Кетчам Джек

Девушка напротив

Скажи мне, бравый капитан,

Отчего нечестивцы настолько сильны?

И как могут спокойно ангелы спать,

Когда горит свет на крыльце Сатаны?

Том Уэйтс

Никогда не хотелось услышать мне

Девичьих криков в чьем-нибудь сне...

TheSpecials

Душа под бременем греха не может спастись бегством.

Айрис Мердок

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Думаете, вы знаете, что такое боль?

Поговорите с моей второй женой. Она знает. Или думает, что знает.

Когда ей было лет девятнадцать-двадцать, она вмешалась в драку между двумя котами — ее собственным и соседским — и один из них бросился к ней и вскарабкался по ней вверх, как по дереву, оставляя глубокие раны на бедрах, груди и животе — эти шрамы сохранились и по сей день. Она так перепугалась, что повалилась назад, прямо на мамин антикварный буфет начала столетия, разбила ее лучшую десертную тарелку из керамики и содрала шесть дюймов кожи с ребер, а котяра ринулся вниз — комок зубов, когтей и шипящей ярости. Пришлось наложить тридцать шесть швов, если не ошибаюсь. И несколько дней она пролежала в горячке.

Моя вторая жена утверждает, будто знает, что такое боль.

Да что она вообще знает, эта женщина?

***

Эвелин, моя первая, пожалуй, подобралась к этому знанию поближе.

Перед ней часто предстает такая картина.

Ранним летним утром она едет на взятой напрокат «вольво» по скользкой от дождя трассе, рядом сидит ее парень. Едет медленно и осторожно, потому что знает, каким вероломным может быть дождь, только что пролившийся на раскаленную дорогу. Ее обходит «фольксваген», который тут же идет юзом. Задний бампер с наклейкой «Свобода или смерть» заносит, и он целует радиаторную решетку «вольво». Нежно, как любимую. Остальное довершает дождь. «Вольво» кружится, сворачивает и соскальзывает с дорожной насыпи, и внезапно она и ее возлюбленный падают в пустоту, делаются невесомыми, а машина кувыркается, и верх становится низом, а потом снова верхом, а потом снова низом. В какой-то миг рулевое колесо ломает ей плечо. Лобовое стекло дробит запястье.

Потом движение прекращается, она смотрит вверх и видит педаль газа над головой. Она ищет взглядом любимого, но его там больше нет; он исчез; фокус-покус. Она нащупывает дверь со стороны водителя, выползает на промокшую траву, понимается на ноги и вглядывается в дождь. И вот она картина, что возвращается к ней снова и снова: кровавый куль, освежеванный, с содранной заживо кожей, лежит перед машиной в брызгах стекла, искрящегося красным.

Этот куль — ее возлюбленный.

Так что она знает лучше. Пусть даже пытается забыть то, что знает —пусть даже может спать по ночам.

Она знает, что боль — не просто следствие ранения, ушиба или еще чего-нибудь в этом роде, не просто реакция тела на любое посягательство на плоть.

Боль может пробраться в тебя снаружи. Я имею в виду, иногда боль — то, что можно увидеть.

Боль в жесточайшем, чистейшем виде. И эту боль не унять ни таблетками, ни сном, ни даже шоком или комой. Стоит раз увидеть — и боль уже у вас внутри. И отныне боль — это вы сами. Отныне в вас поселился длинный белый червь, он грызет и пожирает вас, растет и заполняет ваши внутренности, пока однажды утром вы не закашляетесь, и тогда покажется бледная головка твари, болтающаяся во рту, словно второй язык.

Нет, мои жены не знают. Не совсем. Хотя Эвелин к этому довольно близка.

Но я знаю.

Вам придется мне поверить.

Я знаю это уже давным-давно.

***

Я стараюсь не забывать, что тогда мы были детьми, всего лишь детьми. Боже мой, да мы едва выросли из своих енотовых шапок, как у Дэви Крокетта.[1] Совсем зеленые. Трудно поверить, но сейчас я — тот же самый, что был тогда, разве только маскируюсь. У детей всегда есть второй шанс. Мне приятно думать, что я своим воспользовался.

Хотя после двух разводов, весьма неприятных, червь все еще меня гложет.

Тем не менее, мне нравится вспоминать пятидесятые — эпоху бредовых репрессий, секретов, истерии. Я думаю о Джо Маккарти, хотя едва ли могу припомнить, чтобы думал о нем в те дни; разве только удивлялся, почему папа каждый день на всех парах мчится с работы домой, чтобы посмотреть по телевизору очередное заседание Комиссии[2], посвященное Холодной войне. Об учебных тревогах, проводимых в школьном подвале, и фильмах про ядерные испытания, что нам показывали — тех самых, где манекены разлетаются по макетам жилых комнат, распадаясь на куски, и горят. Об экземплярах «Плейбоя» и «Мэнс Экшн», завернутых в вощеную бумагу и спрятанных за речкой, которые быстро плесневели, да так, что к ним и прикоснуться было противно. Вспоминаю, как преподобный Дитц из Лютеранской церкви благодати Божьей осудил Элвиса, когда мне было десять, и рок-н-ролльное безумие на шоу Алана Фрида на «Парамаунт».

Я говорю себе: происходило нечто бредовое, и нарыв на теле Америки вот-вот должен был лопнуть.

Это творилось повсюду, не только в доме Рут, но везде.

И в какой-то мере это смягчает нашу вину.

Вину за нами содеянное.

***

Сейчас мне сорок один. Родился в тысяча девятьсот сорок шестом, через семнадцать месяцев после того, как мы сбросили бомбу на Хиросиму.

Матиссу как раз исполнилось восемьдесят.

Я делаю сто пятьдесят штук в год, работая на Уолл-Стрит. Дважды женат, детей нет. У меня дом в Раи и квартира, предоставленная мне компанией, в городе. Обычно я езжу на лимузине, хотя порой передвигаюсь на собственном голубом «мерседесе».

Может быть, я женюсь снова. Женщина, которую я люблю, ничего не знает о том, что я сейчас пишу. Не знают и мои бывшие. Сомневаюсь, что расскажу ей когда-нибудь. Зачем? Я щедр, заботлив, успешен и внимателен к другим, что еще нужно?

Разве только с того самого лета тысяча девятьсот пятьдесят восьмого, когда Рут, Донни, Уилли и все остальные познакомились с Мэг Лафлин и ее сестрой Сьюзен, в моей жизни все пошло наперекосяк.

Глава вторая

На речке я был один. Распластался на Большой Скале животом вниз, с жестянкой в руках. Ловил раков. Двое уже томились в банке побольше, стоявшей позади. Малыши. Я искал мамашу.

Речка весело бежала, обтекая меня со всех сторон. Я болтал ногами над водой, наслаждаясь ее прохладой. Вода была холодной, солнце — теплым.

Зашелестели кусты, и я посмотрел вверх. С берега мне улыбнулась самая красивая девчонка, какую я когда-либо видел.

У нее были длинные загорелые ноги и длинные рыжие волосы, собранные в хвостик. Одета в шорты и выцветшую блузку с вырезом на шее. Мне было двенадцать с половиной. Она была старше.

Помню, как я улыбнулся ей в ответ, хотя редко радовался незнакомцам.

— Раки, — сказал я и вытащил банку из воды.

— Правда?

Я кивнул.

— Большие?

— Эти — нет. Но тут и такие имеются.

— Можно посмотреть?

Она по-мальчишечьи прыгнула с берега на ближайший камень в ряду, зигзагом пересекавшем речку поперек течения. Не присела, а наклонилась к земле и махом перескочила три фута. На миг остановилась изучить ряд, а потом переправилась на Скалу. Я был впечатлен. Она идеально держала равновесие и ни разу не осеклась. Я подвинулся, чтобы она могла устроиться. Внезапно меня обдало ее чистым, приятным ароматом.

У нее были зеленые глаза. Она осмотрелась.

Тогда для всех нас Скала являла нечто особенное. Она торчала прямо посреди реки, на самом глубоком месте, в прозрачной и быстрой воде. На ней можно было уместиться вчетвером — если сидя, и вшестером — стоя. Ей доводилось бывать пиратским кораблем, «Наутилусом» капитана Немо, каноэ индейцев племени ленни-ленапе — всем, чего душа пожелает. В тот день глубина реки была около трех с половиной футов. Казалось, девушке тут хорошо, и она совсем не боялась.

