Дмитрий Иловайский

Петр Великий и царевич Алексей

От Издателя

«Памятники исторической литературы» — новая серия электронных книг Мультимедийного Издательства Стрельбицкого.

В эту серию вошли произведения самых различных жанров: исторические романы и повести, научные труды по истории, научно-популярные очерки и эссе, летописи, биографии, мемуары, и даже сочинения русских царей.

Объединяет их то, что практически каждая книга стала вехой, событием или неотъемлемой частью самой истории.

Это серия для тех, кто склонен не переписывать историю, а осмысливать ее, пользуясь первоисточниками без купюр и трактовок.

Пробудить живой интерес к истории, научить соотносить события прошлого и настоящего, открыть забытые имена, расширить исторический кругозор у читателей — вот миссия, которую несет читателям книжная серия «Памятники исторической литературы».

Читатели «Памятников исторической литературы» смогут прочесть произведения таких выдающихся российских и зарубежных историков и литераторов, как К. Биркин, К. Валишевский, Н. Гейнце, Н. Карамзин, Карл фон Клаузевиц, В. Ключевский, Д. Мережковский, Г. Сенкевич, С. Соловьев, Ф. Шиллер и др.

Книги этой серии будут полезны и интересны не только историкам, но и тем, кто любит читать исторические произведения, желает заполнить пробелы в знаниях или только собирается углубиться в изучение истории.

I

Отвергнутая супруга и осиротевший наследник престола

Как известно, царь Петр Алексеевич, узнав о новом возмущении стрельцов, прервал свое продолжительное заграничное пребывание и поспешил воротиться в Москву, чтобы лично и непосредственно заняться кровавым стрелецким розыском. В последних числах августа 1698 года он поселился в своем загородном Преображенском дворе, по соседству с излюбленной им Немецкой слободой. Под свежим впечатлением заграничных обычаев он, не теряя времени, наглядно приступил к реформам русского наружного обличия, начав собственноручно обрезывать бороды являвшимся к нему на поклон степенным московским боярам.

Посещая Лефорта и других своих приятелей в Немецкой слободе, Петр особое внимание оказывал семейству виноторговца Монса, среди которого цвела тогдашняя царская зазноба, одна из дочерей Монса, красавица Анна. После кончины любящей, заботливой матери, т. е. Натальи Кирилловны, уже некому было сдерживать бурные увлечения молодого царя с его ничем не ограниченным самовластием и защитить от гонения его законную супругу Евдокию Федоровну Лопухину.

Когда-то Петр любил Евдокию и первенца их «Алешиньку». Во время частых отлучек мужа она писала ему нежные послания, называя его «Лапушка мой», и слезно жаловалась, если не получала от него известий. Но он уже давно охладел к ней и привык развлекаться на стороне. А во время своего заграничного пребывания решил и совсем от нее отделаться. Для этого существовал обычный и легкий способ: монастырь. И вот царь из Англии и Голландии шлет дяде своему Льву Кирилловичу Нарышкину и ближнему боярину Тихону Никитичу Стрешневу неоднократный приказ: уговорить царицу к пострижению с помощью ее духовника. Не зная за собой никакой вины, Евдокия отказалась исполнить волю своего супруга до его возвращения. А когда он возвратился и она продолжала упорствовать, царь с свойственной ему тиранией употребил насилие. Несчастную Евдокию посадили в простую колымагу и отправили в суздальский Покровский монастырь, где спустя несколько месяцев против воли постригли в монахини под именем Елены. Причем не было назначено ни служительниц к ней, ни денег на сколько-нибудь ее приличное содержание, так что она терпела нужду даже в съестных припасах и обращалась иногда за помощью к своим родственникам Лопухиным. Отправляя в монастырь, отняли от матери сына, т. е. царевича Алексея Петровича, по девятому году от рождения и передали его сестре Петра царевне Наталье Алексеевне, почему-то питавшей нерасположение к Евдокии Федоровне.

Напрасно услужливые исторические писатели старались объяснить такой насильственный поступок царя с своей безвинной супругой разницею их вкусов и взглядов, несочувствием царицы и ее родни к излишнему преклонению Петра перед иноземцами и т. п. Нет, тут во всей силе сказался его необузданный нрав, не признававший для себя никаких нравственных и семейных обязанностей. Этот поступок и был началом той трагедии, которая омрачила знаменитое царствование и печальные следствия которой Россия не перестала испытывать до сих пор.

На седьмом году царевича начали обучать грамоте, для чего к нему был приставлен Никифор Вяземский, человек ничтожный и малообразованный. Отняв сына от матери, Петр как будто озаботился его воспитанием и некоторое время намеревался для того отправить его в Германию. Германская императрица Елеонора, супруга Леопольда, изъявляла желание воспитать русского царевича при своем дворе и впоследствии выдать за него одну из своих дочерей, но завязавшиеся о том переговоры окончились ничем. Затем Петр хотел отправить сына для воспитания в Дрезден под покровительство своего союзника герцога Саксонского и короля польского Августа II, но, отвлеченный начавшейся войною со шведами, не исполнил сего намерения. Вместо того он поручил образование сына вступившему в русскую службу немецкому барону Гизену (1703). Барон представил царю заманчивую, рассчитанную на два года образовательную программу, в которую входили религиозно-нравственные предметы, французский язык, география, арифметика, геометрия, история, политика (по французским курантам и Пуффендорфу) и т. д. до фехтования, танцев и верховой езды включительно. Высший надзор за воспитанием был поручен царскому любимцу, полуграмотному Александру Даниловичу Меншикову; по современным нашим понятиям, сей последний сделан попечителем наследника. В том же году царевич впервые участвовал в военном походе на устье Невы солдатом бомбардирской роты и присутствовал при взятии Ниеншанца. По возвращении в Москву царь торжественно передал Гизену, как прекрасному, надежному воспитателю, своего сына и будущего преемника. А в следующем году встречаем царевича с его воспитателем при осаде и взятии Нарвы. По случаю сей победы царь обратился к сыну с увещанием быть ему достойным преемником, подражать его примеру и не щадить трудов для общего блага, в противном случае грозил отречься от него, т. е. не признать своим сыном. Если верить записке Гизена, на эту неожиданную и поспешную угрозу четырнадцатилетний царевич ответил умно и с чувством: он со слезами осыпал поцелуями отцовскую руку, указывал на свою крайнюю молодость, обещал следовать его примеру и молил Бога на многие годы сохранить здоровье знаменитого родителя.

По-видимому, дело воспитания в руках Гизена пошло недурно. Но злой рок или, вернее, какой-либо недобрый гений царевича вроде его коварного попечителя Александра Меншикова поспешил это дело испортить. Уже в следующем 1705 году барон Гизен был удален от царевича; его отправили за границу с разными неважными поручениями, каковы: в Берлине присутствовать при погребении прусской королевы, в Вене поздравить императора Иосифа I с восшествием на престол и предложить польскую корону принцу Евгению Савойскому (после отречения Августа II) и т. п. Как будто никто другой не мог исполнить сих поручений! За границей Гизен пробыл около четырех лет. В этом случае Петр обнаружил явное равнодушие к воспитанию своего наследника, при котором оставался наставником ничтожный Вяземский. В то же время царь перестал брать сына с собой в походы и вообще заметно начал держать его вдали от себя, сохраняя вид грозного, недоступного судьи. А коварный попечитель, живя в Петербурге, как бы намеренно предоставлял осиротевшему царевичу свободу проживать под Москвою, в Преображенском, проводить время по своему усмотрению, привыкать к бражничанью и окружать себя по преимуществу лицами черного и белого духовенства с духовником его Яковом Игнатьевичем во главе, вообще людьми, недружелюбно смотревшими на нововведения Петра и на его пристрастие к иноземцам. В числе таких людей находились и царские сестры (от Милославской), между которыми особой приверженностью к старине, враждой к брату и недобрыми внушениями племяннику отличалась царевна Марья Алексеевна. Единоутробная царская сестра Наталья Алексеевна, очевидно следившая за поведением своего племянника, вдруг известила Петра, что Алексей пересылается с своей матерью при посредстве ее родни и даже, о ужас! когда узнал о приключившейся ей болезни, тайком ездил к ней в Суздаль на свидание! Царь находился тогда (1707) в польских владениях, в местечке Жолкве. Он немедля вызвал к себе сына и гневно обрушился на него за такой проступок.

Из Жолквы царь послал Алексея в Смоленск для сбора провианта и рекрутов, и царевич успешно трудился там несколько месяцев. Вообще с этого времени царь начал занимать сына разными поручениями, относящимися к шведской войне, каковы: укрепления Московского Кремля, сбор солдат и казаков, переписка с областными воеводами и донесения государю. Дошедшие до нас от сей эпохи многочисленные письма царевича к царю отличаются краткостью и толковостью, но в них постоянно проглядываются боязнь и робость перед грозным отцом. Между тем, по донесению Никифора Вяземского, царевич занимается историей и географией и начал учиться немецкому языку, а с возвращением Гизена продолжал французские уроки, учился также фортификации. Некоторое время между отцом и сыном как будто водворились добрые отношения. Царевич по поручению отца набрал пять полков, обучил их и в начале 1709 года лично привел их к нему на Украину, в город Сумы, но дорогою от больших морозов простудился и жестоко занемог. Петр встревожился, задержал свой отъезд и назначил молебствия. Только когда опасность миновала, он выехал в Воронеж, куда потом отправился по своем выздоровлении и царевич, чтобы присутствовать при спуске новых кораблей. Но в походе 1709 года, в Полтавском бою, мы его не встречаем. В том же 1709 году царь впервые отправил сына ради образования за границу, а именно через Краков и Варшаву в Дрезден, где он должен был изучать языки, геометрию и фортификацию. Сюда он прибыл уже в следующем 1710 году с небольшою свитою, среди которой находились два его сверстника, сыновья таких вельмож, как князь Юрий Трубецкой и граф Гавриил Головкин. Во главе этой свиты стоял барон Гизен. Из Дрездена царевич ездил в Карлсбад, где лечился водами. По-видимому, лечить потребовалось не одни только следствия простуды, но также и следствия преждевременной привычки к неумеренному употреблению крепких напитков. Известно, что сам Петр распространял и укоренял эту некультурную привычку в окружающей его среде. Царевича не только никто не оберегал от сего зла, но есть основание полагать, что коварный его попечитель Меншиков с затаенными задними целями поощрял осиротелого при живых родителях юношу предаваться необузданному пьянству. По крайней мере сам царевич потом указывал на него как на главного виновника своей пагубной привычки.

Во хмелю царевич проявлял не один веселый нрав, но также вспыльчивость и, подобно отцу, давал волю своим рукам и своему языку. Так, в трезвом состоянии он очень почитал и слушался своего духовника, а в подпитии случалось жестоко его бранить и даже драть за бороду.

По окончании лечебного курса Алексей поехал из Карлсбада обратно в Дрезден и дорогою через саксонские Рудные горы обнаружил любознательность, осматривая рудокопные работы, причем спускался в самые шахты. В Дрездене он снова занялся науками и, судя по иностранным свидетельствам, занимался прилежно. В этих занятиях провел около года и, очевидно, много читал, приобретая книги на иностранных языках; этими книгами особенно мог запастись во время своей поездки на знаменитую Лейпцигскую ярмарку осенью 1710 года.

В 1707 году Меншиков к своему титулу князя Римской империи получил еще именование князя Ижорского, и притом «светлейшего». В дипломе на сей титул царь приводит разные заслуги своего любимца и в том числе «воспитание сына нашего, по званию высшего управителя». Очевидно, царь не знал или не желал знать, каково было влияние сего воспитателя на русского престолонаследника.

Из Лейпцига он пишет в Москву своему духовнику, что здесь сподобился причаститься святых тайн от греческого священника, у которого исповедался посредством своего подьячего и толмача Федора Еварлакова, так как священник говорил с ним по-латыни. Ко времени сего заграничного пребывания, вероятно, относится очень любопытное, но без числа и года написанное послание его к своему московскому духовнику Якову Игнатьеву. Благочестивый, строго преданный православию царевич скорбит о том, что при нем нет русского священника на случай смертного часа. Но, запуганный отцом, он не смеет явно писать о своей нужде, а потому просит своего духовника, чтобы тот тайно прислал к нему какого-либо нестарого безженного попа, который бы переоделся в немецкое платье, заростил гуменце или, совсем обрив голову, надел накладные волосы и находился бы при нем под видом служителя. Но сей рискованный план, по-видимому, остался неисполненным.

II

Первый немецкий брак русского престолонаследника

Во время пребывания царевича за границей в следующем 1711 году царь женил своего сына.

При всем своем стремлении к брачным союзам с заграничными владетельными дамами Петр лично не воспользовался возможностью вступить в брак с иностранною принцессою, после того как запер в монастырь свою первую супругу. Зато он усердно старался родниться с немцами посредством членов своей фамилии. Так, двух своих племянниц выдал за немецких герцогов, Анну Иоанновну — за курляндского (1710) и Екатерину Иоанновну — за мекленбургского (1716), а потом родную дочь Анну Петровну успел помолвить с голштинским. Естественно, он решил так же поступить в отношении к своему единственному сыну и наследнику, и, когда Алексей Петрович стал приходить в возраст, царь озаботился найти ему невесту в Германии. Эту деликатную миссию он, по-видимому, возложил на того же барона Гизена, когда тот ездил по немецким дворам с разными вышеуказанными поручениями.

В 1707 году Гизен нашел искомую невесту при помощи барона Урбиха, датского посла при венском дворе, перешедшего в русскую службу. То была принцесса Шарлотта, внучка герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского Антона Ульриха. Старшая ее сестра красавица Елисавета в следующем 1708 году сделалась женою австрийского эрцгерцога Карла, в то время претендента на испанский престол, но уже побежденного своим соперником Филиппом Анжуйским, внуком Людовика XIV. Петр одобрил выбор и вошел в сношения с престарелым герцогом Вольфенбюттельским, но за крайней юностью принцессы решение вопроса было пока отложено. Наследник русского престола, несмотря на разницу в культуре, представлял выгодную партию для мелких немецких дворов, и, вероятно, не один из них желал брачного с ним союза. Партия сделалась еще более выгодною после того, как Полтавская победа высоко подняла Русскую державу во мнении Западной Европы. Теперь выбор невесты значительно облегчился. Но вольфенбюттельская фамилия постаралась закрепить этот выбор за своей принцессой. В ее пользу принялась действовать и польская королевская чета, так как Шарлотта приходилась родственницей супруге Августа II и воспитывалась при ее дрезденском дворе. Потому-то в Дрезден и был направлен царевич во время своего пребывания за границей. Первая его встреча с принцессой в присутствии польской королевы произошла на пути из Дрездена в Карлсбад, недалеко от последнего, в городке Шлакенверте, весною 1710 года. Алексею был 21 год, а Шарлотте — 17 лет. Жених представлял высокого худощавого молодого человека с открытым, довольно красивым лицом. Невеста также была высока и худощава, и хотя оспа значительно попортила ее лицо, однако, судя по портрету, она была недурной наружности. Взаимное впечатление молодых людей, по-видимому, было благоприятное, и, если верить их письмам, его к отцу, а ее к матери, они понравились друг другу. Однако вопрос об их браке наладился не вдруг.

