит урожай, обрушит хлипкие крыши хлевов, забьется в ноздри скотине. Воздух станет ядовитым. Еще один всплеск, и ручьи обернутся реками, улус полыхнет, и большинство жителей не спасется. Они с Василем так точно.

Олья обернулась к жениху и бросила:

– Беги, Василь! Беги, родной! А меня оставь!

– Ты что…

– Василь! – Олья с силой тряхнула его. – Я – веда! Колдунья! Веда, слышишь? Это из-за меня Взрыль проснулся! Рассерчал он на меня! Уходи!

– В-веда?… Олья, ты…

Черные глаза парня вспыхнули первобытным страхом, он тут же отдернул руки и бросился прочь.

– Вот и вся любовь, – шепнула Олья сквозь слезы. – А я-то думала, хоть секундочку поколеблется.

Она развернулась и побежала обратно к вулкану, на ходу бормоча:

– Реки твои – вены мои. Скалы твои – ступни мои. Лава твоя – сердце мое. И живое тобою живет, а что мертво – сохранно в недрах твоих.

Глава 16

Бог смерти

Запись от первых суток Белого Дракона.

Шестой узел. Трид талой воды. 1020 год эпохи Близнецов.

Я вижу в руках его смерть из холодной латуни

И чувствую запах сожженных во тьме фейерверков.

Не девочка стала причиной во временном сдвиге,

А остров с названием светлым и темным началом.

* * *

Кайоши проснулся в сосновом гробу, завернутый в белый саван, как традиционная чаинская клецка в капустный лист. Он ехал в повозке на рессорах, смягчавших дорожные кочки и рытвины, поэтому голова не болела от тряски. Крышку с ящика убрали, и дышалось свободно. Судя по темноте, наступила ночь. Провидцы спали, Осита тоже дремал, привалившись к мешкам и сундукам. Кайоши глубоко вдохнул прохладный воздух и в полудреме попытался вспомнить каждую деталь прошедшего сна.

Минуту спустя он распахнул глаза от распирающего чувства догадки. Несколько нитей, пройдя сквозь канву видений, соединились в узор, и открытие до того ошеломило Кайоши, что ему захотелось вопить, немедленно разбудить Цу-Дхо и все ему рассказать. Но настоятеля здесь не было, и провидец не мог поделиться новостями даже с шелковой лентой. Мысль билась пульсом в жилах, шумела кровью в ушах. Кайоши показалось, что телу жарко от волнения. Он понял причину изменения снов и то, почему время перешло на новый отсчет. Осознал, как с этим связана Акулья девочка и наемник, отравивший Такалама.

Чаин, Соаху, Судмир, Акулий остров и Таос – их объединяло создание железного оружия на порохе. И об этом узнали Боги-Близнецы. Когда-то давно, должно быть, после битвы у Красного озера, они отправили на Сетерру своего посланника, чтобы он присматривал за людьми и не давал им творить страшные вещи. Дух привязался к жителям планеты и старался оберегать их от гнева высших сил. Он скрывал от Богов нарушения запретов, тем самым избавляя людей от наказания. И ему удавалось делать это много лет, до тех пор, пока он не совершил ошибку – влюбился в девочку с Акульего острова.

Посланнику запрещалось проявлять небесную сущность и хоть чем-то выдавать себя, но ради будущего девочки он создал Большую Рыбу, и Драконы это заметили. Они отправили на Сетерру новых посланников, и те убили первого за непослушание, а потом рассказали Близнецам, что люди замышляют войны и мнят себя способными обмануть Драконов, пока бельма облаков туманят их глаза.

Кайоши постарался успокоить дыхание, вслушиваясь в монотонный стук копыт, храп Доо, сопение Ясурамы и дребезжание колес. Одна нить связалась. По крайней мере он хотел так думать. Но осталось еще множество оборванных частей полотна, и провидец подсознательно понимал, что истина гораздо глубже и сложнее, иначе он не видел бы снов о таком количестве людей.

* * *

О-в Таос,

2-й трид 1020 г. от р. ч. с.

Ослы тащились еле-еле, словно готовы были упасть замертво после каждого шага. В телегах сидели наемники, рядом лежали ящики с подарками и лекарствами для дочери Большой Акулы. Кругом лоснились под солнцем жухлые поля с собранной кукурузой, вдалеке зеленела бамбуковая роща. Таос будто замер во времени и безнадежно отстал от развитого мира. Здесь сохранились древние способы добычи камней и красок, ничто не совершенствовалось, ни одна традиция не подвергалась изменению. Люди жили в убогих глиняных мазанках, исповедовали язычество и не знали письменной грамоты, а все сделки совершались в устном виде.

Пара человек на Таосе сносно говорила на намулийском, но только потому, что вся торговля Радужного велась с Царством Семи Го р и Большеречьем. Чинуш не был полиглотом, однако из-за упорства и нежелания уступать Нико ни в чем основные языки понимал неплохо. Единственное, что ему так и не далось, – игра в го. Стратег из мыша получился неважный, и тем больше его восхищала беспроигрышная тактика Тавара.

Учитель оказался прав во всем: незатейливые безделушки тотчас расположили таосцев к чужакам, и Чинушу не составило труда добраться до ядра острова – Алой хижины, где его ждала хозяйка Радужного, которую местные называли в честь какой-то богини дочерью Большой Акулы. Ходили слухи, что она якобы оживила воду в море и это видели три деревни. Тупые дикари, честное слово.

Чинушу не терпелось разделаться со всем этим побыстрее и вернуться в Соаху. Мыш устал скитаться и соскучился по дому. Он не успел толком отдохнуть от путешествия на Валаар, когда оказался втянут в очередное задание. Это утомляло и раздражало, хотя молодой наемник не мог не радоваться возложенной на него миссии. От лодочника, доставившего мыша на корабль, Чинуш узнал, что все, кто попадает на Солнечный и постигает его тайну, не возвращаются на Большую землю. Значит, доктор Найра и Бавари навсегда остались пленниками острова. Их убьют, когда получат все необходимое. Пристрелят из тех самых пистолей, ради которых они работают. Тавар мог поступить так с кем угодно, но только не с любимым учеником. И на этот раз Чинуш собирался оправдать его доверие. Он больше не допустит ошибок. Он все сделает как надо. Он не отступит, даже если на Таосе и в самом деле начнут выпрыгивать из моря водяные акулы. Это слишком важная миссия. Учитель не простит ему провал.

Пальцы тронули оружейный пояс, где металл приятно оттягивал кобуру. Мыш учился стрелять половину трида и неплохо овладел пистолем. С ним ему не были страшны ни аборигены, ни эта их рыбья хозяйка. К тому же вместе с Чинушем в путь отправились два десятка наемников. Все то время, пока мыш изучал Солнечный с Бавари и Найрой, они, следуя приказу, ждали его на корабле, но после прибытия на Таос уже не отсиживались в море, а взялись сопровождать до столицы. Чинуш ожидал, что их встретят сразу же, но пришлось маяться бездельем еще полдня. Только к вечеру хозяйка Таоса соизволила принять чужаков в Алой хижине.

Расписной шатер из глины и соломы построили на плато у кромки джунглей, откуда виднелся главный город острова – Ириад. На местном языке это означало «Оранжевый, как мандариновая кожура». У таосцев насчитывалось больше десяти названий каждого цвета, и это сводило Чинуша с ума.

К Алой хижине вели деревянные ступени, вдавленные в землю. Они оказались хорошо утоптаны, а с боков тропинка заросла высокой травой, цеплявшейся за плащ и штанины. Кругом ни одного фонаря, единственный источник света – факелы в руках впереди идущих таосцев-провожатых.

Когда прибыла дочь Большой Акулы и Чинуш вышел из гостевого дома, чтобы подняться к месту встречи, звезды показались ему необычайно яркими. Мыш остановился и вдохнул первобытную темноту. Ее не перебивали огни масляных ламп, костры маяков и корабельные светильники. Тьма была абсолютной. На краткий миг Чинуш слился с ночью и ощутил себя ее частью. Он открыто ухмыльнулся, зная, что никто не заметит и не украдет выражение его лица. Это придало наемнику уверенности, и он вошел в Алую хижину готовый ко всему.

Внутри было душно, воняло пряным дымом и тухлыми яйцами. Мыша чуть не стошнило от чудовищной смеси чадящих благовоний. На стенах и подпорках горели оплавленные свечи. Нутро хижины пестрело всеми оттенками красного. Наемники будто оказались в китовьем брюхе.

Здесь было три десятка таосцев – среди них пять или шесть мужчин с розовыми лентами в косах. От них исходила аура опасности, которую Чинуш ощутил мгновенно. В глубине постройки восседал на табурете не то карлик, не то просто маленький старик с прической, похожей на рыжую пику. Рядом на странном каменном топчане болтала ногами коротковолосая девочка лет двенадцати в ярком платье, почти сливавшемся со стенами хижины. На ней блестели бусы, привезенные наемниками из Соаху, – хороший знак.

«Неужели островом правит ребенок?» – поразился про себя Чинуш.

Маленький человек встал и приветствовал гостей на плохом намулийском. Мыш обменялся с ним любезностями и поинтересовался, согласна ли хозяйка Таоса заключить сделку.

– Дочь Большая Акули должн сами слушать ваш реч и тогда дать согласье, – уважительно сказал рыжий, отступая к табурету.

Девочка с интересом посмотрела на Чинуша и его людей, потом что-то спросила.

– Дочь Большая Акули хоч знать, по какой нужда вы носите черный ткань? – перевел старик.

– Это… – Чинуш задумался, помня, что цвета много значат для жителей острова. – Такой цвет оберегает от затмений в дороге, поэтому мы носим его.

Дикарка нахмурилась и пробормотала что-то еще.

– Дочь Большая Акули хоч, чтоб вы сказаль про сделка.

Чинуш начал заготовленную речь о сером порошке, но с каждым словом ему становилось все более неловко: девочка морщила лоб, поджимала губы и наконец вскочила, крикнув:

– Тат!

Мыш не знал, что и думать. Может, она не поняла его? Старик неправильно перевел?

Девочка сорвала с шеи бусы и яростно затараторила, указывая на Чинуша. Странно было видеть такую агрессию ни с того ни с сего. Маленький человек округлил глаза и посмотрел на наемников с опаской.

– Дочь Большая Акули сердит, что вы сказать все ложь. Дочь Большая Акули родильсь в день Проглоченный Солнца. Она зна, где ложь. Она сердит. Вы должн быть правда.

Чинуш невольно попятился. Перед глазами возник образ Такалама, и мыш вдруг ясно понял, что шаманы, правившие Таосом до этой девочки, – примали. Шестеро проклятых колдунов и правдолюбка!

Чинуша взорвало изнутри. Все повторялось. Эти люди снова встали на его пути, они опять мешают ему! Мыш не мог провалить задание. Он балансировал на тонкой нити, которая вот-вот готова была лопнуть. Если скажет правду – все будет кончено, если соврет – тоже. Тавар прогонит никудышного ученика или сам вскроет ему глотку, и тогда не будет никакого смысла.

– Почему вы верите ребенку? – спросил Чинуш, с трудом придя в себя. – Это глупая капризная девочка, а вы, мудрый человек, подчиняетесь ей. Я не желаю вам зла, просто девочка капризничает.

– Тат! Тат! Тат! – вскрикнула хозяйка Таоса, хотя старик не успел ничего перевести.

Эта мелкая, мерзкая порченая рушила все, что Чинуш строил десять лет из своих пота и крови. Он заведомо ощутил провал и внутренне вздыбился, как загнанный зверь.

– Она – дочь велький божество! Дочь Акули! – сказал шаман. – Когда мы хоть дать ее Божество Огонь, пришль Большая Акули и спасла ей! Вы должн почитать хозяйку Таос. Не сказать ей ложь. Иначе Большая Акули прийти и губиль вас.

Чинуш нездорово рассмеялся.

– Это же бред! – рявкнул он. – Послушайте, я не собираюсь что-то кому-то объяснять. У вас есть товар, у нас есть деньги. Мы заключим выгодную сделку, и всем будет от этого хорошо.

Девочка что-то выкрикнула и начала толкать Чинуша к выходу. Старик пытался остановить её, но дикарка была непреклонна.

Мыша било, как в лихорадке. Он взбесился и пнул девочку. Она отлетела обратно к старику.

Тавар нашел бы способ вывернуть ситуацию, но Чинуш уже отчаялся. Он запаниковал перед правдолюбкой и прималями и понял, что его выпрут отсюда силой, прогонят, как вшивую собаку. Это увидят все. Летучие мыши и таосцы. Об этом узнает Тавар.

Что бы он сделал? Напугал? Доказал свою власть? Как ведет себя мастер ножей, когда кто-нибудь стоит на его пути? Как он решает проблемы с теми, кого нельзя убедить?

– Она вам не богиня, – сказал мыш, чувствуя мощное давление со стороны таосцев. – А вот я вполне гожусь на эту роль. В кого там вы верите? Большая вода, Проглоченное солнце, Огонь и Акула? Тогда я буду вашим Богом Смерти!

Чинуш достал пистоль, привел его в готовность за два щелчка, прицелился и выстрелил в хозяйку Таоса. Девочка широко раскрыла глаза и упала в полной тишине, не успев даже вскрикнуть. В голову. Мгновенно и насмерть.

«Я больше не позволю прималям и правдолюбцам вставать у меня на пути. Я не разочарую Тавара, даже если мне сдохнуть придется!» – подумал мыш, наводя оружие на жмущихся к стенам таосцев.

Пистоль не был опасен до следующей зарядки, но никто, кроме Чинуша, об этом не знал.

– Скоро на остров приплывут другие люди с Большой земли, – сказал он. – У них будет такое же оружие. И вам лучше бы согласиться на сделку, иначе мы уничтожим вас. Мы отравим всю воду в ваших колодцах и источниках, мы заразим вас страшными болезнями, мы будем убивать ваших детей, а женщин продадим в рабство. Или каждый из вас закончит, как она, – с железом в черепе. Но все может пройти гораздо лучше. Мы обойдемся всего одним трупом и не будем мешать вам жить, как раньше. Взамен вы начнете добывать для нас то, что мы просим. Мы даже не отказываемся платить за это.

– В-вы убиль дочь Большая Акули! – выдохнул шаман, падая на колени возле трупа девочки и пачкая оранжевые штаны в крови, натекшей под телом.

– И где она? – надменно сказал мыш, оглядывая испуганных островитян. – Где ваша Акула? Что же она не явилась из моря и не сожрала меня? Бойтесь не выдумок. Бойтесь реальных людей.

В Алой хижине повисла тишина. Наемники жадно косились на пистоль. Маленький человек закрыл глаза хозяйке Таоса и поднялся. У него был опустошенный взгляд, но ни покорности, ни страха в нем не читалось.

«Я не должен его бояться», – подумал Чинуш, ощущая сильную дрожь.

Что-то его напугало. Что-то с этим стариком было не так.

– Ваш люди будут делаль такое оружье, – сказал шаман, будто прочитав мысли Чинуша. – Бецветный порошок. Там. В этой вещь. – Он указал на пистоль. – Я проник туда с мой дух. Я узналь, что нутряно есть такое же порошок, как в Радуж каньоне. Я не дам делаль такое с мой остров. Я не дам делаль с Таос, как с дочь Большая Акули. Ваш вернуться домой и никогда не идти обратно!

Чинуша внутренне передернуло. Этот старик уже проверил пистоль своим колдовством! Наверное, искал способ сломать его. Вот же шустрый гад. Мыш нервно ухмыльнулся, вернул оружие на место и потянулся к метательному ножу. Шаман что-то сказал мужчинам с лентами, они сгрудились вокруг него, и в миг, когда наемник пустил нож, его впечатало в дверь мощным потоком воздуха. Послышались крики. Мыш отлетел к стене. Шаман и его помощники выполняли странные движения ладонями, и от них воздух в Алой хижине загустел. Чинушу будто врезали под дых чем-то тяжелым, он не мог дышать. Все его люди валялись на полу, схватившись за животы и хрипя. Шаман подскочил, ударил мыша в голову, сорвал с него пояс, молча вынул все ножи и раздал мужчинам с лентами. Они подошли к наемникам и прикончили их одного за другим. Островитяне у стен, среди которых были и женщины, даже не вздрогнули.

– Я оставиль жить только вы, – сказал шаман, пнув Чинуша, чтобы перевернуть его на спину и увидеть лицо. – Только вы хорошо понималь язык. Вы сказать люди на Большой земля – смерть ждать их здесь. Смерть от Хозяин Смерчей. Смерть от Большая Акули. Она прийти за вы, но я просиль ее пустить вас домой, чтоб вы сказать своим хозяин: «Если другие корабли плыть на Таос, Акули уничтожиль вас. Я уничтожиль вас».

* * *

Кто бы знал, что спустя всего несколько тридов островитяне вновь соберутся на черной от копоти скале, чтобы совершить жертвоприношение и отдать Цуну богам. Но не живую, а мертвую. Не бесцветную, а хозяйку Таоса. И не Огню, а Большой воде, в которой до сих пор обитал дух великой Акулы.

Девочку завернули в красное и несли вчетвером. Хозяин Смерчей шел впереди, чтобы первым заговорить с Акулой, если она вдруг появится, разъяренная гибелью дочери. За ним следовала траурная процессия из нескольких сотен человек. Ветер крепчал, и одежды таосцев трепетали в его порывах.

Хинду плелся позади всех, глядя себе под ноги, и не мог разобраться в чувствах. Он ненавидел Цуну. За то, что опозорила его. Отобрала у шамана власть. Назвала бесцветных ровней остальным. Пустила женщин даже в Алую хижину и разрешила им выйти за пределы амбадов. За то, что не соблюдала традиции. За многое-многое другое, перевернувшее жизнь острова. Но сейчас, когда Цуну несли хоронить в море, Хинду отчаянно молился, чтобы девочка очнулась. Он боялся Акулу, но прозрачная рыбина казалась странным видением, а люди с железным оружием были реальны и могли сделать таосцев рабами.

Под алую ткань, в которую завернули обмытую, расписанную красными узорами Цуну, положили несколько тяжелых плоских камней, поэтому, когда ученики Хозяина Смерчей подступили к краю скалы и сбросили тело в блеклую от пасмурного неба воду, оно выдало десяток пузырей и сразу же пошло на дно.

Шаман говорил с Акулой, объяснял ей, кто убил хозяйку острова, просил прощения и помощи. Но Большая Рыба не появилась. Может, потому, что откликалась только на голос Цуны, а может, она давно знала о смерти девочки и тихо скорбела в глубинах Медвежьего моря.

Хозяин Смерчей долго стоял на скале, пачкая ноги в золе старого кострища, и просил Большую Акулу спасти их от страшных людей. Он говорил и говорил, надеясь услышать ответ, и ответ пришел.

Шаман вскрикнул, осел, его подхватили испуганные ученики. Глаза старика закатились, как во время медитаций, когда он сидел в Алой хижине, вдыхая благовония и отправляя дух к разноцветным горам. Губы Хозяина Смерчей побелели и шевелились пару секунд, а потом замерли, и весь он оцепенел.

По толпе таосцев пронеслась волна тревожных возгласов.

– Молитесь! – крикнул старший ученик. – Я чувствую рядом с ним чей-то дух! Это Большая Акула говорит с ним! Молитесь, чтобы она простила шамана и вернула его нам!

Все, кто был на скале, сложили руки в виде капель – кончики пальцев и запястья сомкнуты, а ладони чуть изогнуты – и стояли неподвижно, как глиняные статуи. Их внутренние голоса взывали к великому Божеству, умоляли его не лишать остров защитника, не сберегшего Цуну.

Хинду тоже молился, не в силах оторвать взгляд от тела старика. «Только не он. Пожалуйста, не наказывай его, великая Акула! Лучше накажи людей с Большой земли! Накажи лучше их! Это один из них убил ее! Мы же не знали! Великая Акула!..»

Шаман в руках учеников затрясся, как припадочный, потом успокоился и открыл глаза. Он встал на непослушных ногах, обернулся к таосцам и произнес дрожащим голосом:

– Великая Акула приходила говорить со мной! Она сказала, что, даже если мы убьем этих людей, придут другие. И что для спасения Таоса нам нужно уничтожить их главаря на Большой земле. Большая Акула хочет, чтобы мы приготовили много белой ткани для нее. Мы должны направить на это все наши силы, пока есть время. Через два трида придет торговый корабль. Я и все мои ученики должны отправиться на нем на Большую землю. Там нас ждет человек, избранный Большой Акулой. Это важный человек, о котором говорила Цуна. Он силен. Он поможет нам победить врагов. Железное оружие и люди, создавшие его, должны быть уничтожены.

– Но как же смерчи? – спросил старший ученик.

– На то время, пока нас не будет, все уйдут в нижние скалы, – мрачно сообщил старик. – Я заберу большинство шаманов, иначе мы не справимся и нам уже некого будет спасать. Так сказала Большая Акула.

Он пошатнулся, но не принял помощь и, сложив руки в виде капли, долго стоял на краю скалы и смотрел в подернутые рябью, слепые от горя и серых туч глаза Большой воды, в чьих недрах плавала, сопровождая тело мертвой девочки, великая Акула.

Глава 17

Дворцовый смотр

Запись от вторых суток Белого Дракона.

Пятый узел. Трид талой воды. 1020 год эпохи Близнецов.

Я вижу, как он изучает узоры гобана

И как извлекает из ножки запрятанный свиток,

Но что в нем написано, мне не понять, ибо почерк

Запутан и сложен, как сеть многоликих видений.

* * *

– Я уверен, что это не пройдет без подсказок, – сказал правдолюбец на языке Соаху, который большинство государств мира использовали в качестве международного. – Еще до того, как обозначится дата, все порченые с Целью страха начнут предчувствовать великую беду. Она будет ныть, подобно занозе, затаенной глубоко под сердцем.

– Ты много говоришь, Такалам, – выдохнул человек из народа Укку, дымя зажатой в зубах сигарой.

Голова чернокожего нанумбийца вместо волос была покрыта зелеными узорами, и он носил балахон травяного цвета, почти целиком скрывавший тело. Только тонкие руки оставались на свободе и дергано, будто стрелки сломанных часов, двигались вверх-вниз.

– Я хотел бы ошибаться, – вздохнул правдолюбец. – Но тебе стоит быть внимательным к тем, кто носит страх. Они предупредят тебя.

– Духи говорят, беды не будет, – возразил темнокожий человек. – Мои пальцы не чувствуют тревогу. Мой народ не такой, как твой. Мы все – дети черного солнца, оно отметило нас, чтобы защищать.

– И поэтому вы не выходите под затмение? – не сдержался Такалам. – Разве твои слова не означают, что затмение не должно сжигать нанумбийцев?

– Черное солнце защищает нас, – повторил человек из народа Укку. – Каждый третий день оно вызывает на войну злых духов и убивает их, чтобы они не селили в нас болезни. Но некоторые духи выживают и пробираются в животы наших женщин, нанося вред младенцам. Вот почему рождаются такие дети, Такалам. Они появляются в чернодни из-за злых духов, которым удалось спрятаться от затмения в людских хижинах. Но мы любим всех наших детей, даже тех, на кого напали духи. Мы ценим их умения, которыми черное солнце наградило их в обмен на утрату. Мы не такие, как белокожие народы. Мы понимаем истину. Ты хороший человек, Такалам, ты можешь остаться среди нас, я велю лучшим мужчинам деревни построить тебе просторную хижину, и ты будешь учить Укку международному языку, чтобы мы могли торговать с другими царствами. Подумай об этом еще и еще.

– Кажется, здесь твой сын, – сказал Такалам, обернувшись к зарослям позади себя.

– Знаю, – кивнул вождь. – Он считает, что может обмануть мои пальцы, как страус думает, что его не видно, когда он прячет голову в песок. Рувва, если пытаешься подслушивать, для начала выучи общий язык. Ты же ничего не понимаешь. Просто сидишь там и хлопаешь глазами, как глупая утка.

Такалам рассмеялся. Мальчик не разобрал соахской речи отца, но услышал свое имя, и этого хватило, чтобы он выбежал из кустов и понесся обратно в деревню, сверкая босыми пятками. Вскоре ушел и вождь, оставив правдолюбца в одиночестве. Такалам сел на замшелый берег, отмахиваясь от полчищ мух, сновавших туда-сюда над рекой – зеленой, густой и почти неподвижной от ила, – достал из кожаной папки несколько листов бумаги и принялся что-то записывать.

Встав у него за спиной, Кайоши не сумел понять ни единой буквы или цифры, хотя был достаточно грамотен, чтобы знать основные языки мира. Тут он вспомнил символы на клочках шелка, которые раскладывал Нико, решая загадку, и осознал их схожесть.

– Что же вы записываете, Такалам?…

– А-а, ты уже здесь, друг мой! – неожиданно сказал правдолюбец, оборачиваясь.

Кайоши вздрогнул и едва удержался на грани сна.

– Я так и знал, – рассмеялся Такалам. – Давно тебя не было. Скажу прямо: народы Нанумба совсем не поддаются моим убеждениям. Это печалит больше всего, ибо только здесь я встретил поистине хорошее отношение к порченым. Есть еще Руссива, но туда я не поплыву, это смерти подобно. Сам знаешь, как там боятся ведунов. Руссиву я оставляю на тебя, мой друг… Да, у всех тут свои верования, хоть в Уту-Руйе, хоть в Бодь-й-а, хоть в Маньоке… С чего ты взял, что я не ломаю язык, пока выговариваю это? Просто я приучился… Особых новостей нет. Пока тебя не было, я путешествовал по Ноо, но недолго. Люди там довольно агрессивны и очень легко обижаются – на самые мелочи, про которые и не подумаешь. Особенно в Пархире. Там так тесно и бедно до ужаса, а семьи просто громадные. Если, не дай солнце, обидишь кого, на тебя выйдут сто человек, и косточки целой не останется… О, не волнуйся, я уже сделал записи на сегодня. Скоро начну собирать все в книгу.

С этими словами Такалам спрятал листки обратно в папку и поднялся.

– О чем вы говорите?! – выпалил Кайоши. – С кем разговариваете? Неужели… Неужели это посланник Драконов общается с вами?

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, г. Рахма,

3-й трид 1020 г. от р. ч. с.

Столица Валаара была серой, сродни пеплу. Нико раньше не встречал таких городов, и его поразило резкое различие между домами горожан и императорским дворцом. Кроме него, здесь совсем не было украшенных зданий, и даже особняки богачей выглядели грубыми каменными хибарами. Это не удивляло принца в Еванде или Медуке, но от главного города архипелага он явно ожидал большего.

Дворец казался жадным паразитом, перетянувшим на себя все архитектурные детали округи. Он был перекормлен лепниной, мраморными капителями колонн и сусальным золотом. Окна, тонкие, как колья, врезались в полукруглые козырьки и рождали чувство дисгармонии – несовместимости гладкого с острым, грубого с изящным, светлого с грязным.