— Мы зовем ее Большой Скалой, — сказал я. — Ну, звали. Когда мелкие были.

— Хорошо тут, — сказала она. — Можно посмотреть раков? Я - Мэг.

— Я - Дэвид. Конечно.

Она склонилась к банке. Время шло, а мы молчали. Потом она выпрямилась.

— Класс.

— Я их просто ловлю, посмотрю немножко, а потом отпускаю.

— А кусачие они?

— Большие кусаются. Но не сильно. А маленькие просто пытаются сбежать.

— На омаров похожи.

— Ты что, никогда не видела раков?

— Не думаю, чтобы они встречались в Нью-Йорке. — Она засмеялась. Я пропустил ее смех мимо ушей. — Зато там есть омары. Вот они кусаются будь здоров.

— А дома их держать можно? Ну, их же нельзя держать как домашних животных, да?

Она снова рассмеялась.

— Нет. Их едят.

— Раков тоже нельзя. Они мрут. День-два, и привет. Но я слышал, что их тоже едят.

— Честно?

— Ага. Некоторые. В Луизиане, или Флориде, или где-то там.

Мы заглянули в банку.

— Не знаю, — сказала она с улыбкой. — Там и есть-то почти нечего.

— Давай поймаем большого.

Мы лежали на Большой Скале бок о бок. Я взял банку и опустил обе руки в воду. Нужно было переворачивать камни по одному, медленно, чтобы не замутить воду, и держать банку наготове для того, кто бросится из-под камня наутек. Было так глубоко, что я закатал рукава финки по самые плечи, и сразу же застеснялся своих длинных костлявых рук. По крайней мере, такими они мне казались.

Вообще-то, рядом с ней я чувствовал себя довольно странно. Неуютно, но меня переполняли чувства. Она была не такая, как другие знакомые девчонки, не такая, как Дениз и Шерил из нашего квартала, или даже как девчонки в школе. Начнем с того, что она была в сто раз их всех симпатичней. Даже красивее самой Натали Вуд.[3] Наверняка она была еще и умнее любой из моих знакомых девчонок, искушеннее в житейских делах. Она жила в Нью-Йорке и ела омаров. И двигалась точно, как мальчишка. И была сильной и грациозной.

Из-за всего этого я разволновался и упустил первого рака. Не сказать, чтобы огромного, но больше тех, что уже поймал. Тот попятился под Скалу.

Мэг тоже захотела попробовать. Я отдал банку.

— Нью-Йорк, да?

— Ага.

Она закатала рукава и окунула руки в воду. И тут я заметил шрам.

— Ого, а это что?

Шрам начинался от локтя левой руки и шел до самого запястья, словно длинный извивающийся червь.

Мэг перехватила мой взгляд.

— Авария, — сказала она. — Ехали на машине.

Она снова посмотрела в воду. Там мерцало ее отражение.

— Ого.

Но ей, похоже, не хотелось об этом говорить.

— А еще есть?

Не знаю, почему шрамы так очаровывают парней, но факт остается фактом: они привлекательны, и я ничего не мог с этим поделать. Не мог заткнуться, пусть и прекрасно понимал, что тему лучше закрыть. Я смотрел, как она перевернула камень. Под ним ничего не оказалось. Но она все проделала правильно и не замутила воду. Я подумал: она само совершенство.

Она пожала плечами.

— Парочка. Этот самый большой.

— Можно посмотреть?

— Нет. Не думаю.

Она засмеялась и эдак по-особому на меня посмотрела. До меня дошло, и я ненадолго заткнулся.

Она перевернула еще один камень. Ничего.

— А она сильная была? Авария.

Мэг не ответила, и я ее за это не винил. Я почувствовал, как нелепо, и глупо, и беспардонно это прозвучало, как только открыл рот. Я покраснел, но она этого, к счастью, не видела.

А потом она поймала.

Камень откатился в сторону, и рак задом наперед заполз оттуда прямо в банку, и все, что нам оставалось сделать — вытащить ее.

Она слила немного воды и наклонила банку к свету. Вы бы видели, как красиво раки отливают золотом. Рак задрал хвост, поднял клешни, и гордо зашагал по дну банки, высматривая, с кем бы подраться.

— Поймала! — воскликнул я.

— С первой попытки!

— Здорово! Какой здоровый!

— Давай бросим к остальным.

Она медленно слила воду, чтобы не потревожить рака, и когда воды осталось на дюйм или около того, шмякнула его в большую банку. Парочка, что уже сидела в банке, быстро освободила ему место. Это было хорошо, потому что иногда раки убивают друг друга, да, убивают себе подобных, а те двое были совсем еще малыши.

Вскоре новенький успокоился, и мы уселись понаблюдать за ним. Он обладал некой первобытной, смертоносной красотой. Панцирь очень красивого цвета и гладкий-прегладкий.

Я сунул было палец в банку, чтобы снова его раздразнить.

— Не надо.

Ее рука очутилась на моей. Холодная и нежная. Я вынул палец.

Предложил ей пластинку «Ригли», и взял одну себе. Потом мы немного помолчали и слушали ветер, что со свистом носился в высокой траве у берега и шелестел в кустах у реки, полной вчерашнего дождя. Молчали и жевали.

— Ты же их отпустишь? Обещаешь?

— Конечно. Я всегда отпускаю.

— Хорошо.

Она вздохнула и поднялась на ноги.

— Мне пора. Нам надо пройтись по магазинам. Но сначала я хотела тут осмотреться. У нас там, понимаешь, лесов не было. Спасибо, Дэвид. Было здорово.

Она была на полпути к берегу, когда я решил ее окликнуть.

— Эй! Куда пора? Куда ты идешь?

Она улыбнулась.

— Мы живем у Чандлеров. Сьюзен и я. Сьюзен — это моя сестренка.

Тут и я подскочил, словно меня дернули за невидимую нитку.

— У Чандлеров? У Рут? Мамы Донни и Уилли?

Мэг добралась до берега, повернулась и уставилась на меня. И что-то в ее лице внезапно изменилось. Появилась настороженность.

Это меня остановило.

— Ага. Мы — троюродные. Я Рут вроде как племянница.

Ее голос мне тоже показался странным. Безразличным — словно кое-что мне знать не следовало. Словно она говорила мне одно, и в то же время скрывала другое.

На миг это привело меня в замешательство. Думаю, она тоже смутилась.

Я впервые видел, как она смущалась. Даже если принимать во внимание ту историю со шрамом. Но я не стал беспокоиться.

Потому что дом Чандлеров стоял рядом с моим. Следующий справа.

А Рут… Рут была крутая. Пусть даже ее дети бывали порою теми еще придурками. Рут была крутая.

— Эй! — сказал я. — Мы соседи! Мой дом рядом, коричневый такой.

Я проследил, как она поднимается по берегу. Добравшись до вершины насыпи, она обернулась, и улыбка, и тот чистый, открытый взгляд, как тогда, когда мы сидели на Скале, снова к ней вернулись.

Она помахала ручкой.

— Пока, Дэвид.

— Пока, Мэг.

Класс, подумал я. Невероятно. Я снова ее увижу.

***

То была первая подобная мысль в моей жизни. Теперь я понимаю.

В этот день, на Скале, я лоб в лоб столкнулся со взрослением в лице Мэган Лафлин, незнакомки двумя годами старше, незнакомки с сестрой, секретом и длинными рыжими волосами. Это показалось мне настолько естественным, что я совсем не волновался и даже был весьма доволен встречей, не говоря уже об открывшихся возможностях. Когда я думаю об этом, я ненавижу Рут Чандлер.

***

Рут, ты в ту пору была великолепна.

Я много о тебе думал — нет, я тебя изучал, да, я зашел так далеко, я зарылся в твое прошлое, и однажды припарковался у обочины Говард-авеню, возле того самого офисного здания, о котором ты так часто нам рассказывала, где ты вела свои чертовы делишки, в то время как наши парни сражались с Гитлером на Войне Во Имя Конца Всех Войн, Часть Вторая[4] — у того места, где ты была крайне необходима, до тех пор, «пока солдатики не поперли домой» — так ты говорила, да? — и ты вдруг не вылетела с работы. Я припарковался там, а здание оказалось совсем заурядным, Рут. Оно выглядело запущенным, унылым и скучным.