По немецким свидетельствам, Алексей Петрович все время своего дрезденского пребывания вел себя с немцами вообще очень сдержанно, а в особенности был застенчив с женским полом. Одно из свидетельств передает слух (может быть, исходивший от служителей царевича), что в Москве он был влюблен в сестру своего сверстника князя Трубецкого, который теперь находился в его свите. Но Петр выдал ее замуж и тем положил конец дальнейшему роману или намерению царевича жениться на подданной. После того молодой князь Трубецкой, если верить означенному свидетельству, возненавидел немцев. А потому едва ли он усердно помогал своему товарищу молодому графу Головкину и другим членам свиты, которые из угождения Петру старались расположить царевича к браку с принцессой Вольфенбюттельской. Но тот колебался, не принимая участия в начавшихся переговорах о брачных условиях, и даже сердился, когда немецкие газеты извещали как о деле решенном о его предстоящем браке с принцессой. Ее родные и сторонники усердно следили за ним; в своих письмах они сообщали, что кроме наук он берет уроки танцев и любит посещать французский театр, хотя по-французски будто бы не понимает. В то же время с неудовольствием повторялся слух, что дрезденский наместник короля Августа князь Фирстенберг осыпал царевича любезностями, приглашениями в надежде склонить его выбор на свою дочь. Жаловались и на другие интриги, например в пользу брака с одной из австрийских эрцгерцогинь или с дочерью Якова Собеского. Говорили в своих письмах также, что царевич, желая выиграть время, умышленно оказывает большое внимание дочери Фирстенберга и принцессе Фейсенфельской, что он просит у отца позволения познакомиться с другими еврот пейскими принцессами, прежде чем сделать окончательный выбор, а между тем ищет предлога или случая уехать обратно в Москву. Прибавляли, что по отношению к наследнику престола русские вообще не желают иностранного брака, благодаря которому иностранцы, пожалуй, будут господствовать в России, и будто бы сама супруга русского посла в Дрездене графиня Матвеева не верила в брак царевича с немецкой принцессой.

Но все подобные слухи и толки не имели серьезного значения, ибо царевич во всей этой истории с своей женитьбой играл жалкую, пассивную роль. Он мог только колебаться и оттягивать окончательное решение, но изменить его не мог. Над ним тяготела деспотичная воля грозного отца, идти против которой он не смел и подумать.

В сентябре того же 1710 года Алексей из Дрездена с частью своей свиты приехал в саксонский город Торгау, в замке которого тогда проживала польская королева с своим сыном наследным принцем и с принцессой Шарлоттой. Тут оба престолонаследника очень подружились и более недели забавлялись охотою. Обедал царевич и проводил вечер обыкновенно у королевы, причем был любезен с принцессою. По ее словам, в сравнении с первой встречей были заметны его успехи в светском обращении. На сей раз он воротился в Дрезден, не сделав никаких объяснений. Но спустя две недели он снова приехал в Торгау и тут уже формально просил у польской королевы руки принцессы Шарлотты. Его предложение было принято с явным удовольствием. Однако вскоре он опять воротился в Дрезден к своим учебным занятиям. Начался довольно частый письменный обмен любезностями с его будущей родней, и, конечно, на немецком языке, причем Алексей, очевидно, пользовался помощью своих учителей.

В то же время царевич вел деятельную переписку с своими московскими приятелями (иногда при помощи тайнописи, т. е. особо изобретенной азбуки), главным образом с духовником своим Яковом Игнатьевым. Последний, узнав о помолвке духовного сына с невестою-лютеранкою, естественно, запросил его, нельзя ли побудить ее к принятию православия. На это царевич не раз отвечал, что принуждать он не может, но что жена его, когда будет жить в России, то, видя красоту русского обряда, прекрасные иконы и церкви, великолепное облачение духовенства и божественное пение вместо музыкального органа, может быть, сама обратится в нашу веру.

Меж тем все еще продолжались переговоры о брачных условиях. Только в апреле следующего 1711 года, во время похода Петра против турок, между ним и уполномоченным герцога Шлейницем в галицком местечке Яворове были намечены условия о браке русского престолонаследника Алексея Петровича с внучкою герцога Антона Ульриха, дочерью его второго сына Людвига Рудольфа и Христины Луизы Шарлоттою Христиною Софиею. Последняя в силу этих условий получала право остаться при своем лютеранском исповедании и иметь для себя и окружающих единовременных особ обоего пола особую каплицу. Вот как легко отнесся Петр 1 к иноверию супруги будущего русского государя, а следовательно, и к неизбежному народному неудовольствию по сему поводу. В договорном проекте царевич прямо и ясно именовался наследником русского престола. В сем договоре намечалось также денежное обеспечение принцессы отчасти со стороны ее деда, а главное, со стороны будущего свекра, но точные цифры пока не были определены.

Вслед за тем Алексей по повелению отца с своею свитой отправился в Вольфенбюттель и здесь, преимущественно в загородном замке Зальцдаль, провел в семье своей невесты все время отцовского Прутского похода. Когда ее родителям был предъявлен брачный контракт, составленный в Яворове, то они обратили особое внимание на ежегодное содержание, предложенное царем для двора принцессы, именно 40 000 рублей. Царевич, исполняя отцовские инструкции, отстаивал сию цифру. Однако в конце концов согласился на 50 000 рублей, на что заранее был уполномочен. Точно так же родители настояли, чтобы их дочь в случае преждевременной смерти мужа получала не меньшее содержание, равно останется ли она в Москве или выедет из пределов Российского государства. По окончании сего вопроса контракт был подписан и разменен обеими сторонами. О чем царевич известил Петра письмом из Зальцдаля от 23 мая, которое начиналось обычным его обращением «Милостивый Государь Батюшка», а оканчивалось обычною подписью: «Всепокорнейший сын твой и слуга Алексей». Отец же, по-видимому, редко и очень сухо отвечал на письма сына, ограничиваясь формальными извещениями и приказаниями.

Стесненный с этой стороны, царевич отводил душу в деятельной переписке со своими московскими знакомцами, в особенности с духовником Игнатьевым, причем обнаруживает большой интерес к их делам и отношениям, особенно к переменам и назначениям в церковном ведомстве, но очень скуп на известия о самом себе, о своей невесте и ее родне. Имеем только одно послание, где он распространился о праздновании дня великомученика Евстафия: в этот день после богослужения и проповеди царевич и его свита учинили пир, на котором, по его выражению, «не по-немецки веселились, а по-русски» и здоровье своих московских «сердечных любителей подтверждали чарками и стаканами», в чем рядом с «Алексеем грешным» подписался «иерей Иоанн Слонский». Этот священник незадолго был прислан из Москвы в Дрезден, вероятно, ввиду предстоящего бракосочетания. Из писем царевича к духовнику видно, что он желал прибытия к себе за границу самого Якова Игнатьева, но рад был и Слонскому.

В отношении к принцессе Шарлотте в это время Алексей, очевидно, был настолько внимателен и любезен, что в придворных кругах поговаривали, будто он искренно влюблен в свою невесту и с нетерпением ждет дня своей свадьбы. Действительно, имеется его письмо к вице-канцлеру Шафирову с просьбою ускорить этот день. Но причина тому могла быть иная: из его писем к духовнику мы знаем, что оба они и все московские знакомцы мечтали о скорейшем возвращении царевича в Москву.

В августе 1711 года окончился неудачный Прутский поход. А в сентябре Петр был уже в Дрездене, откуда направился в Карлсбад поправлять свое расстроившееся здоровье. Он решил не откладывать долее свадьбу сына, для чего хотел вызвать его с невестой и ее родными туда же, в Карлсбад, однако, вероятно по желанию польской королевы, переменил намерение и назначил местом свадьбы помянутый саксонский город Торгау. Сюда приехал он 13 октября, и на следующий день в королевском замке совершилось бракосочетание царевича со всевозможною пышностью в присутствии царя, старого герцога, польской королевы, родителей принцессы и многочисленных придворных особ, немцев и русских. Канцлер граф Головкин держал венец невесты. Царь поздравил молодых и расцеловался с ними. После свадебного пира и бывших затем танцев он лично проводил новобрачную чету в отведенные ей покои. А на следующее утро завтракал у нее вместе со своими министрами. Вообще свадьба принцессы была отпразднована с обычными в Германии увеселениями, иллюминациями и поздравительными депутациями. Не было недостатка и в стихотворных дифирамбах придворных поэтов.

Царь после того оставался почти неделю в Торгау, и тут произошла его первая (устроенная герцогом Антоном) встреча с знаменитым германским ученым Лейбницем, с которым он советовался о способах просветить Россию посредством наук и искусств. Брак русского наследника с немецкою принцессою и особент но сохранение за нею лютеранского исповедания возбудили тогда в Германии надежды на распространение евангельского учения в России. Сему предмету было посвящено целое заседание королевской Берлинской Академии наук уже в следующем ноябре месяце. Тут указывали на книжные интересы царевича, при его содействии рассчитывали завести в России немецкую типографию и книжную торговлю, а также сочинить подходящий к цели лютеранский катехизис и перевести его на русский язык. Однако нашлось возражение, отметившее, что русские очень интересуются мирскими науками, особенно историческими и математическими, но весьма щекотливы в вопросах религиозных. Один из академиков заметил, что царевич Алексей даже более предан наукам, чем сам Петр, а другой простер свой скептицизм в отношении к царю до того, что заподозрил его в намерении не слишком распространять в народе книжность и ученость из опасения беспокойства и мятежей. В заключение решили обратиться к отцу Шарлотты герцогу Людвигу Рудольфу с письменной просьбой помочь проектированной немецкой миссии в Москве влиянием на своего зятя-царевича. Но эта просьба, по-видимому, не имела серьезных последствий. Помимо несочувствия ей со стороны преданного православию царевича берлинские академики, очевидно, не имели точных сведений о его собственном жалком положении при отцовском дворе.

III

Жена и мачеха

В эту эпоху на судьбу царевича все более и более стала влиять его мачеха Екатерина Алексеевна.

Несмотря на обилие разного рода известий и указаний, сопроврждавших ее вступление на историческую сцену (а отчасти вследствие именно этого обилия и разноречия), до сих пор не вполне выяснились происхождение и первые шаги Екатерины на русской почве. Рожденная где-то в Лифляндии от крепостной матери, принадлежавшей к крестьянской семье Скавронских, по-видимому, природных литвинов или латышей, Марта еще в детстве попала в дом мариенбургского пастора Глюка и потом исполняла роль служанки при его детях. Пастор, бывший сам ученым языковедом, воспитал ее в правилах лютеранской Церкви, но грамоте не научил. Достигши 17-летнего возраста, Марта с согласия Глюка была помолвлена, а пожалуй, и успела обвенчаться с одним шведским драгуном, служившим в местном гарнизоне. В это время к Мариенбургу подошли русские войска и осадили его под начальством фельдмаршала Б.П. Шереметева. Когда последний потребовал сдачи города, грозя жестокими карами в противном случае, храбрый комендант ввиду незначительности и крепости и гарнизона решил лучше взорваться, чем сдаться. Он тайком сообщил о своем намерении пастору Глюку, советуя ему поскорее покинуть город вместе с своими прихожанами. Последний так и сделал: отправился с семьей и мирными жителями в русский лагерь, держа в руках славянскую библию и полагаясь на милость победителя. А отчаянный комендант поджег пороховой склад и вместе с гарнизоном взлетел на воздух (1702). Шереметев обласкал пастора и отправил его с семьей в Москву, но приглянувшуюся ему Марту оставил у себя. Своим веселым нравом, проворством и услужливостью она завоевала общие симпатии в русском лагере. Молодую пленницу увидел прибывший в лагерь царский любимец Ментиков и заставил Шереметева ее уступить. Марта недолго оставалась и в доме Меншикова, где она водворила лучший порядок и уютность. Тут она обратила на себя благосклонное внимание самого царя, который взял ее во дворец (1703), а потом поместил в число придворных девиц своей сестры царевны Натальи. В то же время она была перекрещена в православную веру и получила имя Екатерины по отчеству Алексеевны. Любопытно, что сие отчество произошло от имени юного царевича Алексея, который был записан ее крестным отцом. Вместе с Екатериной в Преображенском при дворе царевны Натальи, угождавшей брату, находились и другие фаворитки Петра, а именно две сестры Александра Меншикова, Марья и Анна, две сестры Арсеньевы, Дарья и Варвара, и Анисья Кирилловна Толстая. Сохранились некоторые их коллективные письма к царю, например поздравление «дорогого капитана» со взятием Митавского замка в октябре 1705 года. Тут подписалось пять подруг, в их числе и «Катерина сама-третья», а в конце письма прибавлено: «Петр и Павел, благословения твоего прося, челом бьют». Оказывается, что в 1705 году у Екатерины были от Петра уже двое сыновей-малюток (они жили недолго). Около того времени Петр покончил с Анною Монс, когда Меншиков представил ему доказательства, что она влюбилась в прусского посланника Кейзерлинга, который поэтому предложил ей свою руку и сердце. Петр соизволил на этот брак, но приказал отобрать подаренные ей поместья и его портрет, осыпанный бриллиантами.

Екатерина Алексеевна постепенно взяла верх над своими вышеназванными подругами в царском расположении, которое все более и более обращалось в глубокую сердечную привязанность. После Анны Монс наиболее опасной ее соперницей среди этих подруг являлась одна из сестер Арсеньевых, именно Дарья Михайловна. Но в 1706 году Меншиков, непосредственный участник царских развлечений в этом женском обществе, вступил в брак с Дарьей Арсеньевой, конечно исполняя царскую волю. С выходом замуж Монс и Дарьи значение Екатерины возросло и упрочилось. Постепенно она становится не только сожительницей Петра, но и его спутницей в походах и путешествиях. Естественно, что царевич Алексей при своих натянутых отношениях с отцом начал прибегать к покровительству и заступничеству своей крестной дочери. О том свидетельствуют несколько сохранившихся его к ней писем из эпохи 1708–1711 годов. Екатерина, по-видимому, нередко оказывала ему услуги в этом отношении.

В феврале 1711 года Петр решил закрепить свою сердечную привязанность церковным браком. Но только весною, незадолго до Прутского похода, он всенародно объявил ее своей законной супругой. Коротким письмом из Брауншвейга от 7 мая сего года царевич — тогда еще жених принцессы Шарлотты — поздравляет Екатерину с таким радостным событием и просит держать его «в прежней милости». С явным оттенком грусти он прибавляет, что государя-батюшку поздравить не смеет, ибо письменного уведомления от него не имеет, а только знает о событии по слуху. Вскоре потом в письмах своих вместо обычного «мадам» он уже именует мачеху «милостивая моя государыня матушка». Из Прутского похода Екатерина возвратилась, приобретя славу спасительницы царя и армии от величайшей опасности. Известные рассказы о ее находчивости и подкупе великого визиря своими драгоценностями имеют легендарный характер. Но достоверно то, что в критическую минуту она поддержала дух и энергию своего царственного супруга, за что он потом выражал ей свою благодарность.

Наружно Екатерина относилась благосклонно к браку царевича с иностранной принцессой, и он по-прежнему посылает ей короткие о себе известия, точные донесения. Но в ее отношениях к Алексею и его супруге теперь явно сквозит какая-то холодность или натянутость. Екатерина уже подарила Петру пять или шесть детей, из которых к данному времени оставались в живых только две маленькие дочери Анна и Елисавета. Но царица, естественно, не теряла надежды иметь еще и сына. В качестве уже законной и притом страстно любимой супруги она могла мечтать о том, чтобы на него перенести право престолонаследия, лишив этого права не любимого Петром Алексея. Такою затаенной мечтой объясняется многое в дальнейшей судьбе ее пасынка.

Еще не исполнился медовый месяц новобрачных, еще не успели они освоиться и привыкнуть друг к другу, как. царевич получил отцовский приказ ехать в польский город Торунь и заниматься там изготовлением провианта для русской армии, двигавшейся к Штетину, ибо один из главных театров войны со шведами Петр перенес в Померанию, где действовал совокупно со своими союзниками. Недель через пять Шарлотта приехала к мужу в Торунь. Тут пришлось им побыть вместе около четырех месяцев, причем они терпели нужду в деньгах, так как жили на свой счет, а суммы, назначенные царем на содержание принцессы и ее двора, не только были недостаточны, но и получались очень туго. Шарлотта со слезами жаловалась на то Меншикову, который привез царевичу приказ Петра ехать в Померанию и состоять в русском войске, осаждавшем Штетин под начальством светлейшего. Меншиков дал принцессе взаймы 5000 рублей, и она, расставшись с мужем, поселилась в городке Эльбинге.