Во дворце было по крайней мере пять этажей, на каждом из которых уместилось бы здание сената, и делился на дюжину круглых башен, налепленных на центральный куб. Издали казалось, что на резиденцию императора накинули кружевную салфетку, а вблизи от обилия мелких деталей рябило в глазах.

Привыкший к эстетике Падура, Нико с первых минут счел Рахму блеклой и безвкусной. Люди здесь прятались за толстыми стенами-крепостями от холода, соседей, сглазов и невзгод. Они были замкнутые, угрюмые и себе на уме. В Соаху всегда было шумно и весело, везде что-нибудь происходило: играли музыканты, семьи устраивали танцы, кудесники развлекали зевак, на рынках бодро торговались, а то и дрались. Здесь же для пущей картины уныния не хватало только перекати-поля, гонимого ветром по пустым улицам. Они не были пусты на самом деле, и люди вели беседы, где-то даже прикрикивая на детей или друг на друга, но в этом не чувствовалось жизни, веселья и легкости. Принц не нашел в столице никакого отличия от окраинных городов Валаара и ощутил невыносимую тоску по родине.

Прежде чем покинуть «Источники», он узнал, что смотр для дворцовых работников проводят регулярно, в начале каждого трида, и датируют вторым числом, поскольку первый день всегда выпадает на затмение. Нико повезло успеть в Рахму к сроку, и ранним погожим утром он стоял у императорских ворот в большой очереди желающих.

Виё приврала о здешних порядках. Во дворце не задерживались только слуги-интеллектуалы: учителя музыки и танцев, изобретатели, искусствоведы, носители редких языков, знатоки ремесел и так называемые сопровождающие – местная элита. Они служили только императорской чете. Их задачей было привносить в окружение Валаария и его супруги нечто новое, интересное и современное. Остальные занимались совершенствованием знаний придворных.

«Мир не стоит на месте, и разум дворца должен обновляться подобно крови. Постоянство – синоним простоя. Я не потерплю подле себя провожатых, которые мне скучны и изжили все свои идеи в беседах со мной. Но я щедро одарю тех, кто помогает мне просвещаться и не отставать от мировых достижений» – вот что говорил по этому поводу император.

Он уважал науку и старался добиться успеха в разных областях. Это касалось и императрицы. Жене Валаария приличествовало во всем соответствовать мужу, и она постоянно занималась саморазвитием. Нико не мог не признать, что такой подход, в отличие от принятого на родине, очень ему импонирует.

Он догадался и о причине, по которой Валаарий увлекся доктринами. После рождения уродливого наследника император стремился всячески очистить свое имя и дошел до того, что отринул связь между появлением на свет детей с Целью и грехами родителей. Он списал странности порченых на болезнь, которая якобы передается по наследству, как родимое пятно. И утверждал, будто от нее можно избавиться, постепенно вычищая носителей и убивая затменников. Он казнил первую жену и, в подтверждение своей теории, стал погружаться в науку, дабы казаться просвещенным и довлеть над умами подданных.

Людей на мосту было много, и ни один не выглядел хуже Нико. Все в добротной одежде, чисто вымытые, приятно пахнущие, с ухоженными руками, сжимавшими то рекомендательные письма с печатями, то странного вида толстые папки, то механические безделушки, состоявшие из сотен мелких деталей. Из документов у Нико при себе имелся всего-навсего лист о здоровье, и принц едва не впал в отчаяние от такого количества конкурентов.

Он сомневался в своих способностях. Не умственных, а поведенческих. Одно дело драить бассейны и совсем другое – кому-то прислуживать, не вылетев в первый же день. Подобострастие, вежливость и покорность были тремя чертами, категорически противоположными характеру принца. Их не вызубрить и не приобрести. Нико терпел подчинение Шарихе только потому, что вуалировал приказы собственным выбором и избегал становиться купальщиком. Но здесь будет иначе, если ему вообще повезет. А еще пришлось вновь спрятать кинжалы, без которых принц чувствовал себя голым.

Очередь на мосту через Лейхо двигалась медленно, и Нико подошел к воротам только в полдень. Временами приходилось сторониться и пропускать повозки. Особенно больно было видеть соахские, изуродованные слоновьими гербами Судмира. На щитах, прибитых вдоль стены, трепетали на ветру листовки с самым разным содержанием. От нечего делать Нико начал читать ближайшие и удивился объявлению о поиске опасного прималя, завалившего жертвенное ущелье. Ниже прилагался рисунок светловолосого мальчика с волевым подбородком и пронзительными глазами. Мальчик был безногий, как порченые с Целью совести.

«В последний раз преступника видели на севере Хассишан, – говорилось в листовке. – Награда за живого или мертвого – сто золотых монет».

«И кто этот бред сочинил? – фыркнул про себя принц. – Безногий ребенок завалил жертвенное ущелье. Абсурд».

Такалам как-то обмолвился о пепельной могиле у кромки пустыни, куда островитяне относили порченых детей. С его слов пропасть была огромной. Может, там случилось землетрясение, вот ее и засыпало?

Очередь подтолкнула Нико к воротам. Он здорово озяб на морозе под ясной синевой валаарского неба и обрадовался натопленному зданию неподалеку от входа, где, как и в «Источниках», находилась смотровая. Но пустили туда не сразу. Сначала всего прощупали, не обделив вниманием даже хвостик на голове. Выпотрошили карманы, оторвали подкладку на плаще и взрезали подошвы сапог.

Нико в числе еще пяти юношей вошел в здание, изо всех сил стараясь выглядеть приятно. Первым делом их внимательно осмотрели, заставив раздеться по пояс. Письмо из «Источников» помогло, но оно здесь было у каждого второго. Доктора проверили пульс, зубы и язык, даже в ушах поковырялись. Нико про себя порадовался, что ему не впервой терпеть подобное унижение. Он стоял ровно, как советовала Шариха, и смотрел спокойно, а не зыркал на окружающих исподлобья.

Седой отборщик в желтом кафтане надолго задержался возле принца и удивленно изучал его поверх очков. Точно так же пялились стоявшие рядом мужчины, да и вообще все, кто находился в зале. Нико скользнул взглядом по остальным и понял, в чем дело. Другие претенденты были до того худыми, что кажется, возьмешь запястье двумя пальцами, чуть надавишь, и оно переломится, как сухая веточка. И дело было не в голоде, нет. Вряд ли эти люди плохо питались. Они выглядели слишком ухоженными для бедняков. Значит, на Валааре сейчас такая мода. Болезненная худоба предпочтительна и считается эталоном, а тренированное тело – признак грубой силы и недалекого ума. Скорее всего, это было навеяно внешним видом императора, от старости и бездействия похожего на сушеного кузнечика.

Нико не догадался бы об этом, не расти он во дворце, где раз в полгода непременно случалось модное поветрие: подданные то увлекались синим цветом, то принимались выщипывать брови или рисовать на запястьях узоры. Порой доходило до полного сумасшествия, и унять его мог только Седьмой, намекнув супруге, что дворец превращается в нечто непотребное. Любая модная болезнь начиналась и заканчивалась с легкой руки матери Нико, для которой не было большей радости, чем свежая новость о причудах франтов из разных стран.

В отличие от бледных, тощих и сивых валаарцев, принц все еще сохранил остатки морского загара и благодаря тренировкам восстановил прежнюю форму. Казалось, все вокруг безмолвно спрашивали: зачем слуге такое тело? Да еще и со шрамами. На вид он не местный. Может, шпион Соаху? Что он здесь забыл? Но, к удивлению принца, вслух ничего не сказали, и эту первую проверку он прошел.

Дальше была комната, куда отправили всех здоровых и привлекательных мужчин. Женщин здесь не было, их собирали в соседнем крыле, так что Нико не чувствовал стеснения.

В ход пошли рекомендательные письма, которые читали важные люди за стойками, предварительно спросив потенциального работника, на какое место он претендует. Нико встал в очередь и старался ухватить каждое слово впереди идущих, чтобы правильно подстроить тембр голоса.

Отборщики с невыносимой скукой на лицах разламывали печати и просматривали папки. В некоторых были рисунки, в других нечто похожее на математические формулы. Принц подумал, что ему очень на руку должность сопровождающего. У таких работников наверняка есть ход в библиотеку и хранилища. Придется из кожи вон вылезти, но, говоря метафорами «Источников», «пробиться на главный ярус».

Очередь постепенно двигалась и дошла до принца. Один из отборщиков, не глядя на него, протянул руку за бумагой. Нико нечего было ему предложить, кроме листка с выдуманной биографией.

– Должность? – спросил мужчина неприятным хриплым голосом.

– Личный сопровождающий императрицы, – выдал юноша заранее заготовленный ответ.

Сначала он собирался назвать имя Валаария, но в «Источниках» говорили, что характер у старика тяжелый, да и Такалам, которого трудно было возмутить, отзывался об императоре нелестно, почти агрессивно. Нико не мог выбросить это из головы и решил пойти по пути наименьшего сопротивления. В Соаху для мужчины было недопустимо прислуживать женщине, но на Большой Косе это не возбранялось. Принц предположил, что правила «Источников» соответствуют дворцовым порядкам, раз уж сам Валаарий наведывается к Шарихе, и знакомые это подтвердили.

Седовласый отборщик хрюкнул в кулак и переглянулся с остальными. Те были помоложе и явно ожили – постные лица приобрели ехидные выражения.

– Вы слышали, уважаемые? – весело спросил старик. – Личный сопровождающий императрицы! Личный сопровождающий! Самой императрицы, ее величества Данарии! Я не ослышался? Я все верно понял? Ни рекомендательных писем, ни приличной одежды, ни-че-го. Одна дрянная бумажка из «Сливовых Источников»! Парень, да ты никак с катушек съехал заявлять претензии на одну из высших должностей!

– У меня нет рекомендаций, но я поумнее многих здесь, – самоуверенно сказал принц.

– Имеешь в виду, что ты туп, как осел? – спросил отборщик по-соахски, явно проверяя, не наврал ли принц в биографии.

Нико ухмыльнулся про себя. За последние несколько тридов его акцент стал совсем незаметным, и даже западная внешность не избавила старика от сомнений, что перед ним не житель Валаара.

– Не делайте вид, что глухи, как мертвая рыба, – сказал принц на международном и каждое следующее предложение произносил на новом языке. – Я изучил речь и письмо многих стран мира. Четырьмя овладел в совершенстве. Тремя достаточно для поддержания светской беседы. Еще тремя для поддержания обычной. Я говорю на соахском, валаарском, судмирском, намулийском и на языке чаина. Могу понимать ноойцев, пархирцев и жителей Шанвы. Я знаю даже основной набор слов руссивцев. И тех, кто выше хребта, и тех, кто ниже.

По мере того как Нико говорил, глаза отборщиков круглели, а челюсти отвисали.

– Варну, – пихнул один другого, – сколько вы насчитали?

– Три, – ответил тот. – А вы сколько?

– Я шесть, но он использовал еще три непонятных мне.

Они взялись наперегонки задавать Нико каверзные вопросы с редкими словами, и он добил их тем, что процитировал все ответы метафорами из известных книг.

– Кхм, – прочистил горло старший. – Достаточно. Полиглот – это хорошо. Это интересно. Императрица любит учить редкие языки, но хватит ли тебе манер при дворце? У тебя нет документов касательно происхождения, а то, что ты написал здесь о своих истоках, не имеет подтверждения.

– Образованность не спрятать за бумажками, а глупость ими не приукрасить. Я постараюсь подтвердить свои слова делом.

– Что ж. Допустим, ты попал на последний этап. Там как раз будут испытывать твои таланты в деле и сравнивать со способностями конкурентов. В каких областях ты бы хотел, чтобы тебя проверили?

– Я сильный игрок в го, – не колеблясь, сообщил Нико. – Владею каллиграфией, знаю историю и географию, много путешествовал по интересным местам. Я разбираюсь в поэзии, хорошо пою и могу поддержать любую беседу. Я изучил манеры большинства государств мира, грамотен в отношении расчетов и карт. Способен процитировать более тысячи легенд… У вас вообще хватит людей, чтобы меня проверить?

Главный отборщик рассмеялся.

– Каков наглец! А что насчет механики? Разбираешься в механизмах? – спросил он.

– Нет, – честно признался Нико. – В этом я не силен.

– Что с твоим телом? Почему оно в шрамах, как у разбойника? – вставил Варно.

– В мире много опасных людей, а шрамы – напоминание о них, – уклончиво ответил принц. – К сожалению, интеллект не спасает от воров и бандитов. Как вы понимаете, я здесь ради денег. Соответственно я не богат и у меня нет средств на личную охрану, поэтому я защищаюсь собственными руками и тренируюсь для этого. В одиночных путешествиях необходимо иметь сильное тело, и пусть вас не смущает мое телосложение. Без него я бы не выжил. Меня ограбили на корабле, по этой причине у меня не осталось ни документов, ни родового знака, ни приличной одежды. Но главное мое богатство – это знания. И они никуда не делись. Можете проверять меня сколько угодно.

– Что думаете, Лино? – спросил старик сидевшего справа мужчину. – Я борюсь с желанием гнать его в шею.

– Я думаю, не стоит резать с плеча. Вспомните, как мы не хотели допускать к Валаарию мастера Сюрпу по той же причине. Страшно подумать, к чему это могло привести.

– Мастер Сюрпа явился сюда не с пустыми руками, – возразил главный сопровождающий. – Да, у него не было документов, но несколько ящиков с пистолями говорили сами за себя. А этот наглый мальчишка даже не разбирается в механике. Перед таким минусом меркнут все плюсы, а после мастера Сюрпы и его пистолей императора вряд ли кто-то вдохновит в ближайшие полгода. Этот судмирец теперь надолго его фаворит. Если мы будем брать кого попало, боясь упустить жемчужину в море плевел, к чему это приведет? У него есть оттенок запада в крови, но я не уверен, что он иностранец и выходец из приличной семьи.

– Сомневаюсь, что сын раба или простого крестьянина способен так выражаться, – сказал Лино, подвигая Нико чернила и перо. – И даже если он подслушивал уроки господ, никто, кроме профессионала, не мог обучить его почерку. Напиши свое полное имя на этом листке. Хочу проверить, не купил ли ты каллиграфию.

– На каком языке? – уточнил принц.

– На родном.

Нико чуть не вывел «Нишайравиннам», но вовремя опомнился.

– Он действительно соахиец, – кивнул Лино, разглядывая слово и расшифровку к нему. – Это каллиграфия Террая, и у него очень изящный соахский акцент, почти неуловимый, я бы сказал.

– Если все так, как он утверждает, и если он обойдет других претендентов, вполне можно будет отправить его на службу к императрице, – согласился Варно.

– Мне не нравится его разбойничья внешность, – нахмурился старик. – Хотя если он с Соаху, то там это действительно в порядке вещей. Но меня не отпускает чувство, что он врет нам с три короба о своих достижениях. Я бы поверил, будь ему лет сорок, но ему семнадцать. К нам что, сам соахский принц пожаловал?

– Мы должны посоветоваться на этот счет с императором, – сказал Лино. – Спросить, можно ли предлагать госпоже Данарии такую кандидатуру.

Варно кивнул.

– Ладно, так и быть, отведите его в комнату талантов, пусть дожидается соперников, – сдался главный отборщик. – И позовите уважаемых учителей. Я напишу записку императору. Посмотрим, что он скажет.

Принц внутренне воздал благодарность труду многочисленных соахских наставников и вошел в третье помещение. Там сидел женоподобный напудренный мужчина с родинкой на носу, и еще дюжина валаарцев топтались у стен. Здесь почему-то не было окон, и свет потолочных фонарей тускло блестел, отражаясь в лаковом покрытии мебели. Нико увидел ряд скамеек и письменные доски на металлических ножках, а больше ничего. Он сел и начал ждать.

Постепенно зал наполнился людьми, и принц занервничал. Он готовился к битве умов и раздумывал, как бы подать себя с лучшей стороны. Особенно беспокоило то, что он не местный и может не обратить внимание на какие-то важные нюансы.

Нико вдруг вспомнил, как в рассказах о Большой Косе Такалам делал большие паузы между ответами, когда затрагивал политику и родословную императорской семьи. Он однажды проболтался, что Валаар – его настоящая родина, но, сколько принц ни пытал старика, не смог выведать подробностей. Такалам не любил восточный архипелаг и с него всегда переводил стрелки на Шаури. Он вообще старался не говорить о Большой Косе, ибо с ней было связано его становление прималем, и это навсегда осталось слепым пятном Нико. Раньше принц объяснял недоговорки старика отцовскими запретами: Седьмой не хотел интриговать сына суровыми землями, чтобы не возникло желание посетить их во время путешествия, и наверняка просил прималя не углубляться в рассказы об архипелаге. Но теперь это выглядело куда более подозрительным.

– Ожидайте, – сообщил кто-то, запустив последнего мужчину. – Скоро прибудут учителя.

Не успел Нико опомниться, как к нему подсел человек с родинкой на носу.

– Мм, позвольте спросить, а вы на какую должность? – сказал он, странно растягивая слова.

Нико ответил, и внезапный интерес к нему тотчас прошел. Мужчина стал ходить по комнате и выспрашивать у кучкующихся по разным углам претендентов, кто куда намерен устроиться. Принц внимательно наблюдал за людьми и вслушивался в их неразборчивый шепот. Он пытался понять, с кем ему придется иметь дело, и хотел изучить конкурентов хотя бы со стороны, но не бегать же теперь, как дворцовой сплетнице, от одного к другому. Такой подход казался Нико унизительным, поэтому он просто встал и громко спросил:

– Уважаемые, а кто здесь на место личного сопровождающего императрицы?

Гул тотчас утих, и все удивленно воззрились на юношу.

– Что, никого?

Мужчины не ответили и продолжили шушукаться, будто принца здесь и не было. Нико вернулся на скамью, готовый провалиться сквозь землю от неловкости, но его таки не оставили без внимания. Разведчик с родинкой на носу закончил обход и опять подсел к принцу.

– Мм, а вы, значит, тут совсем недавно? Я вас раньше не видел.

– Я с Соаху, – повернулся к нему Нико.

– Ах, тогда понятно, – кивнул мужчина. – Э-э-э, видите ли, должность, на которую вы претендуете, не слишком востребована. Поэтому кандидатов на нее обычно нет. Если только не прибудет кто-нибудь вроде вас. И не поймите меня неправильно, но это очень невежливо – выкрикивать подобные вопросы во всеуслышание. Я же не спрашиваю прилюдно, какого цвета ваше нижнее белье.

– А это настолько деликатная информация? – изумился Нико. – Я о моем вопросе.

– Более чем. Многие здесь не в первый раз и потерпели множественные неудачи в прошлом. Вы очень юны, к тому же с запада, но поверьте, нет ничего более неловкого, нежели объявить о том, что ты в пятый раз пытаешься устроиться на одну и ту же работу. Это означает, что ты проваливаешься, берешь дорогие уроки, тратя деньги семьи, а то и в долги залезая, и приходишь снова, дабы уйти ни с чем.

– Но раз уж вы так добры ко мне, не скажете, почему на мою должность нет кандидатов?

– Мм, потому что это очень зыбкое место, – отозвался мужчина. – Сопровождающие госпожи Данарии не выдерживают больше месяца во дворце. Они ей просто неинтересны. Как бы это сказать, по слухам, наша императрица – яркий пример замкнутой натуры. Она не любит посторонних людей и не увлекается светскими беседами. Есть еще теория, что ей просто до смерти надоели все эти сопровождающие, поэтому после первой же встречи она о них забывает, а во дворце не держат нахлебников. Таким образом, это невыгодная роль. Одноразовая, если называть вещи своими именами. А хочется все же стабильности.

Вскоре явились новые отборщики, при виде которых люди молча поделились на группы, и следующие два часа Нико изнывал от скуки. Когда очередь дошла до него, он спал, обняв доску для письма.

Учитель неделикатно постучал юношу указкой по голове, и Нико чудом не вывернул ему руку спросонья.

– Впервые вижу столь спокойного кандидата, – усмехнулся мужчина, поправляя очки с такими толстыми линзами, что глаза под ними выглядели ненатурально большими и будто вдавливались в лицо, если смотреть на него в три четверти. – Ваш языковой талант очевиден, а учитель музыки успел заработать мигрень и спасся бегством, так что слушать ваши серенады некому. Если быть точнее – императрица не любит громкие шумы и песни. Я проверю вас в нескольких важных для нее областях, и на этом покончим.

Нико обнаружил, что в комнате совершенно пусто.

– Да, разумеется. Давайте начнем.

Лупоглазый терзал принца этикетом, историей Большой Косы, родословной императора и прочей нудной ахинеей, которую Нико изучал вовсе не из интереса, а потому, что того требовала должность властия.

– Вы кажетесь вполне осведомленным, – кивнул отборщик. – И выражаетесь довольно грамотно. Вас не стыдно допустить к императрице, если только вы не уснете при ней. Теперь сыграем партию в го, меня заинтересовал этот ваш талант. Во дворце не так много любителей, а я, признаться, увлекаюсь, даже согласился задержаться здесь с вами, хотя очередь не моя.

Нико хватило шести ходов, чтобы показать, на что он способен. Лупоглазый не годился Такаламу и в подметки. Он даже Кирино не годился. Да и вообще на Большой Косе не было развитой школы го, в этом Нико убедился, пройдя через игральные дома. Го процветало на западе.

– После мастера Сюрпы вы второй человек, который меня приятно удивил, – признался лупоглазый. – В основном тут одни и те же лица каждый трид. Они мне уже опостылели. Приятно видеть новую кровь.

– Значит, я принят? Император уже прислал ответ?

– Разумеется, прислал. Пока вы спали, между прочим. Думаете, мы просто так поставили вас в самый конец очереди?

«Да ты поднялся в собственных глазах, – с сарказмом подумал Нико, благодаря учителя и обещая непременно сыграть с ним в свободные часы. – Из помойного бродяжки в слугу императорской старушенции. Поздравляю, парень. Растешь».

Глава 18

Черная лента

Запись от суток Черного Дракона.

Второй узел. Трид первой травы. 1020 год эпохи Близнецов.

Их Цель как маяк посреди океана поступков.

Незыблемый путь начертала сама добродетель.

И мошки летят к камельку, обжигаясь до смерти,

Не в силах беду обойти, что рождает в них чувства.

* * *

В последний раз Кайоши видел океан в далеком детстве и успел позабыть, что он куда живее Красного озера. Даже зимой кораблям не было покоя от волн и строптивого ветра. Чернильная вода, перемешанная со льдом, рябила до самого горизонта, где сбились тучи. Солнце уже зашло, и осталась лишь тусклая кайма, скрытая ширмой тумана. Трид бушующих снегопадов подступил медленно и мягко, как вечерняя мгла окрашивает верхушку неба. Осталось меньше полугода до летнего солнцестояния.

Кайоши выдохнул пар и посмотрел на неспокойный маятник фонаря, в свете которого кружили, оседая на палубе, мелкие редкие снежинки. Качка была несильной, даже приятной. Она убаюкивала, и судно казалось провидцу светляком, заблудившимся в мутном видении будущего.

«Надеюсь, мне дадут пару часов спокойствия», – подумал Кайоши, закрывая глаза и замедляя дыхание.

Раньше нужно было расслаблять все тело, но теперь этого не требовалось и необходимое состояние наступало быстрее.

Кругом стало белым-бело, и Кайоши обрадовался, что видение дневное. Он чувствовал солнечный свет только через сны и скучал по нему. Но погода оказалась пасмурной. В прорехах подвижных туч изредка проглядывало небо. Вокруг стояли сосны с заиндевелыми верхушками. Возле ближайшего к провидцу дерева сидел на корточках, утопая в рыхлом снегу, молодой мужчина, в котором Кайоши с большим трудом узнал Такалама. Правдолюбец кормил белок, бесстрашно лазающих по его штанинам, и разговаривал с ними.

– Вот так я и подумал, что надо бросать это дело, – сказал Такалам. – Зря не послушал учителя. Он не соглашался провести второе испытание. Говорил, что я слишком слаб и толкового колдуна из меня не выйдет. Но я был большим гордецом и решил в одиночку покорить Хассишан. Мне казалось, это сущий пустяк для молодого сильного человека. Но у меня ничего не вышло, хотя за все время, что я провел в тленных землях, не случилось ни одной бури. Я уверился, будто праховые вихри приняли меня и, по правде, до сих пор думаю, что это они меня спасли и отнесли в пещеру, когда я умирал перед затмением. Я поверил, что мне суждено стать прималем, потому не отступился и целый год потратил на поиски нового учителя.

Резвый зверек вскарабкался по стволу, проскакал по веткам и сбил снежное гнездо над головой Такалама. Оно ухнуло правдолюбцу за шиворот. Тот подпрыгнул от неожиданности, Кайоши рассмеялся.

– И так я попал сюда, – продолжил Такалам, отряхнувшись. – После той неудачи мне не хватило духу вернуться в пустыню, потому я разузнал о другом способе получения видений. И вот я здесь, в Храме Солнца, в этой развалюхе в горах. Один посреди зимы и волков. Чувствую себя еще большим дураком. Мне даже не с кем поговорить. Не у кого спросить совета. И каждый день я все думаю и думаю о своей жизни. О том, как бестолково ее провожу.

Такалам вздохнул, задумчиво глядя на белые верхушки сосен.

– Мне уже двадцать семь лет, а я все еще не женат. У меня нет ни дома, ни хозяйства. И я скитаюсь по миру, как неприкаянный, все ищу ответы на загадки и собираю легенды о черном солнце. Скоро можно будет написать про это отдельную книгу, но только если я продолжу заниматься подобной ерундой.

– Книгу… – повторил Кайоши, смакуя слово. – Опять он про нее. Много лет спустя он тоже писал книгу… Может, это то, о чем я должен узнать? Какое название у этой книги, Такалам, где ее найти?

– Раньше поиск истины казался мне чем-то значимым, но я, должно быть, вырос, и меня печалит мысль об одинокой старости. Что мне эти знания, если нет рук, на которых умру, и слез, пролитых после моей смерти? Если нет плоти и крови, которую я оставлю жить, как часть своего продолжения? Мне хочется наплевать на идею примальства. Скорее бы пришла весна.

– Нет, нет, пожалуйста, не уходите от нужной мысли!

Такалам выпотрошил карманы тулупа и раздал зверькам остатки лакомства. Потом поднялся со вздохом и побрел к старому деревянному зданию. Кайоши последовал за ним неслышной тенью.

У входа правдолюбец отряхнулся от снега и прошел по коридору в крохотную комнату, где было относительно тепло. Он накидал в железную бочку щепок, запалил костер и закрыл эту пародию на печь крышкой, куда была приделана жестяная труба, утопавшая в потолочной дыре.

– Ну же! – нетерпеливо сказал Кайоши. – Что это за книга, Такалам? Как вы ее назовете?

Но провидец больше не говорил. Он пожевал вяленого мяса и устроился в спальном мешке на меху, а через несколько минут, когда Кайоши уже надоело ждать, вскочил и испуганно огляделся.