Я ездил в Морристаун, где ты родилась, и там тоже ничего не было. Разумеется, я не знал, где стоял твой дом, но не увидел ни твоих великих несбывшихся надежд, рожденных здесь, в этом городке, не увидел богатства, которым тебя осыпали родители, не увидел твоего безумного разочарования, ничего не увидел.

Я сидел в баре твоего мужа, Уилли-старшего, — да! —я нашел его, Рут! В Форт-Майерсе, Флорида, где он жил с того дня, как оставил тебя с тремя спиногрызами и закладной на руках тридцать лет назад. Он подвизался в роли содержателя бара для публики почтенного возраста — мягкий, дружелюбный человек, чьи лучшие года давно позади. Я сидел и смотрел на него — на лицо, в глаза, и не видел в нем того мужчину, о котором ты вечно рассказывала, того жеребца, того «смазливого ирландского ублюдка», сиречь сукиного сына. Нос выпивохи, животик выпивохи, дряблый жирный зад в мешковатых штанах. С виду и не скажешь, что он когда-либо мог быть жестким и грубым. Никогда. Это был сюрприз, честное слово.

Словно жесткость и грубость были где-то совсем в другом месте.

***

Так что это было, Рут? Ложь? Одни лишь твои блядские выдумки?

Я бы не стал за тебя ручаться.

Или, может, для тебя все так и было — пропитало тебя — и правда и ложь слились воедино?

***

Я хочу попробовать изменить это, если смогу. Я хочу рассказать нашу маленькую историю. Искренне, насколько смогу, с самого начала, не отвлекаясь.

И я пишу это для тебя, Рут. Потому что у меня никогда не было возможности отплатить тебе сполна, правда.

Так что вот он, мой чек. Просроченный и превышенный.

Обналичь его в аду.

Глава третья

На следующий день я спозаранку пошел к соседям. Помню, как стеснялся и чувствовал себя слегка не в своей тарелке, что довольно неожиданно, ведь не было для меня ничего естественнее, чем сходить и посмотреть, как там у них дела.

Утро. Лето. Вот как все было: просыпаешься, завтракаешь, а потом идешь на улицу и ищешь себе компанию.

Обычно все начиналось с дома Чандлеров.

***

Тогда Лорел-авеню заканчивалась тупиком — теперь это не так — единственная неглубокая просека в полукруге леса, граничащего с Вест-Мейпл на юге и тянущегося от городка на целую милю. Когда в начале прошлого века дорогу только прорубили, лес был настолько густым, что это место назвали Темной тропой. Ко времени моего детства лес уже проредили, но улица все равно осталась тиха и уютна. Тенистая, и каждый дом непохож на соседний, и промежутки между ними были шире обычного.

В нашем квартале было всего тринадцать домов. Дом Рут, наш, пять других, поднимавшихся вверх по холму на нашей стороне улицы, и шесть — на другой. В каждой семье, кроме Зорнов, были дети. И каждый малец знал любого другого как родного брата. Так что, если требовалась компания, всегда можно было найти кого-нибудь у реки, в яблоневой роще или на чьем-нибудь дворе — обычно у тех, кто в этом году заимел самый большой пластиковый бассейн, или мишень для стрельбы из лука, или еще что-нибудь интересное.

Если же вас посещало внезапное желание исчезнуть, с этим тоже не было проблем. Лес был глубоким.

Ребята с Тупика, так мы себя называли.

Это всегда был закрытый кружок.

У нас были собственный свод законов, свои тайны, свои загадки. У нас был свой порядок клевания, и мы жестко его придерживались. Так уж повелось.

Но тут в нашем квартале появился новичок.

Кто-то новый у Рут.

Это было любопытно.

Особенно потому, что этим «кем-то» была Мэг.

Особенно потому, что в доме Рут.

Конечно, это ого-го как любопытно.

***

В саду я застал Ральфи. Тот сидел на корточках. Было только восемь утра, а он уже успел извозюкаться. Струйки пота расчертили полосками грязное лицо, словно он все утро бегал и падал в пыль. Причем много-много раз. Так оно, видать, и было, насколько я знал Ральфи. Ральфи было десять лет, и я сомневаюсь, чтобы он хоть раз продержался чистым дольше пятнадцати минут. Шорты и рубашка тоже были в грязи.

— Эй, Рупор.

Никто кроме Рут никогда не называл его Ральфи — только Рупор. Чуть что, — и он голосил, как Митси, собака Робертсонов, а то и громче.

— Привет, Дейв.

Он переворачивал камни, высматривая мокриц и сороконожек, тут же бросавшихся от света наутек. Впрочем, я заметил, что они его не интересуют. Он поднимал камни один за другим. Переворачивал и снова опускал на место. У него была банка из-под лимской фасоли «Либбис», и он, переходя от камня к камню, постоянно переставлял ее поближе к своим избитым коленкам.

— Что в банке?

— Червяки, — ответил он.

Рупор до сих пор ни разу на меня не взглянул. Он сосредоточенно хмурился, двигаясь в своей неповторимой дерганной манере. Словно он — ученый на пороге невероятного, фантастического открытия, которому только и нужно, чтобы от него отвалили и шли к чертовой матери, не мешая заниматься делом.

Он отбросил очередной камень.

— Донни здесь?

— Ага.

Он кивнул.

Это значило, что Донни в доме. А я немного стеснялся туда заходить, так что решил постоять с Рупором еще чуть-чуть. Он поднял большой камень. И, по всей видимости, нашел что искал.

Рыжие муравьи. Под камнем их были сотни, тысячи. Все обезумели от внезапного света.

Никогда не любил муравьев. Обычно мы поливали их кипятком, если им вдруг взбредало в голову забраться на крыльцо нашего дома — а они по какой-то причине делали так каждое лето. Идея была папина, но я всецело ее одобрял. Я считал, что что ничего, кроме кипятка, они не заслуживают.

И повсюду витал их йодистый запах, смешанный с запахом влажной земли и свежескошенной травы.

Рупор оттолкнул камень и залез рукой в банку. Вытащил оттуда червяка, потом еще одного, и швырнул к муравьям.

С высоты трех футов, будто бомбу сбросил.

Муравьи в долгу не остались и сразу вцепились в нежную розовую плоть. Черви задергались, заизвивались.

— Ну ты больной, Рупор, — сказал я. — Точно больной!

— Там я еще черных нашел, — сообщил он и указал на крыльцо. — Таких, знаешь, больших. Соберу их и подброшу к этим. Устрою муравейную войну. Поспорим, кто победит?

— Красные победят, — сказал я. — Красные всегда побеждают.

Тут я знал, о чем говорю. Красные муравьи — лихие вояки. Эта игра тоже не была для меня в новинку.

— У меня есть другая идея, — сказал я. — Давай ты руку к ним сунешь? Типа ты сын Конга.[5]

Он посмотрел на меня. Бьюсь об заклад, эта идея заставила его призадуматься. Потом улыбнулся.

— Не-а, — сказал он. — Что я, дурак что ли?

Я встал. Черви все еще извивались.

— Пока, Рупор, — сказал я.

Я поднялся на крыльцо, постучался дверь и вошел.

Донни растянулся на диване в одних мятых боксерских трусах. Он был всего на три месяца старше меня, но гораздо крупней, а теперь, в последнее время, пошел по стопам брата, Уилли-младшего, и начал отращивать изрядное брюшко. Зрелище было не из приятных, и я подумал, где же сейчас Мэг.

Он посмотрел на меня поверх выпуска «Пластикмэна». Лично я завязал с комиксами, когда в пятьдесят четвертом над ними установили цензуру и перестали выпускать «Паутину тайн».

— Как дела, Дэйв?

Рут недавно гладила. Доска стояла сложенной в углу, а в комнате висел острый мускусный аромат чистой горячей ткани.

Я осмотрелся.

— Хорошо. Где все?

Он пожал плечами.