Царь и царица, остановясь проездом в этом городке, обласкали Шарлотту, о чем она радостно сообщает в своих письмах к родным. Если верить сим письмам, Екатерина даже отнеслась к ней с материнской нежностью и передала ей замечание своего царственного супруга о том, что Алексей не стоит такой хорошей жены. Но из сего лестного для нее отзыва принцесса с грустью заключила, что царь не любит царевича, и просила царицу быть его заступницей перед отцом. Та обещала. Вообще из переписки с родными видно, что принцесса доселе была довольна отношением к ней мужа и считала себя счастливой. Но из того же источника мы узнаем, что уже во время пребывания молодой четы в Торуни начались и семейные размолвки.

Поводом к ним послужило случавшееся иногда участие Алексея в ночных попойках, после которых он возвращался домой только в 3–4 часа утра, чем немало слез причинял своей жене.

Во время стоянки под Штетином в русском лагере тоже нередки были попойки, в которых участвовал Алексей Петрович, поощряемый к тому своим злым гением, т. е. Меншиковым. Шарлотта, со слов князя Голицына, описывает родным одно крупное столкновение, при котором Алексей горячо защищал свою жену от нападок Меншикова. Последний устроил у себя пир для Алексея и высших офицеров своего отряда. Тут светлейший позволил себе неблагоприятные отзывы о некоторых лицах, состоявших при супруге царевича и нехорошо на нее влиявших. Последний возразил, что не боится никакого дурного влияния, ибо жена его владеет твердым характером. А Меншиков на это заметил, что она тщеславна. Царевич вспыхнул и потребовал не забывать расстояния, их разделявшего. Светлейший советовал оставить резкий тон и напомнил, что он его воспитатель. Алексей громко рассмеялся и заметил, что теперь он уже не воспитанник и заботится сам о себе. В дальнейшем споре Меншиков назвал принцессу надменной немкой, напыщенной своим родством с императором, и стал уверять царевича, что жена его совсем не любит. Тот с жаром начал доказывать, что, напротив, она его очень любит и что он никому не позволит порицать его жену. Затем он пригласил присутствующих офицеров выпить за здоровье престолонаследницы, что они охотно исполнили. А князь Меншиков замолчал и встал из-за стола с сердитым лицом. Но приятели князя говорили потом, будто бы он затеял этот спор с добрым намерением: чтобы обнаружилась любовь царевича к своей супруге. Довольная сим случаем, принцесса и эту версию передает родным с удовольствием и готова ей верить.

В данную эпоху, т. е. в 1712 году, письма принцессы к родным исполнены нежности в отношении супруга. Она сообщает, что Петр требует от Алексея не уклоняться ни от каких военных опасностей и что она трепещет за его жизнь ввиду предполагавшейся высадки русских на остров Рюген и возможной жестокой битвы со шведским флотом. Но уже в конце года видим другое настроение. 26 ноября она пишет, что положение ее ужасно, что муж ее совсем не любит, что Екатерина ее ненавидит и старается вредить ей, что в глазах русских все лютеране уподобляются чертям. Доходя до отчаяния, принцесса самовольно уезжает из Эльбинга к родным в Вольфенбюттель. Поэтому, когда в следующем декабре месяце царевич по воле царя вместе с царицей-мачехой отправился в Петербург и заехал в Эльбинг, он уже не застал там Шарлотту.

Отсутствие царевича из России и пребывание его за границей продолжались почти три года и, естественно, породили немалые толки и опасения среди русских людей, несочувственно относящихся к беспощадной реформаторской деятельности его отца и к бесконечной его войне со шведами. Их настроение отразилось, между прочим, в проповеди, или «казанье», блюстителя патриаршего престола рязанского митрополита Стефана Яворского, которое он произнес Великим постом 1712 года в московском Успенском соборе после литургии. Тут он громил нехранение заповедей Господних, за что Бог не дает России вожделенного мира и посещает ее разными бедствиями, говорил против клеветников-надзирателей (фискалов), поставленных выше судей, а в заключение обратился с молитвою к святому Алексею, чтобы он направил и защитил своего «тезоименника, нашу едину надежду» от всякого зла и помог бы ему, скитающемуся по чужим домам, вскоре и благополучно воротиться на родину. Некоторые сенаторы, присутствующие на сем казанье, на другой день, пришедши к Стефану, начали укорять его, будто он возмущает народ, дерзословно касается царской чести, и грозили донести о том царю. Митрополит послал Петру свое казанье вместе с оправданием, в котором уверял, что не имел какого-либо зла и в помышлении, и просил разрешения посхимиться в Донском монастыре. Петр сделал некоторые пометки на проповеди, но не придал ей большого значения и не решился подвергнуть какому-либо наказанию почтенного архипастыря.

После своего долгого заграничного пребывания и учения царевич воротился на родину человеком, несомненно до некоторой степени европейски образованным. Но его пристрастие к спиртным напиткам, вообще привычки, чувства, убеждения остались прежние. А главным, преобладающим чувством был все тот же рабский страх и трепет перед грозным отцом, которые заставляли лгать и изворачиваться для того, чтобы не подвергнуться его гневу и побоям. Петр довольно милостиво встретил сына, воротившегося из чужих краев, и, между прочим, велел показать какие-то учебные чертежи. Сын, опасаясь, что отец заставит его чертить при себе и тем самым обнаружит его неумение, зарядил пистолет и левой рукой выстрелил в правую ладонь. Пулька пролетела мимо, и только порохом сильно опалило руку. Отец увидал опаленное место и спрашивал о причине. Сын что-то ему солгал. Случай весьма характерный для их взаимных отношений.

Только в мае 1712 года кронпринцесса Шарлотта со своей немецкой свитой, предводимой бароном Левенвольдом, прибыла в Петербург, где ей устроена была торжественная встреча. На Красном Кабачке встретили ее сенаторы с князем Я.Ф.Долгоруким во главе. Через Неву перевезли ее на другую сторону в сопровождении некоторых вельмож в шлюпке, разукрашенной красным бархатом и золотым позументом. На правом берегу приняли ее другие вельможи, тоже разодетые в золото и бархат. Недалеко от дворца ожидала ее царица, окруженная придворными дамами. Принцесса хотела поцеловать ее в платье, но та не допустила и приняла в свои объятия, после чего провела в приготовленное и роскошно убранное помещение. Но супруга своего она здесь не застала. Царь незадолго перед тем, взяв с собой царевича, пошел с флотом на Або, а кавалерию послал берегом. Хотя месяц спустя Алексей вернулся из похода и свиделся с женой, но вскоре был снова отправлен отцом в Ладогу и Старую Руссу, чтобы надзирать за рубкой и сбором дубового леса для кораблестроения. Нельзя не обратить внимания на то, что Петр, как бы побуждаемый каким-то злым гением, не давал сыну подольше побыть с женою и поболее с нею свыкнуться.

Не ранее августа воротился царевич в Петербург и зажил с женою в особом дворце, построенном для них у Скорбященской церкви на левом берегу Невы, по соседству с домами царевны Натальи Алексеевны и царицы Марии Матвеевны (вдовы царя Федора Алексеевича).

Первое время своего петербургского сожительства с мужем принцесса писала родным, что он очень ее любит, а она отвечает ему тем же и что он выходит из себя, когда ей причиняют хотя бы малейшую неприятность. А неприятности сделались нередки, во-первых, со стороны его соседки и тетки Натальи Алексеевны, а во-вторых, со стороны самой царицы Екатерины. Последняя с неудовольствием узнала о беременности принцессы: при своих частых родах она страшилась за своих детей, когда их участь впоследствии окажется в руках Алексея и его супруги, которых теперь держали почти что в черном теле. Так, скромные суммы, ассигнованные на их содержание, задерживались или выдавались не сполна, а потому они терпели постоянно нужду в деньгах. Царевич Ихмел в своем личном владении некоторое количество сел, деревень и земельных угодий, сам занимался хозяйством и требовал точных отчетов от управителей своих имений, однако доходов с них не хватало на покрытие расходов. Выходя замуж, Шарлотта с согласия Алексея отказалась в пользу матери от части своего скромного приданого (простиравшегося до 20 000 талеров). Но теперь, когда она напоминала ему об этом согласии, он не хотел о нем помнить. На почве сих материальных расчетов между супругами возникли неизбежные пререкания. А между тем немалые средства требовались на содержание их двора. При Алексее по-прежнему состояли его бывшие воспитатели барон Гизен и Никифор Вяземский, а затем порядочное количество камердинеров и служителей, каковы Богданов, Афанасьев, Эверлаков, Носов и др. Гораздо пышнее и многочисленнее был придворный штат его супруги Шарлотты, и притом штат чисто немецкий, устроенный по германским образцам. Во главе дамского отделения находились принцесса Ост-Фрисландская и гофмейстриса де Сантилер, а во главе мужского — камердинер Биберштейн, к тому же штату причислялся пользовавшийся наибольшим доверием принцессы гофмейстер барон Левенвольд, далее следовали несколько камер-юнкеров, два немецких врача, секретарь Кильвер и лютеранский пастор Миллер.

Само собою разумеется, немецкий и лютеранский характер престолонаследницы и ее придворного штата отнюдь не были приятны русскому народу и прежде всего самому Алексею Петровичу. Отношения между супругами становились все холоднее, взаимные упреки и ссоры все чаще. Шарлотта жаловалась на терпимые ею огорчения (по-видимому, в особенности от Натальи Алексеевны, Екатерины и Меншикова) и требовала, чтобы муж шел к своей тетке Наталье для объяснений. Тот отказывался. А когда она упрекала его тем, что в Германии ни один сапожник и портной никому не позволит дурно обращаться с его женою, и напоминала ему данные обещания и клятвы, царевич отрицался от них, говоря, что она находится теперь в России и если недовольна тем, что имеет, то пусть убирается назад, в свою Германию. Принцесса в это время писала матери, что более не может скрывать истинный характер своего мужа и что она очень несчастна.

Взаимные отношения еще более обострились усилившейся привычкой царевича к вину, вследствие чего происходили крайне печальные сцены. Так, однажды он воротился из гостей совсем пьяный и отправился на половину жены. От нее вскоре пришел к себе в спальню и гневно стал говорить своему камердинеру Ивану Большому Афанасьеву: «Вот Гаврила Иванов (Головкин) с детьми своими жену мне на шею чертовку навязали, как к ней ни приду, все сердитует и не хочет со мною говорить; разве умру, то ему не отплачу, а сыну его Александру и Трубецкому быть на коле, они к батюшке писали, чтобы на ней жениться». Слуга заметил, что худо, если узнают о таких его неосторожных словах, и не только они, пожалуй, и другие перестанут к нему ездить.

«Плюну на них, — молвил на это царевич, — мне бы здорова была чернь. Когда будет время без батюшки, тогда я шепну архиереям, архиереи приходским священникам, а те прихожанам» и т. д. Слуга смутился, слыша такие опасные речи, и молчал, царевич посмотрел на него и пошел молиться в крестовую или образную комнату. А поутру призвал Афанасьева, спрашивал о себе, не говорил ли вчера напрасных слов, узнав, что говорил, тужил о том и просил слугу никому этих слов не передавать.

Привычка к неумеренному винопитию крайне вредно отзывалась на его здоровье. Алексей стал очень хворать, и у него заподозрили чахотку. Врачи посоветовали ему ехать на воды в Карлсбаден. Царь дал свое согласие. Отчуждение супругов было уже так велико, что царевич (если верить иностранному известию) до последнего дня таил от жены свой близкий отъезд и будто бы объявил о нем только тогда, когда был уже подан дорожный экипаж. А затем во время своего полугодовалого отсутствия ни разу не писал своей супруге и не отвечал на ее письма. Пользуясь водами, он, однако, не терял времени даром, а пристально читал творения Барония и делал из него выписки тех мест, которые казались ему любопытны, в особенности тех, которые имели хотя бы неблизкое отношение к его современности. Например: «Во Франции носили долгое платье, а короткое Карлус Великий заказывал, и похвала долгому, а короткому сопротивное». «Иустиан будто писал к жене, что он глава всем (не весьма правда), а хотя бы и писал, то нам его письма не подтверждение». «Кильперик, французский король, убит для отъему от Церкви имения» и т. п.

IV

Дети, потеря жены и близость развязки

Продолжительное отсутствие царевича и немецкое окружение его супруги породили при дворе какие-то неблагоприятные толки насчет ее беременности. Под влиянием сих толков Петр распорядился быть безотлучно при Шарлотте до ее разрешения от бремени трем русским боярыням: жене канцлера графа Головкина, жене генерала Брюса и Ржевской, которую царь прозвал «князь-игуменьей». В письме кронпринцессе царь объяснил эту меру предупреждением кривых толков или «необузданных языков», которые, по-видимому, намекали на какую-то фальшь, возможную в предстоящих родах. Шарлотта в письмах к Петру и Екатерине высказала большое огорчение по поводу такого к ней недоверия и просила только оставить при ней повивальную бабку, привезенную из Германии.

12 июля она произвела на свет дочь, которой дала имя Наталья, очевидно, в честь царевны Натальи Алексеевны, которую просила быть крестной матерью новорожденной. Судя по ласковому письму, которым Петр поздравил свою невестку с благополучным разрешением, можно догадываться, что он и Екатерина были довольны именно рождением внучки, а не внука. А потому ободренная сим письмом кронпринцесса едва ли доставила им удовольствие тем, что в своем ответе шутя выразила надежду подарить царю также и внука, т. е. будущего престолонаследника.

В декабре 1714 года Алексей возвратился в Петербург. Первые дни по приезде он был ласков с принцессою. Но эти дни скоро миновали: царевич постепенно воротился к своему обычному образу жизни, и его все реже видали подле жены. К вящему ее отчаянию в это время он полюбил молодую чухонку, бывшую крепостной девушкой его учителя Никифора Вяземского, по имени Евфросинья Федоровна, которую взял к себе и с которой не расставался. (Судя по тому, что брат ее Иван Федоров, крепостной Вяземского, отпущенный на волю, называется в одном документе «подонским» человеком, Евфросинья могла быть, подобно Екатерине, полонянкою из Лифляндии.) Теперь он так мало заботился о своей жене и своем доме, что, между прочим, не обращал внимания на ее просьбы исправить ее спальню, в которую протекал дождь. А когда царь сделал по сему поводу резкий выговор, он упрекал жену в попытке подвести его под отцовский гнев.

Меж тем поправившееся за границей здоровье царевича стало вновь расстраиваться от злоупотребления крепкими напитками. По обыкновению строго соблюдая Великий пост в отношении пищи, он в то же время ежедневно и неумеренно пил водку.

При подобных условиях он дошел до такого состояния, что однажды (в апреле 1715 года) в церкви лишился чувств и так сильно заболел, что его не решились везти домой через Неву, а на ночь положили в доме одного иностранца. На следующий день он все еще был очень слаб; кронпринцесса явилась к больному мужу и два дня ухаживала за ним, пока его можно было переправить домой. В это время она была уже вторично беременна. Судя по письмам к родным, одно только утешало Шарлотту в ее горестях, что муж очень любил и ласкал малютку Наташу. Он уносил ее в свою комнату, укачивал на своих руках и всех спрашивал, видали ль где ребенка красивее его дочери.