– Кто здесь?!

Провидец обернулся, но никого не увидел.

– Ох! – Такалам схватился за голову. – Ох. Как больно… – и тут же удивленно вскинулся. – Кто ты?! Т-ты один из мертвецов, спасших меня?! Что ты хочешь сказать мне?!

Кайоши слушал звенящую тишину, но ничего не мог в ней различить. А вот Такалам что-то понял, и глаза его округлились.

– Кто ты? И почему… я не должен это бросать? – спросил он полушепотом.

Сердце предательски заколотилось. Провидец тут же проснулся и ощутил, что лицо, укутанное шарфом, замерзло, а из носа течет вода.

«Вот оно как, – подумал Кайоши, глядя на волны океана, поедавшие густой снегопад. – Это был Ри. Он пришел в день, когда Такалам решил все бросить. А может, он давно за ним наблюдал, но не показывался до того момента. Значит, я увидел их первую встречу… Книга… Хотел бы я знать, что в ней написано».

– Каёси-танада-а, – осторожно шепнул Осита.

– Ох! Что ты подкрадываешься, как лиса к яйцам?

– Я не подкрадывался! Я тут давно стою! Жду, пока вы проснетесь. Капитан просит разрешения отдать команду чистить палубу и стряхивать снег с парусов. Они уже как мешки повисли. И на мачты много налипло. А ветер пока хороший, угля сэкономим на своем ходу, машиной лишний раз можно не дымить. Капитан давно уже просит, но я вас будить не стал и даже не отряхивал, поэтому вы, Каёси-танада, похожи на сугроб.

– Я увидел, что хотел, теперь пусть шумят, – сказал Кайоши. – И хватит хрюкать у меня за спиной!

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, г. Медук,

4-й трид 1020 г. от р. ч. с.

Дорри не хотел жить в доме, где нет Сиины и Астре и где о них стараются не вспоминать из-за слез Яни, которая вечно липнет к предателю, и бесполезного Рори. Если бы у Дорриана была такая же сила, как у них… Если бы только он чуточку повзрослел.

Когда все разбредались по делам, в мазанке не оставалось ни души, но другие старались этого не замечать. Пустовало место Астре на подоконнике, и Сиина не возилась по хозяйству, встречая каждого улыбкой и запахом еды. Не было Иремила.

Дорри так скучал по ним, он так скучал. Он не пытался забыть, что они есть, и ему было страшно не найти их весной. Чужаки заняли целых два места, как будто заполнили собой то, что предназначалось не им, и Дорри не мог этого простить. Генхард притащил к ним угрюмого незнакомца, а тот прислал, наверное, самого болтливого мальчишку Медука в их дом. Худшего сплетника, который тем и зарабатывал, что сдавал всех вокруг. И его, конечно, приняли. Не могли не принять. Теперь каждый день жизнь семьи висела на волоске, приходилось еще больше держать язык за зубами, чтобы не сболтнуть лишнего, а с Шиви это было почти невозможно – он трещал, как заведенная погремушка из тех, что Дорри видел в «Лавке механических штуковин» возле площади.

– А ты куда идешь? – спросил мальчишка, не успел правдолюбец выйти за порог.

Он таскался за ним всюду, как Яни за Генхардом, и сколько бы Дорри ни пытался остаться в одиночестве – не отлипал. Вот бы вырасти мрачным и сильным, как «соахийский брат». С ним и заговаривать лишний раз боялись, а Дорри никто не брал в расчет. Все только поучали его, будто он котенок, который вот-вот в углу нагадит. Это у Марха язык хуже шила, пусть лучше за ним следят. Никому, кроме Иремила, не позволено наставлять Дорри, никому, кроме Астре, нельзя ему приказывать. И никто не смеет его трогать. Никто, кроме Сиины. Только ей можно. Старшая сестра никогда не обидит и не ударит. Такова ее Цель. Остальным нельзя доверять.

Дорри пробыл в семье порченых не так долго, чтобы открыться им целиком. Два года в тепле и заботе – малый срок против десяти лет побоев, голода и ненависти. Скорлупа еще не сошла до конца, а единственные люди, способные осторожно снять ее, погибли или ушли далеко. Так далеко, что и за трид не добраться.

Но весна уже стояла у порога. Морозные дни то и дело прорывала оттепель. Сугробы таяли, а дороги расчищались и высыхали. Скоро Дорри вернется в настоящий дом – к Астре и Сиине. Наверное, только Марх его понимает. Он тоже любит Сиину, но не как сестру, а как невесту. И он тоже считает дни и молится солнцу, чтобы зима отступила скорее.

– Ты к воротам, да? – обрадовался Шиви, прыгая на одной ноге и напяливая подранный ботинок. – Вестник посмотреть? Я с тобой!

– Я тебя побью, если не отстанешь!

Кто-то подошел со спины и влепил Дорри не больную, но чувствительную оплеуху. Мальчик обернулся, готовый врезать обидчику, и осекся.

– Сиины на тебя нет, – процедил сквозь зубы Марх. – Совсем без нее дикой стал. Возьми лопоухого и вместе идите, а то шастаешь как волк-одиночка, того гляди выть на сопках начнешь.

Мальчик вжал голову в плечи и молча побрел в сторону калитки. Шиви, резвый, как таракан, засеменил следом, и сказать ему ничего было нельзя. Если Марх рассердится, то не возьмет Дорри с собой к Зехме. Не надо ему перечить, даже если зубы от злости скрипят.

– Дорриан, Дорриан, ты – вонючий дуриан! – весело распевал Шиви.

– Заткнись, Шивил!

– И колючий, и пахучий! Дорри – дуриан вонючий! – не унимался мальчишка.

– А ты… лопоухий! – не выдержал правдолюбец, ввязываясь в словесную перепалку. – Сам в два раза меньше меня, а уши, как у той мартышки из разъездного зоопарка!

– Фу-у-у, ты даже ругаешься не обидно! – ехидно прищурился щербатый Шиви. – А уши у меня большие, чтобы шапка хорошо держалась! Аха-ха! Дорри-Дорри-Дорриан, ты – вонючий дуриан!

Шивил принялся скакать вокруг правдолюбца, распевая дразнилку.

– А дуриан – это фрукт соахийский! – пояснил он. – Вонючий-превонючий! А ты и не зна-аешь! И не знаешь!

И не знаешь! Дорри-Дорри-Дорриан, ты тупой, как истукан! А вот батька мне из Соахии привезет такой!

– Размечтался, – фыркнул Дорри. – Батька твой, наверное, где-нибудь в канаве помер. Кому ты нужен такой вшивый и вредный?

– Родной, может, и помер! – надулся Шиви, шлепая по лужам. – А этот не помер! Он и сильный, и богатый. Он за мной вернется!

– Мечтай, мечтай. Если бы он хотел твоим батькой стать, сразу бы тебя с собой и забрал в эту Соахию. А так он тебе просто денег сунул, чтобы ты отвязался от него. Что Генхард дурак наивный, что ты. Сидите, чуда ждете. Одному брат соахийский, второму батька. Он же сказал, что не вернется!

– Он сказал, чтобы не ждали его, а не что не вернется! – уже сквозь слезы выдавил Шиви. – Он просто по делам уехал!

Дорри не стал продолжать спор, хотя очень хотелось. Если Шивил заревет, на них будет глазеть вся улица. Правдолюбец ненавидел чужие взгляды и старался избегать шумных мест. Он не подходил к колодцам, если возле них толпились. И мог терпеливо ждать по часу и дольше, когда все желающие наполнят ведра.

Он всегда следил за людьми и подмечал, как они меняются, чтобы быть готовым ко всему. Несколько дней подряд Дорри наблюдал за молчаливым чужаком, которого Генхард называл братом. Он опасался его и каждое утро смотрел, как парень уходит на пустырь через дыру в стене и до седьмого пота колотит воздух руками и ногами. Иногда он словно бы танцевал. Это выглядело красиво и одновременно пугало. Потом парень садился на снег и мог по полчаса сидеть в абсолютной неподвижности. Каким-то чудом он не замерзал и после всего еще обливался ледяной водой.

– Давай вперегонки!

Дорри вздрогнул и выпал из задумчивости. Шиви перестал шмыгать носом, оживился и теперь настойчиво дергал мальчика за рукав.

– Не хочу.

– Бе-е-е-е, тогда я сам побегу и первый все там поснимаю!

– А ну стой!

Серый город просыпался. Он дымил трубами печей, отражал рассвет хрусткими корочками, затянувшими лужи, и шумел наглыми голубями – подданными повозки, откуда через щели настила иной раз падало на мостовую одно-два зернышка. В полях уже пахло открывшейся землей, и днем воздух над ними парил, а ночами снова замерзал, и горожане сердились на гололедицу.

То и дело теряя из виду шустрого Шивила, Дорри несся мимо женщин с туесками и прокуренных работяг, бредущих кто к каменоломне, кто к реке. Он сам не заметил, как запыхался. Утренний голод проступил отчетливей. От него все внутри сжималось, навевая дурные воспоминания, и Дорри поспешил сунуть в рот спрятанный в куртке сухарик. Он чуть не поперхнулся колкими крошками, но не сбавил ходу и вскоре добежал до городской стены, где только-только открывали ворота, перед которыми толпилась вереница лошадей с телегами и крытыми экипажами.

Им с Шиви удалось пролезть между колесами и первыми вывалиться наружу. Можно было сделать это и через дыру, найденную Генхардом у свалки, но там все подтаяло и ужасно воняло, а мыться лишний раз Дорри не любил, поэтому старался не пачкаться.

Плутенок Шиви уже подскочил к вестнику, но до синих лент не дотягивался, и Дорри успел злорадно хмыкнуть, прежде чем улыбка сошла с его лица. В одно мгновение жар отхлынул от щек и заколотился в висках, а желудок сморщился от болезненного спазма: к столбу была привязана черная тряпица. Значит, в чьем-то доме живет порченый и ему исполнилось десять. Родители не захотели ждать полгода и кормить его до осени, поэтому решили позвать прималя, как только снег сошел с верхушек холмов.

Иремил рассказывал, что раньше вестники ставили на площадях, но с тех пор, как Валаарий издал указ о порченых, их начали водружать у ворот. Считалось, что это поможет переселенцам и приезжим работникам, не платя за вход в города и не тратя времени на расспросы, узнавать, есть ли здесь то, что им нужно. Но всамделишные истоки крылись в другом. Примали – вот кто явился причиной перемен. Колдуны бродили из села в село, из деревни в деревню в поисках семей, жаждущих освободиться от груза Цели. О порченых детях никто нигде не говорил, и другого способа сообщить пастырю мертвых о ребенке попросту не существовало. Вестники позволяли действовать скрытно. Черные ленты привязывали и отвязывали тайно. Никто, кроме родителя, ежедневно находившего повод прийти к воротам, не мог знать, в какой день встретит здесь прималя.

На черных лентах не было ни знака дома, ни надписей. И несмотря на закон, по которому за порченых полагалась хорошая награда, редко кто брался преследовать родителей и сдавать их Валаарию. По одной простой причине – горе могло случиться в любой семье. Поэтому жители Большой Косы сосуществовали в молчаливой солидарности друг с другом.

Увидев тряпицу, Дорри застыл как вкопанный, борясь с десятком сильных чувств. Ему захотелось незаметно сорвать черный лоскут. Скорее, пока никто не видит. Но что делать потом? Подкараулить родителя, который придет к воротам, ожидая найти здесь колдуна, попросить кого-нибудь из старших закутаться в тряпье и выставить себя вестником мертвых? А после? Забрать ребенка, всем вместе покинуть Медук и отправиться на север, чтобы найти Астре? А это может сработать! Им же все равно скоро уходить! Уже весна…

Но что делать с отцом или матерью, которые увяжутся следом? Сумеет ли Рори их оглушить? Выйдет ли все тихо? А вдруг поймают?

Дорриан готов был биться о каменную стену до крови, но не мог совладать с Целью. Невозможно пройти мимо чужой беды, зная, что есть шанс помочь. До ночи ждать нельзя. Вдруг прималь явится раньше и заберет ленту. Тогда все будет кончено.

В мучительных мыслях прошел всего миг, а Дорри казалось – целая вечность. Мальчик схватился за куртку в том месте, где съежился между ребрами желудок, и невидящим взглядом смотрел, как Шиви прыгает, пытаясь достать нужную ленту. Выбора не было. Дорри нервно глянул в сторону ворот, где все еще не выпускали людей, чтобы дать проехать повозкам, потом подошел к столбу, развязал и сунул Шивилу синюю полоску материи.

– Спорим, ты не добежишь до дома быстрее меня?

Мальчишка тут же бросился наутек, весело хохоча и распихивая сонных горожан, а Дорри попытался незаметно сорвать знак смерти. Он, как нарочно, был привязан слишком высоко.

«Пожалуйста! Пожалуйста, скорее! Они уже идут сюда!»

– Эй! Пацан! Ты что это делаешь? – спросил низкий мужской голос.

Кто-то навис над мальчиком и схватил его за руку, прежде чем правдолюбец успел сунуть ленту в карман.

* * *

Илан не запомнил ни голоса, ни лица человека, принесшего весть о том, что Дорри схватили имперские солдаты. Не было времени выяснять, как и почему, и только одно обнадеживало – не прозвучало слова «порченый». Может быть, дело не в этом и все еще можно уладить. Илан побросал дела на стройке, Марх и Рори сорвались вместе с ним, и втроем они побежали к мазанке со всех ног мимо горожан, торговых лавок, ведер и вонючих луж, натекших из канализации.

«Что я буду делать? – думал Илан, стараясь не сбить дыхание. – Что я им скажу? Я самый старший. Спрос теперь с меня. Как бы сказал Астре? Что бы сделал Иремил? Я не знаю, как быть».

В этот миг легковеру больше всего на свете хотелось спрятаться. Нырнуть в позолоченную солнцем и стружками мастерскую, где древесная пыль клубилась в воздухе, словно блестки, стоял на подоконнике кувшин с колокольчиками и ветер волновал занавеску над открытой дверью, куда мог войти только один человек. Тот, кто никогда не обидит и не напугает. Отец.

Чем ближе к мазанке, тем чугунней становились ноги. Не от слабости. От страха. Солдат Илан заметил сразу – двое в серо-синей форме с желтыми нашивками стояли во дворе и курили, видимо, сторожа дверь. Еще двое встретили Илана, когда он ворвался в дом. Следом влетели Марх и Рори.

– Болваны! – с отчаянием выпалил связанный Генхард. – Болваны! Чего вы сюда приперлись?!

И осекся, поняв, что этим делает только хуже.

Яни вязать не стали, она рыдала возле Дорриана. Мальчик был синий от побоев и едва дышал. Рори тут же бросился к нему, что-то мыча. Один Марх не растерялся и первым делом спросил:

– Чем обязаны визиту? Что натворил наш мелкий?

– Он осуждается за прикрытие порченых, – сказал один из солдат, продемонстрировав черную ленту. – Мы давно наблюдаем за вестниками Медука. Мальчишка снял ленту, значит, имеет дело с порчеными. Про вашу семью тут много слухов ходит. И не самых лестных. Вы здесь недавно, поселились в проклятом доме, взрослых нет и друг на друга вы не похожи ничем. Значит, не родные. Из всего этого вывод один – вы беглые порченые. Все до одного.

– И вранье! – выпалил Генхард.

– У вас нет доказательств! – бросил Марх.

– Или вы признаетесь, и решим все быстро, прямо тут, – сухо сказал мужчина. – Или решение слегка затянется, но никакой разницы в конце для вас не будет.

Порченые молчали. Илан будто занемел. Он ничего не мог придумать. Он же самый старший. Он теперь вместо Астре. Вместо Иремила. Вместо отца и матери им всем.

– Слушайте, – проговорил второй солдат усталым голосом. – Мы ж ей-ей не звери. Хоть и порченые вы, а детей убивать нам не в радость. Работа просто такая. Если вот сейчас нам не признаетесь, пытать вас будут. Там уже таких добреньких не отыщете. У меня самого четверо по лавкам, если б они порченые были, я бы их лучше своими руками изничтожил, чтоб другие не мучили. Вы давайте по-хорошему, ей-ей всем легче будет. Выйдем на площадь, людей соберем, признаетесь, да и дело с концом.

– Ладно, – глухо сказал Илан. – Мы пойдем. Только развяжите Генхарду ноги. Как он пойдет в таком виде?

Марх открыл было рот, но, глянув на брата, замолк, словно почувствовал – это неспроста. Рори продолжал рыдать, теперь уже за всех вместе. Дорриан очнулся и прохрипел:

– Простите.

И снова потерял сознание. Волосы у него на лбу слиплись от крови. Его избили солдаты. Может, даже тот самый, считавший себя не зверем. Дорриана пытали, чтобы узнать, где его дом. Наверное, так и не допытались, поэтому пошли искать горожан. Яни была слишком напугана, а Генхард уже понял, насколько все плохо, и злился, что остальные не сбежали, услышав о Дорри.

Один из солдат склонился и срезал веревку с ног вороненка. Генхард тут же пнул его ногой в живот. Илан, сам того не ожидая, поднял табурет и грохнул его об голову мужчины. Тот повалился на пол.

– Бегите! – заорал деревщик, бросаясь ко второму солдату. – Бегите! Все хорошо будет, я потом догоню!

В эти отчаянные слова он вложил весь свой дар. Чтобы они поверили. Чтобы оставили его.

– Рори, бери Дорриана, уходите!

Илан повалил второго мужчину и старался удержать его на полу. Порченые метнулись к двери, но им перегородили путь два солдата, дежуривших снаружи. Один из них подскочил к Илану, схватил его за вихры и приставил к виску что-то холодное. Порченый успел взглянуть на испуганных детей. На красные глаза Рори, на Дорриана, безвольно распростершегося в руках плакальщика, на испуганное острое лицо Марха, на зареванную Яни и на Генхарда, у которого все еще были связаны руки.

У самого уха раздался щелчок, за ним второй. Что-то оглушительно бахнуло.

Глава 19

Механический дворец

Запись от суток Черного Дракона.

Третий узел. Трид талой воды. 1020 год эпохи Близнецов.

Я вижу дворец, начиненный стихией металла.

Он дышит мехами, и крутят его шестеренки.

Я слышу, как тикают, эхом по стенам шагая,

Большие часы в полутемном ожившем проходе.

* * *

Провидцы Доо и Ясурама занимались дневной медитацией на свежем воздухе. Погода стояла ясная, но морозная, и, чтобы не замерзнуть, они нарядились в три слоя теплых одежд, а под ноги подоткнули пуховые подушки. Волны океана Петро с шумом бросались на корабельные бока и расходились во все стороны пеной. По влажной палубе каталась туда-сюда малахитовая игральная кость, должно быть, оброненная кем-то из моряков или остроухов, как называли себя воины, нанятые Кайоши-танадой для защиты экипажа. Они надевали на уши металлические вставки, похожие на наконечники стрел, и брили головы, оставляя на макушке ежик волос в форме клина.

Доо и Ясурама смотрели, как кубик с разноцветными узорами шести видов заваливается то вправо, то влево, и вместо очищения разума оба, не сговариваясь, гадали про себя, на каком боку он замрет, прежде чем пустится в обратную сторону.

В это время суток они обычно перекусывали, но Кайоши-танада сказал, что натощак увеличение духовной силы происходит куда эффективней, поэтому «избранные» решили поголодать. Однако вместо вдохновения на ум приходили бренные мысли о еде.

Первым громко заурчал, выражая протест, живот пухлого Доо. А через миг засосало под ложечкой у Ясурамы, и послышался жалобный стон кишок.

Доо приоткрыл правый глаз и покосился на «близнеца». Оказалось, что Ясурама сделал то же самое, но левым глазом.

– Друг мой, вы медитируете?

– Да, я медитирую. Но вот мое тело не медитирует, – вздохнул тощий провидец.

– Мое тоже, но эти страдания окупятся с лихвой, когда мы вернемся в храм Близнецов! Я уверен, что скоро мы сможем настраивать канал, как настоятель Цу-Дхо, целиком отдаваясь во власть стихии.

– Вы имеете в виду почти голыми?

– Да, но я предпочитаю выражаться изящней.

И они снова закрыли глаза, пытаясь различить в шуме волн звук катящейся малахитовой кости. Когда кубик останавливался на правой стороне, Ясурама через прищур проверял догадку насчет символа.

– Провидец Доо, – не выдержал он после третьего раза. – Вы ведь тоже следите за ней? Сколько раз вы угадали?

– Один раз, – без заминки ответил пухлый провидец. – А вы?

– И я один раз! – обрадовался Ясурама. – Это подтверждает, что мы в самом деле братья, хоть и не кровные.

– А вы еще сомневались? Я сразу знал, что вы следите за костью, поэтому тоже начал следить, чтобы приготовить ответ на случай, если вы спросите. Но теперь давайте займемся очищением разума. Я слишком долго страдал на роли худшего провидца и не могу упустить эту возможность.

Ясурама завозился на подушке и на минуту затих. Потом опять приоткрыл левый глаз, но Доо не косился на него в ответ.

– Вы знаете, вчера у меня был странный сон, – сказал тощий провидец, шмыгнув покрасневшим носом. – Мне кажется, я видел руссивцев на нашем корабле. Они выглядели ужасно, и я сильно испугался. По правде, меня очень беспокоит решение Кайоши-танады плыть через этот материк. Лучше было отправиться знакомым путем по Теплому океану. Меня тревожит мысль, что придется пересекать Руссиву по реке. Вдруг на нас нападут пираты. Я не зря видел этих чужаков на корабле. У меня не бывает видений в далекое будущее, значит, мы уже совсем скоро доберемся.

– Не о чем волноваться, – возразил Доо. – Кайоши-танада наверняка все просчитал. Он бы не сунулся на восток, не просмотрев, чего нам будет стоить такой выбор.

– Но я все-таки беспокоюсь. Я слышал, там живут племена, которые питаются человечиной. Они ловят путников, откармливают, а потом съедают, разделяя внутренности между главными членами общины, а голову отдавая на растерзание зверям и птицам. Когда я об этом думаю, мне становится ужасно тревожно за вас, провидец Доо! Что, если вас схватят в плен? Мне кажется, вы целиком в их вкусе!

– Какие нелепые слухи, провидец Ясурама! Откуда вы это взяли? Если уж они предпочитают есть людей, то не станут церемониться и вас сварят вместе со мной, сочтя постное мясо на костях прекрасной основой для бульона. Так что не переживайте, мы духовные близнецы и раздельная судьба нам не грозит!

– Это хорошо! – искренне обрадовался Ясурама.

– Кстати, я узнал кое-что про Руссиву от моряков, – сказал смягченный Доо, решив подпитать друга сплетнями.

– Неужели? Кто-то из них бывал в той стороне? – оживился тощий провидец.

– Мне пришлось заплатить за это знание два серебряных чандала! – многозначительно проговорил Доо. – Признаться, меня тоже волнует наш маршрут, поэтому я решил разузнать о нем побольше. Оказывается, один из матросов бывал в той стороне. Это правда, там много пиратов. А еще он уверяет, что на Руссиве, по крайней мере в ее северной части, чтят за высшее божество не Близнецов, а Природу, поэтому мертвых закапывают в землю, а не предают великому очищению. Сыновей Драконов подвергают гонениям и всячески уничтожают, якобы за колдовство, а проклятые Черным Близнецом, наоборот, живут у них среди обычных людей! Живут наравне со всеми! Вы представляете?

– Какой кошмар! – возмутился Ясурама. – Нас от Руссивы отделяет только узкий океан, а у них там все с ног на голову! Наш мир полон невыносимых контрастов!

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, г. Рахма, императорский дворец,

3-й трид 1020 г. от р. ч. с.

Винтовая лестница выглядела бесконечной спиралью, уходящей к мутному световому колодцу. Наверху башню опоясывал хоровод частых окошек, и казалось, что купол парит отдельно от здания.

Размеры этажей во дворце императора Большой Косы не шли ни в какое сравнение с соахскими. Всё здесь было высокое, стремящееся к небу и в то же время приземленно-громоздкое.

Нико привык к простору, теплым оттенкам, полупрозрачным драпировкам, аркадам на тонких колоннах и террасам с видом на море, а в Рахме его ждал холодный сумрак, массивные стены с нишами-порталами и взирающие отовсюду жуткого вида изваяния.

– Вообще-то у нас тут есть два лифта, – выдохнул приставленный к принцу мальчишка-слуга Жеральд. – Но это только для императора и императрицы, так что привыкай ноженьками работать.

– Лифта? – не понял Нико.

– О-о-о, как все запущено-то. Не знаешь, что такое лифт?

Жеральд явно не рад был возиться с Нико. Он вел себя дерзко и сразу же дал понять, что сопровождающие Данарии – временный сброд, который ни во что не ставят. Мальчишка всячески пытался унизить нового слугу, и Нико внутренне закипал. Прежний он взорвался бы уже раз десять, но нынешний держался изо всех сил, хотя вспыльчивой натуре это давалось нелегко. Наверное, надо было лебезить перед Жеральдом и называть его маленьким господином. Просить прощения за каждый вдох и бесконечно благодарить за любое слово, дабы поскорее узнать все самое важное. Мальчишка был тем еще манипулятором. Он привык, что новички перед ним пресмыкаются, и тому было две причины.

Первая:

– Я познакомлю тебя с правилами. Расскажу, что здесь можно делать, а чего нельзя. Пока ничего не знаешь, не суйся никуда, а то мало не покажется.

И вторая:

– Я тебе не мальчик. Я сын первой придворной, и как только отработаю выслугу, мне присвоят титул управленца. Будешь передо мной на цыпочках бегать, так что относись ко мне с должным почтением, не то я очерню тебя на весь дворец. От моего первого впечатления и мнения зависит то, как к тебе здесь будут относиться.

Нико честно старался быть вежливым и молчаливым, но Жеральда его поведение все равно не устраивало.

Устройство дворца очень походило на то, что было в купальнях. Первый этаж предназначался низшим слугам, второй – придворным. На третьем жили интеллигенты, а на четвертом привилегированные гости или родственники Валаария. Пятый ярус, венчавший здание, занимали комнаты императрицы, императора и их личной прислуги. Нико надеялся, что оттуда есть ход в библиотеку и хранилища.

– Ты не жеманничай, – продолжал вспотевший Жеральд. – Скоро вылетишь отсюда, точно тебе говорю. Думаешь, так легко угодить госпоже Данарии?

Он надеялся, что Нико начнет выспрашивать, как понравиться императрице, что она любит и все в этом духе, но принц не выдержал.

– Тебя забыл спросить. Тоже мне великий знаток. Тебя так редко зовут на пятый этаж, что, того гляди, задохнешься на подъеме. Откуда тебе вообще что-то знать об императорской чете?