— В магазин пошли.

— Уилли — в магазин? Шутишь?

Он захлопнул книжку и встал, улыбаясь и почесывая подмышку.

— Нет. Уилли в девять часов к зубному. У него дырка в зубе. Офигеть, да?

Донни и Уилли-младший родились с разницей в полтора часа, но волей случая Уилли достались очень слабые зубы, а Донни — нет. Уилли постоянно зависал у зубного.

Мы засмеялись.

— Говорят, ты уже ее видел.

— Кого?

Донни посмотрел на меня. Вообще-то, я никого дурить не собирался.

— А, кузину твою. Да. Возле скалы. Она поймала рака с первой попытки.

Донни кивнул.

— Да, она ничего, — сказал он.

Восторженной похвалой такое не назовешь, но для Донни — а особенно если Донни говорил о девчонке — эта фраза выражала глубокое уважение.

— Ладно, — сказал он. — Погодь, я оденусь. Пойдем посмотрим, как там Эдди поживает.

Я застонал.

Из всех ребят на Лорел-авеню Эдди был единственным, от кого я старался держаться подальше. Эдди был псих.

***

Помню, как-то играли мы на улице в бейсбол, и тут пришел Эдди. Обнаженный до пояса и с большой черной змеей в зубах. Живой. Дитя природы. Бросил ею в Рупора, тот заорал. Потом — в Билли Боркмана. Короче, он поднимал ее и швырял во всех, гонялся за нами, размахивая ею, пока змея от постоянных падений не окочурилась. А с дохлой было не так весело.

С Эдди бед не оберешься.

В представлении Эдди веселиться — значит, вытворять что-то опасное или незаконное. Желательно, чтобы и опасное, и незаконное сразу — ходить по балкам недостроенного дома или обстреливать яблоками-дичками с моста машины — желательно при этом еще успеть унести ноги. Если попался ты — это весело. Попался он — тоже весело.

Линда и Бетти Мартин клялись, будто видели, как он откусил голову живой лягушке. Кто бы сомневался.

***

Его дом находился на противоположной стороне улицы, наверху. Том и Лу Морино, жившие рядом, рассказывали, что его без конца избивает отец. Практически каждый вечер. Матери и сестре тоже доставалось. Помню его мать, крупную, добродушную женщину с грубыми руками крестьянки, помню, как она пила кофе с мамой у нас на кухне и плакала, а под глазом у нее сиял громадный отекший синяк.

По словам отца, на трезвую голову мистер Крокер был нормальный мужик, но как напьется — пиши пропало. Не знаю, так оно или нет, но Эдди унаследовал отцовский характер, и мог проявить его в любую минуту. В таких случаях, он тут же хватался за палку, за камень, а то и с голыми руками лез. У нас у всех были шрамы. Мне влетало не один раз. Так что я старался обходить его стороной.

Но Донни и Уилли он нравился. С Эдди было весело, этого не отнимешь. Хотя даже они знали, что Эдди — псих.

И рядом с Эдди они тоже лишались рассудка.

— Знаешь что, — сказал я. — Я тебя провожу. Но сам не пойду.

— Эй, ну ты чего.

— У меня дела.

— Какие дела?

— Просто дела.

— И что делать будешь? Домой пойдешь, мамочкины пластинки слушать? Перри Комо не наслушался?

Я посмотрел на него. Он знал, что это уж чересчур.

Мы все тащились с Элвиса.

Он рассмеялся.

— Как знаешь, чувак. Обожди минутку. Ща вернусь.

Он пошел в свою комнату, и мне стало интересно, как они устроились, ведь теперь у них жили Мэг и Сьюзен; кто где спит? Я подошел к дивану и взял «Пластикмэна». Полистал и положил на место. Потом я пошел в столовую, где на столе было разложено чистое белье, а оттуда — на кухню. Открыл холодильник. Еды там было, по обыкновению, на целый полк.

Я крикнул Донни:

— Я колу возьму?

— Конечно. И мне одну открой, ладно?

Я взял две колы и полез в ящик стола за открывашкой. Столовое серебро было тщательно натерто и аккуратно сложено. Меня всегда занимал вопрос: почему Рут, держа в доме столько еды, имела всего пять столовых приборов — пять ложек, пять вилок, пять ножей, пять ножей для стейка — и ни одной ложки для супа? Конечно, кроме нас Рут, насколько я знал, никаких компаний не водила. Но теперь здесь жили шесть человек. Я подумал, что она, возможно, в кои-то веки, сдастся и купит суповые ложки.

Я открыл бутылки. Пришел Донни, и я отдал ему одну. Донни нарядился в джинсы, кеды и футболку. Футболка обтягивала пузо.

Я похлопал по нему.

— Следи за ним, Дональд, — сказал я.

— За собой лучше последи, педик.

— О, так я, значит, педик?

— Дебил ты, вот ты кто.

— Я дебил? А ты — шлюшка.

— Шлюшка? Это девки — шлюшки. Девки и педики. Так что шлюшка тут ты. А я — Д’Артаньян.

Он подкрепил сие ударом в плечо, я дал сдачи, и мы немного потолкались.

Донни и я были настолько близкими друзьями, насколько это вообще возможно в нашем возрасте.

Через черный ход мы вышли во двор, потом по подъездной дорожке прошли к парадному и направились к Эдди. Игнорировать тротуар было делом чести. Мы прихлебывали колу. Все равно тут никто не ездил.

— Там твой братец червяков мучает, — сказал я.

Он обернулся.

— Славный малый, да?

— Ну и что, нравится тебе? — спросил я.

— Что?

— То, что у вас Мэг с сестрой.

Он пожал плечами.

— Не знаю. Они только приехали. — Он сделал большой глоток колы, отрыгнул и улыбнулся. — А симпатичная эта Мэг, да? Черт! Моя кузина!

Я воздержался от комментариев, хотя и был целиком согласен.

— Но троюродная, понимаешь. Разница есть. Кровь и все такое. Не знаю. Раньше я их не видел.

— Никогда?

— Мама говорит — один раз. Но я слишком мелкий был, чтобы помнить.

— А сестра ее какая?

— Сьюзен? Да никакая. Мелкая, как мелкая. Что ей там, одиннадцать, что ли?

— Рупору вообще десять.

— Ну да. А Рупор кто?

Тут не поспоришь.

— Неслабо она покалечилась.

— Сьюзен?

Он кивнул и указал на мою талию.

—Ага. Переломала все отсюда и ниже, так мама сказала. Все кости. Колени, ноги, и все остальное.

— Фу-у.

— До сих пор нормально не ходит. Вся скособоченная. И на ней эти, как их там, железяки, трубки, их привязывают ремнями к рукам, и на них опираются. Их еще носят, когда полимилит. Не помню, как называются. Как костыли.

— Боже. А ходить-то она будет?

— Она ходит.

— Я имею в виду — по-нормальному.

— Не знаю.

Мы допили колу и уже почти добрались до вершины холма. Самое время было ретироваться. Или так, или терпеть Эдди.

— Они оба умерли, — сказал он.

Вот оно как.

Я понял, о ком он, конечно же, но какое-то мгновение не мог этого осознать. Не сразу. Осознать такое слишком тяжело.

Родители не умирают. Только не на моей улице. И, конечно же, не в автокатастрофах. Такое происходит где угодно, но только не на Лорел-авеню. В книгах и фильмах. О таком рассказывают у Уолтера Кронкайта.[6]

Лорел-авеню заканчивалась тупиком. Тут все ходили прямо посреди дороги.

Я знал, что он не лжет, но переварить такое было непросто.

Мы просто шли рядом, и я не сказал ни слова, только смотрел на него, но на самом деле его не видел.

Я видел Мэг.

Это было ни на что не похоже.

Видимо, именно тогда Мэг обрела в моих глазах некое особое очарование.

Неожиданно причиной этого стали не ее красота, не грация, с которой скакала она через речку, а то, что она показалась мне почти нереальной. Непохожей ни на кого из тех, кого я когда-нибудь, где-нибудь видел, кроме как в книгах или кино.

Я представил ее там, на Скале, и теперь только увидел в ней настоящее мужество. Увидел ужас. Страдание, отчаяние, борьбу за жизнь.