Вторая беременность кронпринцессы не обошлась без несчастного случая. Однажды, всходя на лестницу, она упала и ушибла себе левую сторону, после чего чувствовала постоянную боль, особенно в левом боку, несмотря на меры, принятые врачами. 12 октября она благополучно разрешилась от бремени сыном, который в честь деда был назван Петром. Дед вместе с своей любимой Натальей был его восприемником от купели. Первые дни родительница чувствовала себя недурно и сама начала кормить новорожденного. Но затем состояние ее ухудшилось, а на девятый день было уже так плохо, что созвали консилиум, на который царь прислал своих лейб-медиков Арескина, Блументроста, Поликала и других вместе с князем Меншиковым. Сам он был тогда очень нездоров и не выходил из комнаты. Екатерина также не могла прибыть, ибо сама ожидала разрешения от бремени. Консилиум нашел родительницу в безнадежном положении. Следующим утром 21 октября Шарлотта, сознавая это положение, призвала свое доверенное лицо — барона Левенвольда — и сделала последние распоряжения. Главное ее желание состояло в том, чтобы воспитание ее детей было поручено ее другу, принцессе Ост-Фрисландской, если на сие будет соизволение государя, в противном случае просила Левенвольда лично отвезти принцессу на родину. В заключение просила передать их величествам свою благодарность за все их благодеяния. В тот же день Петр по просьбе умирающей посетил ее, несмотря на свое нездоровье; она была еще настолько в памяти, что поручала его отеческому попечению своих детей и его милостивому вниманию — своих служащих. Ночью на 22 октября 1715 года она скончалась. По словам австрийского резидента (Плейера), Алексей не отходил от постели умирающей, а когда она скончалась, несколько раз падал в обморок. Потом взял на руки обоих детей и унес их в свою комнату.

В шестой день по кончине совершились торжественные похороны в Петропавловском соборе. Царь вместе с царевичем между рядами гвардии шел за гробом, который под балдахином несли офицеры. В процессии участвовали царевна Наталья Алексеевна, царица Прасковья Федоровна (вдова Иоанна V) со своею свитою и принцесса Ост-Фрисландская.

Так печально окончилось четырехлетнее супружество двух существ, совершенно не созданных друг для друга, но связанных неразрывными узами и династическим расчетом русского царя-реформатора. Помимо сих расчетов он надеялся, что немецкая принцесса окажет культурное влияние на его сына, смягчит его грубые привычки и облагородит его строптивый нрав. Тщетная надежда. Да едва ли благовоспитанная, но сентиментальная и слишком чуждая по своим национальным интересам, религии и мировоззрению немка могла оказать заметное и благотворное влияние на своего русского супруга вообще, а тем менее в случайные месяцы, когда они жили вместе, ибо сам отец сумел так распорядиться своим сыном, что последний из четырех лет супружества не более половины сего времени провел подле жены.

Напрасно Шарлотта в первые дни после родов утешалась тем, что она дала русскому государству наследника престола и таким образом упрочила династию. Петр, а тем естественнее Екатерина не обнаружили никакой особой радости по поводу сего престолонаследника. У них в то время были иные, свои собственные расчеты, для осуществления которых кончина кронпринцессы только развязывала им руки. Да и самая эта кончина, может быть, находилась в связи с тем горьким разочарованием, которое постигло кронпринцессу, когда она увидала, что новорожденный царевич встретил сухой, неласковый прием при царском дворе и не принес с собой никакого улучшения в отношениях Петра с Алексеем.

Екатерина и Меншиков, втайне работавшие над обострением сих отношений всякими наговорами и воздействиями, спешили воспользоваться благоприятным для них моментом в смысле устранения Алексея от престола. Подстрекаемый ими, великий человек снизошел до явного искажения действительности и подписал своим именем длинное, многословное и казуистичное письмо, в котором ему принадлежала разве только редакция, т. е. внешняя отделка.

После погребения Шарлотты придворные чины воротились из Петропавловского собора в дом царевича для обычной поминальной трапезы. И тут внезапно с напускною торжественностью в присутствии сановников царь вручил Алексею письмо. Оно было помечено 11 октября, т. е. кануном рождения внука Петра Алексеевича, следовательно, было написано якобы за 16 дней до его вручения, а последнее произошло как раз накануне рождения сына самой Екатерины. С помощью столь явной натяжки царь получил возможность обращаться к Алексею как бы к своему единственному сыну.

Письмо озаглавлено: «Объявление сыну моему». Оно начинается указанием на государственную необходимость войны со шведами и на сопряженные с нею наши успехи в военном искусстве, которое должно составлять главную заботу правителя, а на него глядя, и подначальные люди будут о том же заботиться. Но Алексей не показывал никакой охоты к военному делу. Напрасно он отговаривался слабостью своего здоровья. Бог не лишил его разума, не совсем отнял и крепость телесную. Но он исполнен злого и упрямого нрава, за который отец его не только бранивал, но и бивал, и сколько лет уже не говорит с ним, и все напрасно: ему бы только сидеть дома и ничего не делать. А потому отец подождет еще немного, и если сын не исправится, то лишит его наследства, и пусть не думает, что он у него один сын. Если царь за отечество живота не жалел, то пожалеет ли «непотребного сына». «Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный».

Исправься, иначе лишу тебя престолонаследия — вот смысл письма. Но в чем и как исправиться? В небрежном воспитании царевича и в его сиротстве более всех виноват сам Петр: к военному делу его не приучал как следует и в походы брал с собой редко, а занимал более поручениями по части военного снаряжения и продовольствия, которые сын исполнял по мере сил и разумения. Никакою воинской частью он не командовал, и отец как бы умышленно отстранял его от такого командования. Семейную жизнь устроил ему не согласную с его чувствами и наклонностями. Вредную привычку к винопитию привил собственным примером, а Меншиков постарался ее развить, потому-то, вероятно, о сем пороке письмо совершенно умалчивает. Непомерною строгостью, побоями и явною холодностью оттолкнул его от себя, запугал и вконец испортил его характер, сделавшийся оттого скрытным, лицемерным, робким и, пожалуй, недобрым. А будто бы отец уже несколько лет с ним не говорил надо заменить словами «мало говорил», следовательно, совсем не старался своевременно его наставлять и руководить. Природа не обидела Алексея Петровича умом и способностями, при иных условиях юности из него мог выйти достойный преемник своему гениальному отцу. Но именно этот отец и создал ему самые несчастные условия, а теперь как бы вошел в заговор с самыми приближенными людьми, чтобы окончательно погубить собственного сына.

На следующий же день после вручения письма Екатерина родила сына, которому дано было, так же как и сыну Алексея, имя Петра. Этот следующий день тоже возбуждает вопрос, был ли объявлен действительный момент рождения? Или Петр и Екатерина почему-либо надеялись, что на сей раз родится не дочь, а сын?

Как громом был поражен отцовским письмом царевич, рождение брата смутило его еще больше, Он стал советоваться со своими доверенными лицами. В эту петербургскую эпоху его жизни наиболее доверенным у него лицом был Александр Кикин, незадолго попавший в опалу, но прощённый царем по ходатайству Екатерины и теперь состоявший на службе при сестре государя царевне Марье Алексеевне. Другим благоприятелем Алексея являлся князь Василий Владимирович Долгорукий. Третьим близким лицом — старый его учитель Никифор Вяземский. Все они более или менее советовали полное смирение пред волею отца и письменное отречение от престолонаследия.

«Давай писем хоть тысячу, — говорил князь Долгорукий, — ведь это не запись с неустойкою, как мы (бояре) прежде сего меж себя давывали». Алексей просил князя Долгорукого и графа Федора Матвеевича Апраксина ходатайствовать перед царем, чтобы тот дозволил сыну спокойно прожить в своих имениях. Несчастный думал, что отцу нужно только его отречение от престолонаследия. В этом смысле он спустя три дня после погребения жены подал отцу челобитную, в которой ссылался на свою «непотребность» и слабость умственную и телесную, а потому отрекался от наследия, и тем более, что у него, слава Богу, уже есть брат. Детей своих вручал в царскую волю, а себе просил только пожизненного пропитания. Близкий к Петру князь Василий Владимирович Долгорукий уведомил Алексея, что имел разговор с царем об ответном письме и будто бы тот остался им доволен. Однако князь прибавил, что на сей раз ему удалось спасти царевича. «Я тебя у отца с плахи снял», — загадочно говорил Долгорукий.

После того некоторое время царь как бы оставлял Алексея в покое. Очевидно, он раздумывал, колебался и не принимал еще окончательного решения. В ноябре после слишком усердного служения Бахусу на именинах адмирала Апраксина Петр так опасно заболел, что 2 декабря причастился святых тайн. Министры и сенаторы не отлучались и ночевали во дворце. Но Кикин дошел до такой подозрительности, что не верил в серьезную болезнь и внушал царевичу, будто отец притворяется, т. е. преувеличивает опасность. Разумеется, такое притворство приписывалось намерению узнать, как будут вести себя сын и его приверженцы ввиду близкой кончины отца. Как бы то ни было, царь оправился и на Рождественский праздник вышел в церковь.

19 января следующего 1716 года Петр вручил сыну второе, еще более грозное послание, озаглавленное «Последнее напоминание еще». Тут он изъявляет неудовольствие на неудовлетворительный ответ сына, который ссылается только на свою телесную слабость, а молчит о своей неохоте. Клятве его верить нельзя, да если бы и захотел ее хранить, «то возмогут склонить и принудить большие бороды, которыя, ради тунеядства своего, ныне не в авантаже обретаются». Затем идут опять упреки, что сын не помогает в печалях и трудах отцу, не жалеющему для народа своего здоровья, и после него, конечно, будет «разорителем» его дел. Нельзя оставаться «ни рыбою, ни мясом». Или пусть изменит свой нрав и будет достойным наследником, или да будет монахом. В заключение царь требовал немедленного и решительного ответа, в противном случае грозил поступить с сыном «как с злодеем». Все те же неуловимые казуистичные требования, но теперь по крайней мере ясно высказывалось намерение царя запереть сына в монастырь и тем отрезать ему путь к наследию престола. Приверженцы Алексея, и особенно Кикин, внушали ему, что «ведь клобук не гвоздем прибит к голове» и что духовенство («большие бороды», по выражению Петра) может впоследствии разрешить его от монашеских обетов, только надо своевременно предупредить своего духовника и старшего архиерея, что пострижение это невольное. Внушали, что монастырь даже представляет безопасное убежище, в котором можно укрыться до поры до времени.

Алексей на другой же день ответил короткой запиской, в которой изъявил желание монашеского чина и просил «о сем милостивого позволения». Краткость письма оправдывал своею болезнию. Покорность сына и готовность исполнить отцовскую волю ставили Петра в некоторое затруднение относительно вопроса, как поступить, и тем более, что в это время царь собрался во второе свое большое путешествие за границу. Перед отъездом он навестил Алексея, лежавшего в постели под предлогом болезни, и спрашивал об его «резолюции». Царевич клялся, что желает постричься. Но пострижение, по-видимому, не удовлетворяло ни царя, ни его подстрекателей, т. е. Екатерину и Меншикова. Он милостиво дал сыну полугодовой срок, чтобы тот мог еще подумать и затем написать о своем окончательном решении.

Любопытно, что во всех этих переговорах отца с сыном не было и помину о новорожденном внуке как будущем возможном наследнике русского престола. Ясно было, что и сын, и внук устранялись, чтобы перенести наследие на другого сына, только что рожденного от второго брака, т. е. на Петра Петровича. Конечно, в непосредственной связи с сим намерением 15 ноября 1715 года издан был царский указ, который всякому отцу предоставлял право назначать себе наследником любого из сыновей, невзирая на старшинство.

V

Второе большое заграничное пребывание Петра

Это второе продолжительное пребывание имело иной характер, чем первое, ибо происходило при других обстоятельствах и условиях. При первом путешествии в Западную Европу Петр имел в виду ознакомиться с европейской культурой вообще и самому на практике изучить корабельное дело в частности, политика лично для него стояла тогда на втором плане. Теперь наоборот: на первом плане имелись политические задачи, вытекавшие из Великой Северной войны, которая крайне затянулась и осложнилась. Кроме старых своих союзников, королей польского и датского, русский царь сумел привлечь к борьбе с Карлом XII еще короля прусского и герцога Ганноверского, занявшего королевский престол в Англии. Но с одной стороны, Швеция продолжала вести упорную оборону и с напряжением всех сил отстаивала свои владения на восточном и южном побережье Балтийского моря, а с другой — союзники, преследуя каждый свои особые интересы, действовали вяло и недружно. Царь задумал побудить их к более единодушному образу действия и перенести войну на берега самой Швеции. Он явился к своим союзникам в ореоле, которым осенила его Полтавская победа, и в эпоху полного развития своего могущества. Но там он скоро убедился, что именно это могущество и его притязания на присвоение всех завоеванных им от Швеции областей возбудили нерасположение и подозрительность среди союзников. Особенно неприятны для них были его вооруженное вмешательство в дела Северной Германии и пребывание там русских войск.

Это вмешательство нашло себе опору еще и в новых родственных связях. А именно Петр устроил брак своей племянницы Екатерины Ивановны с герцогом мекленбургским Карлом Леопольдом, который развелся с своей первой женой. Герцог терпел обиды от воюющих со шведами союзников, которые не уважали его нейтралитета и разоряли его страну всякими поборами, в особенности когда предприняли осаду соседнего города Висмара. Кроме того, он находился в ссоре со своим непокорным дворянством, которое искало себе поддержки у германского императора и обращалось к нему с жалобами на своего герцога. Естественно поэтому, что Карл Леопольд пожелал породниться с русским государем в надежде найти себе могущественного заступника и покровителя.

Во втором большом путешествии за границу Петра сопровождала его супруга Екатерина. 18 февраля они прибыли в Данциг, округа которого была занята русскими войсками под начальством фельдмаршала Шереметева. Первым распоряжением царя явился штраф, наложенный на жителей за их торговые и другие сношения со шведами. Затем окончены были брачные условия с мекленбургским герцогом; между прочим, за Екатериной Ивановной герцог оставил свободное исповедание греческой веры, предоставлял русским войскам свободное передвижение по своим владениям и давал разные льготы русским торговцам. Царь с своей стороны обязался подавать герцогу помощь против врагов внутренних и внешних, а в приданое племянницы обещал присоединить к его владениям город Висмар, конечно, после его взятия. 8 апреля совершилось торжественное бракосочетание в том же Данциге.

Неудовольствие союзников на действия царя между тем выразилось по следующему поводу. Висмар сдался на капитуляцию датским, прусским и ганноверским войскам прежде, нежели русское войско, предводимое князем Репниным, успело принять близкое участие в осаде. А когда это войско прибыло, союзные генералы не впустили его в город. Царь, озабоченный планом общей высадки на южные берега Швеции, т. е. в Шонию, не захотел ссориться с союзниками и, напротив, постарался войти с ними в личное соглашение.

Для того он устроил свидание с прусским королем в Штетине, а с датским — в Альтоне. От ганноверского курфюрста Георга он дипломатическим путем добивался обещания, чтобы тот в качестве английского короля прислал на помощь английскую эскадру. После того Петр отправился на воды в Пирмонт для поправления своего здоровья ввиду предстоявшей морской кампании. Прошедши наскоро курс лечения, в июне он уже был в Ростоке, откуда повел свою галерную эскадру с посаженною на ней русской пехотой к Копенгагену, а конница пошла сухим путем из Мекленбурга.

Однако все хлопоты Петра о высадке в Шонию не увенчались успехом по медлительности и нерасположению союзников. Одно время у берегов Дании соединились в один могучий флот четыре эскадры: русская, датская, английская и даже голландская, чтобы проводить большой караван торговых судов до известного пункта для охраны его от шведских пиратов. В силу своего высокого положения Петр стал во главе соединенных эскадр, подняв свой флаг на корабле «Ингерманланд». Несколько дней он наслаждался командованием-этим великолепным военным флотом, состоявшим из 80 кораблей.

Дипломатические интриги продолжались, и за наступлением осени высадка была отложена. Петр успел сделать небольшую личную рекогносцировку к берегам Шонии. Из всех союзников только молодой король прусский Фридрих Вильгельм I оказывал полную приязнь и доверие русскому государю, и он же зато более других выиграл от этого союза, получив значительное приращение к своему королевству из шведской Померании. Известна страсть короля к набору великанов в свою гвардию. Петр подкупил его и с этой стороны: в разное время он подарил ему до 250 великорослых солдат, взятых из русской армии.