– Да как ты смеешь! – возмутился Жеральд. – И откуда ты взялся такой дерзкий? Не кланяешься! Вежливо не просишь, да еще и фыркаешь! На меня! На сына первой придворной! Да если я захочу, тебя вышвырнут в первый же день! Я такие слушки про тебя пущу, что чистым отсюда не вылезешь! Ты должен уважать тех, кто здесь давно работает! Мы тут самые важные, а не служки-однодневки. Ясно?

Это было последней каплей. Нико схватил мальчика за шиворот и наполовину перегнул через парапет.

– Т-ты что делаешь?! – выдохнул тот, хватаясь за руки принца.

– О-о-о, как тут высоко. Как это ты так неаккуратно поскользнулся, господин самый важный слуга? Если упадешь, внизу будет столько работы… Мозги твои со стенок смывать устанут. Ты лучше острожней.

– Я закричу! Я закричу, а ну пусти меня!

– Как прикажете!

– А-а!!!

Нико ослабил руку, и на долю секунды мальчишка почувствовал падение с высоты в несколько десятков метров, но принц тут же подхватил его и поставил на ноги.

– Я в плохом настроении, парень, – сказал он, продолжая подъем. – И у меня горячая западная кровь, так что не зли меня.

Дворец вернул воспоминания о Соаху, и принц перестал источать покорное спокойствие. Портить отношения с новыми знакомыми в первый же день – плохая идея, но властий, прогнувшийся под наглого ребенка-служку, – это уже ни в какие ворота.

– Да ты!.. – начал Жеральд, задыхаясь от возмущения.

– Кто?

– Дикарь! Я всем расскажу, как ты себя ведешь со мной! Это угрожало моей жизни! У меня могло сердце остановиться!

– А по-моему, у тебя куча энергии и слишком красное лицо для болезного. И вообще, что ты им скажешь? Признаешься, что не смог меня приструнить и пищал от страха, как маленькая девочка?

Жеральд бросился на принца с кулаками. Нико мгновенно заломил мальчишке руку, но отпустил, чтобы не наделать лишнего шума. К счастью, в башне никого не было, и на этом попытки поставить новичка на место закончились. Жеральд стал тратить все силы на подъем.

– Хотел проводить тебя в твою комнату и объяснить, какие тут правила, – сказал он, когда лестница вывела на пятый этаж. – Но теперь сам ищи и сам разбирайся. Ты же умный! Пользуйся словарным запасом. Спальня вон там, дальше по коридору, семнадцатая справа. И кстати. – Мальчишка неприятно ухмыльнулся. – В штаны не наделай.

Он сел на перила, обхватил их ногами и стал съезжать по парапету, дразня Нико языком.

– Дырку на заднице не протри, – отозвался принц, входя через витражную дверь в колоссальных размеров коридор.

Первым, что его здесь поразило, была пустота и гулкое эхо, совсем как в башне. Верхний этаж, по крайней мере эта его часть, выглядел совершенно нежилым. В конце прохода темнела массивная арка, ведшая к центральным галереям. Где-то там можно было отыскать покои императрицы. А от лестницы тянулся неосвещенный коридор без окон, где по обеим сторонам располагались комнаты прислуги.

Кругом ни души. Темно и тихо, как в склепах Эпинеи из рассказов Такалама. Здесь должны были ходить хотя бы караульные. Где вообще все? Во дворце властия насчитывалось по наемнику на каждую комнату, неужели Валаария не охраняют? Или стража только у дверей в покои императорской четы? Проверять Нико не собирался. По крайней мере не сегодня. Раз уж избавил себя от необходимости прослушать местные правила, придется в первый день не высовываться.

Принц в задумчивости переступил порог, и одна из плиток под ногой как будто спружинила. Нико отскочил и встал в стойку, испугавшись сам не зная чего. Мелкий пакостник Жеральд пожелал не наделать в штаны. Значит, пятый этаж хранил немало причин для испуга. Стоило быть осторожным, но любопытство – невыносимый соблазн для того, кто любит решать загадки. Нико снова наступил на плитку и надавил посильнее. По обеим сторонам прохода вспыхнул десяток свечей под стеклянными колпаками. Видимо, нажатие запустило какой-то кремневый механизм, высекший искры.

Теперь стала видна лепнина, деревянные панели, покрытые сусальным золотом, утопленные в стены колонны и каменные уродцы, смотрящие на принца с потолков, где нервюры перекрещивались, создавая сеть темных узоров. Нико снова поразился высоте и размерам здешних помещений. Как будто дворец строили не для людей, а для невидимых чудовищ, которые вот-вот появятся из мрачной арки.

– Спали их затмение с этой механикой, – передернул плечами принц и дальше пошел уже спокойней, пока не услышал позади громкое тиканье часов.

Кажется, они запустились в тот же миг, когда вспыхнули лампы, и теперь отдавались монотонным эхом по всему крылу. Нико обернулся и увидел над дверью, ведущей в башню, здоровенные ходики, где почему-то не было короткой стрелки. Только минутная и секундная.

Принц снова посмотрел вперед и чуть не заорал: навстречу ехали, звеня бубенцами, игрушечные дрожки, а на них два мужичка били друг друга кувалдами. Головы от ударов отваливались и повисали на пружинах, потом как-то возвращались на места, и куклы продолжали сражение. Нико отошел к порталу в стене, облокотился о статую и проводил чудо на колесиках шокированным взглядом.

– Вот же, а, – шепнул он, потирая грудь в области сердца, где закололо от испуга. – У кого вообще мозгов хватило такое сделать? Так, спокойно, это просто меха…

Он кувырнулся в сторону, увидев, что облаченная в доспех статуя над ним начала поворачивать голову. Неестественно. Дергано, как ворона.

«Спокойно, Нико, спокойно! Это все часы. Ты запустил их, и это завело механические игрушки…»

В стене справа от принца распахнулась прежде невидимая дверь. Оттуда выехала большая птица на подставке и начала петь валаарский гимн. Нико приблизился к ней и понял, что это потрепанное чучело павлина, внутри которого вращаются хитроумные шестеренки, а раздувающийся мех приводит в действие свистки с поршнями. Труп будто терзало изнутри, заставляя шевелиться. У принца по спине проплясали мурашки.

– Да конечно. Павлины орут, как курицы, а не серенады распевают, – пробормотал он, с опаской глядя в стеклянные птичьи глаза.

Подставка въехала обратно в стену, и дверь захлопнулась. Дрожки с бубенцами замерли в конце коридора – видимо, закончился завод. Нико подошел к ним и подергал головы мужичков на пружинах. Часы все еще тикали, статуя в нише время от времени поворачивалась.

– Так, ладно. Семнадцатая дверь, – вздохнул Нико, и коридор показался ему немыслимо длинным.

Что-то щелкнуло, и свечи потухли как одна, а за спиной продолжали навязчиво тикать ходики, и принцу мерещилось, что повсюду заводится десяток механизмов. Он вернулся обратно ко входу, но нажатие на плитку не вернуло свет. Пришлось искать комнату на ощупь, двигаясь по правой стене.

За эти несколько минут наедине с темнотой, эхом шагов и тиканьем Нико трижды проклял Валаария, Такалама, ученого-языковеда и Жеральда. Императорская чета теперь представлялась ему дуэтом восковых кукол, начиненных металлом. Может, так оно и есть? По слухам, Валаарий вечно прятался за ширмами. Существует ли этот старик на самом деле или его забальзамировали и дергают за веревочки, поднимая руки во время выступлений перед народом?

Нико не обрадовался собственному разыгравшемуся воображению. Он вздрагивал каждый раз, когда касался статуй в нишах под гулкое «тик-так, тик-так». Принц умолял провидение, чтобы больше ничего ниоткуда не выехало и не выпало. К счастью, механические забавы коридора закончились, и комнату Нико отыскал без приключений. Он был уверен, что Жеральд забежал обратно наверх и ждал, когда ополоумевший Нико выскочит в башню. Только это и заставляло идти вперед.

В комнате имелось благословенное окно, тут же развеявшее ужасы коридора. Нико подскочил к нему, одернул шторы, отворил застекленную решетку и вдохнул морозный зимний воздух. Снаружи проемы в стенах выглядели копьевидными щелями, но на деле оказались довольно большими, и это радовало.

Жеральд сказал, что за новым слугой зайдут только завтра и представят императрице, а до того придется сидеть в комнате и ждать. Вот только где тут сидеть? Нико огляделся и не нашел ни одного предмета мебели.

– Это шутка такая?

Стены были оклеены соахским расписным шелком, и ковер на полу не выглядел дешево, но, кроме него и крохотного камелька, здесь ничего не было. Ни лавки, ни стула, только лампа на подоконнике. В «Источниках» работнику выдали хотя бы матрац. Нико прищурился, размышляя. Он не идиот, здесь все не так просто.

Принц затворил раму, чтобы комната не остыла, и начал прощупывать стены. Он не ошибся: в местах, где рисунок выглядел потертым, обои проминались. Нико нажал одну кнопку, потом другую, но не добился результата. Тогда он надавил на них одновременно, сверху что-то щелкнуло, и часть стены отошла. Нико заметил тряпичную петлю, ухватился за нее и опустил кровать. Таким же образом он обнаружил стол с откидным стулом и задвигавшийся за тайную перегородку ореховый кабинет с кучей пустых ящиков. Он запирался на ключ, но прятать принцу было нечего. Пока нечего. Нико нащупал серьгу во внутреннем кармане рубашки и коротко выдохнул. Спустя минуту снаружи раздались шаги, и дверь распахнул сердитый Жеральд.

– Извольте ужинать, – сказал он нехотя. – Все в столовой.

– Так вот почему народу нет. Значит, мы должны были сначала пойти поесть, но ты решил впечатлить меня механическими штуковинами и потащил сюда, пока все нормальные люди ужинают внизу? – тут же выдал логическую цепочку принц.

Жеральд закатил глаза. На свету его хорошо было видно. Нико разглядел серо-голубой костюм парнишки, сшитый, похоже, специально для него: цвет ткани подобрали точно под глаза. Ботинки из синего бархата и аккуратно расчесанные русые волосы до плеч.

– Сначала сопровождающих знакомят с правилами и комнатой, а уж потом ведут потчевать, чтоб ты знал!

– А, ну да. Тебе же влетит, если я нарушу правила только из-за того, что ты не изволил мне их рассказать. Ответственность – страшная штука.

– Слушай, я за все свои двенадцать лет жизни не припомню, чтобы меня кто-нибудь так выводил из себя, – признался Жеральд. – Предлагаю тебе молчать хотя бы до столовой, пока я буду рассказывать правила.

Нико пожал плечами. Он кинул сумку на кровать и заметил двойное недовольство мальчишки, вызванное сообразительностью новичка. И коридора не испугался, и мебель сам нашел. Ни одного повода поглумиться.

Когда они вышли из спальни, лампы снова горели как ни в чем не бывало, но ходики над дверью не тикали.

– Пошли быстрее, пока светло, – поторопил Жеральд. – Мы тут без толку свечи не палим, все устроено очень экономично. Вон та кнопка, не та, что ты, бестолочь, на пороге нажал, а сбоку, в стене, включает свет. И у каждой комнаты есть такие же у входа. Они запускают механизм, который зажигает свечи, а через три минуты под стеклянные колпаки в фонарях подается воздух через трубку и сдувает пламя. В общем, правило первое – не играться со светом и быстро доходить до своей комнаты! Потому что кремень стачивается, меха изнашиваются.

– А зачем все эти павлины и прочее?

– Это называется «кнопка с сюрпризом». Император их обожает, так что они здесь всюду. Это в основном для высоких гостей, ну и для идиотов вроде тебя, которые понятия не имеют, куда наступать, зато умничают перед знающими людьми. Валаарий любит всех удивлять, так что привыкай, такие конструкции есть на всех этажах. Не ори, если вдруг что-то где-то зашевелится. Некоторые механизмы работают в определенные часы. Всегда смотри под ноги, а когда входишь куда-то, обязательно делай широкий шаг. Я потом научу тебя отличать такие места по цвету.

– А ты рисковый, – хмыкнул принц. – Тебе же наверняка влетит, если кто-то узнает, как запустил целое домино в коридоре из-за того, что ты не соизволил меня предупредить.

– Если ты знающий человек и правильно подгадываешь время, – начал было Жеральд и осекся: они наткнулись на стражников.

На лестнице встретились еще двое и все с подозрением косились на знак сопровождающего на груди принца – кулон в виде книги, который ему выдал последний отборщик. Видимо, западная внешность вызывала подозрение. Принц уже подумал, что больше не успеет услышать полезных советов, но тут мальчишка уловил момент и продолжил:

– Заходить за арку без приглашения нельзя. Спускаться и подниматься сюда можно только по этой лестнице и только в этой башне. Внизу в твоем распоряжении бани и столовая для слуг. Будем мимо проходить – покажу. Уборная наверху – крайняя к выходу дверь в твоем коридоре.

– Надеюсь, хоть там нет механизмов?

– Иногда шевелятся змеи над писсуарами, – подумав, сообщил Жеральд.

– Серьезно?

– Вполне. Так, заткнись и слушай самое важное. Госпожа любит быть одна и редко кого к себе зовет, поэтому крыло с ее провожатыми почти пустует. Твоя задача – развлекать императрицу разговорами, сопровождать на прогулках и учить чему-то новому, чего она не знает. Например, практиковать иностранные языки. В других частях пятого этажа еще куча разных слуг живет. Ответственные за уборку комнат, за одежду, за все подряд. Здесь и ее личные повара, и лекари. А в восточном крыле – слуги императора. Туда вообще соваться нельзя, понял? За это уже не просто выгонят, а голову отрежут.

– А сколько человек сейчас в моем крыле?

– Честно? – усмехнулся Жеральд. – Ты один.

– В смысле, из мужчин? А в женской части?

– Ты в своем уме вообще? Женщин испокон веков на эту должность не брали! Они же глупее нас раз в десять!

– Мне кажется или ты только что оскорбил Данарию? – не удержался от подкола Нико.

Ему нравилось, что на Большой Косе придворным и слугам в разговорах между собой можно было называть господ просто по именам, а титулы считались обязательными только при личном обращении. Это немного облегчало страдания принца.

Жеральд поперхнулся воздухом и побагровел.

– Это Валаарий так считает! – попытался он оправдаться и тут же сменил тему. – Императрица обычно все время вяжет или читает в одиночестве в саду. Тебя ей представят для вида, и если ты ей понравишься, то она, может, и оставит тебя побеседовать. Но если после этого не позовет к себе в течение половины трида – ты уволен. И кстати, оплату не получишь. Потому что все проешь. Твоя оплата зависит от количества встреч с госпожой.

– Звучит как полная ерунда… – сокрушенно признался Нико, и Жеральд хохотнул.

– Вот теперь ты меня уже не так бесишь, – сказал он, распахивая дверь на первый этаж дворца. – После обеда пойдем к портному. Он подберет тебе одежду и наметит, что где ушить. Завтра получишь обновку. Вид у тебя прямо-таки позорный.

Нижний этаж был не таким мрачным то ли от обилия светильников, то ли от количества людей, за которыми тянулись разговоры и шлейфы духов. Кругом царило оживление. Там и тут слуги собирались в небольшие группы и шушукались за бокалом послеобеденного вина.

Нико и Жеральд попали в столовую уже к окончанию трапезы, и выбора блюд для них почти не осталось. Принц довольствовался остывшей курицей и луковым супом, а мальчишка сгрыз только поджаренный хлебец с ломтиком сыра, всем видом показывая презрение к хорошему аппетиту Нико.

Принц наплевал на местную моду. За день он точно не похудеет, поэтому морить себя голодом смысла не было. Он наелся от пуза и еще выпил две чашки чая с пирожными. Жеральд, оказавшийся сладкоежкой, чуть не взвыл, глядя, как Нико поедает кремовые корзинки.

– Ты не потолстеешь от одного, – сказал принц, подвигая к нему тарелку. – И даже от двух. Особенно если пару раз сбегаешь до пятого этажа.

– Да конечно! Хочешь, чтобы и у меня были такие же уродские мясные ноги? Наш портной в обморок упадет при виде тебя!

– Кстати, ты будешь меня представлять остальным слугам?

– Нет. Сопровождающие тут пустое место, если не продержатся хотя бы трид. Вот мастер Сюрпа во дворце уже полгода. Это почти абсолютный рекорд! И уж поверь, про тебя скоро будут гудеть на каждом этаже! Я позабочусь.

– Это хорошо, – хмыкнул принц. – Может, Данарии станет любопытно, что за кошмар ходит по ее дворцу.

И они отправились к портному, который, к разочарованию Жеральда, ничуть не возмутился внешним видом принца, а, наоборот, засуетился, ища в гардеробной подходящий бирюзовый костюм.

Закончив с примерками, вконец измотанный Нико поднялся в комнату и рухнул спать, хотя до вечера было еще далеко, а проснулся от щелчка – часы показали семь утра, и сработал механизм огнивного боя на стене, зажегший свечу. Нико подскочил, как от звона сигнального колокольчика. Он любил поздно засыпать, а на другой день валяться в постели до полудня, поэтому радовался, что во дворце будили на два часа позже, нежели в «Источниках».

Явившийся вскоре Жеральд принес одежду и велел Нико прежде всего искупаться. Потом оказалось, что визит нового слуги императрица перенесла на вечер и принцу, по словам ехидного мальчишки, это не сулило ничего хорошего. Данария выбрала позднее время, значит, весть о Нико ее не впечатлила, а слухи тем более, и она хочет отделаться от него как можно скорее, поэтому отошлет почти сразу, ссылаясь на усталость.

Принц ожидал судного момента в одиночестве и обдумывал, как вести себя со старухой. Что любят пожилые женщины? Что вообще любят женщины? И что они такое?

В Соаху Нико не заговаривал с девушками, считая это пустой тратой времени. Зато Чинуш пользовался большим успехом у дам и любил поддевать принца рассказами о своих похождениях. Он нарочно упоминал их, чтобы хоть в чем-то взять верх. Нико уделал бы его в два счета, но из догм Соаху проистекал закон, по которому властий, в отличие от какого-нибудь чаинского императора, не имел права заводить фавориток и вступать в отношения до брака, тем самым расточая родовую силу. Поэтому девушки нисколько не интересовали Нико, а Вария, предназначенная в невесты, до того расстроила принца своей глупостью, что он перестал видеть в ней всякий смысл, кроме продолжения династии.

Вскоре пришел Жеральд и повел Нико в зимний сад. Он походил на огромную стеклянную теплицу и день и ночь обогревался печами, поэтому даже в морозы там зеленели диковинные растения разных стран.

Снаружи было зябко и сумрачно, несмотря на фонари. Зима заканчивалась, и вечера с каждым днем оттягивали заход солнца на несколько минут, но все равно темнело рано.

«Ладно, уйми свою спесь и подыграй этому засранцу, – уговаривал себя принц. – Тебе надо узнать как можно больше всего и в короткие сроки. Сморожу какую-нибудь глупость, пусть почувствует преимущество, это его разговорит».

– Слушай, если пятый этаж занимает император, значит, на четвертом живут наследники?

– Ты что, совсем уже?! – возмутился Жеральд, выдыхая пар.

– Я иностранец, – сдержанно сказал принц. – Поэтому много чего не знаю о местных порядках. Поясни, пожалуйста. Ты ведь старожил и осведомленный.

– Конечно я старожил! А вот ты просто идиот! – надменно хмыкнул Жеральд. – Ума ни на капельку! Как можно было сунуться сюда, не зная такой элементарщины? Наследники вообще тут не живут. Они наместничают на островах Большой Косы. Виллумий на Пепельном, Арнаймир на Куве, Синойерий на Срединном, Зиттогани на Варло. А на самом маленьком, на Улуне, – старший внук императора Орнивальд.

«Отлично, я его поддел. Теперь надо еще какой-нибудь комплимент отвесить».

– Ну и имена, – поморщился Нико, оглядывая стриженые кусты и дорожки, посыпанные белым песком. – Язык сломаешь. И как ты их выговариваешь без запинки?

– Валаарий тебя казнит, – закатил глаза Жеральд, распахивая калитку во внутреннюю часть двора. – Прекрасные у них имена. Вот ты бы послушал, какое полное имя у принца Седьмого властия было. Я даже выучил для интереса: Нишайравиннам Корхеннес Седьмой! О-о! У тебя аж глаз задергался! Так что не надо мне тут рассказывать про сложности произношений.

«Я пытался похвалить твою дикцию, идиот!»

– А кто тогда живет на четвертом сейчас? Ты говорил, что там высокие гости или родственники Валаария.

«Главное, чтобы здесь не было никого из Соаху, кто знает меня в лицо, иначе мне конец. Хотя с тех пор, как я торговцев спрашивал, уже много времени прошло… Вряд ли посол все еще здесь. Но мало ли кто может жить на четвертом».

– Ну? Чего замолчал?

– А вот надо было вежливо себя вести со мной! – надулся Жеральд. – Теперь сам допытывайся, только сомневаюсь, что найдутся желающие с тобой поговорить. Люди уже знают, какой ты грубиян и наглец. Теперь поймут, что ты еще и дурак.

«Если отдать затмению каждого, кто назвал меня дураком с тех пор, как я начал испытание, праха наберется на еще одного человека», – раздраженно подумал Нико.

Наконец они добрались до зимнего сада, освещенного сотнями зеленых намулийских фонариков, и, выдержав досмотр, окунулись во влажное парниковое тепло. Здесь пахло, как в Соаху после обильного дождя, когда солнце еще не успело иссушить воздух. У Нико защемило в груди от вида знакомых растений. Сад был настолько большим, что в нем умещались даже сильнорослые деревья. Отцветшая жакаранда змеями ветвилась среди мраморных аркад. По обеим сторонам центральной дороги бушевал розарий, каналы гоняли подкрашенную воду, всюду били фонтаны.

– Видишь во-он тех стражников? – спросил Жеральд, указав на вооруженных людей вдалеке. – За ними беседка, там императрица. Не суйся к ней напролом, сначала покажи кулон. Иди, а я пока постою за дверью и посчитаю, сколько ты там продержишься. Мы уже сделали кучу ставок!

На последней фразе мальчишка ухмыльнулся, демонстративно поглядывая на ручные часы.

– Снаружи холодно. Ехидство не отморозь, – не выдержал Нико.

Он оглядел себя, отряхнул камзол и направился к императрице, понятия не имея, о чем с ней разговаривать, и не страдает ли она маразмом в столь почтенном возрасте. Неужели Валаарий до сих пор учится сам и заставляет просвещаться жену? Ей это наверняка до одури надоело. Судя по Такаламу, когда тебе под семьдесят, хочется только ноги в тазу греть да сидеть целыми днями в кресле-качалке с чаем и гобаном.

«Держись, парень. Ты не можешь провалиться. Ты получишь доступ в библиотеку, только если заманишь туда императрицу. А если будешь сидеть в комнате, ожидая, пока тебя выкинут, толку не будет. Ты не Чинуш, чтобы бесшумно убивать и взламывать все подряд. С этим ты точно опрофанишься. И даже если ты сможешь попасть в библиотеку, как там искать? Там тысячи книг. Надо сначала сузить круг поисков. Вывернись наизнанку, но понравься старухе!»

Каково же было удивление Нико, когда он увидел за спиной стражника, проверявшего бумагу, стройный силуэт Данарии, освещенный гирляндами. Императрице не было и тридцати. Она казалась очень маленькой среди огромной беседки, облюбованной бесшипыми розами. Нико уже хотел спросить, не служанка ли это, но золотые одежды говорили сами за себя.

«Да сожги меня затмение! – мысленно выругался принц. – Она мне даже в матери не годится! Этот Валаарий вообще в своем уме? Это какая по счету его жена?»

Властии женились один раз и повторно вступали в брак, только если теряли супругу, например при родах, поэтому традиции Большой Косы сильно удивили Нико. О таком учитель не рассказывал. Принц коротко выдохнул, встряхнулся и зашагал к беседке.

Данария что-то читала, сидя на бархатном диванчике. Она казалась увлеченной, поэтому Нико молча поклонился и встал неподалеку, прислонившись спиной к колонне. Он представил себя на месте Данарии и нашел резкое приветствие раздражающим, поэтому просто тихо наблюдал за молодой женщиной, а та, хотя и заметила его приход, не подняла голову от романа, и новоиспеченному слуге ничего не оставалось, кроме как исподволь разглядывать госпожу.

На вид ей было двадцать пять или двадцать шесть лет, но могло оказаться и больше. Мать Нико благодаря косметическим хитростям никогда не выглядела на свой возраст. Кудри госпожи, цвета спелого меда, были убраны в сложную прическу, закрепленную на затылке жемчужным гребнем. Серьги походили на броню: тонкое золотое плетение начиналось у мочки и заканчивалось на верхушке уха, покрывая его почти полностью. В качестве наряда выступало белое узкое платье с драгоценным шитьем. Нико давно заметил, что одежда валаарцев, в отличие от соахской, более плотно прилегает к телу. Он нигде не встретил дутых туник и шаровар. Наверное, такой стиль покроя оправдывался холодным климатом.

«Я понял, – подумал Нико, от нечего делать пустившийся в создание теорий о восточных традициях. – Вокруг Большой Косы огромные водные пространства, торгуй – не хочу. Это Террай зажат со всех сторон, а здесь такой проблемы никогда не стояло. Значит, Валаарию не нужно выбирать невесту в политических целях, чтобы договориться о проходе через проливы или совместной торговле в морях. Вот он и берет себе в жены кого хочет и когда хочет. Меняет, как рубашки жарким летом. А у нас, если расторгнуть брак с супругой из другого государства, прервется и контракт… И с кучей наследников у старика никаких проблем. Их, наоборот, нужно как можно больше, чтобы на островах правили только свои. При таком раскладе и детям хватит, и внукам достанется».

– Что ж, кажется, я не дождусь, пока вы заговорите, – сказала Данария, наконец посмотрев на Нико.

Их взгляды встретились – бирюза и сапфир. И где-то между волнением принц отметил удивительную красоту этой женщины. Не идеальную, как у мраморных изваяний, совершенных в симметрии и гармонии пропорций, а хранящую в себе необычное, выразительное очарование. Лицо у Данарии было по-детски круглое, и она искусала губы, переживая прочитанное в книге. Нико мог бы счесть ее совсем юной, но синие глаза давили властью и знаниями.

– Приветствую вас повторно, моя госпожа, – сказал принц, кланяясь и стараясь выразить улыбкой всю свою харизму. – Меня зовут Нико. Мне показалось неуместным перебивать ваше чтение, поэтому я предпочел подождать.

Судя по взгляду императрицы, он ей понравился, но холодный тон не оставил надежды на симпатию:

– О, это весьма любезно, но вы здесь не затем, чтобы изображать столб, пока я погружена в роман. В противном случае вы можете оказаться лишней деталью моего окружения.

«Она хочет сразу же меня вытурить. Если я не зацеплю ее следующей фразой, то вылечу. Подобострастие тут не годится, она использует его, чтобы промять меня дальше. Я начну извиняться, и это будет ей на руку. Ладно, рискнем иначе».