Трагедию.

***

И все это — в одно мгновение.

Наверное, я разинул рот, и Донни решил, будто я не понимаю, о ком речь.

— Родичи Мэг, дурень. Оба. Мама говорит, померли сразу. Не поняли даже, кто их ударил. — Он фыркнул. — А ударил их «крайслер».

Его дурные манеры привели меня в чувство.

— Я у нее на руке шрам видел, — сказал я.

— Да, я тоже. Круто, да? Ты б на Сьюзен посмотрел. Вся в шрамах. Кошмар. Мама говорит, ей повезло, что жива осталась.

— Так, наверно, и есть.

— Короче, вот так они к нам и попали. У них больше никого нет. Или к нам, или в приют. — Он улыбнулся. — Повезло им, да?

А потом он произнес фразу, которая вспомнилась мне многим позже. Я считал, что так оно и есть, но почему-то это врезалось мне в память. Я хорошо ее запомнил.

Он сказал это как раз, когда мы добрались до дома Эдди.

***

Я вижу себя: вот я стою на дороге, готовый развернуться и спуститься с холма, куда-нибудь подальше, потому что совершенно не желаю связываться с Эдди — по крайней мере, не сегодня.

Вижу, как Дэнни поворачивает голову, чтобы сказать мне что-то по пути к крыльцу. Мимоходом, но с какой-то странной искренностью, будто непреложную истину.

— Мама говорит, Мэг повезло, — сказал он. — Мама говорит, она еще легко отделалась.

Глава четвертая

Прошло полторы недели, прежде чем мы снова увиделись. Если не считать, что пару раз я замечал, как она выносит мусор или пропалывает сорняки в саду. Теперь, когда я все о ней знал, к ней еще трудней было подступиться. Не то чтобы я ее жалел. Я заучивал слова, которые скажу ей при встрече, но все звучало как-то фальшиво. Что скажешь человеку, совсем недавно потерявшему половину семьи? Это стояло между нами неприступной горной вершиной. Так что я избегал встречи.

Потом мы всей семьей отправились в обязательную ежегодную поездку в гости к отцовской сестре, и на следующие четыре дня я был избавлен от этих мыслей. Что было почти облегчением. Я говорю «почти», потому что родителям тогда оставалось меньше двух лет до развода, и поездка прошла отвратительно — три молчаливых, напряженных дня в машине по пути туда и обратно, и дурацкое деланное веселье, которое должно было порадовать моих дядю с тетей, но не радовало совсем. Вы бы видели, как они без конца переглядывались, словно говоря: «Господи Иисусе, забери отсюда этих людей!».

Они понимали. Все всё понимали. Мои родители не могли бы скрыть даже монетку от слепого.

Но едва мы вернулись домой, как снова я начал волноваться из-за Мэг. Не пойму, отчего до меня не дошло, что ей, наверно, не хотелось вспоминать о смерти родителей гораздо больше, чем мне хотелось об этом поговорить. Но — не дошло.

Я считал, что стоит сказать хоть что-нибудь, но не знал, что. Боялся дать маху. Дать маху перед Мэг.

О Сьюзен я тоже думал. За без малого две недели я ни разу ее не видел. Это уж ни в какие ворота не лезло. Как же так — живем по соседству, а я ни разу ее не видел? Я думал о ее ногах и о шрамах, по словам Донни, ужасных на вид. Наверно, она боялась выходить. Тут я ее понимал. Сам последнее время торчал дома, избегая ее сестры.

Но долго так продолжаться не могло. Уже наступила первая неделя июня, время Киванисского карнавала.[7] Пропустить карнавал значило прошляпить все лето.

***

На другой стороне улицы, меньше чем в половине квартала от меня, располагалось старое здание на шесть классных комнат, называвшееся Центральной школой. Все мы посещали его в раннем детстве, с первого класса по пятый. Там, на спортплощадке, каждый год проводился карнавал. И едва мы выросли достаточно, чтобы родители разрешили нам переходить улицу, как стали наведываться туда, чтобы понаблюдать за приготовлениями.

Благодаря такой близости к празднику мы целую неделю ходили у местной детворы в счастливчиках.

«Киванис» организовывал только самое главное — ларьки со вкусностями, балаганы, колеса Фортуны. Всеми аттракционами заправляли профессионалы — странствующие ярмарочники. Для нас ярмарочники были дивом дивным. Грубоватые на вид, не выпускавшие из зубов «Кэмел» и щеголявшие татуировками и шрамами. Всегда щурились от дыма, вьющегося перед глазами, пахли жиром и застарелым потом. За работой они ругались, пили «Шлитц», и, как, впрочем, и мы, всегда были не прочь хорошенько отхаркнуться.

Мы любили карнавал и любили ярмарочников. А как иначе? За один-единственный день они превращали пару бейсбольных полей, одно футбольное и бетонную дорожку в город палаток и кружащейся стали. Все происходило до того быстро, что едва верилось глазам. Настоящее волшебство, и все волшебники улыбались золотыми зубами и выставляли напоказ надписи в духе «Я люблю Велму», набитые на бицепсах. Это было восхитительно.

Было еще рано. Когда я пришел, они только разгружались.

Вот тогда с ними не поговоришь. Слишком заняты. Позже, когда они принимались за настройку или проверку оборудования, можно было подавать им инструменты и даже хлебнуть пивка. Как-никак, местная детвора была их куском хлеба с маслом. Они хотели, чтобы вечером мы вернулись с друзьями и семьей, так что принимали нас обычно со всей душой. Но пока приходилось лишь стоять в сторонке и наблюдать.

Шерил и Дениз уже были там, прижались к ограде возле домашней базы и смотрели сквозь сетку.

Я встал рядом с ними.

В воздухе, казалось, повисло какое-то напряжение. Оно и неудивительно. Несмотря на ранний час, небо угрожающе потемнело. Однажды, пару лет назад, каждый вечер, кроме четверга, в карнавал лил дождь. Вот это был облом! Грузчики и ярмарочники хмурились, работая в угрюмом молчании.

Шерил и Дениз жили друг напротив друга. Они дружили, но, сдается мне, лишь по той причине, которую Зельда Гилрой в «Успехе Доби Гиллис»[8] называла «добрососедством». Не так уж и много у них было общего. Шерил — высокая худощавая брюнетка, через несколько лет вполне могла похорошеть, но сейчас она была костлявой каланчой выше меня, даром что на два года младше. У нее было два брата — Кенни и Малкольм. Малкольм — совсем малыш, иногда играл с Рупором. Кенни же был мне почти ровесник, но отставал на класс.

Все трое имели спокойный нрав и всегда хорошо себя вели. Их родители, Робертсоны, иного бы не потерпели, но сомневаюсь, чтобы кто-то из них вообще был способен на какие-либо проделки.

Дениз же была сестрой Эдди. Совсем из другого теста.

Дениз была вспыльчивая, нервозная, почти такая же бесшабашная, как и ее братец, с явной склонность к насмешничеству. Как будто все сущее являлось одной дурной шуткой, и только она знает, в чем соль.

— Ой, Дэвид, — сказала она. И уже здесь была насмешка, в том, как она это произнесла. Мне это не понравилось, но виду я не подал. С Дениз только так. Если не выходить из себя, она, не получив желаемого, в конце концов угомонится.

— Привет, Шерил. Дениз. Что там делают?

Дениз сказала:

— «Вальс», наверно, там. В прошлом году был «Осьминог».

— И в этом может быть «Осьминог», — сказала Шерил.

— Ага. Платформы видела? — Дениз указала на широкие листы железа. — У «Вальса» платформы. Подожди, скоро машинки вынесут. Увидишь.

Она оказалась права. Появились машинки, и вскоре поставили «Вальс». Как ее брат Эдди и отец, Дениз здорово секла во всем, что касалось механики, особенно — в инструментах.

— Они боятся, что польет дождь, — сказала она.

— Они боятся? — сказала Шерил. — Я боюсь!

Она вздохнула с досадой. Чересчур драматично. Я улыбнулся. Шерил всегда была очаровательно серьезна. Можно было с уверенностью сказать, что ее любимая книга — «Алиса в Стране чудес». Говоря начистоту, она мне нравилась.