В октябре 1716 года царь с Екатериною воротился из Копенгагена в Мекленбург, а отсюда один поехал в Гавельсберг на свидание с прусским королем. Здесь союз их был утвержден новым договором, которым обе стороны обязались взаимной помощью при охранении своих завоеваний у Швеции. Из Гавельсберга Петр мимо Гамбурга направился в любезную ему Голландию. На сей раз она привлекала его не только своею развитою промышленностью и культурою, а также дорогою памятью о первом своем путешествии в Западную Европу, но и тем важным международным положением, которое занимали тогда Голландские Штаты благодаря в особенности своим денежным богатствам и соединенным с ними займам. Гаага служила посредницей и центром, куда сходились дипломатические нити от большинства дворов Северной и Средней Европы, т. е. из Германии, Дании, Швеции, Англии, Франции и Австрии. Там можно было вести переговоры о достижении и условиях столь желанного царю выгодного мира со шведами.

6 декабря Петр прибыл в Амстердам; вслед за ним приехала большая царская свита, во главе которой находились канцлер граф Головкин, подканцлер барон Шафиров, тайный советник Петр Андреевич Толстой и князь Василий Владимирович Долгорукий. Царь отказался от приготовленного ему Штатами роскошного помещения и сначала расположился в доме русского резидента Брандта, а потом занял квартиру крупного русского негоцианта Соловьева.

Политические заботы и хлопоты, а также официальные приемы и аудиенции не мешали царю во время своего пребывания в Амстердаме часто отдаваться своим любимым занятиям и развлечениям, т. е. посещать корабельные верфи, заводы, фабрики, мастерские художников и с особым удовольствием совершать по окрестным каналам прогулки на яхтах и других парусных судах, причем самому править рулем. Он также пользовался всяким случаем повидать тех людей, которые чем-либо были ему полезны или просто вели с ним знакомство во время его первого пребывания в Голландии. Между прочим, он навестил своего старого приятеля, бывшего бургомистра Витсена, теперь старостью и болезнями прикованного к постели. Сделал он особую поездку и в городок Заандам, где побывал в домике, служившем когда-то ему приютом, и обласкал своего бывшего хозяина Геррита Киста. (Семейное предание последнего говорит, что царь подарил ему серебряный кубок.) Местные жители заметили, что Петр в это второе пребывание в Голландии уже не показывал такого неудовольствия на собиравшуюся поглазеть на него толпу, какое обнаруживал около 20 лет назад. Иногда он во весь свой огромный рост выпрямлялся на корме судна и как бы хотел сказать любопытным, следовавшим за ним на лодках: «Ну, можете смотреть на меня сколько вам угодно». Тогда как окружающие его вельможи щеголяли роскошным одеянием, ярко-красными суконными плащами и огромными париками, сам Петр отличался простотою своего костюма: он носил полукафтан серого сукна с широким кожаным поясом, к которому был пристегнут палаш, а на голове — черный короткий парик и грубая войлочная шляпа. Бледное лицо со следами недавней болезни (о которой ниже), густые черные усы и проницательный, метавший искры взор невольно приковывали к нему общее внимание.

Меж тем супруга его Екатерина, остававшаяся в Мекленбурге, отправлялась к нему в Голландию, но, будучи вновь беременной, она должна была ехать неспешно и осторожно. Вопреки расчетам царя устроить роды в любезном ему Амстердаме царица вследствие тряски и разных дорожных неудобств заболела и принуждена была остановиться в городке Везеле в Ганноверских владениях. Здесь 2 января 1717 года она разрешилась сыном Павлом. Получив о том известие, обрадованный Петр тотчас послал уведомление правительству Соединенных Штатов и просил его членов быть крестными отцами новорожденного царевича. Но на следующий день пришла иная весть: о кончине младенца. Царь был так опечален, что занемог лихорадкой и болел несколько недель. Царица успела оправиться прежде него и в начале февраля прибыла в Амстердам, окруженная большою свитою и торжественно приветствуемая депутациями от правительства и города. Она могла наконец удовлетворить своему любопытству, возбужденному похвалами ее царственного супруга Голландии, ее высокой культуре, цветущему хозяйству, домашнему и общественному.

Появляясь вместе с супругом на разных торжествах, царица рядом с его простым костюмом, наоборот, обращала на себя внимание обитателей чрезвычайной роскошью своих нарядов, в особенности обилием украшавших ее бриллиантов, жемчуга и других драгоценных камней. (Очевидно, недаром по поводу тяжелого положения русской армии на Пруте сложилась легенда, будто Екатерина подкупила великого визиря своими драгоценностями.)

Само собой разумеется, что участие в торжествах, прогулки по каналам и поездки в ближние города не мешали Петру зорко следить за политическими сношениями и переговорами, которые вели уполномоченные им при разных дворах его министры и резиденты; более других недоверчиво относился к его противо-шведским замыслам и домогательствам англо-ганноверский двор, который настаивал на выводе русских войск из Мекленбурга. И вот в том же феврале месяце получается известие, что шведский министр при лондонском дворе Гилленборг внезапно арестован и бумаги его конфискованы. Из этих бумаг открылись тайные сношения Карла XII со сторонниками претендента на английский престол Якова III Стюарта, замышлялась даже высадка большого шведского отряда в Шотландии для помощи якобитам. Такое открытие произвело сильное впечатление на короля Георга и, конечно, должно было побудить его к сближению с русским царем. Последний был крайне доволен сим оборотом дела и тем, что Карл XII своим легкомыслием оттолкнул от себя английского короля. Но он радовался недолго. Пришло новое известие: из тех же бумаг Гилленборга английские министры узнали, будто бы та же интрига в пользу Стюартов проникла в среду приближенных к царю с его лейб-медиком Арескиным во главе. Петр встревожился и чрез своего резидента послал лондонскому кабинету пространную записку с уверениями в совершенной непричастности русского двора к означенной интриге и в явной клевете на Арескина. Англо-ганноверские министры ответили резиденту, что король уверен в лживости и злонамеренности шведских внушений по сему предмету, однако отказывались вступить в какие-либо соглашения против Швеции до вывода русских войск из Мекленбурга. Убедясь в бесплодности переговоров с Лондоном, Петр решил обратиться в Париж.

В марте 1717 года царь и царица выехали из Амстердама в Гаагу и остановились в помещении русского посла князя Куракина. Тут их приветствовала правительственная депутация с папсионарием Гейнзием во главе; в честь их было устроено несколько празднеств.

Отсюда Петр делал поездки в Лейден, знаменитый своим университетом, в Дельфт и некоторые другие города. В апреле царственная чета переехала в Роттердам. Здесь Петр на время расстался с супругой, которую не взял с собою во Францию ввиду ее очень незнатного происхождения, с одной стороны, и предстоящего щепетильного придворного этикета — с другой. В свите царя находились князь Куракин, Василий Долгорукий, Бутурлин, Толстой, Ягужинский и пр. На голландских правительственных яхтах он с заездом в Дордхет переправился в Антверпен, т. е. в Бельгию, тогда составлявшую австрийскую провинцию. Здесь его приветствовали представители императора и потом проводили через Фландрию до гавани Дюнкирхена.

Петр давно желал сближения России с Францией, которая дружила с враждебными ему соседними державами: на севере — с Швецией, на юге — с Турцией. Но Людовик XIV отчасти по этой именно причине отклонял посещение царя, отчасти и по стесненным в последние его годы финансам, так как достойный прием русского государя, уже приобретшего большую славу, требовал и больших расходов. Теперь же французский регент герцог Филипп Орлеанский не счел возможным противиться царскому визиту, и тем более, что около того времени появился проект о браке вдового царевича Алексея с дочерью герцога. Но сам Петр лелеял мысль о другом будущем браке: своей дочери Елисаветы с королем Людовиком XV, тогда еще малолетним. Регент выслал навстречу царю придворные кареты с маршалом Тессе, и в один прекрасный апрельский вечер Петр прибыл в Париж.

Не буду останавливаться на его столь известном почти шестинедельном пребывании в столице Франции, т. е. на его свиданиях с регентом и маленьким королем, на его посещениях промышленных и научных учреждений, Дома Инвалидов, Сен-Сирской школы с госпожой Ментенон включительно, на рассказах о том, как он поражал французов своею обычною любознательностью, чрезвычайной подвижностью, простотою своих привычек и вкусов. Владея языками немецким и голландским, он не говорил по-французски, и переводчиком ему служил Куракин. Меж тем его министры Головкин, Шафиров и Куракин вели переговоры с французскими министрами о союзе. Переговоры эти окончились только в августе месяце в Голландии. Царь по выезде из Франции провел несколько недель в Спа, где лечился водами, а затем воротился в Амстердам, где ожидала его Екатерина и где был заключен теперь союзный договор между тремя державами: Россией, Пруссией и Францией. Договор отчасти торговый, а отчасти направленный к утверждению европейского мира и прекращению Северной войны. Но с этой стороны французские уполномоченные обставили договор такими оговорками, что практического значения он почти не имел. Вышеупомянутые брачные проекты также не получили никакого движения. Важна только первая попытка сближения России с Францией. В Амстердаме Петр возобновил свои судоходные прогулки, посещения заводов, фабрик и мастерских. На сей раз он особенно посещал мастерские живописцев. Это искусство, как известно, достигло тогда большого процветания в Голландии. Сделанные царем приобретения многих произведений голландской школы послужили основою роскошного собрания в петербургском Эрмитаже. Кроме того, Петр нанял в свою службу несколько мастеров, а также оставил в Голландии для обучения некоторых русских молодых людей и тем вообще положил начало пересаждению европейских искусств в Россию. В конце августа он еще раз посетил незабвенный Заандам и обитавших там своих старых приятелей. А в сентябре царственная чета покинула свою возлюбленную Голландию и направилась в Россию, где в то время общественное внимание было занято бегством царевича Алексея.

VI

Бегство царевича Алексея

По отъезде Петра за границу Алексей, явно устраненный от дел правительственных, по наружности вел мирный, спокойный образ жизни; время от времени посылал отцу и мачехе краткие письма с поздравлением о дне рождения или именин, с известиями о здоровье их детей, а своих «братца и сестриц»; занимался хозяйством своих имений, даже намеревался прикупить к ним 5000 душ крестьян, очень заботился о своей возлюбленной чухонке и поручал разыскать в московских бумагах своего учителя Вяземского купчие крепости на Евфросинью и Ивана Федоровых, но их не оказалось. А между тем он ясно сознавал, что такое затишье в его жизни непродолжительно, что враги не дремлют и гроза надвигается, ибо срок, данный отцом, не за горами. В отечестве, конечно, не было такого уголка, где бы он мог укрыться от гневного отца, а запереть себя в монастырское уединение он отнюдь не желал. Сама собой поэтому приходила мысль бежать и спастись за границу.

В 1715 году скончалась любимая сестра Петра Наталья Алексеевна. Есть известие, что перед смертью она говорила Алексею о своих ходатайствах за него перед царем, но что впредь он уже сам должен о себе промышлять и лучше всего, если отдаст себя под покровительство германского императора. После того в кружке лиц, преданных царевичу, эта мысль продолжала работать. В отсутствие царя сестра его Марья Алексеевна, сочувствовавшая своему племяннику, отправилась лечиться в Карлсбад. В ее свите находился Александр Кикин, он обещал царевичу поискать для него верное убежище в чужих краях, и эти искания сосредоточились около того же венского двора.

Царевичу недоставало только предлога для задуманного выезда за границу. И вот сам Петр дает ему этот предлог.

Прошло около семи месяцев со времени второго грозного послания к сыну; казалось, что, отвлеченный своим вторым путешествием и важными политическими заботами, отец забыл о своих требованиях. Но очевидно, какая-то близкая особа не допускала подобного забвения. В конце августа 1716 года Петр вдруг из Копенгагена шлет в Петербург гонца с третьим грозным посланием. Он пишет, что напрасно семь месяцев ждал от сына «резолюции на известное дело», вместо которой тот пишет только о здоровье. А потому пусть или немедленно пострижется в монахи, или не мешкая приезжает к отцу, чтобы принять участие в военных делах. И то и другое решение представлялось царевичу гибельным, а так как план бегства уже созрел, то он поспешил воспользоваться отцовским вызовом и быстро собрался в дорогу, о чем известил князя Меншикова. Последний полюбопытствовал о его намерении относительно Евфросиньи. Алексей ответил, что возьмет ее только до Риги, откуда отпустит в Петербург. «Возьми ее с собою», — сказал Меншиков. Конечно, царевич лгал в том, что берет возлюбленную только до Риги. Но и Меншиков, советующий или, точнее, позволяющий с нею не расставаться, тем самым намекает на существование какого-то плана, каких-то коварно расставленных сетей, в которых Алексей должен был неминуемо запутаться, — все равно, поедет ли он к отцу или убежит. Не так были просты Екатерина и Меншиков, чтобы им не приходил в голову соблазн для Алексея воспользоваться удобным случаем для бегства. А раз он им воспользуется, то судьба его как государственного преступника определялась заранее и наследование им престола навсегда устранялось. Возможно, что назревшая заранее мысль о бегстве не осталась неизвестной близко наблюдавшему за ним светлейшему князю Меншикову.

Перед отъездом Алексей побывал в сенате, чтобы проститься с сенаторами. Среди них была партия, неприязненная светлейшему, с князем Долгоруким и Голицыными во главе, а потому благосклонная опальному царевичу. Но до какой степени вельможи боялись явно обнаружить свои чувства, показывает пример известного правдолюбца князя Якова Долгорукого. Он и прежде просил Алексея не посещать его, потому что за сими посещениями надзирают. А теперь, при прощанье в сенате, когда царевич стал на ухо говорить Якову Федоровичу, чтобы не оставлял его, тот обещал, но попросил прекратить сей разговор, так как «другие-де смотрят на нас».

Алексей постарался возможно более запастись на дальнюю дорогу денежными суммами. Между прочим, Меншиков дал ему 1000 червонцев, сенат ассигновал 2000 рублей, да проездом в Риге он занял у обер-комиссара Исаева 5000 червонцев и на 2000 рублей мелочи. Свой замысел он, по-видимому, тщательно скрывал и только камердинеру Ивану Большому Афанасьеву открылся, что едет не к отцу, а в Вену к цесарю или в Рим. Кроме Евфросиньи он взял с собою ее брата Ивана Федорова и не более трех служителей, Носова, Судакова и Меера. Довольный и полный надежд, он выехал из Петербурга 26 сентября 1716 года. По дороге между Ригою и Либавою царевич встретил свою тетку царевну Марью Алексеевну, которая возвращалась из Карлсбада, и долго с нею беседовал. Тетка пожурила его за то, что он почти забыл о своей матери и даже не писал ей, конечно боясь отца, а насчет сего последнего сообщила какие-то пророчества о его будущем примирении с первой женой и предстоявшем запустении Петербурга, причем неодобрительно отозвалась о Екатерине Алексеевне. Следом за царевной ехал Александр Кикин, царевич увиделся с ним в Либаве. Последний сообщил, что нашел ему убежище при посредстве русского резидента в Вене Абрама Веселовского; по докладу вице-канцлера Шенборна цесарь обещал принять царевича как свояка по жене и даже назначить ему содержание, вероятно, тысячи три гульденов в месяц. Алексей Петрович проехал Данциг, а затем вдруг свернул с прямого пути в Данию и тайком направился на Франкфурт-на-Одере, оттуда на Бреславль, потом на чешскую Прагу и, наконец, на Вену, стараясь по возможности заметать следы и выдавая себя на почтовых станциях и в гостиницах то за русского подполковника Коханского с женою и служителями, то за польского кавалера Кремеиецкого.