– Я бы мог завести беседу о «Трепете летних ветвей», – сказал Нико, глянув на книжный корешок. Он посмотрел на стражников и внезапно перешел на соахский. – Но, как по мне, это одно из самых унылых произведений Доментука. Я вообще не понимаю, как вы читаете этого дозатменного армадийца. Стиль его изложения напоминает мне мелко рубленные щепки.

– Должно быть, вам попался плохой перевод, – нахмурилась императрица, явно задетая словами юноши.

Она тоже перешла на соахский, и Нико про себя щелкнул пальцами.

«Сработало!»

– Как по мне, переводчики хотя бы привели текст к более удобоваримому звучанию, – возразил он. – К несчастью, я читал Доментука в оригинале, и, смею заметить, он зря взялся описывать чужую легенду на западном наречии.

– Ах вот как! – не то удивилась, не то возмутилась Данария. – Значит, вы презираете искусство великого писателя и мои вкусы?

– Ничего не имею против ваших вкусов, но назовите хотя бы одну причину, почему он великий?

– Назвать причину? Вы смеете мной командовать?! А вы оправдываете слухи о своей дерзости!

– Нет, я пытаюсь наладить диалог, – сказал Нико, усаживаясь на парапет и косясь на стражу, не сводящую с него глаз. – Вам, наверное, скучно выслушивать целыми днями людишек вроде меня, но мне очень нужна работа!

– Такой наглости я еще не встречала! – вспыхнула императрица, вставая.

– Тогда на этом я, пожалуй, вас оставлю, – улыбнулся Нико.

Он соскочил с парапета, поклонился и сбежал по ступенькам в сад. Сердце колотилось, как бешеное.

– Немедленно вернитесь! – возмутилась красная от злости Данария. – Я велю вас казнить за такие оскорбления!

– А разве вы только что не собирались вышвырнуть меня отсюда? – наигранно удивился Нико. – Я лишь хотел предвосхитить ваши ожидания!

– Ужасный! Просто ужасный нахал! Убирайтесь из дворца немедленно!

– Сначала я выполню ваш первый приказ, – заявил Нико и вернулся обратно в беседку.

Императрица выглядела совершенно растерянной, а стража не понимала язык, на котором говорит госпожа, поэтому бездействовала.

– На самом деле истоки легенды о Руши зародились не в Армадии, а в государстве Бодь-й-а, – сказал Нико. – Смею заметить, что настоящий герой был темнокожим и его звали далеко не армадийским именем. Его звали Пальо-ок-и-йока-а. Но центральный мир предпочитает рассказы о себе подобных, так что я, на месте Доментука, тоже бы все переврал, но не настолько же.

– Вас совсем не учили манерам? Как вы ведете себя со мной?

Принц низко поклонился и простоял так довольно долго.

– Простите, моя госпожа, – сказал он, распрямившись. – Я самоубийца, раз позволил себе такое и понесу наказание, но думаю, это был единственный способ задержаться с вами чуточку дольше. Я уже обеспечил себя шлейфом нелестных слухов от того, что не захотел потакать капризам сына первой придворной, и при другом раскладе вы прогнали бы меня мгновенно, а так я все же сумел обмолвиться с вами парой слов. Дерзость может считаться… проявлением смекалки?

– Я велю вас выпороть, – выдохнула Данария, почти падая на диван.

– А после этого могу я снова побеседовать с вами? – осторожно спросил Нико.

– Если я велю вас выпороть, вы не сможете приходить ко мне целый трид! Так что вылетите отсюда в любом случае!

– Я могу ходить к вам и больной!

Императрица посмотрела на слугу в недоумении, наткнулась на его улыбку и вдруг рассмеялась. Кажется, поведение юноши здорово ее встряхнуло.

– Каков нахал, а! – сказала она, раскрасневшись. – Ну что ж, раз вы идете на такие риски, я жду вас завтра утром в библиотеке. Но только если сумеете прийти туда после двадцати плетей. А теперь извольте оставить меня наедине с «дозатменным» Доментуком. Его трудам не больше восьмидесяти лет, так что вы использовали крайне неудачную метафору!

Данария открыла книгу, но Нико почему-то был уверен, что она не видит в ней ни строки.

– Я использовал гиперболическое преувеличение, – сказал принц, кланяясь. – Доброй вам ночи.

Глава 20

Ведов круг

Запись от вторых суток Белого Дракона.

Первый узел. Трид тонкого льда. 1019 год эпохи Близнецов.

На Ведовом Кряже, вдали от людей, точно в храме,

Живут повелители буйных стихий из Росины.

Их племя в опасности – найдено вражьей ищейкой.

Куда им бежать от огня и от стрел, полных яда?

* * *

Весна была в разгаре, на полянах отцветали одуванчики, а кусты дикой сирени только-только начинали раскрывать фиолетовые звезды, приглушенные тенью листвы. Такалам сидел на холме и любовался закатом, раскинувшимся на полнеба и отраженным рябящим зеркалом не то моря, не то океана.

– Я все-таки переживаю за мальчика, – сказал он, развеивая пушистые семена.

Ветер подхватил их и унес в долину, напоенную запахом водорослей и вечерней росы.

– Да, я уверен, что ты все подгадал как следует. Чаин – поистине лучшее место для провидцев, – согласился Такалам, и у Кайоши сильно кольнуло в груди. – Но не повредит ли его разуму такое вмешательство в будущем? Сейчас все в порядке, но мы не знаем, какая у него будет реакция через год или два. Это ведь не просто крохотное изменение.

Такалам нахмурился, слушая невидимого собеседника, и, кажется, не дал ему договорить.

– Нет уж, прекрати. Ты без того немало детей покалечил таким образом. Нам достаточно одного. Они чудом не заметили твою проделку, тебе стоит быть осторожнее. К тому же, если в Чаине появятся несколько подобных провидцев, они начнут соперничать друг с другом, и неизвестно, к чему это приведет…

– Это же неправда? – нервно рассмеялся Кайоши. – Такалам, вы…

– Да, ты прав, нет никакого смысла готовиться к тому, чего не можешь предсказать, но использовать нерожденных детей – слишком жестоко. Я не согласен с тобой в этом вопросе…

– Вы издеваетесь надо мной?!

– Для тебя нормально жертвовать меньшинством ради сохранения вида, но это потому, что ты не в силах поставить себя на место родителей. Может, однажды ты полюбишь кого-то. По-человечески полюбишь. И вот тогда ты поймешь, что это создание для тебя дороже целой Сетерры.

Такалам вздохнул, помолчал и произнес уже мягким, спокойным тоном:

– Это странно, я знаю. Ты мыслишь объективно и в крупных масштабах. Но поверь: люди способны жертвовать чем угодно ради любимых. Они иной раз готовы умереть, лишь бы защитить их, и я не считаю это чем-то плохим. Без любви тут давно не осталось бы смысла для существования, поэтому все не так уж неисправимо. По крайней мере, нам есть, что спасать…

Кайоши почти упал рядом с Такаламом и увидел у него на руках мирно спящего годовалого мальчика. Провидец уже знал: через несколько лет светлые кудри принца потемнеют и станут каштановыми. Это был Нико.

– Порченые с Целью страха будут нам хорошим подспорьем, – продолжал Такалам. – Но точную дату нужно узнать хотя бы за полгода, чтобы успеть всех предупредить.

Стук сердца эхом отдавался по телу. Пальцы в татуировках дрожали.

– Дата… День солнцестояния… Вот зачем я нужен… Вся моя жизнь – часть вашего проклятого плана! – выпалил Кайоши.

Такалам сдул очередной одуванчик и убрал пушинки с волос принца.

– Мы вместе с Нико заберем его во время путешествия в честь совершеннолетия. Кайоши к тому времени исполнится уже пятнадцать, его сила начнет нарастать, надо будет настроить ее.

Пустота что-то ответила. Старик помрачнел и посмотрел на мальчика.

– Ты не сможешь постоянно быть со мной, так что риск есть всегда. Если бы ты сам умел предсказывать будущее, цены бы тебе не было. Ну, и смысла твоего существования тоже, пожалуй, не было бы. Я позову тебя, если почувствую неладное, но, скорее всего, мы уже ничего не предотвратим. По крайней мере, так, чтобы они не заметили. Тогда нам остаются книги. Я скоро начну обучать Нико тайнописи. Если и это не сработает, Кайоши найдет его и обо всем ему расскажет…

Если Нико не выживет, Кайоши может попытаться действовать через императора Чаина. Главное, чтобы он сам успел вырасти. Это наша первичная задача, так что не высовывайся и останови эксперименты. Одного такого прималя достаточно. И ради светлого солнца! Сразу же закрой ему доступ к влиянию на физическую материю, не то он разворотит половину Твадора к десяти годам.

* * *

Материк Руссива, княжество Росина,

7 девес, 1019 г. от р. ч. с.

Взрыль грохотал, и почва под ногами дрожала. Дыхание вулкана, смешанное с золой, расходилось по небу, как грязное пятно по голубому шелку. Оно оседало огромной медленной волной, грозя вот-вот затопить Олью – алый огонек на фоне горы.

Падал пепельный снег. Мягко ложился на плечи и волосы. На гребни с черными агатами, на платье цвета раскаленных рек, сползающих по застывшему шлаку. Олья встала на колени перед вулканом и принялась раскачивать, как делала это совсем недавно – в свадебной башне. Но не успела она слиться с пространством, как послышался окрик:

– Эй! Чегось ты там застыла, дурная девка?! Беги отсюда!

Олья отвлеклась от молитвы и, открыв глаза, увидела неподалеку десяток женщин в старой, потрепанной одежде, больше похожей на лохмотья. Они были до того невзрачные, что почти сливались с разлетающейся во все стороны пылью.

– Уходите! Веда я! Веда! Взрыль на меня рассерчал, я успокоить его попробую, а вы уходите скорее!

Но ни одна из незнакомок и шагу не сделала. Они посмотрели на Олью как-то странно. Потом та, чей голос веда уже слышала, поморщилась, точно от головной боли, и повернулась к остальным:

– Он сказал, что она тоже сгодится! Так, девка, вставай рядом, бери меня за руку и молитву читай. Ничего не бойся, поняла? Матерь сама нас вести будет!

– Кто?! – выпучила глаза Олья.

– Матерь-Природа, кто ж еще! Мы все тут веды! Да чего ты сидишь, как клушка на насесте? Ждешь, пока из тебя курник испечется?

Олья вскинулась, подбежала к женщине, схватила за жилистую ладонь и послушно закрыла глаза.

«Скалы твои – ступни мои…»

Она повторила молитву раза три, а потом всех будто подкосило. Олья почувствовала, как покидает тело, но не привычным плавным потоком, а рывком. Девушка взвилась над полем, над вулканом, над облаком пепла и вдруг ясно ощутила, что ее гораздо больше, чем обычно. Она была всюду – в серых хлопьях, в огненных потоках, в каменном крошеве и в каждой травинке.

«Лава твоя – сердце мое», – пульсировало где-то в воздухе, и старинная молитва вдруг приобрела иное звучание. Олья прониклась им, рухнула вниз, в самое жерло, и стала кипящим котлом.

«Ты – часть меня, Великий Взрыль, а я – часть тебя. И я велю тебе остановиться!»

Олья расползлась по оранжевым венам, сталкиваясь и сливаясь сама с собой, отдала приказ и почувствовала, как раскаленные щупальца текут все медленней и остывают, находя друг на друга серыми пластами.

Взрыль замирал, его нутро затягивалось шлаковой пленкой. Огненные реки уходили обратно в недра земли. Олью потянуло к подножию вулкана, где лежало присыпанное пеплом тело, и она метнулась к нему безропотно, как воздушный змей в руках мальчишки, дернувшего за нитку. Долгую минуту в голове стоял болезненный гул, а потом кто-то тряхнул веду за плечи.

– Эй, девка! Ты как? А? Живая?

Олья закашлялась.

– Жива-ая! – хрипло рассмеялась женщина, сгребая ее в охапку. – Ты смотри на нее! Ищь не оперилась, а уже Взрылем ворочает! Я за тобой в вулкан сиганула, а ты там натворякала уже делов, а!

У веды был говор южных росинцев, от нее пахло потом и паленой шерстью, но запах был совсем не противный. Олья вцепилась в незнакомку, будто в родную сестру, и зарыдала, вспомнив семью и Василя. Она даже не огляделась вокруг: уже знала, что вулкан потух и уснул, его сердце больше не бьется, а лава загнана глубоко под кору земли. Пепел растворился: веды стали его хлопьями и рассеяли их. Все замерло, будто и не случалось.

– Испужалась девка, расстроилась. Меня Матрохой зовут, а тебя как?

– О-ольей.

– Ты, Олья, вставай-ка. Потом слезы лить будешь по жениху. Уходить нам надо отсюда куда подале, пока не приметил никто. Там пока суматоха, в улусе-то твоем. Пошли. Пусть думают, что Взрыль тебя в жертву взял и успокоился.

– А откуда ты знаешь?… Про… Про все.

– А оттуда, – сказала женщина, рывком поднимая несостоявшуюся невесту. – Матерь нас всех едиными сделала, вот я и узнала. За тобой же сиганула, говорю тебе. Пошли давай, некогда рассусоливать. Ох и наряд у тебя никудышный. Придется другой искать.

Матроха была сильная, рослая, но очень худая: одежда висела на ней бесформенным мешком. Длинная, явно мужская туника была перетянута во многих местах ремнями, к которым крепились кожаные сундучки, ножи и подвесные карманы. На штанах пестрели заплатки, а из пояса давно вымылся желтый цвет, и от вышивки лишь в некоторых местах осталось переплетение ярких нитей.

За плечами у женщины висела сумка на ремнях, колчан и самодельный лук. Олья вгляделась в лицо веды: острое, с ясными серыми глазами. Пыльные волосы, не то русые, не то дымчатые, были убраны на манер южан: два перевитых меж собой жгута, скрученные в спираль на затылке. Матроха выглядела тридцатилетней. Возраст, когда морщин еще почти нет, но в чертах уже сквозит зрелость.

– Так, сестренки мои. Все зазнакомимся давайте и пойдем скорее. Это вот Олья. Будет теперь с нами жить.

Веды по очереди назвали свои имена. Были среди них и молодые, и почти пожилые, но главную роль играла явно Матроха. Олья подумала, что в этой странной ведовской общине правит не старший, а тот, в ком больше колдовства. Половину имен она не запомнила, но отметила разношерстность вед: говор выдавал в них и жительниц средней Росины, и южанок, и северянок.

– А куда мы идем? – спросила Олья Матроху, когда приветствия закончились.

– На Ведов Кряж, – сообщила та, распинывая еще горячий шлак. – Это далече отсюда, на юге, считай возле Срединных скал. Мы давно там осели.

Олья с тоской глянула на родной улус и остановилась.

– Забудь его, – жестко сказала Матроха. – Ты тут не одна такая. Глянь вон на нас. Ни у одной мужика нету, и ничего, не горевакаем.

– Да я не его, – робко шепнула Олья. – Я Морошку жду.

Она нутром чувствовала, что питомица где-то неподалеку.

– А Морошка кто? Сестра твоя, что ли? Тоже веда?

– Нет, это…

– Рысь! – выпалил кто-то из женщин, доставая из-за спины лук.

– Не надо! – вскрикнула Олья. – Это Морошка! Морошка моя!

– Ты погляди, какое у ней приданое! – искренне восхитилась Матроха, увидев, как рысь радостно бодает хозяйку. – Ну, это уже дело. Холодрыжно станет – на шкуру ее пустим.

Олья гневно зыркнула на веду, но поняла, что та шутит.

– Во-от она – натура твоя, – рассмеялась Матроха. – Вот такой я тебя и почуяла. Вот такая ты настоящая и есть. Боевая девка. Это хорошо. Выживешь, значит.

Они торопливо пошли прочь от Взрыля, и целый час Олья молчала, раскладывая по полкам разума тяжелые, будто погребенные под пеплом мысли, вместо которых должна была в этот миг разбирать вещи в их с Василем новом доме.

День медленно полз к вечеру. Ноги в свадебных башмаках, красивых, но непригодных для долгой носки, натерлись до мозолей, и молодая веда шагала босиком по мягкому клеверу.

Вскоре с ней поравнялась Унара – одна из немногих, чье имя осталось в голове. Олья была уверена, что эта светловолосая зеленоглазая женщина с частыми веснушками на носу и бровями-ниточками – ровесница Матрохи. И что, в отличие от главной веды, она страсть как любит поговорить, особенно о прошлом других людей.

У вед это было не принято. Никому не хотелось ворошить лишний раз болезненные воспоминания о хороших днях, когда колдовство еще не тревожило их и не отлучало от семей. Олья удивилась своей уверенности насчет Унары, но тут же вспомнила общую молитву. Значит, тогда, над вулканом, между ними возникла связь, и вот откуда она столько всего узнала про незнакомую женщину.

– А какой у тебя жених был? – бесцеремонно спросила Унара. – Хороший?

– Хороший, – сказала Олья, выдержав удар, и ударила в ответ. – А у тебя какой был?

– А никакого, – с готовностью выдала Унара. – У нас тут только две девицы замужем побывать успели. А остальные все колдовать еще до свадебного возраста начали, вот и погнали их. Какие уж тут женихи. Одни так и скитаемся.

– А мужчины? Вы с ведунами не живете?

Унара издала грустный свист, от которого семенившая неподалеку Морошка прижала уши.

– Нет. Правило у нас такое. С мужиками не живем.

– Ссоритесь?

– Вот дура! – беззлобно сказала веда, потерев мясистый веснушчатый нос. – Стала бы я с ними ссориться! Я бы схватила одного да детишек с ним сделала, а нам нельзя такого. Мы же как дикие живем, по лесам да по оврагам прячемся. Нет у нас жизни. А если родим, то детей замучим только. С ними быстро не убежать никуда от властей от наших. С места не сорваться. А мы на одном месте долго не сидим. За нами только так дружинники князевы бегают. Если с мужиками жить будем, и себя, и деток сгубим, вот и не заводим семей. У ведунов своя община, у нас своя. Так что повезло тебе, дура, раз замужем почти была.

– Я бы и была, – с вызовом сказала Олья. – Если б только вы на пару минут раньше пришли… Я бы не призналась ему тогда.

– И хорошо, что не успели, – отозвалась Унара. – А то б я от зависти сдохла, вот прости, Природа-Матерь, сдохла бы. Я честная, как есть тебе говорю. А тебя все равно бы вскрыли рано или поздно. Хорошо, что сейчас, пока ты не брюхатая. Куда бы пошла потом? Про Ведов Кряж мало кто знает. Сгинула бы с младенцем вместе.

– Не сгинула бы, – жестко сказала Олья.

– Ой ты Ма-атерь моя, клонишь ветви да осиновы к сырому ло-огу, – неожиданно запела Унара. – Ой ты бу-урна речка, проложи путь моей лодке да к его поро-огу.

– Кшыть! – обернулась Матроха. – Не на гулянку идем. Прихлопни челюсть: муха залетит.

– Слушай, Унара, – сказала Олья, приподнимая подол платья, чтобы не зацепиться об сучья валежины, откуда-то взявшейся посреди поля. – А кто это с нами был над Взрылем? Он такой… Не знаю, как слово подобрать.

– Так это Природа-Матерь, – пояснила веда. – Она Матрохе девес назад еще во сне привиделась, сказала про вулкан. Мол, проснулся он и рвануть может.

– Что? Прямо сказала?

– Прямо сказала. Да мы сперва тоже не поверили, но Матроха у нас не врунья. Слово у ней железное. Одну правду язык молотит. Вот мы и пошли. Ох и умаялись на жаре! Неделю целую караулили! Уж уходить хотели, а боязно! Поди упусти такую горищу, это ж сколько народу бы померло! И до Срединных гор бы дошло.

– А чего ж она вам точное число не сказала?

– А того. Потому что будущего не знает. Это она через ведуна Бакалая просекла, есть у нас такой, дале-ече живет. Сны ему приходят вещие иногда, вот он и увидел, да только смутно. Сам хотел к нам людей отправить, да не успели бы. А тут Матерь пожалела род людской и Матрохе привиделась. Мы как узнали, так сразу и того. Пошли.

Унара громко чихнула.

– Вот! Правду говорю.

– А ведунов почему Природа не позвала? – спросила Олья, все больше поражаясь словам женщины.

– Я ж тебе говорю! – сказала Унара, высморкавшись. – Ох, эта пыль проклятая, спасу нет. Далече они живут, а Бакалай у них там главный, как Матроха у нас. Они давно в низины ушли, на юг, за хребты. Там где-то и скитаются с этими, как их, ну, которые на лошадях-то все время кочуют. Эмдавцы.

– И не страшно вам было с Матерью разговоры водить? – удивилась Олья. – Я думала, за то нас и ненавидят, что против Природы идем.

– Дураки всюду найдут, за что уцепиться, – отозвалась Матроха. – Дар у нас от нее, а не проклятье. А Природа с Матрохой давно заговорила, только приходит она редко, потому что это Матрохе нашей голову разрывает здорово. В первый раз чуть не померла она от такого.

– А зачем Природа с ней говорила? – почему-то шепотом спросила Олья и споткнулась о траву.

– Так еще она нам дело дала. Давне-енько, ох давненечко, я совсем была молодушка. Лет, поди, шестнадцать прошло. Сказала Матерь, что уплывать придется нам с Руссивы. И далеко отсюда. Корабль за нами придет с какой-то страны западной, я даже название не запомнила. И как придет, так она снова объявится, сообщит нам, где искать. Мы ж потому на Ведовом Кряже и обосновались. Там река близко, по которой суда эти ходят. А так бы давно в низовья ушли к степям.

– И когда вам уплывать?

– А я почем знаю? Может, через девес, а может, и через десять лет. Уж я жду не дождусь! Вдруг мужики там будут! Да и где угодно лучше, чем тут. Главное, до той поры старухой не стать.

Глава 21

Слуга императрицы

Запись от вторых суток Белого Дракона.

Четвертый узел. Трид бушующих снегопадов. 1020 год эпохи Близнецов.

Дорога его изменилась, путь новый проложен.

Он медленно движется к цели, но будто бы мимо.

И разум его увлечен не загадкой Драконов,

А тем, чего мне не дозволят обеты провидца.

* * *

Провидцы Доо и Ясурама предавались совершенному безумию. Они вывернули содержимое всех сундуков, побросали на пол одежды и топтались по ним, как две бешеные птицы, затеявшие драку в гнезде. Разумеется, друзья не ссорились, иначе Боги-Близнецы ни за что не избрали бы их своими священными сосудами. Напротив, они решали общую проблему, чем и вызвали в гардеробной переполох.

– Что же делать? – сокрушался Ясурама. – У меня нет ничего подходящего, я не могу подняться на палубу в таком виде! И почему я только сегодня ночью увидел все в подробностях? Я бы подготовился!

– У меня та же беда, – хмурился пухлый провидец. – Как вы думаете, может, мне выбрать вот этот лиловый? Он немного похож на цвет Черного Дракона, а вам подошел бы одуванчиковый.

– Что вы, что вы! – развел руками Ясурама. – У меня без того желтый оттенок лица, а в такой одежде я стану совершенно похож на дыню.

– Ах да, ваша желчь, – опомнился Доо. – Право, мне кажется, вы так посвежели от морского воздуха за последние триды, что я и забыл о вашей болезни. Постойте, а есть у вас лиловое платье? У меня где-то было желтое. Можем надеть вы то, а я это.

– Вы говорите, я выгляжу здоровым? – заволновался Ясурама, подбегая к зеркалу, где отразилась его худая длинная фигура в ночной рубашке. – Мне же казалось, это вы слишком похорошели, я даже стал беспокоиться, что вы съели солитера в сырой рыбе!

– Что такое вы говорите! – воскликнул пухлый провидец. – Я не ем сырую рыбу, это все медитации! А я-то думал, что просто растянулась ткань на моих платьях. Придется по возвращении сказать нашему Урамаги, чтобы подшил мои вещи.

– Они вам не понадобятся! – воскликнул Ясурама, натягивая желтые штаны. – Скоро мы будем одеваться как первые провидцы императора и нам не надо будет выискивать в этом старье жалкие подобия Драконьих цветов! Нас ждут фиолетовый и золото!

Послышался стук в дверь, и Осита выпалил:

– Они тут! Уже тут!

– Заходи скорее! – прошипел Доо.

Мальчишка забежал в гардеробную, сияя от ужаса и восхищения.

– Все точно, как вы говорили, провидец Ясурама! Только якорь бросили в реку, как с берега целая толпа дикарей на лодки залезла и поплыла к кораблю! Человек двадцать! И все женщины! Я уже видел! Все-все!

Оба провидца покраснели и начали как сумасшедшие дергать друг друга за шнурки на рукавах.

– Не пугайтесь! – замахал руками Осита. – Они не страшные! Просто одеты во всякие обноски. Кайоши-танада уже их встретил и разговаривает о чем-то в гостевой. И язык такой странный, я его совсем не понимаю. Руссивский, наверное.

– Мы так долго провозились! – ужаснулся Ясурама. – О, Великие Драконы, зачем нам это испытание? Женщины! Да еще и на корабле! Немыслимо!

– Кошмарное стечение обстоятельств! – согласился Доо, хватая флакон с одеколоном и выливая на себя почти половину.

Осита закашлялся и выскочил за дверь.

– Женщины! – прошептал долговязый провидец. – Я уже тридцать лет не видел вблизи женщин. Это же не уникоми! Совсем не уникоми. Они говорят и двигаются!

– Пойдемте скорее, не то мы все пропустим!

Доо схватил Ясураму за рукав, и оба провидца выбежали в коридор.

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, г. Рахма, императорский дворец,

3-й трид 1020 г. от р. ч. с.

Утро после наказания началось не с привычного щелчка, зажигающего свечу, а с топота шагов. Словно стайка тараканов перебегала туда-сюда, разнося по коридору гулкий шум. Когда ходики над дверью в башню пробили семь, позднее зимнее солнце еще тонуло во мгле за горизонтом и в комнате было темно. Из-за ран Нико не спал всю ночь и был сильно измучен, но настоящие испытания еще не начались.

Первым ожидался визит Жеральда. Никто не получил удовольствия от порки принца больше, чем этот мальчишка. Когда он ворвался в комнату, Нико мечтал провалиться на четыре этажа, лишь бы не слушать хрюканья свинки. Эта кличка не подходила внешности мальчика, зато действовала безотказно: слыша ее, Жеральд начинал беситься, как раненый кабаненок, и Нико получал хоть какое-то удовольствие от их перепалки.

– Что там за шум в коридоре с утра пораньше? – спросил он, лежа на животе и даже не пытаясь шевельнуться: боль была такая, будто само черное солнце хлестнуло его лучами, обуглив спину сверху донизу.