— Не будет дождя, — сказала Дениз.

— Откуда знаешь?

— Не будет и все.

Таким тоном, будто лично она не позволит.

— Видишь вон там? — Дениз указала на огромный серо-белый грузовик, подъезжающий к середине футбольного поля. — Спорим, там чертово колесо? Там оно было в прошлом году, и в позапрошлом тоже. Хотите посмотреть?

— Конечно, — сказал я.

Мы обошли кругом «Вальс» и какие-то лодочки для малышни, которые в это время выгружали на щебень, прошли вдоль сетки, отделявшей спортивную площадку от речки, срезали через ряд палаток для метания колец и стрельбе по бутылкам, и вышли в поле. Грузчики как раз открывали дверцы фургона. Ухмыляющаяся рожа клоуна, нарисованная на дверях, разделилась напополам. Из фургона стали вытягивать перекладины.

Похоже, и впрямь чертово колесо.

— Папа говорит, — сказала Дениз, — что в прошлом году кто-то вывалился из кабинки в Атлантик-Сити. Они встали. Ты когда-нибудь вставала?

Шерил нахмурилась.

— Конечно нет.

Дениз повернулась ко мне.

— Вот уверена, ты тоже, да?

— Нет, — сказал я. — Зачем?

— Потому что это весело!

Она усмехнулась. Улыбка, по идее, должна была ее красить. У нее были хорошие белые зубы и красивые, нежные губы. И тем не менее в улыбке Дениз всегда было что-то не то. Что-то нездоровое. Словно на самом деле ей было отнюдь не так весело, как она старалась показать.

К тому же, улыбка исчезала слишком быстро. И это здорово напрягало.

Так было и в этот раз, и Дениз тихо, чтобы слышал только я, сказала:

— Я тут как раз думала про Игру.

Она смотрела на меня во все глаза, серьезно, будто за этим должно было последовать что-то еще, что-то важное. Я ждал. Подумал, может, она сама ждет от меня ответа. Отвечать я не стал. Вместо этого я отвернулся и стал смотреть на грузовик.

Игра, подумал я. Чудесно.

Не хотелось думать об Игре. Но коль скоро Дениз и другие были рядом, деваться было некуда.

***

Началось все в начале прошлого лета. Наша компания — я, Донни, Уилли, Рупор, Эдди, Тони и Лу Морино, а впоследствии и Денис — собирались в яблоневом саду, чтобы поиграть в игру, названную нами «Коммандос». Играли мы так часто, что вскоре она стала называться просто Игрой.

Понятия не имею, кто это выдумал. Наверное, Эдди или братья Морино. Кажется, Игра просто возникла, да так с тех пор и осталась.

В Игре один из нас был «водой». Он назывался Коммандо. Его «безопасной» территорией был сад.

Все остальные были взводом солдат, который расположился бивуаком в нескольких ярдах от сада на холме у речки, где мы, будучи помладше, играли в Короля Горы.

Взвод этот был очень странный — у нас не было оружия. Потеряли, наверное, в какой-то битве. А вот у Коммандо оружие было — яблоки из сада. Столько, сколько рук хватало.

По идее, он еще мог полагаться на эффект внезапности. Подготовившись, он украдкой выбирался из кустов и атаковал наш лагерь. При везении, прежде чем тебя засекали, удавалось подбить хоть одного. Яблоки были бомбами. Если в тебя попали яблоком — ты мертв, вылетаешь из игры. Так что нужно перебить как можно больше солдат, пока не попадешься.

А ловили Коммандо всегда.

В том-то и суть игры.

Коммандо никогда не выигрывал.

Он попадался, потому что, во-первых, все сидели на отнюдь не маленьком пригорке, выжидая и высматривая, и если только трава не была слишком высокой, а ты — слишком везучим, тебя непременно ловили. Вот тебе и эффект внезапности. Во-вторых, семеро против одного, а единственное укрытие — далеко-далеко позади. Назад приходилось мчаться как ошпаренному, бешено отстреливаясь яблоками, с целой ватагой на хвосте, из которой лишь иногда удавалось зацепить пару-тройку ребят.

И как я уже говорил, в этом вся суть.

Потому что пойманного Коммандо привязывали к дереву в роще, руки связывали за спиной, ноги вместе.

В рот вставлялся кляп. Глаза завязывали.

И спасшиеся могли делать с ним все, что заблагорассудится, пока остальные — уже «убитые» — смотрели.

Иногда мы все сдерживались, иногда нет.

Атака продолжалась где-то с полчаса.

А в плену можно было просидеть весь день.

И это, мягко говоря, пугало.

Эдди, конечно, все сходило с рук. Зачастую мы просто боялись его ловить. Он мог развернуться и, наперекор правилам, пойти на нас, и тогда игра превращалась в жесточайшее кровавое побоище. А если его и ловили, возникала другая проблема: когда-то все равно отпускать придется. А сделать ему что-нибудь — все равно что разворошить пчелиный улей.

Вдобавок, Эдди привел свою сестру.

Когда появилась Дениз, характер Игры в корне изменился.

Не сразу. Сначала все оставалось по-прежнему.

Все шло своим чередом, разве что теперь с нами была девчонка.

Но потом мы начали притворно ей угождать. Вместо того, чтобы чередоваться, мы позволяли ей самой выбрать, кем она хочет быть, Солдатом или Коммандо. Потому что она была новичком в игре, и потому что она была девочкой.

И она стала притворяться, что одержима желанием вышибить нас всех, пока ее не поймали. Словно это был для нее какой-то вызов. Каждый день должен был наконец стать днем, когда она выиграет в Коммандос.

Мы знали, что это невозможно. Начнем с того, что она мазила.

Денис ни разу не выиграла в Коммандос.

Ей было двенадцать. У нее были кудрявые каштановые волосы, и все тело покрыто легкими веснушками. Грудь только появилась, и бледные соски стояли торчком.

***

Размышляя об этом, я не сводил глаз с грузовика, рабочих и перекладины. Но Дениз и не думала отставать.

— Сейчас лето, — сказала она. — И почему мы не играем?

Она прекрасно знала, почему мы не играем, но отчасти была права — мы прекратили играть только из-за холодов. Из-за холодов, ну и, конечно, из-за угрызений совести.

— Просто мы уже для этого слишком большие, — солгал я.

Она пожала плечами.

— Ага. Может быть. А может потому, что вы, ребята, просто трусите.

— Может. Но я не знаю. Чего ты у брата не спросишь, он тоже трусит?

Она засмеялась.

— Да. Именно. Конечно.

Небо становилось все темней.

— Дождь собирается, — сказала Шерил.

Рабочие, разумеется, тоже так считали. Вместе с перекладинами они вынесли брезент и на всякий случай растянули его на траве. Работали они споро, стараясь установить колесо, пока не полило. Я узнал одного — он приезжал сюда прошлым летом, жилистый южанин по имени Билли Боб или Джимми Боб Какой-То-Там. Он дал Эдди сигарету, когда тот попросил. Одно это не позволяло его забыть. Сейчас он приколачивал друг к другу детали колеса большим жестянщицким молотком и смеялся над рассказом толстяка, сидевшего рядом. Смех был резкий и визгливый, почти бабий.

Молоток звенел, двигатель грузовика стонал, гудели генераторы и лязгало оборудование — а потом внезапным стаккато на твердую землю поля посыпались тяжелые капли дождя.

— А вот и он!

Я вытащил рубашку из джинсов и натянул на голову. Шерил и Дениз уже бежали к деревьям.

Мой дом находился ближе всех. На самом деле, дождя я не боялся. Но это был повод смыться от них. От Дениз.

Мне просто не верилось, что она вспомнила об Игре.

Дождь, ясное дело, зарядил ненадолго. Слишком сильно лило. Может, к тому времени, как он закончится, придет еще кто-нибудь. Я смогу от нее избавиться.

Я пробежал мимо девчонок, жмущихся друг к дружке под деревом.

— Я домой! — крикнул я.

Волосы Дениз облепили щеки и лоб. Она снова улыбалась. Ее блузка промокла насквозь.

Шерил потянулась ко мне. Длинной своей костлявой рукой.