9 ноября беглец достиг Вены и остановился в гостинице. На следующий день поздно вечером имперский вице-канцлер граф Шенборн уже разделся и собирался лечь в постель, когда ему доложили, что какой-то незнакомец желает с ним говорить. Тщетно граф отказывался принять его немедленно и откладывал объяснение до утра. Незнакомец ломаным немецким языком настаивал, ссылаясь на крайне важное дело, о котором тотчас необходимо донести императору. Вице-канцлер наконец уступил. Слуга царевича Яков Носов (это был он) без всяких предисловий объявил, что русский царевич Алексей Петрович прибыл тайно, хочет видеть графа и ждет у подъезда. Шенборн поспешил одеться и принять гостя наедине. Алексей казался сильно взволнованным, быстрыми шагами начал ходить по комнатам и разразился потоком горьких жалоб. Он говорил, что приехал умолять своего шурина-императора о покровительстве и спасении, что отец хочет лишить его не только престолонаследия, но и самой жизни, тогда как он перед отцом ни в чем не виноват, что от него требуют немедленного пострижения в монахи, и в заключение просил, чтобы тотчас вели к императору. Шенборн старался его успокоить, уверял, что здесь он в полной безопасности, что в такое позднее время невозможно беспокоить государя, а вместо того лучше откровенно и точно раскрыть вице-канцлеру все обстоятельства, о которых он мог бы основательно доложить его величеству.

Выпив стакан мозельвейну и несколько успокоясь, Алексей принялся рассказывать свою жизнь и остановился на отношениях к нему отца, мачехи и Меншикова. Хотя он не склонен к военному делу, отец был к нему добр, пока не пошли у него дети и пока царица сама не родила сына. С той поры она вместе с Меншиковым всячески стала вооружать против него царя; в то же время старались его запоить вином до смерти; Меншиков намеренно дал ему плохое воспитание, обходился с ним грубо, не заставлял учиться, окружал дурными людьми и глупцами. Хотя он и отказался от престолонаследия, но вследствие страха и насилия, и притом только за себя, а не за своих детей, которых поручает покровительству императора. Старался царевич оправдать и свое поведение относительно покойной супруги, которая-де много терпела от царя и царицы. Распространялся о крайнем жестокосердии и кровожадности своего отца, который много пролил невинной крови и даже собственноручно, а потому умолял не выдавать его царю, что было бы равносильно смертному приговору. Когда вице-канцлер заговорил о возможности его примирения с отцом, Алексей отвергал всякую надежду на примирение и с горькими слезами просил открытого покровительства со стороны цесаря. Шенборн, наоборот, убедил его пока содержать себя в тайне. На том они расстались. На следующий день вице-канцлер, конечно, доложил обо всем Карлу VI. Император одобрил его действия и немедленно собрал конференцию из министров и близких людей для обсуждения вопроса, как поступить с царевичем. По докладу сей конференции император решил принять беглеца под свое покровительство, но держал его в секрете и даже не допускал свидания его с их императорскими величествами, и тем более, что императрица была в то время беременна. Для скрытого его пребывания велено было приготовить помещение в тирольском замке Эренберг, а пока укрыли его в одном местечке под Веной, и тут одному из министров поручено было в подробностях исследовать его дело. Царевич еще обстоятельнее изложил историю своих отношений к отцу, а также все те пункты своих жалоб и просьб, которые он сообщил вице-канцлеру при первом своем свидании. К жалобам о покровительстве и невыдаче отцу он присоединил просьбу о присылке к нему греческого священника, ибо, строго наблюдая православные обряды и посты, он особенно желал иметь его при наступавших рождественских праздниках. Эта просьба, однако, не была удовлетворена, так как не соответствовала потребности сохранять в тайне его пребывание.

Итак, при всей внезапности описанной выше сцены свидания царевича с вице-канцлером ввиду быстрого затем и благосклонного решения императора можем догадываться, что появление Алексея в Вене и просьба об убежище не были там полною неожиданностью и что сообщение Александра Кикина о предшествующих переговорах с Шенборном при посредстве Весе-ловского не было его выдумкой. Нельзя также не отдать справедливости природному уму и наблюдательности царевича, который в минуту вынужденной откровенности высказал столь верный взгляд на свое собственное положение и ярко очертил несимпатичные стороны, присущие и ему самому, и главным действующим лицам трагедии.

Меж тем Петр тщетно ожидал царевича. В этом ожидании прошло месяца полтора, и, когда уже не было сомнения в его бегстве, царь 2 декабря отдал приказ командующему русским войском в Мекленбурге генералу Вейде послать надежных людей на разведку. Он послал двух офицеров из немцев, которые ездили в Пруссию и Австрию и ничего положительного не узнали. Но в то же время Петр вызвал из Вены своего резидента Абрама Веселовского и поручил ему тайно разведать о месте пребывания сына и арестовать его, причем снабдил собственноручным письмом к Карлу VI, где просил прислать к нему с резидентом царевича, если последний обретается в цесарских владениях. Веселовский сразу взял верное направление; он начал свои разведки с дороги между Данцигом и Франкфуртом-на-Одере, проехал отсюда на Бреславль, потом на Прагу и, наконец, на Вену, везде собирая сведения о проезжающих на почтовых дворах и в гостиницах. Под Веной следы беглеца как будто затерялись, и пришлось некоторое время ездить туда и сюда, чтобы их найти. Но вопрос разрешился очень просто: подкупленный резидентом чиновник тайной венской конференции Дальберг открыл ему, что особа, именовавшая себя Коханским, действительно находится в цесарских владениях и пребывает в горной глуши, именно в замке или крепости Эренберг в Верхнем Тироле, где имеется очень небольшой гарнизон и, следовательно, несколько русских офицеров легко могут захватить его и увезти. Веселовский, конечно, своевременно посылал царю донесения о своих разведках. Крайне подозрительна та роль, которую во всем этом деле играл наш резидент. Он, по-видимому, подготовил царевичу убежище во владениях императора, он же потом разыскал его в этих владениях. Тут с его стороны была какая-то двойная игра, какое-то коварное участие в устройстве ловушки для несчастного царевича. Подозрение историка находит себе некоторое оправдание и в том, что впоследствии Веселовский не вернулся в Россию, а скрылся и Петр, сколько ни старался, никак не мог его разыскать. Он бежал в Англию, а умер в Женеве глубоким старцем.

Как бы то ни было, в марте 1717 года царь прислал в Вену в распоряжение Веселовского капитана гвардии Александра Румянцева с тремя офицерами. Веселовский отправил Румянцева в Тироль на разведки о царевиче. Воротясь, Румянцев подтвердил, что царевич действительно пребывает в замке Эренберга, расположенном на высокой горе и охраняемом всего двадцатью солдатами. Веселовский на основании царских инструкций вступил в переговоры с цесарскими министрами, особенно с принцем Евгением Савойским, и потребовал выдачи мнимого Коханского. 8 апреля он добился аудиенции у императора и представил ему собственноручное письмо царя. Карл VI отговорился тем, что не получал еще донесения о пребывании известной особы в его владениях и что сам будет отвечать русскому царю. И действительно ответил потом, но в уклончивых выражениях, с уверениями в дружеских чувствах. Было ясно, что горное убежище царевича открыто: в окрестностях Эренберга появились подозрительные лица — то был Румянцев со своими офицерами. При цесарском дворе решено было перевести беглецов в более надежное убежище. В Тироль поскакал курьером секретарь венской конференции Кейль, чтобы показать Алексею Петровичу письмо его отца и спросить его мнение. Прочитав письмо, царевич пришел в сильное волнение: он плакал, рыдал и вопил, что поедет, куда угодно цесарю, только бы тот не выдавал его отцу. Секретарь постарался уверить несчастного в неизменном покровительстве императора и предложил для большей безопасности немедля отправиться в Неаполь, который со времени войны за испанское наследство принадлежал австрийским Габсбургам. Царевич с радостью согласился и на другой же день ранним утром под видом австрийского офицера выехал в сопровождении секретаря Кейля и переодетой пажом Евфросиньи. Через Инсбрук, Мантую, Флоренцию и Рим путешественники благополучно 6 мая достигли Неаполя. Несмотря на свое тяжелое, критическое положение, Алексей дорогой обнаруживал обычную наклонность к неумеренному винопитию, как о том доносил Кейль графу Шенборну. В то же время, несмотря на все предосторожности и принятые меры сохранить в тайне этот долгий переезд по Тиролю и Италии, Румянцев сумел не потерять из виду царевича и проследил его до самого Неаполя. На высокой горе, с которой открывается обширный вид на море и у подножия которой расстилается Неаполь, стоит костел или замок Сант-Эльмо. Здесь был помещен русский царевич под видом некоего мадьярского графа, арестованного за государственное преступление и порученного надзору неаполитанского вице-короля графа Дауна. Пять месяцев с лишком прожил он здесь с своею возлюбленной Евфросиньей. Первым его делом было написать благодарственные послания цесарю и его вице-канцлеру. Затем он извещал петербургских сенаторов и своих московских друзей о том, что жив, здоров и, Бог даст, при лучших обстоятельствах воротится в отечество; получал и от них вести. Но конечно, не вся его переписка, проходившая через руки австрийских властей, доходила по назначению. Часть ее сохранилась в венском Тайном государственном архиве. Тут, между прочим, имеется в немецком переводе письмо из Лондона с изъявлением своей преданности от знаменитого впоследствии русского канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, в то время служившего камер-юнкером при дворе Георга I, курфюрста ганноверского и короля английского. Автора, конечно, спасло то, что письмо его осталось неизвестно Петру.

При венском дворе господствовала уверенность, что переезд царевича в Неаполь совершился в глубокой тайне и что его местопребывание теперь вполне скрыто от царских агентов. Каково же было удивление цесарских министров, когда спустя месяца два с половиною, в конце июля, в Вену прибыли царские посланцы тайный советник П.А.Толстой и капитан Румянцев и вместе с Веселовским получили у цесаря аудиенцию, на которой подали ему письмо от своего государя, помеченное 1-м июля в бельгийском городе Спа. Петр извещал, что ему известны пребывания сына сначала в замке Эренберг, а потом в Неаполе. Вежливо, но твердо он просил цесаря отпустить царевича с его посланцами и никоим образом не брать на себя роль судьи между отцом и сыном. К письму Толстой, согласно данной ему инструкции, присоединил словесные убеждения выдать ему царевича и не вступаться за него против родителя и самодержавного государя, который обещает принять его милостиво и простить, если он раскается и впредь будет послушен. В случае отказа со стороны цесаря царь протестует, сочтет его за тяжкую обиду и явный разрыв, а сына всенародно предаст отцовскому и церковному проклятию и будет принужден требовать его выдачи вооруженною рукою и т. п. Все это Толстой старался высказать в выражениях возможно мягких и учтивых. Карл благосклонно выслушал его и обещал дать ответ на царское письмо.

Спустя несколько дней цесарь назначил комиссию из трех министров, чтобы обсудить вопрос о царевиче.

Комиссия главным образом высказалась, что дальнейшее его укрывательство небезопасно для австрийской монархии, ибо царь может двинуть на нее свои войска, расположенные в Польше, может ворваться в Богемию, где (славянская) чернь легко к нему пристанет. А в то время Австрия вела войну с турками. Но как ни хлопотал Толстой о выдаче ему царевича, благодушный и благородный Карл VI отказался приневоливать его к чему-либо и желал только примирения отца с сыном или прощения сему последнему. На этой струне и начал играть хитрый Толстой. Между прочим, он сумел к сему плану примирения привлечь и тещу царевича герцогиню Вольфенбюттельскую, которая в таком смысле обращалась и к своему зятю-императору и написала послание Алексею. Наконец царским посланцам разрешено было ехать в Неаполь и войти в непосредственные сношения с Алексеем. Вице-король граф Даун получил от цесаря подробную инструкцию, как устраивать их свидания и как поступать в случае того или другого решения, которое примет беглец. При свиданиях ему поручалось наблюдать, чтобы «москвитяне» не могли напасть на царевича и лишить его жизни, ибо это люди «отчаянные и на все способные».

В конце сентября Толстой и Румянцев добрались до Неаполя, и граф Даун устроил им первое свидание с царевичем в королевском дворце. Тут Толстой вручил ему собственноручное письмо царя, помеченное 10-м июля 1717 года в городе Спа. В этом письме Петр божился, что никакого наказания сыну не будет, если послушается и возвратится, в противном случае грозил предать его вечному проклятию. При сем оба посланца уговаривали его ехать с ними в отечество. Смущенный царевич просил времени подумать. Вскоре произошло второе свидание, также во дворце. В присутствии вице-короля Алексей решительно отказался от возвращения к отцу. Толстой грозил, что царь будет требовать вооруженною рукою. Успокоенный графом Дауном, что цесарь против воли не выдаст его отцу, Алексей не сдавался.

Дальнейшие свидания происходили уже в замке Сант-Эльмо. Царевич продолжал упорствовать, но чувствовал, что почва под его ногами заколебалась и никакой твердой опоры нет: как бы великодушно ни относился к нему Карл VI, однако не мог он простирать свое покровительство до полного разрыва с могущественным русским государем и до разлада с собственными министрами, большинство которых, и особенно влиятельный принц Евгений Савойский, несочувственно относились к сему покровительству. Да и сам царевич своим поведением не мог внушить большого сочувствия, а связь с простой чухонкой и желание вступить с ней в брак, на что обращал особое внимание венского двора Толстой, окончательно унижали его в глазах этого двора. Пронырливый Толстой скоро узнал, что цесарская инструкция предписывала Дауну всеми мерами склонять беглеца к возвращению в Россию и примирению с отцом, а затем ловко повел дело к развязке. Во-первых, он подкупил вице-королевского секретаря Вейнгарда, который якобы под секретом сообщил царевичу, что цесарь никоим образом не будет защищать его оружием. Во-вторых, взял несчастного за самую чувствительную струну: по уговору с Толстым Даун изъявил намерение отлучить от Алексея его возлюбленную. В-третьих, чтобы окончательно напугать его, Толстой сообщил ему, что отец не только собирается двинуть войска, но и сам хочет приехать в Италию. Наконец, в-четвертых, Толстой сумел найти союзницу в самой Евфросинье, которую теми или другими обещаниями и убеждениями склонил помочь ему в его домогательствах. Алексей уже думал бежать в Рим и отдаться под покровительство папы, но его отговорила Евфросинья, как впоследствии она сама о том заявила.

Царевич не выдержал стольких ударов и сдался. Он просил только, чтобы у него не отнимали Евфросинью и позволили немедля жениться на ней, так как она находилась тогда в периоде беременности. Толстой обещал ходатайствовать перед царем об исполнении сей просьбы. Прежде чем покинуть Неаполь, набожный царевич, сопровождаемый Толстым и Румянцевым, сделал поездку в город Бар и поклонился мощам святого Николая Угодника. А в половине октября в том же сопровождении выехал из Неаполя в Россию. Дорогою он получил от отца письмо, в котором Петр, довольный его решением воротиться, снова подтверждал обещанное ему прощение. В письме к Толстому царь поручил передать сыну и свое согласие на брак с Евфросиньей, но только не за границей, а по приезде в Россию. Возлюбленная отправилась отдельно в сопровождении своего брата и ехала медленно по причине своей беременности.