– А-а, так ты теперь местный нонсенс! – весело сказал Жеральд, и Нико даже не сразу понял, что его бесит больше: отвратительно свежий вид мальчишки, его нахальный тон, любопытство слуг или заумное светское «нонсенс», наверняка подслушанное у взрослых.

– Не попугайничай за умными людьми, – процедил принц в подушку. – А то дойдешь до катахрезы[13] и окружающим будет неловко за тебя.

– Ах, не беспокойся, не дойду! – жеманно сообщил Жеральд, сделав вид, что странный термин ему знаком. – Я же не ты. Вот что надо было сказать императрице, чтобы заслужить порку в первые же пять минут?

«Так я тебе и сказал, мелкий ты пакостник. К вечеру локти искусаешь от любопытства, и уж я этим воспользуюсь. Как хорошо, что стражники не понимают соахский, а то давно бы все растрещали».

– Кто знает, – прокряхтел Нико, поднимаясь с постели. – Проклятье, как же больно, а…

Жеральд гадко рассмеялся.

– Ах да, я забыл сказать, что ее светлейшество ждет тебя в библиотеке через… Ох, как это я забыл! Через четверть часа! Кажется, ты не успеешь позавтракать, вот бедняжка!

Жеральд говорил громко, и принц точно знал, что за дверью столпилась артель тощих слуг, которые с ума сходят от любопытства. Нико встал, оглядел спину в зеркало на шкафу и с неудовольствием заметил на бинтах кровавые подтеки. В этих местах отрывать ткань будет больно до невозможности. Но к лекарю он заглянет уже после визита к императрице.

– Выглядишь паршиво! – тут же оценил Жеральд.

– Да, но это того стоило, – ухмыльнулся принц, торопливо натягивая штаны. – И я ничего вам не поведаю этим утром, уважаемые господа за дверью, не тратьте время, прошу вас!

Послышался топот удаляющихся шагов.

– Не говори так, будто тут есть кто-то еще! – возмутился Жеральд.

– Хочешь сказать, за этой дверью не стояла только что целая толпа?

Мальчик зло шикнул на принца.

– Ты вообще знаком с дворцовым этикетом, болван? Даже если они подслушивают, невежливо это замечать!

– С ума сойти от ваших порядков!

– У тебя есть более острый повод сходить с ума! Всего десять минут осталось! А ты и не расчесан, и не умылся, еще и опаздываешь, а уж опозданий императрица больше всего не любит! Она за каждую минуту ожидания навешивает по одному уда-а-а-а-а-ру!

На последнем слове Нико схватил мальчишку за руку и потащил в коридор.

– Так, где эта библиотека? – спросил он, приглаживая спутанные кудри.

– Ты даже не умылся!

– Зато я видел вон там прекрасный фонтан.

– Да ты с ума сошел!

– Не болтай и доведи меня до места быстро, тогда я расскажу тебе, что вчера было.

Мгновение спустя под хрюканье испуганного, но восхищенного новым поводом для сплетен Жеральда принц освежил лицо в мраморной чаше, и оставшиеся восемь минут они, стараясь не задевать стражников, слуг и механизмы, бежали как угорелые в сторону библиотеки, занимавшей главную башню в середине центрального куба. Нико и не догадался бы, что она существует. Снаружи виднелись только двенадцать крайних, а тринадцатая не выступала над крышей. Валаарий называл эту библиотеку «стержнем науки и разума» в его доме. Звучало символично.

Нико чуть не застонал от боли, когда стражники у входа ощупывали его. Жеральд, стоявший в стороне, тоже корчил несчастную мину: любопытство прямо-таки пожирало мальчишку, а следовать за принцем было нельзя.

Нико пробежал по гулкому проходу и словно оказался в середине колодца, наверху перекрытого прозрачным окном. Здесь, в отличие от остальных башен, не было витражных узоров. Дневной свет еще не пробился сквозь тучи, и библиотека освещалась масляными лампами, поэтому Нико не мог разглядеть естественные цвета окружения.

Отовсюду прохладно пахло деревом, бумагой, пылью и кожей. В глазах рябило от невероятного количества книг, сотен лестниц и странного вида кабин на колесах с тросами. Принц стоял на балконе, посреди которого обрывалась часть парапета, и понятия не имел, где искать Данарию.

– Доброе утро, моя госпожа! – крикнул он и на всякий случай поклонился, чувствуя, как натягивается кожа на спине и как ткань бинтов трется о раны.

– Ах, я вижу, вы все-таки пришли? – отозвалась Данария откуда-то снизу. Кажется, она была прямо под Нико.

– Я не мог не прийти хотя бы ради вашего прекрасного лица!

– Какая грубая лесть!

– Ладно, исправлюсь. Я не мог допустить, чтобы вы не увидели моего прекрасного лица.

– Крайне сомневаюсь, что оно приятно выглядит после вчерашнего, – усмехнулась Данария. – Признаться, я удивлена вашему визиту. Спускайтесь.

– Пока что единственный спуск, который я здесь вижу, грозит мне самоубийством, – заметил Нико, глядя на прореху в ограждении.

– Дождитесь лестницу или воспользуйтесь лифтом.

«Вот же проклятье. Откуда мне ждать лестницу и что такое этот лифт?»

Нико обратил внимание на кабину с колесом и тросами, к которой с балкона вел небольшой мостик.

«Наверное, Жеральд имел в виду эту штуковину».

– Не думаю, что обычному слуге достойно пользоваться императорским лифтом, – сообщил он, вспомнив слова мальчишки.

– Правда? – удивилась Данария. – А я думала, вам хватит наглости на это.

«Где треклятая лестница, разнеси ее пеплом?»

Нико лег на пол и свесил голову с балкона в том месте, где не было балюстрады. Сюда наверняка приставлялась стремянка, но вместо нее принц увидел внизу веселое лицо Данарии, которую происходящее явно забавляло. На императрице было розовое платье с золотым пояском и такого же цвета лента в волосах, убранных в сложную косу. Неподалеку стояли стражники.

– Госпожа, я, конечно, прекрасен даже вниз головой, но могу я спросить, как мне отыскать лестницу?

– Никак, – пожала плечами Данария. – Она не поднимется, пока я не велю потянуть вот за этот рычаг.

– А когда вы это сделаете?

– Разумеется, никогда. Развлекайте меня оттуда.

«Вот же абсурдная девка! – взорвался про себя Нико. – Такалам не зря предупреждал, что женская логика – тайна пострашнее черного солнца! Ты бы знала, кого велела выпороть! Подожди, я еще посмотрю на твою искривленную физиономию, когда ты узнаешь, что я – властий Соаху!»

Нико испытывал странное чувство раздражения и азарта. Никогда прежде ему не хотелось доказать что-то женщине, но Данария, эта заумная, надменная, избалованная особа, пробудила в нем жгучий интерес к такого рода вещам.

Принц свесился снова и прикинул расстояние до соседнего яруса. Высоко, но не критично для человека, который умеет правильно приземляться. Однако попасть на нижний балкон было непросто. Он располагался точно под первым, а сердцевина башни представляла собой двадцать метров исполосованной лестницами и механизмами пустоты, упасть в которую было страшно.

Нико проверил на прочность перила, перемахнул через них и повис, держась за балясины, оказавшиеся, к счастью, нескользкими.

Данария коротко охнула.

– Что вы делаете?!

– Изобретаю воздушную лестницу, моя госпожа, – пропыхтел Нико, раскачиваясь.

Мгновение спустя он оторвал руки от балюстрады, приземлился на четвереньки и погасил силу удара перекатом. Вышло не очень удачно и явно не так эффектно, как у Тавара, но своего Нико добился и, распрямившись, оказался почти у ног восседавшей на обитой бархатом скамье, ошеломленной Данарии.

– Вы не ушиблись? – с тревогой спросила она.

– После вчерашнего мне уже вряд ли есть что ушибить, моя госпожа, – сказал Нико, кланяясь и втайне кусая губы.

«Моя спина!!! Раздери меня пеплом, какая боль!!!»

– Вы вспотели и выглядите крайне неважно.

– Вы не приказывали мне выглядеть хорошо сегодня.

– Каков наглец! – рассмеялась императрица.

Этим утром она не казалась отстраненной. Похоже, странные поступки Нико разожгли в ней интерес.

– Что ж, раз вы явились сюда, я, пожалуй, должна наградить вас за такое рвение. Давайте прогуляемся, я расскажу вам о библиотеке. И я хочу, чтоб вы отыскали мне ту легенду, о которой вчера говорили, я собираюсь подловить вас на наглом вранье.

– С превеликим удовольствием не оправдаю ваши ожидания, моя госпожа.

Они провели в беседах и спорах несколько часов. Оказалось, что каждый ярус башни отведен под определенные труды: математика, алхимия, механика, справочники по логическим играм, летописи и много-многое другое. Принца подмывало спросить о зашифрованных книгах, но он понимал, что такой вопрос в первый же день вызовет большие подозрения, поэтому только слушал и запоминал, а потом развлекал Данарию легендами и рассказами о необычных традициях маленьких народов. Например, уту-руйским аристократам скалывали верхние зубы для придания звукам свистящего оттенка. Это считалось модным.

Императрица удивлялась, смеялась и возмущалась, а Нико получал от беседы огромное, ни с чем не сравнимое наслаждение человека, которому наконец-то пригодились скопленные учебой и любопытством знания: прочитанные книги, уроки по истории и географии, рассказы Такалама и его попытки разгадать истоки заблуждений, веками формировавших культуру Сетерры.

Они очнулись от болтовни, только когда часы наверху пробили полдень. Окно заполнило колодец башни белизной пасмурного дня. Лампы казались теперь тусклыми и невзрачными, не считая расположенных на нижних этажах, где даже в ясные дни царил полумрак.

– Что ж, мне пора готовиться к трапезе, – сказала императрица, возвращая на место книгу с легендами Нанумба. – Надо признать, вы довольно интересный молодой человек, так что я, пожалуй, приглашу вас сегодня к чаю. Встретимся в семь часов в моем саду.

Нико подумал, что сейчас она разоденется и пойдет обедать со сморщенной кочерыжкой. Его это почему-то разозлило, и он сам себе удивился.

«Я думал, все женщины недалекие и им нет дела ни до чего, кроме детей и платьев, – размышлял он, спускаясь на нижний этаж, к лекарю. – У Данарии нет детей… Ну, ясное дело, какие дети у нее могут быть от этого рохли? Она совсем не похожа на жену властия. Не робкая и умная. Аж слишком умная, жуть берет. Это так странно… Такое странное чувство…»

Нико встрепенулся, ощутив, что щеки у него пылают, а сердце колотится вовсе не от того, что он сбегает по лестнице. Внутри поднялся жар, за ним волнение и безудержная радость, будто принц раскрыл очередную загадку Такалама, только лучше. Улыбка Нико стала еще шире. Ему захотелось перекрутить стрелки всех дворцовых часов, чтобы семь вечера наступило быстрее.

После мучительных перевязок принц занимался «торговлей» с Жеральдом и остальными слугами, пытавшимися выведать у него подробности встреч с императрицей сначала за обедом, затем во время полдника. Все стояли на ушах, недоумевая, как это вышло, что ее величество велели вздорника выпороть, но позвали на встречу на другое же утро. А потом еще и на чай в саду!

Новости здесь были сродни деньгам, и с их помощью Нико получил нужную информацию. Так он узнал, что посол Объединенного государства, как теперь называли Соаху и Судмир, давно отбыл восвояси и с тех пор визитеров оттуда не было, но к концу третьего трида, на день рождения императора, непременно кого-нибудь пришлют.

Вечер они с Данарией провели в компании зелени, гирлянд, чая с мороженой вишней, десятка стражников и томика стихов неизвестного поэта, которые Нико, исходя из стилистики, отнес к переводу с намулийского. Императрица расспрашивала слугу о родословной, и принц ни разу не сбился, повторяя легенду, придуманную отцом. Он даже воспользовался реальным фактом – побегом на другом корабле вместо того, где за ним якобы должен был присматривать дядя.

– Собственно, из-за этой глупости я в итоге лишился бумаг, печатки и всех денег.

– Такой необдуманный поступок вполне в вашем стиле! – рассмеялась Данария. – Но как же вы умудрились все-таки добраться сюда, да еще и пройти отбор?

– Отец всегда говорил, что в книгах и го я умен, как божество, а вот по жизни – дурак дураком, – пожал плечами принц. – Пришлось много играть с торговцами на корабле. Однажды я выиграл у одного ноойца всех рабов, а он потом послал их убить меня.

– Это оттуда у вас столько шрамов? Лекарь передавал, что у вас тело настоящего разбойника. Мне даже удвоили охрану из-за этого.

– У нас в Соаху, кто не дерется – тот либо младенец, либо старик, либо труп, – честно признался Нико.

«Если хочешь понравиться человеку – говори с ним искренне и не бойся признавать ошибки», – советовал Такалам.

Он был прав. Императрица оказалась довольна и на следующее утро пригласила Нико опять. С тех пор каждый день до обеда они гуляли по библиотеке, а вечерами допоздна засиживались в зимнем саду. Нико стал личным фаворитом Данарии, чего не было уже много лет, и при дворе это произвело совершенный фурор. Жеральд перестал кривляться и вел себя угодливо, слуги уважительно кивали в знак приветствия и старались познакомиться с принцем поближе.

Дамы, и без того с первых дней поглядывавшие на западного чаровника кокетливо, когда он стремительно взвился по карьерной лестнице, и вовсе облепили его, словно осы виноград. Нико отмечал, что большинство местных фрейлин гораздо умнее и начитанней необразованных соахских служанок, но его все равно раздражало их навязчивое внимание. Эти девушки словно предлагали себя на блюде, даже приглашали принца в свои покои поздно ночью «на чашечку какао» и не считали это унизительным. С умных разговоров они тут же скатывались в пошлый флирт и норовили то ненавязчиво тронуть его за плечо, то задержать прикосновение пальцев при передаче какой-нибудь вещи. Нико хорошо видел подобные мелочи: и Тавар, и Такалам учили его наблюдать за людьми, хотя и для разных целей, – поэтому принц не давал манипулировать собой даже самым обольстительным красавицам. Единственное, для чего он использовал их – знания, слухи и новости. Во дворце стоило быть осторожным и узнавать обо всем в числе первых.

Через половину трида, когда оттепели грели землю все чаще, а в пределах дворцовых угодий почти не осталось снега, Нико почувствовал, что пришло время осторожно намекнуть императрице о тайных книгах, но ни в тот день, ни на следующий он ничего не спросил. У принца просто не поворачивался язык, словно одна фраза могла обрушить мост под его ногами. Нико вынужден был признать – ему нравилась Данария. И его почти устраивала эта жалкая, убогая жизнь в роли слуги, потому что она позволяла видеть императрицу каждый день.

До опасной даты – праздника в честь Валаария оставалось не так много времени, но даже это не было достаточной причиной сдвинуться с места. Если Нико найдет и выкрадет книгу, придется убираться из дворца. И он никогда больше не увидит женщину, каждая минута с которой – томительное наслаждение красотой и ясностью ума. Только к ней Нико хотел прикасаться и только ее не мог тронуть даже пальцем. Она была недоступна ему, как драгоценная жемчужина, для обладания которой ныряльщику никогда не хватит задержанного в легких воздуха. Спина принца заживала, а душу терзали муки первой любви.

«Она же старуха», – убеждал себя Нико и тут же подмечал трогательные ямочки на щеках Данарии и то, что ростом она едва достает ему до плеча.

«Она относится ко мне, как к собаке», – мысленно ругался он и пылал от удовольствия, когда императрица спрашивала о его здоровье, даже если она делала это с откровенным сарказмом.

«Она чужая жена», – думал принц, а сам хотел только одного – прижать ее к стене где-нибудь в темном углу и страстно, жарко поцеловать, но за ними каждый раз тащился отрезвляющий мысли шлейф стражников, и это разбивало даже романтику розовых аллей в зимнем саду.

«Нико, Нико, в кого ты превратился, болван?… Сначала купальный мальчик, теперь влюбленный служка. Сожги тебя затмение со стыда! Просто спроси у нее о книге и выкради этот клятый том, если он вообще здесь есть! Уходи отсюда, пока не поздно! Пока ноги еще двигаются. Пока ты не приклеился к этому месту, не врос в стены. Пока не обезумел до смертельного риска. Пока не согласился стать чучелом на шкафу или узором на ширме, лишь бы видеть ее каждый день».

Глава 22

В доме Зехмы

Запись от суток Черного Дракона.

Восьмой узел. Трид спящих лесов. 1020 год эпохи Близнецов.

Я вижу, как эта весна им расставит капканы.

С растаявшим снегом отхлынут спокойные будни.

Они не дождутся семью, а в ответ на надежду

Идет к ним по лужам проталин имперский охотник.

* * *

– Олья, я просил вас не пускать зверя в мою каюту, – сдержанно сказал Кайоши. – Он может начать метить углы и создавать беспорядок.

– Сам ты зверь, а ее Морошкой зовут, – фыркнула руссивка, входя и усаживаясь на стул напротив провидца. – Раз я тебе нужна, то и ее жаловать изволь. Неразлучные мы с ней.

– Я все понимаю, но… но… Тьфу, ну что за гадость!

Больше Кайоши ничего не успел сказать: рысь забралась к нему на колени и принялась вылизывать лицо. Из ее пасти воняло чем-то тухлым, и провидец, чуть не задохнувшись, пару мучительных минут был занят тем, что пытался как можно выше задрать подбородок и сжать губы, которые рысь слюнявила с особым удовольствием.

– И чего ты ей так нравишься? – задумчиво протянула Олья. – Пахнешь вкусно, что ли? А-а, конфет небось налопался опять! Она у меня сластена, а просто так ее миловаться не заманишь.

– Да уберите вы ее уже, наконец! – завопил Кайоши, когда Морошка принялась за его волосы, только что причесанные Оситой. – Уважайте хоть немного мои порядки, я же многого не прошу! Просто не пускайте сюда это животное, когда я приглашаю вас на беседу!

– А вдруг приставать ко мне будешь, – игриво повела плечом Олья и опустила глаза. – Я тут всюду с охраной хожу, а то мало ли.

– Не буду даже спрашивать, насколько вы осведомлены о способностях полностью парализованного человека, – возмутился Кайоши, краснея и пытаясь вытереть губы о плечо. – Вы, видимо, ничего не знаете о правилах приличия.

– А чего мне кланяться мальчишке, который сидит тут целыми днями, как девица в свадебной башне, лопает сладенькое да красоту на голове наводит, чтоб волосинка к волосинке ровно лежала? Ладно бы ты знал, куда нас всех везешь и что делать надо. А то смотри-ка, воображуля какой. На корабль посадил и думает, что спас уже. А как нам дальше жить, и не подумал.

– Да я своей жизнью рисковал, чтобы предупредить вас о нападении! Женщины все такие неблагодарные существа?

– Существа?! – вспыхнула Олья, сверкнув черными глазами. – Существа! И за людей-то нас не считаешь! Морошка, а ну облизывай его, пока до лысины не долижешь!

Но рысь, вдоволь набодавшись с беспомощным провидцем и обслюнявив его шершавым языком, устроилась на коленях Кайоши и явно не намеревалась больше шевелиться, хотя в кресле умещалась с трудом.

Юноша закрыл глаза, пытаясь привести мысли в порядок. От визита Ольи его колотило и внутри, и снаружи. Морошка испачкала одежду линяющей шерстью, от которой чесался нос, натерла щеки до красноты, а из минуту назад совершенной прически слепила языком какое-то гнездо. Но и это было не так возмутительно, как слова наглой примальи. Кайоши пришлось пару мгновений восстанавливать самообладание и нарушенный план беседы.

Провидец давно уверился: ведами над Взрылем управлял Ри, и он знал, что Кайоши однажды пересечет эту местность, значит, женщин следовало забрать. Поэтому он предупредил их о нападении княжеских дружинников трид назад, а начав сплавляться по руссивской реке, дотянулся до Ольи и сказал, где их будет ждать корабль. Веды взошли па палубу без колебаний, но Кайоши понятия не имел, что теперь с ними делать.

– Итак, – произнес он, стараясь не замечать веселого вида девушки. – Я хотел бы расспросить вас о… Духе Природы или кем там вы его считаете.

Почему-то мысль о ведовом круге не давала Кайоши покоя. Ему казалось, что в нем кроется причина его смерти.

– Природа-Матерь, а не дух. И у меня к тебе тоже разговор есть, – невозмутимо сообщила руссивка. – Беда прямо настоящая, не знаю, как и решить! Вот ответишь, и я тебе отвечу.

– Что случилось?

– Да с Матрохой нашей случилось! Помирает бедная!

Говоря это, веда явно не выглядела огорченной и скорее всего юморила, но шутки Кайоши понимал с трудом. В храме Близнецов они считались дурным тоном, поэтому провидец не стал гадать и терпеливо спросил:

– Она чем-то больна?

– Да! – прыснула Олья, разбудив рысь. – Со смеху помирает! Там эти твои двое, в платьишках которые, с ней и с Унарой познакомиться пытаются! Они уже не знают, куда деваться от такого внимания, а говор наш узкоглазики не понимают! Ну не по лбу же их бить теперь! Ты уж им скажи, чтобы не лезли к ведам! Не чета они им. Матроха с Унарой статные да сильные, а эти! Мало того что глаз нету, так еще и в платьях цветастых расхаживают, как бабоньки! У нас и на свадьбу такие не носят! Один поросенок поросенком, а второй как крыса сушеная. Вот уж где Природа-Матерь пошутила! – Олья подвинула табурет и, наклонившись к провидцу, с заговорщицким видом шепнула: – Слушай, а у них… Ну, там. Под платьями. Штаны-то хоть есть?

И снова захохотала, утирая слезы с длинных черных ресниц.

Если бы Кайоши мог хлопнуть себя по лбу в этот момент, он бы хлопнул.

– Я их предупрежу. Теперь ответьте на мой вопрос, пожалуйста. Как вы узнали о корабле? Что именно вам сказала Природа?

– Ой, да это к Матрохе надо, – нахмурилась Олья. – Она помнит. Матерь про страну какую-то сказала. Суаху, что ли. Корабль с этой Суаху прийти должен был. И как он придет, Матерь нам собиралась знак подать. Вот ты и подал.

– Как это с Соаху? – не понял Кайоши. – Не с Чаина?

– Нет, ты что. Чайнуков-то мы знаем, они на востоке. А эти должны были с запада. Погоди. А ты чайнук, что ли? Ты не с Суаху?

Кайоши устало выдохнул и закрыл глаза.

– Да что ж такое творится? – пробормотал он. – Я думал, что хоть это сойдется, думал, тут ответ найду, а теперь вообще ничего не ясно.

– Чего тут неясно? – спросила Олья. – Ну, не доплыли, может, корабли с этого Суаху, вот Природа-Матерь вас и прислала. И знак подала через тебя. Все как и обещалось!

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, местность близ деревни Северный лог,

3-й трид 1020 г. от р. ч. с.

Астре сидел на сундуке возле окна и одной рукой зашивал прорехи на погрызенной собакой перьевой подушке, зажатой между культей. Сиина томила в горшке рисовую кашу с кисло-сладкой маринованной тыквой и пряностями, залепленную крышечкой из теста.

Зима заканчивалась, и даже север Валаара понемногу поддавался теплу. Вокруг дубовых стволов темнели воронки проталин, воздух пах по-весеннему: сыростью и смолой, мокрой шерстью Брехушки, получившей кличку из-за любви к пустому лаю, и прелыми листьями, которые Зехма все чаще приносил на валенках вместе с тяжелым, пропитанным водой снегом. Лыжи давно стояли в дальнем углу, и толку от них не было, как и от саней. Элиас приловчился помогать охотнику, и они почти все время слонялись по лесу вдвоем, не считая собаки.

Вечером все собирались за столом, и после ужина Астре занимался с Элиасом азами примальства, а Сиина тихонько болтала с Зехмой за игрой в домино или каким-нибудь общим делом вроде скобления шкур. Каждый новый день, с одной стороны, жарче распалял надежду, а с другой – вытягивал нервы в болезненную струну. На юге острова сугробов наверняка уже нет. Отправился ли кто-нибудь к дубовым лесам близ Северного лога? Все ли хорошо у Марха, Рори, Илана и остальных?

– И когда эта псина перестанет подушки драть? – сердито пробормотал Астре, просунув палец в очередную дыру в наволочке.

– Она, наверное, думает, что это утка такая здоровенная, – улыбнулась Сиина, снимая с крючка прихватку. – Там же перья внутри, вот она и «охотится».

Послышался топот на крыльце, и в дверь постучали. Астре машинально глянул на сестру, но та спокойно пошла открывать. Значит, свои. Калека не обернулся к порогу: дух прималя, ставший особенно чувствительным после Хассишан, уже уловил в пришедших Зехму и Элиаса. От последнего исходили болезненные волны.

– А я сегодня сугробы топил! Тренировался! – весело сообщил прималь, стягивая тужурку.

– И как? – спросил Астре, хотя ответ уже знал.

Парень снял рукавицы и продемонстрировал руки в алых волдырях. Горе-учитель хлопнул себя по лбу.

– Ты опять?!

– Снова! Сестренка, сметана есть?

– Откуда? Давно уже в масло взбила! Погоди, можно медом намазать. Медом еще лучше. Зехма, где у тебя мед?

– А я почем знаю, где у меня мед? – проворчал охотник, разуваясь. – Где есть, там и есть, а где нету, там и не отыщешь. Потому как мед там и стоит, куда его поставили.

– А куда поставили?

– А на полку в предбаннике вон. Только он уже сел давно, засахарился. Теперь на водяную баню его надо или к печи прислонить.

– Ну дела, – вздохнула Сиина. – И молоко у нас только замерзшее осталось. Ладно, давай я тебе меду в ладошках растоплю и намажем.

– Такая боль была! Я чуть с колесиков не съехал! – шмыгнул носом Элиас, плюхнувшись на сундук рядом с Астре.

От него пахло мокрым мехом, а щеки были румяные, как у крашенного свеклой снеговика, которого Зехма с Сииной зачем-то слепили тридень назад и поставили у крыльца. Астре не понимал их детских занятий, но, похоже, обоим это нравилось. Они словно пытались наверстать упущенное время, в котором Сиине не удалось побыть маленькой девочкой, а Зехме – отцом.

– Ой, да хватит такую рожу корчить, – сказал Элиас и внезапно схватил калеку за нос. – У-у-у, какие мы мрачные буки. Тянем-потянем.

– Перестадь демедленно, – прогнусавил недовольный Астре. – У медя в руках здороведдая иголка, если ты де заметил.

– Ну, кольни меня! Кольни! – с чувством сказал Элиас, подставляя щеку.

Астре хрюкнул, не выдержал и рассмеялся. Воспитатель из него получился никудышный.

– Вот, другое дело! – обрадовался парень. – А то такая физиономия мрачная была, как будто сажей тебя намазали. Ты не сердись, я же нечаянно! У меня просто руки замерзли, ну я и… погрел на совесть. Ты меня знаешь, я все люблю хорошо делать!