— Можно мы с тобой? — прокричала она. Я притворился, что не слышу. Дождь сильно шумел в листве. Я подумал, что Шерил сообразит, и не сбавил шагу.

Дениз и Эдди, подумал я. Боже. Ну и парочка.

Если кто-то и втянет меня в неприятности, это будут они. Либо он, либо она, либо оба. Так и будет.

Когда я пробегал мимо дома Чандлеров, Рут стояла на крылечке — забирала почту. Она улыбнулась и помахала мне рукой, а вода все хлестала и хлестала с крыши.

Глава пятая

Я так и не выяснил, что за черная кошка пробежала между мамой и Рут, но когда мне было восемь или девять лет, что-то произошло.

Перед этим, задолго до появления Мэг и Сьюзен, я частенько ночевал вместе с Донни, Уилли и Рупором на двух сдвинутых вместе койках в их комнате. Уилли имел привычку запрыгивать в кровать, и за эти годы успел переломать несколько коек. Не мог Уилли присесть или прилечь спокойно, — он на все бросался. Когда ему было года два или три, рассказывала Рут, он в хлам разнес свою кроватку. Из-за него все стулья на кухне шатались. Но койки, стоявшие в их комнате теперь, были крепкими. Они держались.

С тех пор, как мама и Рут поссорились, мне разрешали оставаться там лишь изредка.

Но я помню дни, когда мы были совсем малышами. Мы часами бесились, хохотали, шептались, хихикали, плевались сверху на тех, кто спал внизу, а потом приходила Рут, поднимала крик, и мы дружно засыпали.

Больше всего я любил карнавальные ночи. В открытое окно спальни, выходившее в сторону спортплощадки, вливались звуки каллиопы,[9] крики, гул и лязг оборудования.

Небо пламенело оранжево-красным, словно зарево лесного пожара, и, скрытый от наших глаз, вращался за деревьями «Осьминог», вспыхивая красными и голубыми огоньками.

Мы знали, что там происходит — сами только оттуда, с руками, все еще липкими от сладкой ваты. Но было в этом что-то таинственное — лежать так и слушать, ненадолго умолкнув, и завидовать детям и взрослым, воображая страх и ужас, царящие на огромных каруселях, куда нас еще не пускали. Лежать, пока не стихнут голоса, не погаснут огни, и на смену им не придет смех посетителей, рассаживавшихся по машинам.

Я клялся, что когда стану взрослым, уходить буду самым последним.

***

Сейчас я стоял один в палатке отдыха, ел третий за вечер хот-дог, и раздумывал: чего бы еще такого сделать.

Я прокатился на всех каруселях, каких хотел. Проиграл денег в каждой игре и на каждом колесе Фортуны, что здесь были, и все, что у меня осталось — маленький керамический пудель, которого мать сунула мне в карман, чтобы не потерялся.

Я уже отведал сахарное яблоко, мороженого и кусочек пиццы.

Покатался с Кенни и Малкольмом на «Бомбардировщике», пока Малколму не стало дурно, потом — с Тони и Лу Морино, и Линдой, и Бетти Мартин, пока они не разошлись по домам. Весело было, но теперь я остался один. Было десять вечера.

Оставалось еще два часа.

Не так давно я заметил Рупора, но Донни и Уилли до сих пор не показывались; не было и Рут, Мэг или Сьюзен. Странно, потому что обыкновенно Рут очень любила Карнавал. Я подумывал сходить через дорогу и выяснить, что к чему, однако это значило бы признаться себе самому, что я уже заскучал.

Я решил обождать.

Десять минут спустя появилась Мэг.

Испытывая удачу на номере «семь», красном, и подумывая о втором сахарном яблоке, я увидел, как она медленно идет через толпу, в джинсах и ярко-зеленой блузке — и тут вдруг почувствовал, что больше нисколечки не стесняюсь. Я дождался очередного проигрыша и ушел.

Похоже, я ей помешал.

Она смотрела на «чертово колесо», словно зачарованная, зачесывая пальцами свои длинные рыжие волосы. На руке что-то блеснуло.

Колесо вертелось вовсю. Сверху доносился девчачий визг.

— Привет, Мэг, — сказал я.

Она взглянула на меня, улыбнулась и сказала:

— Привет, Дэвид, — и вновь уставилась на колесо.

По одному ее взгляду становилось ясно — она на таких не каталась. Как так можно жить, думал я.

— Класс, да? Быстрей всех почти.

Она снова посмотрела на меня, явно впечатленная.

— Правда?

— Ага. Точно быстрей того, что в «Плэйлэнде». Быстрей, чем «Остров Бертрама».

— Здорово.

Тут не поспоришь. Мне всегда нравилось, как мягко оно скользило по оси, нравилась простота его замысла и устройства, чего так не хватало прочим страшным каруселям. Мэг бы я этого сказать не смог, но всегда считал это колесо грациозным и романтичным.

— Хочешь попробовать?

В голосе проскользнуло излишние воодушевление, и мне захотелось умереть. Что я делаю? Она же старше меня. Небось, года на три, не меньше. Ну я и псих.

Я попробовал сдать назад.

Вдруг она смутилась?

— Я бы пошел с тобой, если хочешь. Если боишься. Я не против.

Она засмеялась, и у меня словно нож убрали от горла.

— Давай, — сказала она.

Взяв меня за руку, она повела к карусели.

Словно в тумане я купил билеты, и мы сели в кабинку. Все, что я помню — прикосновение ее руки, теплой и сухой, несмотря на вечернюю прохладу, ее тонкие и сильные пальцы. Это, и мои покрасневшие щеки, напоминали мне, что я, двенадцатилетний мальчишка, катаюсь на карусели с почти уже взрослой женщиной.

Пока карусель загружалась, вернулась давняя проблема — что же сказать? Я решил помалкивать. Похоже, Мэг это устраивало. Ее все устраивало. Она просто расслабилась и наслаждалась видом сверху, разглядывая людей и весь карнавал, ощетинившийся лучами фонарей. Она медленно раскачивала кабинку взад-вперед, улыбалась и мурлыкала под нос какую-то песенку.

Потом колесо закрутилось, и она захохотала, и я подумал, что это был самый прекрасный, самый счастливый смех из всех, что я слышал, и почувствовал гордость, что пригласил ее, что сделал ее счастливой, и что благодаря мне она смеялась так весело.

Как я уже говорил, колесо крутилось быстро, наверху стояла тишина, и шум карнавала оставался внизу, словно запечатанный, а, спускаясь, ты снова погружался в карнавал, а потом — возвращался в тишину; шум быстро отступал, а наверху ты словно делался невесомым и хватался на мгновение за поручни, страшась вылететь наружу.

Я посмотрел на ее руку на поручне, и тут заметил кольцо. В лунном свете оно казалось тонким и тусклым. И искрилось.

Я притворялся, что любуюсь видом, но на самом деле любовался ее улыбкой, восторгом в ее глазах и тем, как ветер треплет блузку на ее груди.

Наша поездка достигала кульминации, пика своей восхитительности, колесо завертелось быстрее, а я смотрел на нее, на ее милое личико, проносящееся сквозь звезды, а потом — на фоне темного здания школы и бледно-коричневых ярмарочных палаток; ветер уносил назад ее волосы, а потом — когда мы снова поднимались вверх — опять бросал их на напудренные щеки, и я внезапно почувствовал, что те два или три года, когда она уже жила, а я — еще нет, были ужасной, непомерно тяжелой иронией судьбы, словно проклятием, и подумал, как нечестно, что я мог разве что покататься с ней на карусели и все, совсем нечестно.

Но все прошло. К концу поездки осталось только удовольствие. Я наслаждался, а она выглядела такой счастливой, такой живой!

Ко мне вернулся дар речи.

— Понравилось?

— Боже, очень! Продолжай в том же духе, Дэвид.

— Ни за что не поверю, что ты никогда не каталась.

— Родители… ну, они всегда хотели нас куда-нибудь свозить. В «Палисадес» или еще куда. Но, видно, так и не нашли времени.

— Я слышал… об этом. Мне жаль.

Ну вот. Я сказал это.

Она кивнула.