VII

Возвращение в Россию и царский розыск

В начале декабря 1717 года царевич со своими провожатыми поздно ночью прибыл в Вену, а на другой день ранним утром поехал далее и направился в Брюн, тогда как в своем последнем благодарственном письме из Неаполя он извещал цесаря, что благодарность свою за покровительство лично принесет ему в Вене. Карл VI и его советники, узнав о сем поспешном, таинственном проезде, естественно, догадались, что это проделка Толстого, который боялся, как бы свидание с императором и разговоры с разными лицами не поколебали решимости царевича воротиться к отцу. Тотчас в Брюн к моравскому генерал-губернатору графу Колоредо был отправлен курьер с императорским приказом задержать царевича под благовидным предлогом, постараться видеть его наедине и спросить от имени цесаря, действительно ли он возвращается добровольно, без принуждения и без страха за свою участь, в противном случае вновь предложить ему покровительство и пребывание в цесарских владениях. Но Толстой под разными предлогами не допустил графа Колоредо к свиданию с царевичем, убедил также сего последнего отказать в этом свидании и спешил выехать из Брюна. А так как граф заявил, что не отпустит их до получения нового приказа из Вены, Толстой протестовал против задержки и написал в Вену Веселовскому, чтобы тот хлопотал о разрешении пропуска. Карл, получив донесение Колоредо, отдал его на обсуждение своим министрам. В их совете явно преобладало желание избавиться от царевича, от которого нельзя ожидать никакой пользы (для Австрии), но для соблюдения императорского достоинства, по их мнению, граф Колоредо должен видеть царевича и сказать ему приветствие. Так и было поступлено. Согласно полученному приказу, граф потребовал личного свидания с царевичем. Толстой грубо в этом отказывал, и только угрозою войти силою в помещение он допустил свидание, но отнюдь не наедине, а в присутствии своем, капитана Румянцева и еще какого-то немца из их свиты. Колоредо мог только обмениваться несколькими любезностями от имени цесаря. Затем путешественники поспешно уехали из Брюна. Карл VI послал Петру I жалобу на грубость Толстого, а впоследствии получил от царя ответ, что Толстой нисколько не виноват, ибо склонял царевича к свиданию, но будто сей последний сам тому противился. Вот до какой степени неправды во всем этом деле доходил тогда великий Преобразователь России.

Меж тем Алексей Петрович все время обратного пути главную свою заботу обращал на страстно любимую им Евфросинью, и они взаимно обменивались самыми нежными письмами. В Венеции ее свита увеличилась: здесь поджидали ее три известные нам служителя, которые остались в Эренберге. Алексей пишет, что зело тому рад, понеже ей теперь не скучно одной, да и кушанья ей по вкусу может изготовить Яков (Носов), который, по-видимому, был и поваром.

Успокоенный клятвенными отцовскими обещаниями помилования и поданною ему надеждою на брак с своею возлюбленной, царевич уже обращается к ней как к будущей жене и матери своего ребенка, имеющего скоро появиться на свет. Поэтому по приезде в Россию первым его делом было послать женщин для прислуги, а повивальную бабку отправил к ней из Данцига в Берлин, где Евфросинья остановилась для отдыха. Алексей Петрович сообщал ей свои мечты об их будущем семейном счастье где-либо вдали от двора, в сельском уединении. А в это время близкие ему люди и его приверженцы с горестью встретили весть об его возвращении и поверяли друг другу опасения великих бед как для него, так и для них самих.

В первых числах января 1718 года царевич достиг пределов новозавоеванной Петром Лифляндии. Теперь жертва уже не могла ускользнуть из рук своих палачей, а потому Толстой в Риге покинул царевича и поскакал вперед к государю с подробными донесениями. Алексей чрез Новгород и Тверь в последний день января прибыл в Москву, где тогда находились царь и царица. Тут произошла полная перемена декораций. Спустя два дня царевича без шпаги, как арестанта, привели в аудиенц-залу кремлевского дворца, охраняемого несколькими батальонами гвардии с заряженными ружьями. Сам царь, окруженный высшими духовными и гражданскими лицами, обратился к Алексею с суровым словом, упрекая его в дурном поведении и преступном бегстве. Тот упал на колени и слезно просил прощения. Царь, забыв о своем прощении, уже данном и скрепленном клятвою, вновь обещал его, но теперь под условием отказа от престолонаследия и выдачи всех своих сообщников в совершении бегства. Несчастный, как зверек, затравленный и пойманный в ловушку, потерял всякое самообладание и машинально исполнял все, что от него требовали. Он назвал имена сообщников и подписал клятвенное отречение от наследия престола в пользу маленького брата своего — сына Екатерины, царевича Петра Петровича. В тот же день 9 февраля издан был обширный царский манифест. Здесь излагались вины и пороки Алексея, в которых он закоренел, несмотря на все (якобы) старания дать ему хорошее воспитание, приличное наследнику престола; вступив в брак с дочерью владетельного герцога, он не только жил с нею «в крайнем несогласии», но еще при ее жизни начал явную связь с «бездельною и работною девкой». Далее говорилось о напрасных родительских увещаниях и трудах исправить сына и «обратить его на путь добродетели». Манифест особенно останавливается на преступном бегстве царевича к цесарю, которого он всячески возбуждал против своего отца и едва не довел их до войны.

Хотя за такие свои преступления царевич «достоин был лишения живота», однако царь «его прощает и от всякого наказания освобождает» (?), но «для пользы государственной» и ради сохранения как завоеванных «провинций», так и всего совершенного «неусыпными трудами нашими» государь лишает сына своего Алексея наследства престола, а «наследником определяет другого сына, Петра», и те, которые «будут считать Алексея за наследника», объявляются изменниками отечеству и государю.

Несмотря на вторичное письменно объявленное прощение, вслед за тем и начался жестокий судный розыск над Алексеем и его сторонниками. Ему были предложены вопросные пункты касательно его бегства и пособников. Царевич на эти пункты написал довольно подробный рассказ с указанием на роль главного пособника, т. е. Александра Кикина, потом на Никифо-ра Вяземского, на московского своего духовника протопопа Якова Игнатьева и петербургского протопопа Георгия, камердинера своего Ивана Большого Афанасьева, Семена Нарышкина, Федора Дубровского; упомянул о сношениях своих с князьями Василием Владимировичем Долгоруким, Федором Матвеевичем Апраксиным, сибирским царевичем и некоторыми другими лицами.

В разные места поскакали курьеры, хватали большую часть оговоренных лиц и везли их в Москву на розыск, т. е. на пытки. В застенках Преображенского тайного приказа засвистали кнуты, неумолчно раздавались удары по голым спинам вздернутых на дыбу и вымучивались всевозможные относящиеся к бегству царевича показания, которые дьяки тут же записывали. Иногда, кроме того, подсудимые писали еще собственноручные признания. Более всех мучили Александра Кикина, его принимались пытать несколько раз, причем добивались сознания не только в делах, но и в речах или беседах, отдельных фразах и даже в самых мыслях. Затем суд, наряженный из высших чинов, приговорил Кикина к смертной казни (колесованию) с отобранием всего его имущества на государя. Такому же розыску, а впоследствии и смертному приговору подвергся камердинер царевича Иван Большой Афанасьев, тому же подвергся оговоренный Афанасьевым дьяк Федор Воронов, который повторял слова князя Василия Долгорукова, сказанные при возвращении Алексея: «Едет сюда дурак царевич для того, что отец ему посулил жениться на Афросинье; желвь ему — не женитьба будет». Служители царевича Иван Меньшой Афанасьев (брат предыдущего), Федор Еверлаков и некоторые другие подсудимые после пыток биты кнутом и сосланы в Сибирь. Учитель царевича Никифор Вяземский был пытан и потом сослан в Архангельск. Пытаные оговаривали еще разных лиц, которых хватали и подвергали расспросу. И все за разговоры или словесные отзывы о деле царевича. Однако знатным лицам оказывалось большее или меньшее снисхождение. Так, генерал-лейтенант князь Василий Долгорукий был привезен в Москву в кандалах и подвергнут допросу, хотя и без пытки, но за него вступился его родственник, столь известный князь Яков Федорович Долгорукий и написал царю челобитную о милосердии; сам князь Василий подал повинную грамоту. Наказание его ограничилось ссылкой в Соликамск (из которой впоследствии был возвращен).

Царевна Марья Алексеевна также была подвергнута допросу, конечно, без пытки. Но так как открылись ее тайные сношения с инокиней Еленою (Евдокией Федоровной из рода Лопухиных), то за бывшею царицей в суздальский Покровский монастырь поскакал Преображенский капитан Скорняков-Писарев. Войдя неожиданно в ее келью, он застал ее не в монашеском, а в мирском платье, перерыл ее сундуки и нашел несколько подозрительных бумаг, а на жертвеннике в Благовещенской церкви — писаную ектенью, которая поминала о здравии «благочестивейшую великую государыню Евдокию Федоровну». Привлечение к суду Евдокии-Елены широко распространило и усложнило судный процесс, ибо повело за собою арест многих связанных с нею лиц, каковы брат ее Авраам Лопухин, князь Семен Щербатый, суздальский протопоп Андрей Пустынный, ключарь Федор Пустынный, старица-казначея Маремьяна, старица Каптелина и т. д. Из показаний стариц Маремьяны и Каптелины открылась любовная связь Евдокии Федоровны с генералом Степаном Богдановичем Глебовым, с которым она познакомилась во время его приезда в Суздаль для рекрутского набора. Разумеется, Глебов был немедля схвачен. Он сознался в означенной любовной связи и в получении от нее писем, писанных старицей Каптелиной. Сознание, однако, не спасло его от пыток, посредством которых тщетно вымучивались показания о прикосновенности его и бывшей царицы к бегству царевича. Из розыска, между прочим, открылись дружба и сношения Евдокии и Глебова с епископом ростовским Досифеем, прежде бывшим архимандритом Спасского Евфимьева монастыря. Оказалось, что именно он поощрил Евдокию снять монашеское платье, покровительствовал ее связи с Глебовым, поминал ее царицею и пророчествовал, что государь опять возьмет ее к себе. Арестованный Досифей был соборне лишен архиерейского сана и назван просто расстригою Демидом, а затем подвергнут розыску и неоднократным пыткам. Одновременно с ним таким же пыткам подвергли и брата Евдокии Авраама Лопухина. Пытали также и князя Семена Щербатого. Не перечисляем разных второстепенных лиц, привлеченных к розыску по так называемому Суздальскому делу, т. е. за сношение с бывшей царицей или услуги, ей оказанные. В средине марта 1718 года последовал по сему делу приговор: Степан Глебов был посажен на кол, бывший епископ Досифей колесован, ключарь Федор Пустынный и певчий царевны Марии Федор Журавский также казнены смертью. На кремлевской площади поставили каменный четырехугольный столб, на котором положили трупы казненных, и головы их воткнули на железные шпицы, утвержденные по сторонам столба. Авраам Лопухин, подобно Ивану Афанасьеву, пока не казнен и отослан в Петербург для продолжения розыска. Остальные биты кнутом и сосланы, причем некоторые, как князь Семен Щербатов, с урезанием языка и вырыванием ноздрей. В числе осужденных женщин были княгиня Настасья Голицына, которую наказали батогами и сослали на прядильный двор, и княгиня Настасья Троекурова (сестра Авраама Лопухина), которая «по жестоком наказании» (бита кнутом) сослана в дальний монастырь. Сама бывшая царица Евдокия-Елена Федоровна отправлена в заточение в Ладожский девичий монастырь, а царевна Мария Алексеевна — в Шлиссельбург (в следующем году возвращена в Петербург, где скончалась в 1723 году).

Во второй половине марта Петр с двором и царевичем переехал из Москвы в Петербург и там продолжал розыск по делу Алексея Петровича, который был совершенно подавлен этим розыском и думал утопить горе в вине. В апреле воротилась Евфросинья с братом Иваном и служителями царевича. Последний в день Святой Пасхи на коленях умолял Екатерину исходатайствовать ему брак с возлюбленной, но тщетно. Очевидно, несчастный все еще надеялся на отцовское помилование. Служители его немедля подверглись пыткам и расспросам. Вместе с другими арестованными лицами посаженная в Петропавловскую крепость, Евфросинья разрешилась от бремени. Тогда ее также привлекли к розыску, но без пыток, во-первых, ей были обязаны возвращением царевича, а во-вторых, она почти ни в чем не запиралась и давала на все откровенные показания, нисколько не жалея своего обожателя.

Допросы касались главным образом бегства, заграничного пребывания и письменных сношений его как с иноземными покровителями, так и со своими сторонниками в России. Евфросинья передала даже интимные разговоры, которые царевич иногда вел с нею об отце, о своих сторонниках, о своих намерениях и надеждах. Например, он выражал намерение, когда станет государем, то будет жить зиму в Москве, а лето — в Ярославле, Петербург же оставит простым городом, также и корабли держать не будет, а войско только для обороны, ибо войны ни с кем не хотел и т. п. По поводу воли Петра учинить наследником сына-младенца говорил: «Надеется отец мой, что жена его, а моя мачеха умна, а когда, учиня сие, умрет, то будет бабье царство! И добра не будет, а будет смятение: иные станут за брата, иные за меня». Показания Евфросиньи повели за собою новые, большею частью письменные допросные пункты самому Алексею: в отписках своих он отчасти сознавался, отчасти запирался.

Домогательства врагов царевича добыть уничтожающие его показания, таким образом, увенчались успехом. На их основании установлено было, что он не искренно отказывался от престолонаследия, а в действительности очень желал наследовать и не прочь был искать для того иноземной помощи, например цесарской; рассчитывал и на внутреннюю смуту, т. е. на массу недовольных петровскими жестокостями и преобразованиями, особенно на духовенство и даже на армию, и хотя никакого злодеяния не замышлял против отца, но ожидал скорой его смерти на основании разных соображений, например частых недомоганий, видений и прорицаний.

Великий Преобразователь с свойственной ему плодовитостью в мае и июне сочинил по сему поводу несколько обращений к народу, к духовным и гражданским чинам. Главный смысл сих обращений заключался в том, что хотя он и обещал царевичу прощение, но будто бы под условием чистосердечного и полного во всем признания и раскаяния, а так как Алексей не исполнил сего условия, то прощение ему не в прощение. 14 июня он был взят под караул и посажен в Петропавловскую крепость, в Трубецкой раскат, где устроен был и пыточный застенок. Призванные дать свое мнение архиереи и другие духовные лица с митрополитом Стефаном Яворским во главе на сей раз дали достойный духовенства ответ в таком смысле: если государь захочет наказать сына, то найдет соответствующие тому примеры в Ветхом Завете, а если соблаговолит помиловать, то имеет тому образец в самом Христе, который сказал: «Милости хощу, а не жертвы». Чины гражданские и военные прежде, нежели дать ответ, решили непосредственно допросить в сенате как самого царевича, так и других подсудимых, т. е. Авраама Лопухина, Федора Дубровского, Никифора Вяземского, князя Василия Долгорукого и протопопа Якова Игнатьева. Лопухин, Дубровский, Игнатьев допрашивались под жестокими пытками. Ничего нового от них не узнали, повторялись все те же слухи и разговоры.

Кажется, розысками, московским и петербургским, пыточный материал для обвинений был уже собран в достаточном количестве. Но врагам Алексея Петровича этого было мало, ни его пострижение в монахи, ни его заключение их не удовлетворяли: им нужно было извести его, чтобы впоследствии он никоим образом не мог явиться претендентом на престол. И они решили извести его простым способом: пытками. Хотя царевич в конце концов сознался почти во всех возводимых на него обвинениях, тем не менее по приказу царя 19 июня 1718 года его привели в застенок и стали спрашивать: правду ли он показал на многих людей, т. е., собственно, на сказанные тем или другим слова, не поклепал ли кого? Например, правда ли, что «царевна Марья ведала о его побеге и говорила, что в (народе) осуждают отца, будто он мясо ест в посты и мать (Алексея) оставил». Или: правда ли, что князь Василий Долгорукий говорил: «Давай-де отцу писем хоть тысячу, когда-де что будет». Или: правда ли, что на исповеди он сказал своему духовнику Якову Игнатьеву, что желает отцу смерти, а тот ответил: «Бог тебя простит; мы-де и все желаем ему смерти». И такие «правда ли» повторяются почти о всех оговоренных лицах. Несчастного царевича вздернули на дыбу и отсчитали ему 25 ударов, чтобы получить от него подтверждение всех его показаний. Не довольствуясь тем, Петр спустя три дня посылает в крепость Толстого допросить царевича, по какой причине он не слушался отца и не боялся за то наказания, а наследия престола добивался «не послушанием, но иною дорогою». Как ни странны были подобные вопросы после стольких розысков и пыток, Алексей Петрович пишет на них ответы со ссылками на дурное влияние попов и чернецов, на свое злонравие и на свою преступную надежду получить вооруженную помощь от цесаря. Очевидно, если записи показаний верны действительности, царевич с отчаяния или по принуждению сам писал на себя все, что от него требовали его враги, только бы его более не мучили. Тщетная надежда. 24 июня его опять повели в застенок и дали 15 ударов, снова поставили вопросы: «Все ли написал правду, не поклепал ли кого, не утаил ли чего?»