– И откуда, интересно, у тебя такая привычка? – спросила Сиина, скребнув ложкой густой бело-желтый мед. – Все ты приучен делать хорошо, а получается вечно так, будто штаны через голову снимаешь.

– Это у меня от папаши такое желанье, – сообщил Элиас. – Только таланта папашиного у меня нету. Батя у меня часовщиком работал, ну, пока не ослеп наполовину, так он говорил: «Все делай хорошо, а иначе лучше совсем не берись». У него каждая вещица до того добротно придумана была, что и сто лет ей сносу не видать. Он даже хитрые часы как-то смастерил для самого императора! Наверное, так и тикают где-нибудь во дворце, народ пугают. Только я не знаю где. Там на каждом этаже штуковины заводные с секретами. Полжизни бы отдал, чтоб папашины часы посмотреть…

– А ты мне ни разу про него не говорил, – заметил Астре и пожалел о сказанном, ощутив поток приглушенной боли со стороны прималя.

– Так он помер давно… Уж лет семнадцать по весне будет. Мне и пяти годков тогда не было. Четыре с хвостиком. Маманя растила. Что меня, что братьев. Вот их он и поучал хорошо все делать, только бестолковые у меня братья уродились. Один на море утонул, второй повелся с какими-то бандитами, да так его и не видели с тех пор. Остались я и маманя. А дальше ты знаешь.

– А я все думаю, чего он про винтики да шпунтики свои бурдит, – сказал развесивший одежду Зехма. – Как слово, так колесики, как другое, так шестеренки. А где то, там и это. Где шпунтики, там и часы. Стало быть, неспроста все это. Потому как человек незнающий про винтики и не слыхивал. А этот слыхивал. Вот и слыхивал потому, что папаша у него был часовой мастер. Теперь вот понял я, а то думал, дурной он просто.

– Эй, Зехма! Я вообще-то все слышу! Хватит про меня так говорить, как будто я с собакой вместе за дверью остался! – обиделся Элиас.

Сиина подошла к нему с растопленным медом и осторожно намазала ожоги. Сладко запахло липой.

Элиас, кажется, вообще не обращал внимания на боль. Пока Сиина сосредоточенно водила по пальцам липкой смесью, он смотрел на нее, как на главное чудо света. Потоки эмоций от него исходили не такие, как от влюбленного Марха, но восторженные, как будто сам факт наличия в доме девушки казался Элиасу приятным до безумия.

– Погоди-ка, – насторожился Астре, когда Сиина торопливо пошла к умывальнику, держа одну ладонь над другой, чтобы не накапать. – Семнадцать, да еще четыре с хвостиком. Элиас, а сколько тебе лет?

– Так двадцать второй круг уже стрелочки мои тикают, а ты думал, мне сколько?

– Быть не может, – нахмурился калека. – Ты посчитал правильно? В смысле, только порченым же обычно возраст считают.

– Вот уж только не в семье часовщика! Ты меня не обижай, парень, – сказал Элиас, указательным пальцем ткнув калеку в переносицу, чтобы расправить морщинку между бровей. Он почему-то терпеть не мог угрюмое выражение лица Астре.

Калека открыл было рот, чтобы высказать все, что он думает о медовом пятне у себя на лбу, но Элиас его опередил.

– Сестра! Я совершил непоправимое! – возопил он, мазнул Астре еще и по носу и подскочил, когда калека все-таки попытался кольнуть его в бок иголкой.

Если бы осенью Марх сказал ему, что он способен на такие дурачества, Астре бы не поверил.

– Почему ты уверен в своем возрасте? – спросил он, когда прималь с хитрым видом устроился на краю сундука.

Сиина прыснула от смеха, увидев, что лоб и нос у Астре блестят, как пирог, намазанный яичным желтком. Она вытерла мед тряпкой и пошла ее сполоснуть, а Элиас взялся объяснять:

– Да я ж вырос в избе, где каждая гречневая крупинка сосчитана была. И не столько от жадности, сколько для порядка. А чего это ты так удивился? Я что, такой на вид молодой?

– А я тоже думала, ровесник ты наш, – обернулась Сиина. – А ты уже вон какой дядя оказался!

– Но я же тобой управлял, – наконец выдал Астре. – Это невозможно. Твое тело отвечало на мои приказы. Твое сознание тоже, а ты старше меня на три года. Цель не должна действовать на тебя.

– Почему? – не понял Элиас.

– Хороший вопрос…

Сиина поставила на стол дощечку и горшок. Сняла с верхушки запеченную корку, разломила на четыре части и сунула каждому в принесенную Зехмой чашку. Над глиняной посудиной поднялся ароматный пар. Каша упрела, пропиталась пряностями и пахла лучше праздничных пирогов.

Все принялись за еду, и какое-то время за столом царило молчание проголодавшихся людей, которым так вкусно, что некогда разговаривать.

Астре не мог выбросить из головы возраст Элиаса. Неужели ограничение Цели действует только до совершеннолетия? Но тогда он знал бы об этом от старших братьев-калек. Почему так вышло? От чего зависит? Астре нутром чувствовал, насколько важно ему понять механизм срабатывания Цели. Если он сможет разгадать его, они будут в безопасности даже от взрослых. Приказы не действовали на Зехму, хотя Астре пытался исподволь управлять им в первые дни, зато Элиас подчинялся. В чем тогда дело? Поднялась планка возраста? Но докуда?

Калека не донес очередную ложку до рта. Он съежился и подавился: Сиину ударила волна боли.

– Уходить надо! – выпалила сестра, вскакивая. – Все-таки идут! Из-за меня идут, точно из-за меня! Надо собираться!

– Ты чего это? – не понял Элиас. – Кто идет? Куда?

– Да дура я! – отчаянно выкрикнула Сиина, хватая сумку и распахивая ларь. – Дура! Дура бестолковая! Сказала я там одной, что к Зехме пойду. Ребеночек у нее порченый родиться должен был. Наверное, проговорилась она. Я ей сказала, чтобы, как подрастет, сюда несла! Муж ее прознал, наверное! Мужиков по деревне собрал или еще чего! Да что вы сидите?!

– А чего ты подорвалась-то? – недоумевал Элиас. – Сама же говоришь, что оно давно уже у тебя не проходит, предчувствие это. Больше трида в грудине ноет, а не случается ничего.

– Это другое!

– Собирайтесь, – скомандовал Астре. – Сиина, не паникуй, ты ни в чем не виновата, слышишь?

– Надо еды взять побольше, где еще мешки? Зехма! Да что ты все сидишь?!

– Вы идите, а я их порублю, – бесстрастно сообщил охотник, облизывая ложку. – Вот как мясо рубят, так и порублю, если сунутся. Впервой мне, что ли, топором махать?

– Нет, идем с нами! Если узнают, что ты порченых укрывал, в живых тебя не оставят, – сказал Астре.

– Да порублю я их, – отмахнулся Зехма, спокойно доедая ужин. – Денег возьмите. В платочке, в сундуке.

Сиина суматошно собирала вещи, бормоча:

– Это я виновата… Я ей сказала… Вот же дура, сама сказала!

– Зехма, ты идешь с нами! – попытался Астре использовать Цель.

– Тогда точно поймут, что тут вы и ошивались, – нахмурился охотник, и стало ясно: голос опять не сработал. – А так не сразу поймут. А наседать будут – зарублю, да и дело с концом.

– Вставай и пошли! – сурово сказала Сиина, вытаскивая охотника из-за стола. – И топор свой бери!

– Каждому медведю – своя берлога, – возразил Зехма. – Никуда я не пойду. Потому как…

– Потому как побежишь! – выпалила сестра. – Вставай сейчас же!

Зехма крякнул, отложил ложку и пошел снимать с веревки тулуп. Парни переглянулись в немом удивлении.

– А сколько у нас времени осталось? – спросил Элиас, помогая Астре забраться в куль.

– Мало, – бросила Сиина, заталкивая в сумку связку вяленого мяса и сухари. – Обычно день или полдня проходило. Но тут я не сразу заметила. Одно предчувствие под другим спряталось. Теперь уже сильно грудь давит, значит, совсем близко.

Спустя несколько минут избушка Зехмы опустела, а в ноздреватом снегу появились новые следы: человечьи и собачьи. Зехма старался запутать преследователей и велел то расходиться в разные стороны, то кружить на месте, но Сиина не давала задерживаться и гнала всех вперед.

– Некогда нам! Надо быстрее уходить! Вы с Элиасом и без того кучу тропинок натоптали.

Астре поражался сестре. Она никогда не была такой смелой. Обычно Сиина терялась и забивалась в угол в ожидании беды. Но сейчас командовала всеми так, будто у нее, а не у брата был дар управлять.

«Как же Хассишан тебя изменила», – думал Астре, сидя в куле и слушая дыхание Элиаса.

Тревога сестры вливалась в него пульсацией и нарастала.

Сиина вздрогнула, когда мимо ног что-то прошмыгнуло. Элиас резко оглянулся.

– О, – сказал Зехма. – Вот и собака пришла. Лапы есть, вот и пришла. Стало быть, с нами пойдет, пришла раз.

Брехушка приветственно куснула охотника за сапог и засеменила рядом, виляя хвостом.

Астре ощутил, что страх Сиины усилился, но, как прежде, видел только стволы дубов, покрытые ржавыми заплатками мха, ноздреватый снег и спину Зехмы. Они спустились с пригорка, полного проталин, и углубились в лес еще на десяток шагов, когда Брехушка вдруг залаяла и зарычала.

– Идут! – выпалила Сиина, хватаясь за грудь.

Все резко обернулись и увидели двоих мужчин в солдатской форме. Зехма молча толкнул Элиаса и Сиину, достал топор.

– Вы идите, а я порублю.

– Нет! – воскликнула сестра и потащила охотника за собой.

Мужчины кричали им остановиться именем императора, но их слова заглушал истошный лай.

– Идите! – повторил Зехма.

Элиас недолго думая бросил куль с Астре и побежал со всех ног, прижимая к себе сумку с едой. Сиина стояла как вкопанная, держась за охотника, и по ее страху было ясно – она чувствует смерть.

– Стоять!

– Ату их! – крикнул Зехма собаке.

Астре выкарабкался из куля и увидел, как Брехушка понеслась на солдат и кинулась на одного. Что-то громко бахнуло, послышался скулеж, и из-под упавшей собаки стала быстро расплываться кровавая лужа.

– Стоять, сказал! – рыкнул солдат, на бегу направляя что-то металлическое на Зехму.

Второй хромал – собака повредила ему ногу, – но тоже целился в порченых такой же странной железкой.

– Не двигайтесь, – шепнул калека. – Эта штука убила Брехушку.

Зехма встал перед Сииной с топором наизготове.

– Прочь! – крикнул Астре. – Уходите!

Бесполезно. Мужчины были намного старше калеки, и Цель не сработала. Боль Сиины разрывала порченого, он не мог толком думать, не мог оборвать плотную связь между ними и отгородиться.

Сестра глянула на Астре, и что-то в ней резко поменялось. Она вдруг вышла из-за спины Зехмы и завизжала:

– ПРОЧЬ!!!

Страх лопнул внутри ее и хлыстом ударил по бежавшим мужчинам. Те упали, выпучив глаза и хватая ртом воздух, покатились по склону тряпичными куклами. В тишине проступило хриплое дыхание Зехмы, всхлипы Сиины и бешеный стук сердца Астре. Солдаты лежали неподвижно, выронив железные штуковины. Зехма ошарашенно поглядел на Сиину, потом на калеку и пошел вперед, держа топор наизготове.

– Уби-и-ила я их! – захрипела сестра сорванным голосом, падая на колени и зарываясь лицом в снег. – Уби-и-и-ла!

– Не шуми, девка окаянная! – сказал Зехма, пинком отбрасывая неведомое оружие в сторону. – Живые они. Только без сознанья валяются. Живые! Потому как дышат, а кто дышит, тот живой! Собака вот не дышит. Потому как дыра у ней в пузе, а эти дышат, сволочи, повяжу я их!

Астре кое-как подполз к Сиине и обнял ее.

– Ну-ну, – прошептал он. – Тихо, ничего ты плохого не сделала.

– Я их ра-анила! – рыдала девушка. – Я нарочно! Я… Я… Я Цели сказала, чтобы она их… чтобы… и она…

– Глупая девка, – ворчал Зехма, связывая солдат. – Беги, говорю, а она стоит, рот раззявила!

– Они бы тебя уби-и-и-ли!

Астре только сейчас понял, как тяжело далось Сиине побороть Цель. Он не смог противостоять боли, а сестра не просто победила ее. Она сделала страх своим оружием.

– Ты нас всех спасла. Ты молодец. Ты умница, – шептал калека, раскачиваясь вместе с сестрой и чувствуя себя бесполезным.

Между деревьями темнели следы сбежавшего Элиаса. Астре не винил его, наоборот. Хорошо, что он успел уйти. У Элиаса слишком большие планы на жизнь, чтобы вот так глупо потерять ее, оставаясь с порчеными, с которыми он пробыл всего пару тридов.

«Жаль только, что не попрощались», – подумал калека, крепко сжимая Сиину.

Она пахла медом и тыквой.

На снегу алела кровь Брехушки, а в доме Зехмы остывала недоеденная каша.

Глава 23

Племя Черного солнца

Запись от первых суток Белого Дракона.

Восьмой узел. Трид первой травы. 1020 год эпохи Близнецов.

Я вижу, что все его мысли записаны в книге,

Но только один человек прочитать их способен.

Часть слов надиктована тем, кого Боги послали

На землю – следить за людьми и наказывать грешных.

* * *

«Провидцу не положено показывать трусость и уныние. Это признак слабости духа», – повторял Цу-Дхо, когда кто-то из младших учеников начинал хныкать.

Кайоши не плакал, даже если ранился до крови, и настоятель, обрабатывая ему царапины, шутил:

– Должно быть, вы родились сразу взрослым. Так и представляется, что едва вас обмыли и запеленали, как вы поспешили выказать матери уважение и вежливо попросили молока.

Юный провидец фыркал и напоминал Цу-Дхо о недопустимости шуток в храме. Старик на это отвечал:

– Кайоши, вам всего восемь лет. Вы все-таки еще ребенок, а в детстве трудно отказаться от смешков и глупостей.

– Мне легко, – возражал мальчик, и настоятель качал головой:

– Это меня и пугает.

Кайоши умел держать себя в руках и знал методы, с помощью которых можно было сохранять невозмутимость в любых ситуациях. Особенно это помогало ему в первые годы в храме. Сначала маска защищала от ссор и дурных слов, а потом отталкивала всех, кто был ниже Кайоши по рангу.

– Если у тебя нет эмоций, значит, нет и слабостей, – говорил отец. – И тебя нельзя поддеть, потому что причины твоих огорчений останутся скрыты от врагов.

Когда Кайоши изучил техники внушений, ему стало еще легче управлять собой. Он сохранил спокойствие, даже потеряв тело. Но посторонние картины затапливали провидца, нервы сдавали, и мучила мигрень. От сонных таблеток было особенно тяжело, потому что из-за них Кайоши не покидал видения по нескольку часов, и ему приходилось пересматривать сумбурную лавину образов. Все это ломало его, стачивало и продавливало до самого дна, где дремал Червь – не то всамделишный близнец, порожденный Змеем, не то искажение сознания, появившееся из-за опытов Ри. То самое, которого боялся Такалам.

Голос Червя проявлялся во время дремоты, когда Кайоши витал между явью и грезами. Его легко было прогнать, но с каждым разом промежутки становились короче, и это было страшно.

«Кайоши, ты должен меня…»

– Замолкни, тварь! – выпалил провидец, резко очнувшись.

Он схватился бы за голову, но не мог, поэтому просто потряс ею, будто пытаясь заставить мысли высыпаться из ушей. Волосы упали с двух сторон черными ширмами и скрыли то, как скатываются по щекам, падают и расплываются на шелке слезы.

– Я – перерождение Шаа-танады, – судорожно шептал провидец. – Боги-Близнецы…

Мантра больше не работала. Она была враньем. Все, что успокаивало Кайоши на протяжении последних тридов, поддерживало в самые тяжелые и страшные минуты, – все это оказалось бредом, выдумкой, пустословием.

Приятно было мнить себя сыном Драконов и грезить о том, как после смерти во имя пока еще не открывшейся, но, несомненно, великой миссии, ниспосланной Богами, сам Светлый Близнец перенесет Кайоши в новое тело и наградит судьбой, которая окупит все его мучения в этой жизни.

«Я стану сыном Ли-Холя, – думал Кайоши. – У него все еще нет первенца из-за меня. Потому что я должен переродиться наследником Чаина. Как только я умру, жена или наложница императора забеременеет. Обо мне сочинят песни и романы. Я стану легендой еще до рождения».

Юноша упивался этой мыслью, ведь не бывает же такого, чтобы избранник Богов потерял все и лишился тела ради пшика. Ему уготована судьба героя и достойная награда за испытания. Кайоши верил в это все то время, пока раскладывал видения. Он верил в это, мучаясь от страшных головных болей. Он вспоминал об этом каждый раз, когда хотел шевельнуться и не мог. Но теперь оказалось, что Драконы тут ни при чем. Кайоши наделил даром Ри – мелкая вошка, которая попыталась пойти против Близнецов и была уничтожена ими. Ри просто создал механизм для предсказания нужной даты, вот и все. И наверняка его эксперименты привели к тому, что внутри провидца появилась еще одна личность. Из-за нее Кайоши мог потерять последнее – осознанность.

Гипноз до такой степени перекроил подсознание мальчика под план Такалама, что, когда пришло время, оно закрыло Кайоши некоторые важные видения. Смерть матери императора, потеря младенца наложницей – все это вовсе не было ошибками. Кайоши предстояло найти принца Нико и рассказать ему о дате. Для этого он попал в немилость императора и в попытке избежать макари отправился на Валаар. Казалось бы, к Астре. На самом деле – к Нико. Вот и все. Вот ради чего Кайоши столько страдал.

В его снах наступил Золотой День и сквозь пепельную темноту прорвалось черное солнце, нависшее над полем. Гигантское. В половину неба. С тусклой короной светло-серых сполохов. Кайоши чувствовал, как разлетается пеплом под лучами светила и как тьма становится абсолютной. В ней таяли последние ноты незнакомой песни. Провидец растворялся в ничто без имени, мыслей и памяти. И так было не только с ним.

* * *

Архипелаг Большая Коса, о-в Валаар, г. Рахма, императорский дворец,

3-й трид 1020 г. от р. ч. с.

– Вы часто упоминали, что ваш дед занимался криптографией, – сказала Данария в одну из утренних встреч в библиотеке.

Они с Нико брели вдоль полок, временами останавливаясь, чтобы поворошить свитки и фолианты.

С ночи подморозило, небо за стеклом светового колодца было ослепительно-лазурным. В библиотеке царила прохлада, императрица куталась в белую шаль с вышивкой, а Нико ежился в своем новом камзоле цвета горького шоколада.

– Да, учи… то есть, дед нередко касался подобных тем, – согласился он, изо всех сил стараясь не терять нить разговора, исчезавшую под лавиной посторонних мыслей, обращенных к Данарии.

– Вы часто оговариваетесь, – заметила императрица.

– Мой предок относился к типу нудных стариков, которые если вобьют себе что-то в голову, то и клином это не вышибешь. Он требовал во время уроков называть себя учителем, до сих пор привычка срабатывает.

– Осторожней бросайтесь словами, юноша, – нахмурилась Данария. – Скажи вы подобное при императоре, вам бы уже голову снесли с плеч. Он очень уважает людей в возрасте и сам давно немолод.

– Прошу прощения, моя госпожа, я сказал это, не подумав.

– В вас поразительно сочетаются остроумие и откровенная глупость.

– Так к чему вы завели разговор о шифрах?

– К тому, что из-за дедушки вы тоже ими увлекаетесь, не так ли? У меня есть подарок для вас в честь долгой службы.

– Долгой? Я здесь меньше трида.

– Поверьте, не надоесть мне за такое время – талант, достойный награды.

– И что меня ждет? Не порка, надеюсь?

– А вы так полюбили ее? – хохотнула императрица, вынимая одну из книг, в которой оказался запрятан механизм рычага.

Шкаф отъехал вбок, открывая тайный проход.

– Внесите лампы, – скомандовала Данария, и дюжина стражников принялась крепить фонари на крюки по обеим сторонам комнаты.

Помещение оказалось просторным, но все полки были расположены не выше роста среднего человека, и не имелось ни одной лестницы. Воздух внутри показался Нико сухим, стягивающим кожу.

– Здесь в основном хранятся вековые манускрипты, для которых вреден солнечный свет, – сообщила Данария, предваряя расспросы.

От воображения ломких страниц древних книг, к которым можно прикасаться только в перчатках, у Нико захватило дух.

– У нас есть несколько забавных рукописей, содержание которых до сих пор неизвестно, – пояснила Данария, подходя к сундуку в углу, снабженному механизмом. – Я дам вам взглянуть на них. Мне интересно ваше мнение. Может, вы что-то скажете на их счет.

– Я весь внимание.

У Нико так заколотилось сердце, что даже в глазах помутнело. Стражник поднял крышку, и Данария подозвала сопровождающего.

– Вижу, вы впечатлены, – сказала она с улыбкой.

– У меня от таких вещей ноги подкашиваются, – признался Нико. – Обожаю тайны и шифры. Особенно те, которые никто не может разгадать. Будь моя воля, я бы часами сидел, пытаясь в них разобраться.

– Я это заметила, – улыбнулась Данария. – Вы с таким жаром толковали мне незнакомые символы и объясняли истоки легенд, что я не могла упустить это из виду. Значит, решено. Я позволю вам взять любую книгу отсюда и изучать ее в свободное от встреч со мной время. Но не вздумайте ничего утаить, если найдете. Я, впрочем, не надеюсь на это. Слишком много людей пыталось. По сути, это бесполезные куски бумаги, но вы так много говорили об увлечении деда, что я не могла его проигнорировать.

– Госпожа, я невероятно тронут, – сказал Нико, кланяясь.

Его лицо от волнения пошло красными пятнами.

«В этом какой-то подвох? Я ведь еще не попросил о книге. Я только готовил почву для вопроса, неужели я настолько ее подготовил, что последний шаг сделали за меня? Проклятый старик, это все твои советы! Вот как ты манипулировал мной, чтобы добиться желаемого!»

– Долго мне ждать? – возмутилась Данария. – В этой комнате мрачно и холодно, не хочу здесь оставаться надолго, поспешите.

Нико нагнулся над сундуком и сразу же заметил ее – видимо, когда-то свернутую в трубку и до конца не распрямившуюся книгу. Она была чуть пожелтелая, а с уголков явно счищали плесень. Обложки у рукописи не было, и название, выведенное тайнописью на обычном листе, гласило: «Племя черного солнца».

– Что с вами? – удивилась Данария. – Я понимаю, что вы растроганы, но зачем плакать? Не намочите книги!

– Ах, простите, я просто очень тронут и очень люблю загадки, правда.

– Не думала увидеть такие сильные эмоции у мужчины, – хмыкнула императрица, и Нико стало до ужаса стыдно, но он ничего не мог с собой поделать.

Он вытер лицо, потом ладони о камзол и взял томик из середины. Просмотрел его, не видя ни одного знака, взялся за другой и наконец с трепетом прикоснулся к заветной рукописи Такалама.

– Мне приглянулась вот эта, – пробормотал он. – Чем-то напоминает язык Соаху. Могу я ее изучить?

– А, это наша недавняя находка, – сказала Данария, жестом велев стражнику закрыть сундук. – Работники достали ее из трубы в «Сливовых Источниках».

– Даже так! – наигранно удивился Нико. – Теперь ясно, почему она такой странной формы.

– Что ж, вижу, вам не терпится заняться расшифровками.

– Вовсе нет, госпожа!

– В любом случае мне уже пора вас покинуть. Велю выдать вам бумагу и чернила, может, что-нибудь сообразите за время моего маленького путешествия.

– Путешествия? Куда?

– Как раз туда, откуда родом эта вещь. В «Сливовые Источники». Там расцветает сад, не хочу пропустить такую красоту. Я не могу взять с собой в купальни слугу-мужчину, это плохой тон. Так что я решила сделать вам подарок, который избавит вас от скуки на эти дни. Император не против. Я рассказываю некоторые ваши легенды за обедом. Ему нравится, так что он к вам почти расположен. Даже ваше имя запомнил!

Спустя несколько минут Нико, раскрасневшийся и мокрый от пота, вернулся в комнату, распахнул окно и долго не мог надышаться воздухом, пахшим капелью с крыши и обледенелых каменных изваяний.

«Неужели она у меня? Неужели она правда здесь? Такалам… Что же ты хотел мне рассказать?»

Принц закрыл застекленную решетку, выдвинул табурет и вздрогнул от стука в дверь: служанка принесла перья, чернила и стопку белейшей бумаги из массы до того мелкого помола, что на поверхности почти невозможно было разглядеть отдельные крупинки.

«Чаинская», – с улыбкой подумал Нико.

Он взял принадлежности, но не воспользовался ни одним листком. Разум принца был до того заточен на метод шифрования Такалама, что переводил знаки в обычные строки с той же скоростью, с какой опытный синхронист читает текст в уме. Книга начиналась предисловием, датированным тысячным годом от рождения черного солнца.

Меня зовут Такалам, и это значит «Любящий мир», но так меня назвали уже после того, как отдали Ами. Мое настоящее имя, придуманное отцом еще до появления на свет, – Валаарий. Но не в честь главного острова Большой Косы. Его переименовали в Валаар годом позже, а до того он назывался Бэйзом, но теперь, спустя полвека, мало кто об этом помнит.

В переводе с языка Большой Косы «Валаарий» означает «Грозный правитель». Прожив большую часть жизни, я могу точно сказать, что это имя мне не подходит, а вот подобранное Ами даже очень отражает мою сущность. По крайней мере, того меня, каким я стал после встречи с Каримой. Но об этом позже.

Итак, меня зовут Такалам. Я – истинный первенец императора Рахмы, спрятанный матерью почти сразу же после рождения и отданный на воспитание доброй женщине по имени Ами. Я родился в затменные сутки, потому нас с ней сослали на далекий остров пряностей – Шаури, где я провел первые пятнадцать лет жизни. Надо сказать, императрица меня не забывала и отправляла достаточно средств, чтобы я мог получить достойное образование и удовлетворить любознательность, крайне обостренную из-за моей Цели – правдолюбия.

В первых дневниках я не раз пытался найти объяснение странной заботе моей настоящей матери и перебирал аксиомы одну за другой. Я думал, что за ее действиями стоит выгода, но когда мне минуло десять – возраст, после которого проклятие пропадает, – стало еще сложнее подобрать им оправдание, ибо поток монет не прекращался вплоть до моего пятнадцатилетия.