Меж тем Петр назначил для него Верховный суд из 127 человек. Сюда вошли знатнейшие чины, начиная с князя Меншикова, генерал-адмирала графа Апраксина, канцлера графа Головкина, кончая капитанами и поручиками, из коих некоторые были совсем неграмотные. Верховный суд 24 июня единогласно приговорил царевича к смертной казни, что согласовалось, конечно, с волею самого царя.

Казалось бы, Петру оставалось или всем заведомо исполнить смертный приговор, или смягчить наказание, или совсем помиловать. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Спустя два дня после приговора, а именно 26 июня в 7-м часу пополудни, царевич скончался. Таково было официальное известие. Но как и почему скончался, о том строго сохранялась непроницаемая тайна. А вследствие тайны было дано широкое поле для всякого рода слухов и догадок. Поэтому и явилось такое разнообразие в известиях современников и ближайшего потомства о смерти царевича. Так, ганноверский резидент Вебер в своем известном труде (Das Veranderte Russland) дает сентиментальный рассказ о том, что объявление смертного приговора вызвало у царевича апоплексический удар, что царь посетил умирающего сына, снисходя к его мольбам, дал ему прощение и благословил и ушел, заливаясь слезами. Австрийский резидент Плейер доносил своему начальнику, что царевичу отрубили голову мечом или топором. Голландский резидент Яков де Би доносил своему правительству, что Алексей Петрович умер от растворения жил. Английские записки Генриха Брюса сообщают, что ему поднесен был напиток с ядом. Сомнительное письмо Александра Румянцева к Д.Н.Титову повествует, как он, Румянцев, вместе с Бутурлиным, Толстым и Ушаковым задушили подушкою царевича по приказу царя. Наконец, в одном французском издании XVIII столетия приведено известие, будто сам царь топором отрубил голову сыну. Все приведенные сейчас известия о смерти Алексея более или менее недостоверны. Настоящий свет на эту трагическую кончину проливает «Записная книга С.-Петербургской гарнизонной канцелярии». Она лаконически отмечает, что 26 июня в 8-м часу пополуночи в крепости собрались сам царь, князь Меншиков, князь Долгорукий, Головин, Апраксин, Мусин-Пушкин, Стрешнев, Толстой, Шафиров и Бутурлин. «И учинен был застенок». В 11 часов власти разъехались, а в 6-м часу пополудни царевич Алексей Петрович преставился. В полном согласии с сим известием находятся «Поденныя записки делам князя Меншикова», которые говорят о том, как этот день провел светлейший, однако без упоминания о застенке. Во всяком случае более чем вероятно: царевич подвергся третьему пыточному розыску, и на сей раз смертельному. Чего еще, каких признаний от него могли добиваться его судьи и палачи, хотя и придумали новые вопросные пункты по поводу его выписок из Барония? Конечно, добивались уже не признания, а самой смерти. Только эта смерть могла упрочить наследие престола за маленьким сыном Екатерины и успокоить опасения за свою будущую судьбу как Екатерины, так и Меншикова. Тогда как первая показывала вид печали, последний даже не скрывал своего удовольствия после кончины царевича. Сам Петр по наружности оставался равнодушным, а на следующий день, 27 июня, день Полтавской победы праздновал дневным пиром и вечерними увеселениями. Тело царевича 28-го числа вынесли из крепости в ближний деревянный Троицкий собор. А 29-го Петр праздновал свои именины спуском нового корабля и пиром до поздней ночи. 30-го наконец торжественно похоронили Алексея в крепостном Петропавловском соборе рядом с его супругой Шарлоттой.

Розыск, т. е. допросы и пытки, и после смерти царевича продолжался с неослабной энергией и закончился только в декабре. Одни из подсудимых (Авраам Лопухин, Яков Игнатьев, Иван Афанасьев, Дубровский) были казнены, и отрубленные головы их воткнуты на железных спицах вокруг каменного столба. Другие биты кнутом с урезанием языка и рванием ноздрей. Евфросинья за ее предательство получила свободу вместе с частью Алексеева имущества, удостоилась милостей и, если верить одному известию, вышла замуж за офицера, служившего в том же Петропавловском гарнизоне.

VIII

Заключение

Само собой разумеется, что такое сложное событие, как дело царевича Алексея, вызвало разнообразные взгляды, суждения и отношения в исторической литературе.

Академик Устрялов посвятил сему делу большой том с приложением свыше 200 документов, извлеченных из русских государственных архивов, а также из венского Тайного архива и большею частью впервые обнародованных. Но, преследуя чисто фактическую сторону дела, он воздержался от каких-либо положительных выводов и даже от догадок относительно закулисной его стороны, а тем менее коснулся его государственного значения. Зато другой академик, Погодин, в своем отчете об изданном Устряловым деле царевича проникнут явною симпатией к последнему и близко подходит к истине, заподозрив в гонении на него интриги близких к царю, главным образом Екатерину и Меншикова. Третий академик, Соловьев, наоборот, с явным несочувствием относится к Алексею, видит в нем опасное орудие московской реакции против петровских преобразований и склоняется на сторону того мнения (оно же высказано самим Петром), которое полагает, что царь пожертвовал сыном для спасения своих реформ, т. е. ради блага государственного. Почти той же точки зрения держится Костомаров. Четвертый академик, В.О. Ключевский, в IV выпуске своего «Курса русской истории», посвященном по преимуществу Петру Великому, совсем пропустил дело царевича. И только в параграфе о «престолонаследии Петра I» он заметил: «Спасая свое дело, во имя его пожертвовал и сыном», следовательно, без всяких рассуждений примкнул к мнению Соловьева. К тому же мнению, конечно, присоединились писавшие специально об этом деле историки-немцы, именно марбургский профессор Эрнест Герман и в особенности дерптский профессор А. Брикнер; последствия показали, что устранение Алексея Петровича от престола более всего принесло пользу немецким интересам. Брикиер не без пафоса ставит Петра перед задачей или пожертвовать сыном, или поставить на карту свои реформы, судьбу своих жены и рожденных от нее детей, интересы государства, народа и, может быть, судьбу всей России. Упомяну еще польско-французского писателя К. Валишевского, который в большом томе, посвященном Петру Великому, с обычною своею развязностью и болтливостью передает подробности по делу царевича и даже приводит неблагоприятный для Петра отзыв об этом деле Вольтера, но, оставаясь равнодушным к его трагической развязке, не дает ему исторических объяснений и выводов.

Никто, однако, из названных историков не остановился на этой развязке с точки зрения ее действительных последствий, не попытался дать всему делу настоящее место в русской истории и не оценил всей его важности по отношению к дальнейшим судьбам русского народа и государства. Почти у всех оно является каким-то неприятным эпизодом в знаменитом царствовании, и только.

Что же такого таинственного и неожиданного узнал Петр вследствие варварских истязаний сына, его близких и его сторонников?

Да почти все то же, что доходило до него и из других источников. А именно что многие русские люди сетовали на крайнюю жестокость и деспотичность царя, на страшную тяжесть бесконечной шведской войны, на его пристрастие к иноземцам, на его резкое неуважение к старым русским обычаям и преданиям, на его презрительное отношение к церковной иерархии и т. п. Естественно, эти люди питали надежду, что после Петра произойдут перемены, когда на престол взойдет наследник его Алексей Петрович, обнаруживший приверженность к русской старине вообще и особую привязанность к православной церковности, а потому втайне желали, чтобы перемена царствования наступила возможно скорее. Сам Алексей, пренебрегаемый, гонимый, угрожаемый лишением свободы и даже жизни, конечно, в сердце своем питал то же желание. Но все старания розыска обвинить его в попытках устроить заговоры и мятежи против отца являлись совершенно не соответствующими действительности. Все подобные обвинения основывались только на разговорах людей недовольных, на слухах, случайно сказанных фразах и т. п. Алексей до того был забит и до того боялся отца, что не представлял для него ровно никакой опасности и дрожал только за собственное существование. Карать же его за то, что он был плохо воспитан, что у него был другой характер, чем у отца, иные наклонности и привычки и даже несколько иное мировоззрение, такая кара является величайшею несправедливостью. В плохом воспитании, в устранении от государственных дел и отчуждении от отца прежде всего и более всего виноват сам отец, рано лишивший сына и материнских попечений, и собственной родительской любви и оставивший его в известном окружении людьми старорусского закала. А кто же привил ему пагубную привычку к чрезмерному винопитию, как не сам царь собственным примером и не главный его наперсник Меншиков, намеренно спаивавший порученного его руководительству царевича? Затем выдвинутые главным основанием казни пресловутые опасения за судьбу петровских преобразований в случае воцарения Алексея не выдерживают исторической критики. Полный возврат к старине отнюдь не был возможен, так далеко продвинулась Русь и в политическом, и в географическом отношении. Отмена регулярной армии прямо была немыслима, а высказанное намерение упразднить флот было пустою фразою, брошенною в интимном разговоре с возлюбленною в горькие минуты, когда человек способен заговариваться и нести всякий вздор; отрезвление не замедлит, как скоро тот же человек станет лицом к лицу с железной действительностью и вопиющими потребностями своей страны. Вспомним, что к Балтийскому морю и заведению там флота стремился уже дед царевича высоко чтимый им Алексей Михайлович. Итак, все выставленные выше причины нисколько не оправдывают Петра в его варварской казни царевича и в попрании им клятвенно данного и подписанного царского слова помиловать сына, если тот вернется в отечество. Ясно, что не эти причины руководили окончательным царским решением, а тут действовала интрига таких близких и заинтересованных лиц, как Меншиков и Екатерина, которые не считали свое будущее положение обеспеченным, пока оставался в живых царевич Алексей.

И великий человек легко поддавался этим интригам против его нелюбимого сына от первого брака в пользу другого — от любимой второй супруги.

Историческая Немезида не замедлила поразить Петра в самое сердце: в 1719 году умер объявленный им наследником престола маленький царевич Петр Петрович. Хотя наследство по всем правилам должно было перейти опять к внуку, Петру Алексеевичу, но сын опального, казненного царевича Алексея, очевидно, не пользовался расположением деда, и царь в 1722 году издал указ о том, что русский государь в силу своей неограниченности может назначить себе преемником кого угодно. Но, как известно, Петр скончался, не успев никого назначить, и русский престол сделался игралищем в руках придворных партий и петербургской гвардии; о желании русского народа в таких случаях Петербург уже не спрашивал. Как уважаемый Петром и сродный ему по жестокости и кровопийству Иван Грозный убийством старшего сына прекратил династию Святого Владимира и тем вызвал смутное время на Руси, так и Петр убийством своего первенца прекратил династию Романовых (т. е. ее мужескую линию), и за ним последовало подобие смутного времени, пока престол не укрепился за потомством его дочери Анны. Подобно Грозному, он своими пытками и казнями сломил все попытки к отпору его нововведениям и довел царскую власть до ничем не ограниченного самовластия, вместе с тем еще более испортил народный характер, усиливая в нем раболепие. А главное, своим пристрастием к иноземцам, полным унижением родовой русской аристократии, отменою Боярской думы (разумея вместе с нею и Освященный собор) и водворением бюрократии, переполненной на верхних ступенях немцами, он приготовил немецкое господство на Руси. Он устранил сына, и вместо последнего спустя только 5–6 лет после кончины царя управление Россией захватила группа немецких дельцов с проходимцем Бироном во главе. Этот проходимец как правитель России есть всецело следствие петровских преобразовательных крайностей: после Алексея Михайловича он был невозможен, а после Петра сделался не только возможностью, но и действительностью. Немецкое господство воспользовалось именно указанными сторонами петровской деятельности, чтобы легко устранить всякое себе противодействие, т. е. воспользовалось всею полнотою неограниченной верховной власти, унижением родовой знати и церковной иерархии, а также раболепными привычками, внедренными русскому обществу при помощи застенка и топора.

Наступившее вслед за кончиной Преобразователя подобие смутного времени не уничтожило его главных преобразований, военных, правительственных и общественных, и ясно показало, как неосновательны были его опасения на случай перехода власти в руки царевича Алексея. Наоборот, последствия сыноубийства создали именно ту политическую атмосферу, которая постоянно ослабляла дальнейшее действие произведенных реформ и мешала Русскому государству, т. е. Восточной Европе, стать на равную ногу с Западной в смысле европейской культуры. Прошло 200 лет со времени этих реформ, а Россия не догнала Европу и является почти такою же отсталой по культуре, как и в его время. Петр страстно стремился к морю и завоевал балтийские берега, но и 200 лет спустя эти берега остаются не русскими. Основанный им на чухонской окраине, удаленный от русского центра, Петербург не только их не обрусил, но в сем отношении даже сделал шаг назад, подарив чухонцам завоеванную Петром и его дочерью Елисаветою Выборгскую губернию и поставив русскую народность ниже чухонской в правах гражданства. Одним словом, недостаток национальной политики в течение петербургского периода имеет своим началом излишнее преклонение Преобразователя перед иноземщиной и крайне неуважительное отношение к своей коренной народности, к ее вековым преданиям и обычаям, многие из коих заслуживали более бережного с ними обращения, а не жестоких пыток и казней или глумления над ними всепьянейшего собора, беспощадного брадобрития и т. п. Петр далеко не оценил громадных жертв, принесенных народом ради завоевания балтийских берегов, не оценил преданного, даровитого русского племени, которое сумело бы без особого принуждения усвоить себе действительно нужные и полезные преобразования, и только страстная натура царя, его нетерпеливость, тирания и не всегда присущее умение отличить необходимые реформы от несущественных вызывали в народной среде ропот и дух противоречия, доходивший иногда до явного неповиновения, особенно со стороны приверженцев старого церковного обряда, которые видели в нем даже антихриста. Культурный разрыв наружно европеи-зованных высших классов с народною массою, а также недостаток единения царя с коренным русским народом начались именно с Петра Великого. Этот недостаток единения поддерживался и усиливался благодаря в особенности немецким бракам, каковые явились одною из наиболее упрочившихся Петровских реформ.

Повторяю, не кто другой, как Петр, приготовил наступившее вслед за ним подобие известной Смутной эпохи начала XVII века. Жалкий, забитый царевич Алексей обнаруживал немалую наблюдательность и даже недюжинный природный ум некоторыми своими суждениями — конечно, в близкой к нему среде — об отцовских действиях и мероприятиях. Между прочим, он метко предсказал скорое наступление бабьего царства и предчувствовал грядущее господство на Руси немцев. Насильственное устранение его от престола более всего принесло пользу сим последним, а для русского народа отнюдь не было благодеянием. Конечно, беспримерная деятельность и гениальность Петра навсегда стяжали ему наименование Великого и провели резкую грань между старым, московским, и новым, петербургским, периодами русской истории. Однако вместе с тем Петровская эпоха послужила переходною ступенью от патриархального и национального московского самодержавия к бюрократическому и космополитическому петербургскому абсолютизму.

История оценивает такие богатырские личности не только по их задачам, стремлениям и побежденным препятствиям, но также и по важнейшим последствиям их деятельности. И наше поколение, когда почти все таковые последствия достаточно выяснились, с большею основательностью и беспристрастием, чем предыдущие поколения, может подводить исторические итоги деяниям великого Преобразователя земли Русской и указывать не только лицевую, но и оборотную их сторону.

Content

Дмитрий Иловайский
Петр Великий и царевич Алексей

От Издателя

I Отвергнутая супруга и осиротевший наследник престола

II Первый немецкий брак русского престолонаследника

III Жена и мачеха

IV Дети, потеря жены и близость развязки

V Второе большое заграничное пребывание Петра

VI Бегство царевича Алексея

VII Возвращение в Россию и царский розыск

VIII Заключение