Когда в ответ на очередное послание я написал о смерти Ами, мне выдали столько денег, что на них не хватило карманов. Благодаря этой щедрости я и начал путешествовать: дома меня уже ничто не держало, а поиски истины захватили мой разум. Тогда я не знал, что моя мать – императрица. Я раскрыл это после нескольких лет жизни на Большой Косе. И тем сильнее был удивлен, ибо уже столкнулся с суровостью островитян, для которых доброе отношение к порченым совершенно немыслимо.

Теперь, прожив пятьдесят лет и почти половину из них проведя в общении с моим другом, я готов разъяснить самому себе, в чем кроются истоки затмений, почему появились порченые и каковы на самом деле сетеррийцы. Но ни один из ответов я не дам полно, вычерпав его до дна и перебрав все слои тайных изнанок, ибо есть вещи, о которых люди знать не должны. То т факт, что они известны мне, – угроза для всех нас.

В первых черновиках этой рукописи я, опираясь на легенды, размышлял: добродетели стали мешать людям жить только для себя, лелея эгоизм, жадность, корысть и все, что помогает закрепиться на верхах. И тогда люди отказались от чувств тяжких и непокорных, оставив себе только те, с которыми жить легко, а грешить не совестно. Но чувства не отказались от людей и стали рождаться в семьях детьми с Целью. Когда-то сетеррийцы называли их «пережитками», как нечто устаревшее и ненужное, а потом придумали другое слово – порченые.

Та к вот, это все отчасти ерунда, ибо ничто не ушло безвозвратно. Добродетели все так же живут в каждом человеке, но только не снаружи, как у порченых, а глубоко внутри. И правит ими не Цель, а любовь. Это суть, без которой наш мир давно бы рухнул. Любовь не вырождается, ибо она – скрепляющий нас цемент, квинтэссенция самой жизни. И она хранит в себе все шесть качеств, не забытых, а всего-навсего запрятанных, подобно нежелательным воспоминаниям.

Мне пришлось переписывать «Племя» не единожды: за время поисков многие мои догадки оказывались пустыми. Это уже четвертая версия и, надеюсь, окончательная. Я написал ее совместно с моим другом, который знает о прималях, детях с Целью и затмении гораздо больше меня.

Прежде я считал себя частью избранных, но оказалось, что разница между подобными мне и обычными людьми состоит лишь в том, что мы не можем управлять собой, в отличие от тех, кто способен построить себя как угодно. Порченые – это маячки в море чужих судеб, рожденные для того, чтобы разбудить и проявить в людях человечность, погрязшую в жестокости и себялюбии. В этом и состоит наша Цель. Но черное солнце непростительно ошиблось, выбирая способ формирования нового морального облика сетеррийцев, и это привело к тому, что люди испугались гротескных, раздутых до абсурда добродетелей и посчитали их носителей не мессиями Сетерры, а проклятыми.

Порченые люди – не добро во плоти, как я думал раньше. Они всего лишь неудачный эксперимент, страдающий от самой своей сути. И я наблюдаю год от года, как носители Цели пытаются обойти, обмануть и избежать влияния неколебимого стрежня на свою судьбу. Некоторым это удается. Я сам научился молчать, где следует, и подбирать слова так, чтобы не отвечать на вопросы. В этом кроется мое лицемерие перед всем миром.

– Время обеда! – послышалось из-за двери.

Нико вздрогнул и оторвался от чтения. Он был до того ошеломлен тайной рождения Такалама, что не сразу ответил Жеральду.

– Да-да, я сейчас иду…

«Так этот порченый старик на самом деле родился наследником императора Большой Косы! Рехнуться можно! Вот почему он с такой осторожностью рассказывал о Валаарии! Он боялся проболтаться!» – думал Нико, сбегая по ступенькам башни.

Он не помнил, как расправился с обедом, не заметил, с кем поздоровался, и не держал в голове ничего, кроме книги. Целый тридень, пока императрица отдыхала на «Источниках», Нико был погружен в «Племя черного солнца». В начале рукописи Такалам рассказывал о свойствах и малоизвестных дарах порченых людей, а также о том, как к ним относятся в разных странах мира. Это не особенно заинтересовало принца, зато дальше он наткнулся на знакомство прималя и его безымянного друга, прочитав которое, подскочил, не помня себя от волнения.

– Так это был Ри! Цуна не сумасшедшая! Она порченая, поэтому могла его слышать, а я нет! Значит, он мне помогал! Вот же проклятье, Такалам! Почему ты не сказал мне раньше?! Я бы поверил!

Постепенно удивление и восторг сменились пугающими знаниями об истоках и первопричинах затмения. Чем глубже Нико погружался в книгу, тем мрачней становился. Ему приходилось надолго откладывать рукопись, дабы сложить картину в голове, и в эти минуты посторонние люди особенно раздражали. Нико не мог игнорировать придворных за приемами еды и старался высыпаться, чтобы не упускать важных деталей книги. «Племя» было не из тех историй, что читаются запойно и ради удовольствия, а то, к чему клонил правдолюбец, Нико совершенно не нравилось. Он начинал понимать значение фразы в конце записки из гобана: «Это важно, Нико. Важно, как сама жизнь. Ты можешь лишиться ее, если не выполнишь мою просьбу».

Слова учителя нависали над принцем, как черный шар затмения, довлеющий над миром каждые третьи сутки.

«Племя» не было написано для Нико. Оно вообще не предназначалось никому из людей. Такалам писал эти дневники лично для себя и спрятал в трубе «Источников» не за тем, чтобы сохранить и передать принцу. Он боялся, что его посчитают интриганом и заговорщиком, который шифрует козни против Валаария, поэтому схоронил рукопись, как только узнал о погоне.

Книга заканчивались рассуждением о путешествии к Чаину, когда Такалам еще не знал, что встретит отца Нико. Эти шестнадцать лет правдолюбец не просто воспитывал наследника Соаху. Вместе с ним он взращивал ПЛАН, в котором сын властия считался ключевым звеном. С помощью его Такалам и Ри намеревались остановить черное солнце. Но они кое в чем сильно ошиблись. Нико больше не наследник Соаху, и у него нет ни единого шанса соблюсти хотя бы одно условие старика, а значит, Сетерра скоро станет пепелищем. Общей могилой для порченых, прималей и обычных людей.

Когда в конце трида императорская чета вернулась во дворец, Нико сжег стопку чистой бумаги и попросил у Данарии дополнительное время, солгав, что все еще лелеет надежду разобрать шифр. На этом их встречи опять прервались из-за подготовки к торжествам в честь именин Валаария. Пора было сбегать отсюда, пока не явились послы из других стран. Данария обещала познакомить принца с каждым, и это было тревожным сигналом, но Нико все равно медлил, не желая расставаться с возлюбленной.

Он перечитывал книгу, когда явился Жеральд с приглашением в сад, и почувствовал себя утопленником, которого вдруг вытащили на поверхность. Нико мгновенно оделся и поспешил на встречу. Данария была его глотком воздуха на дне Каландула. Каплей света в кромешной тьме, проглотившей мир. Принцу хотелось передышки, чтобы сутолока мыслей хоть немного разошлась. Он мечтал о чае с мороженой вишней, о шутках и светящихся гирляндах, роняющих блики на опрысканные водой растения. Нико отчаянно желал погрузиться в иллюзию Соаху. И тем больнее по нему ударила новость стражников у входа, что Данария отменила встречу и ждет у центральной западной башни. Ее неожиданно вызвали на суд, и, раз уж из-за срочного дела пришлось отложить беседу, принцу было велено сопроводить госпожу в Зал Решений.

Нико снова побежал, шлепая по лужам подошвами дурацких зеленых ботинок, которые нравились Данарии. Вода отражала темное небо и кляксы фонарей. Перед глазами рябили стыки плиток мощения, мелькали силуэты стриженых кустов; шарахались в стороны слуги, лаяли ручные собачки, но принц ничего не замечал. В его голове проносились строки «Племени», и он не мог очнуться от кошмара.

«Пожалуйста, спаси меня. Вытащи меня из этого!» – взмолился Нико, издали увидев императрицу.

На ней была черная соболья шуба, а над головой раскрыли чаинский зонт. Свет лампы проникал сквозь ткань и бросал на девушку цветные тени. Нико только сейчас понял, что идет дождь.

– Меня радует ваше рвение касательно моих приказов, – рассмеялась Данария. – Но вы могли бы догадаться взять дождевик.

– Позвольте я понесу вам зонт, – сказал Нико.

– Отдайте, – кивнула Данария стражнику, не переставая улыбаться.

Она была рада видеть принца. Она тоже скучала по нему. Нико залился краской и, когда императрица взяла его под руку, с такой силой стиснул деревянную трость зонта, что чуть не сломал ее. Данария касалась принца еле-еле, ровно так, как полагалось по этикету. Это совсем не походило на жесты Виё и придворных.

– Ужасная неприятность, – сказала Данария, пока они шли по желтому от фонарного света двору в окружении стражи. – Мы разоблачили этих людей только благодаря подарку мастера Сюрпы.

– Какому подарку? – тупо спросил Нико, хотя давно знал о Сюрпе и даже был лично с ним знаком.

– А вы не слышали? Об этом все здесь говорят. В начале года он преподнес императору новый вид оружия, которое позволяет убивать на расстоянии крошечным кусочком металла. Валаарий снабдил им часть солдат и отправил очищать остров от порченых. Конечно, они не могут искать вечно и прошерстить весь архипелаг, но подобная чистка раз в год хорошо скажется на населении.

От Данарии пахло шоколадом. Наверное, она пила какао вместо полуденного чая.

– Вам интересно, как солдаты узнают, где искать проклятых?

– Разумеется…

Нико внутренне одернул себя и попытался вникнуть в разговор.

– Они притворяются прималями и снимают все черные ленты с вестников. Уже удалось найти и расстрелять больше сотни порченых. Этих бы тоже расстреляли, но не смогли на месте доказать их вину, вот и приходится опять идти на суд. Так утомительно, да еще и перед именинами императора. Это испортит ему все настроение перед праздником.

Нико промолчал и, остановившись у лестницы, подал госпоже руку. У нее были прохладные мягкие пальцы, унизанные тонкими кольцами. По этикету пришлось идти задом наперед, держа зонт над императрицей, и спина Нико мокла под дождем, а холод отрезвлял мысли.

Казалось, что судьба издевается. Именно сейчас, когда принцу больше всего хотелось спрятаться от правды. Именно сейчас Данария показала себя настоящую.

И пусть эти мысли воспитали в ней, чтобы угодить императору, Нико мгновенно понял: Данария – взрослое дерево на диких корнях. На ее ветках не приживется иное мировоззрение. В сознании принца словно кто-то задернул штору, и последний лучик света погас.

– Вижу, вы расстроены? – заметила Данария. – Мне жаль. Я была так занята подготовкой к торжествам, что едва ли уделила вам минуту после приезда. Если бы подобную чистку организовывали чаще, мне не пришлось бы тратить столько времени на нудные занятия. Я давно предлагала супругу отправить в каждый город отряд людей, ответственных за черные ленты. Они бы опережали прималей, отвозили всех порченых на пустырь и сжигали. До сих пор не понимаю, почему прежде он не соглашался, а сейчас издал приказ о чистке всего раз в год. Мне кажется, он и на это бы не решился, но тот случай возле ущелья… Вы слышали? Говорят, безногий мальчик-прималь его завалил!

«Неужели ты не понимаешь, в чем дело? Валаарий столько лет пытается продемонстрировать власть разума над суевериями, а тут порченый ребенок заваливает ущелье. Конечно он его напугал! Такие слухи подкрепляют веру людей в колдовство и кару. Валаарию нужно было сделать ответный ход, вот он и воспользовался подарком Сюрпы. Он хотел показать, что достижения науки позволяют даже обычным островитянам не бояться детей с Целью, что они не проклятые, а больные. Солдатам внушили, что, если не прикасаться к затменнику во время убийства, порча не прилипнет. Вот они и начали убивать. Валаарий все еще пытается очистить свою замаранную задницу. И у него наверняка был еще один порченый ребенок после первенца, но он не убил его, а… Стоп, нет же. Он не убил первого! Он сказал, что казнил его, а на самом деле сослал куда-нибудь, чтобы его растили там до десяти лет».

– Нико, мне кажется, что я разговариваю со стеной. Это неприятно.

– Вы в курсе, сколько в мире рождается затменников? – неожиданно заговорил принц. Слова Такалама так и рвались из него. – Должно быть, вас убедили, что их совсем немного, но это не так. Их больше с каждым годом, а рождаемость на архипелаге низкая. Давно известно, что после порченого первенца остальные дети рождаются нормальными. Валаарий не последовал вашему совету потому, что иначе на Большой Косе в разы сократилось бы население.

– Что вы имеете в виду? – спросила Данария, выделяя интонацией каждое слово.

Ступени закончились, и она почти выдернула руку из горячей ладони принца.

– По закону грешные семьи положено разводить и не давать им жениться. Если разводить всех, у кого в семье рождается порченый, населения не останется.

– Вы чересчур откровенны! – выпалила императрица. – Вам следует следить за языком, иначе вас заподозрят в неверности!

Только сейчас Нико понял, что позволил себе слишком много.

– Простите, моя госпожа, я нес чепуху. – Он хотел согнуться в поклоне, но мешал зонт. – Конечно же я верен вам и императору.

– Что ж, полагаю, теперь мне потребуется доказательство вашей верности, – нахмурилась Данария. – Вы только что выставили меня и моего супруга в дурном свете.

И дальше она пошла молча. Нико думал, что его прогонят, но Данария слишком ему симпатизировала.

В судебное здание близ дворца они явились последними и чуть не опоздали. Острый запах ладана, треск свечей и ламповые пятна в темноте, спираль каскадом уходящих вверх сидений и омут колодца для подсудимых создавали мрачную атмосферу. Говорили, что при дневном свете Зал Решений выглядел празднично: здание было целиком выстроено из белого мрамора и завершалось разноцветным куполом. Но сейчас принц не нашел в нем ничего привлекательного. До кучи, здесь жарко натопили, и Нико подташнивало от духоты и бессилия. Он не хотел видеть, как выносят приговор, но выбора не было. Юноша проводил Данарию к лифту и устроился в дальнем ряду наблюдателей.

Вскоре привели порченых, но принц даже не глянул на них. Он не хотел запоминать лица смертников. Это уж слишком.

– Назовите же свои проклятия перед императором нашим! – приказал жирный судья после вступительной речи.

«Все-таки Валаарий далеко не пошел, несмотря на всю свою науку, – подумал Нико. – Даже на суде до сих пор называют порченых грешниками, а Цель – проклятием. Знает, что народ не переубедить его ерундой про болезни».

– А и нету у нас порчи никакой! – сказал первый затменник заплетающимся языком. – И не докажете!

«Генхард!»

Нико поднял глаза, и от увиденного сердце ухнуло в пятки: в каменном колодце жались друг к другу порченые из Медука. Яни мертвой хваткой вцепилась в вороненка. Тот еле стоял, держась за девочку. Плечо Генхарда перевязали оторванным рукавом, но ткань была бурая от крови и блестела в свете ламп. Его ранили недавно. Рядом выл мальчишка-сплетник, всхлипывал одурманенный Рори, плевался синий от побоев Марх. Дорриан походил на живого покойника и смотрел в пол не мигая.

Илана не было.

«Ты думаешь, я хороший парень? Я урод, каких поискать. Вечно прячусь за чужими спинами».

Нико вглядывался за спины порченых, но не мог найти улыбчивого, рыжего добряка, пахшего деревом, даже когда он ничего не выпиливал.

Парня, который грустил только наедине с собой, а в другое время поддерживал остальных и убеждал в хорошем так, что даже Нико однажды поверил ему и благодаря этому выкарабкался.

«Я в семье самый старший и должен быть главным, остальных защищать, проблемы решать, а я кисель киселем».

Шутника и любителя стружек, талантливого плотника, которого каждый вечер просили рассказать об отце.

Илана не было.

И он не сбежал.

– Повелеваю отвезти грешников на пепелище и убить немедля, – раздался с балкона хриплый голос Валаария. – И пусть десятеро станут свидетелями этой казни!

Нико невидящим взглядом посмотрел на ширму, за которой сидела Данария, и понял, что с их отношениями все кончено. Этого было не изменить, даже если бы императрица не велела ему прийти сюда, даже если бы именины императора не угрожали Нико приездом соахских послов. Все решили строки книги, спрятанной в кармане камзола. Все решил ворох тряпья, колючие крошки от сухарей и болезненные объятия. Все решил Илан, которого больше не было, потому что он защищал своих.

Выбора не осталось, и Нико мгновенно, за одну вспышку, как во время игры в го, продумал стратегию и разработал единственно верный ход.

– Прошу, выслушайте меня! – крикнул принц, вставая. Его голос раздробился на эхо. – Во имя императора, императрицы и всего народа Большой Косы позвольте пролить кровь порченых мне! Не так давно госпожа изъявила желание проверить меня на верность. Позвольте же мне, Нико, сопровождающему императрицы Данарии, вашему верному подданному, своими руками избавиться от скверны! Я сделаю это любым оружием, ибо не боюсь проклятий и убежден, что это простая болезнь!

Некоторое время император молчал, видимо, припоминая, что это за Нико, или обсуждая его просьбу с Данарией. Предложение принца было выгодно для коронованной четы. В глазах Валаария оно подчеркивало его теорию о болезни, а для Данарии это было приятным комплиментом, своеобразным извинением за недавний разговор.

– Позволяю! – наконец отозвался Валаарий. – Я одобряю твой ясный ум, смелость и желание доказать верность нам!

Кто бы сомневался.

Нико постарался выйти из зала так, чтобы порченые не заметили его и не подняли шума. К счастью, он никогда с ними не заговаривал, так что даже Генхард не узнал его голос, а мальчишка-сплетник ревел от страха и вряд ли сообразил, что в полутьме дальнего ряда стоит тот самый «хороший господин», которому он рассказывал про Соаху.

Повозку снарядили заранее, и Нико даже не успел заскочить в свою комнату. И ему не удалось попрощаться с Данарией, впрочем, он и не хотел. Взамен оставленной во дворце одежды кто-то из солдат сунул принцу свой плащ.

Весенняя ночь ворвалась в Нико стуком колес, плачем пленников и звездным небом над степью. Книга давила на грудь, подаренный кинжал оттягивал пояс. У принца не было никаких идей. В голове только темная пустота. Минуту назад он собирался просто прикончить стражников и освободить порченых, но вспомнил, что больше не имеет права убивать. Это одно из условий Такалама, без которого план не сработает. И хотя задумка старика была бесполезна, Нико почему-то боялся нарушить запрет.

– И снарядили же в такую темень, – зевал возница. – До утра, что ль, подождать не можно было?

Нико не очень хорошо ездил верхом, поэтому уселся на козлы вместе с ним.

– Порченых во дворце до утра держать?! – возмутился секретарь, которому предстояло задокументировать исполнение приказа. – Да у вас извилины в голове прямые, как поводья!

– Я человек простой, – пробубнил мужик, шмыгая носом. – Я ночами спать хочу. А не шляться по слякоти. Мне бы в люльку к печи да песнюшку мамкину на сон грядущий.

– Ох, – вздрогнул секретарь и плотнее закутался в плащ. – Ветер прямо насквозь пробирает. Я бы тоже не отказался «в люльку».

Нико нащупал серьгу во внутреннем кармане туники, глубоко вдохнул и замер на выдохе: ему померещилось какое-то движение в кустах у обочины, которые они только что проехали.

– Тут не бывает бандитов? – спросил он с опаской. Спутники дружно рассмеялись.

– Нас охраняют десятеро солдат с пистолями, и вы едете убивать порченых, а сами боитесь разбойников? – фыркнул секретарь.

– Да ты не бойся, папка за тобой присмотрит, если что! – добродушно сказал кучер, похлопав принца по спине тяжелой рукой.

В противовес дорогому одеколону секретаря, аромат которого не сгонял даже сильный встречный ветер, от возницы пахло куревом, и усы у него были в табаке.

– Я просто не теряю бдительности, – огрызнулся Нико. – Мне показалось, что там кто-то есть.

Неожиданно лошади заржали, послышались крики. Принц резко обернулся и в свете заднего фонаря повозки увидел, что половины сопровождающих нет в седлах. Через мгновение упали еще трое.

– За нами погоня! – заверещал секретарь.

Кучер пришпорил коней, тарантас рванул во весь опор, и тут в плечо принца что-то вонзилось. Он увидел длинную иглу и попытался вытащить ее, но пальцы занемели. Еще две спицы прилетели в лоб возницы и горло секретаря. Кучер выронил вожжи и канул вбок в темную степь, а секретарь завалился на Нико. Папка с листами тут же шлепнулась в грязь, и колеса придавили ее. Испуганные лошади гнали вперед, и вскоре повозка загромыхала по бездорожью. Нико потянулся к вожжам, но руки не шевелились. Он ослаб и потерял сознание.

Вместо эпилога

Как ты уже понял – причина столь дурного для людей исхода кроется в том, что мы, вопреки всем попыткам затмения, ведем этот мир к погибели.

Мы развиваемся внешне и деградируем внутренне долгие столетия. Черному солнцу не удалось вернуть нам отброшенные качества. В большинстве стран его дети живут как изгои и рабы. Даже если мы воспитываем их в собственных семьях, это не помогает пробудить в нас добродетели. Примали должны были стать связующим звеном между людьми с Целью и миром, но и они не справились с задачей. Многие ушли в противоположную сторону и вредят порченым. Ибо такова двусмысленная природа человека.

Черное солнце уничтожает оружие и следит, чтобы на Сетерре не было войн. Однако люди находят новые и новые способы убивать друг друга. Затмение сжигает тела мертвых, дабы на планете не распространялись трупные болезни, а зараженные холерой и чумой не выкашивали целые страны. Однако люди изобретают яды, чтобы травить друг друга. И с каждым разом все изощренней.

Я не знаю, какой момент переломит терпение черного солнца, но мой друг утверждает, что оно давно бы очистило планету от людей, и его останавливает только неведение. Ради нас мой друг сотни лет не возвращался домой и потерял почти все силы. Он сказал, что мы должны измениться и доказать это изменение, если хотим жить. Но невозможно пройти за несколько лет путь, который сетеррийцы не смогли одолеть веками. Поэтому наш план – жалкая попытка устроить Сетерре отсрочку.

Не стоит ожидать, что всеобщий конец случится в чернодень и продлится долго. Произойдет одна-единственная вспышка, но лучи пронзят все, проникнут даже под землю. Последнее, карающее затмение настанет неожиданно для всех, и прятаться от него не будет смысла. Мы веками наивно считали, будто дома, шалаши и скалы могут спасти нас, но это не так. Свет черного солнца не знает преград, и, если оно пожелает уничтожить нас, никакие стены не помогут.

Я с горечью вспоминаю глупца Йеши, которого это откровение так напугало, что он решил выкопать подземный город и никогда больше не выходить на поверхность. Он видел миллионы смертей по всему миру и то, как люди становятся золой – удобрением для Сетерры. Это мой друг посылал ему видения, ибо Йеши был талантливым прималем, и связаться с ним вышло легче, нежели с иными. Но беседы свели его с ума. Нам требуется слишком много времени, дабы научиться общаться, не повреждая сознание. Потому план моего друга предупредить людей с помощью разговоров и снов провалился с первых же попыток. И план убедить сетеррийцев моими словами тоже много где терпел крах, несмотря даже на то, что я правдолюбец.

Мне пришлось овладеть мастерством великого притворщика. Научиться молчать в нужных местах и скрывать метафорами все то, что нельзя сказать напрямую. Я способен располагать к себе людей и внушать им свои мысли. Я, возможно, самый хитрый лицемер Сетерры. И я пойду дальше. К могущественным мира сего, дабы с их помощью попытаться предотвратить последнее затмение.

(Из книги «Племя черного солнца» отшельника Такалама)

Примечания

1

Чиар – человек, который ищет по всему Чаину, а иногда и за его пределами детей с даром предсказания, выкупает их из семей и за бóльшую цену продает в храмы Богов-Близнецов.

2

Узел – то же, что и тридень. Два обычных дня и чернодень.

3

Чандал – национальная монета Чаина. Чеканится в двух видах – из серебра или золота. Один золотой чандал равен двадцати серебряным.

4

Очищение канала – гипнотическая техника внушения или самовнушения, при которой провидец настраивается на определенный тип видений. В случае Кайоши чистый канал подразумевает сны об императоре и людях, связанных с его судьбой.

5

Барда – гуща, которая остается от винокурения или пивоварения и употребляется в качестве корма для домашних животных.

6

Мэджу – прославленные кудесники, певцы и актеры Чаина. В отличие от обычных бродячих артистов, они могут выступать в домах привилегированных особ и на площадях крупных городов. Среди мэджу не бывает женщин, поэтому им разрешено время от времени давать представления в храмах.

7

Танада – суффикс, который добавляется к имени человека, достигшего наивысшего мастерства в какой-либо деятельности. Используется в официальном стиле речи. Символизирует уважение, восхищение, подобострастие. Не используется при дружеском общении, как, например, между Кайоши и Цу-Дхо.

8

Моку – фора, дополнительные очки в го, которые начисляются белым за традиционное право черных сделать первый ход. Размер моку зависит от игроков. Чем выше разница в их уровне, тем больше компенсация.

9

Макари – торжественное ритуальное убийство, освобождающее душу от больного тела для перерождения в новую жизнь. Проводится для провидцев с неизлечимым недугом, чаще всего по их просьбе. Должно быть одобрено императором. Перед смертью провидец обязан подготовить преемника своей силы и провести церемонию покровительства. Считается, что это усилит способности нового предсказателя. Макари назначают против воли только в том случае, если император больше не считает провидца способным выполнять обязанности. Для очищения от позора провидец, разочаровавший монарха, должен провести последние дни в доме изгнанников.

10

Золотой День – главный праздник Чаина. Проводится в день солнцестояния, когда сила Белого Дракона достигает пика.

11

Улус – небольшое селение, деревня.

12

Девес – то же, что и трид.

13

Катахреза – неправильное или необычное употребление сочетаний слов.

Content

Диана Ибрагимова
Тайнопись видений
Роман

Пролог

Глава 1 Дракон и буря

Глава 2 Проклятая цель

Глава 3 Принц Соахийский

Глава 4 Кожица цикады

Глава 5 Ужасное пятно

Глава 6 Тающая мгла

Глава 7 Клад на свалке

Глава 8 Дурачье и бугуди

Глава 9 Мерзлая вода

Глава 10 Новогодние традиции

Глава 11 Восставший из пепла

Глава 12 Самое лучшее чувство

Глава 13 Дым и порох

Глава 14 Купальный мальчик

Глава 15 Невеста-веда

Глава 16 Бог смерти

Глава 17 Дворцовый смотр

Глава 18 Черная лента

Глава 19 Механический дворец

Глава 20 Ведов круг

Глава 21 Слуга императрицы

Глава 22 В доме Зехмы

Глава 23 Племя Черного солнца

Вместо эпилога

Примечания