— Хуже всего — скучать по ним, понимаешь? И знать, что они никогда не вернутся. Иногда забываешь, будто они в отпуске или еще где-то, и думаешь: ну-у, хоть позвонили бы. Скучаешь. Забываешь, что их нет. Забываешь обо всем, что вообще произошло за последние шесть месяцев. Разве это не странно? Как чокнутая! А потом опомнишься... и все возвращается. Я часто вижу их во сне. И там они всегда живы. Мы счастливы.

На ее глаза навернулись слезы. Она улыбнулась и покачала головой.

— Только не подумай, что я чокнутая, — сказала она.

Сейчас мы были внизу, над нами — всего пять или шесть кабинок. Я глянул через поручень на очередь желающих прокатиться и снова заметил колечко Мэг. Она перехватила мой взгляд.

— Это моей мамы, обручальное. Рут не нравится, что я его часто ношу, но мама бы этого хотела. Я не потеряю. Ни за что.

— Красивое. Очень.

Она улыбнулась.

— Лучше, чем мои шрамы?

Я покраснел, но все было в порядке. Она просто подшучивала.

— Намного лучше.

Колесо снова пошло вниз. Оставались только две кабинки. Для меня время летело быстро, словно во сне, даже слишком быстро. Неужели все скоро кончится?

— И как тебе? — спросил я. — Нравится у Чандлеров?

Она пожала плечами.

— Нормально. Не так, как дома. Не так, как раньше. Рут иногда… странная. Но, думаю, она хорошая. — Она замялась и продолжила. — Руперт придурковатый.

— Скажи это еще раз.

Мы рассмеялись. Тем не менее, это замечание насчет Руперта меня смутило. Я вспомнил сдержанность в ее голосе, холодок, в тот первый день у реки.

— Посмотрим, — сказала она. — Думаю, мне нужно время, чтобы привыкнуть.

Мы уже спустились вниз. Ярмарочник поднял поперечину и придержал кабинку ногой. Я едва его заметил. Мы вышли.

— Хочешь, скажу, что мне не нравится? — сказала она.

Она говорила почти шепотом, словно боялась, что кто-то может услышать и передать кому-то другому — еще и таким тоном, словно мы были наперсниками, равными, конспираторами.

Мне это здорово понравилось, и я наклонился пониже.

— Что? — спросил я.

— Подвал, — сказала она. — Убежище. Мне оно совсем не нравится.

Глава шестая

Я знал, о чем речь.

В свое время Уилли Чандлер-старший был мастером на все руки.

И еще слегка параноиком.

Так что, когда Хрущев сказал Штатам: «Мы вас похороним», Уилли-старший, видимо, ответил что-то вроде «хрен тебе» и построил себе в подвале бомбоубежище.

Это была комната в комнате, восьми-десяти футов в ширину и шести — в высоту, спроектированная строго по государственной инструкции. Спускаешься вниз по лестнице из кухни, проходишь мимо сложенных под лестницей банок с краской, мимо раковины, стиральной машины и сушилки, сворачиваешь за угол, открываешь тяжелую металлическую дверь — раньше служившую входом в хранилище мяса — и попадаешь в бетонное помещение, где как минимум на десять градусов холоднее, чем снаружи, темно и пахнет плесенью.

Там не было ни электророзеток, ни освещения.

Уилли прибил балки к полу кухни и укрепил их массивными деревянными столбами. Единственное окошко он забросал мешками с песком снаружи дома и укрепил полудюймовой металлической сеткой изнутри. Принес огнетушитель, радиоприемник на батарейках, топор, монтировку, фонарик, набор первой помощи и бутылки с водой. Сложил картонные коробки с консервами на самодельном столике из твердого дерева; рядом с ними поставил печку «Стерно», походный будильник и воздушный насос, чтобы накачивать матрацы, свернутые в углу.

Все это он построил и купил на зарплату молочника.

Там имелись даже лопата с киркой, чтобы выкопаться после взрыва.

Уилли пренебрег лишь единственной рекомендацией правительства — в убежище не было химического туалета. Они были дорогие. Уилли так и не успел его купить — сбежал.

Теперь это место напоминало крысиную нору — запасы пищи были разграблены и унесены Рут на кухню, огнетушитель вывалился из настенного крепления, батарейки в приемнике и фонарике сели, и все там пылилось целых три года беспощадной запущенности. Убежище напоминало Рут об Уилли. Прибираться там она даже не думала.

***

Иногда мы там играли. Но редко.

Это место пугало.

Казалось, Уилли построил тюремную камеру — не убежище, чтобы удержать что-то снаружи, а черную дыру, чтобы удержать кого-то внутри.

И тот факт, что убежище располагалось ровно посередине, естественно, сказывался на всем подвале. Сидишь, бывало, пьешь «коку», болтаешь с Рут, пока она стирает, а потом оглянешься и увидишь это зловещее подобие бункера, его низкие стены, вечно влажные, испещренные трещинами. Как будто они сами больны и умирают.

Иногда мы туда ходили и пугали друг друга.

Вот для этого убежище подходило просто отлично: чтобы друг друга пугать. И ни на что больше.

Мы редко им пользовались.

Глава седьмая

— Знаешь, чего не хватает на этом карнавале, черт бы его побрал! Старого доброго хучи-ку!

Четверг, вечер, второй день карнавала. Рут смотрела, как Шайенна Боди[10] в сотый раз назначают помощником шерифа, и мэр городка цепляет значок к его кожаной рубашке, отороченной бахромой. Шайенн был гордым и решительным.

Рут с усталым видом сидела в кресле у камина, вытянув ноги на подушке. В одной руке у нее была бутылка пива, в другой — сигарета.

Рупор посмотрел на нее.

— А что такое хучи-ку?

— Хучи-ку. Хучи-кучи. Это девочки танцуют, Ральфи. Это, и еще цирк уродов. Когда я была как ты, на карнавалах было и то, и другое, и я даже видела человека с тремя руками.

— Не может быть, — сказал он.

Ясное дело, что этого она не спустит.

— Не спорь с матерью. Я видела. У него были три руки — одна — эдакая фитюлька, вот здесь.

Она подняла руку и ткнула пальцем в гладко выбритую подмышку.

— А две другие — обычные, прямо как твои. И еще там была двухголовая корова. Дохлая, конечно.

Мы неправильным кружком расселись перед телевизором «Зенит». Рупор сидел на ковре рядом с Рут, я, Уилли и Донни — на диване, а Эдди примостился на корточках прямо напротив ящика, и Рупору приходилось порядочно извернуться, чтоб увидеть хоть что-нибудь.

В такие моменты опасаться Эдди не приходилось — у них дома телевизора не было. Он прилипал к экрану так, что не отодрать. И если кто-то мог с ним управиться, так это Рут.

— Что еще? — спросил Уилли. — Что ты еще видела?

Он провел рукой по подстриженной «ежиком» белобрысой голове. Всегда так делал. Наверное, ему нравилось это ощущение, только я никак не мог взять в толк, как можно мазать на голову жирный воск.

— В основном всяких тварей в бутылках. Мертворожденных. Знаете, что это? В формальдегиде. Сморщенные тельца — кошки, козлята. Все, что хочешь. Давно было, всего уже не вспомнишь. Помню, был дядька, фунтов пятьсот весил, а то и все шестьсот. Его таскали три мужика. В жизни не видела никого жирнее и видеть не хочу.

Мы рассмеялись, представляя, как три парня помогают толстяку встать.

Все знали, что Рут следит за своим весом.

— Да-а, когда я была маленькой, карнавалы были что надо.

Она вздохнула.

Иногда ее лицо делалось спокойным и мечтательным — когда она вспоминала прошлое. Не Уилли, а еще раньше — детство. Мне всегда нравилось это выражение. Думаю, оно нам всем нравилось. Все черты и уголки ее лица смягчались, и она становилась почти прекрасной — настолько, насколько прекрасной может быть чья-то мать.

— Готовы? — спросил Рупор. У него сегодня был большой день — еще бы, пойти на карнавал так поздно! Он едва терпел.

— Нет еще. Допейте содовую. Дайте мне допить пиво.

Она глубоко затянулась, задержала дым и разом его выпустила.

Единственным человеком, который курил так же много, как Рут, был отец Эдди. Она наклонила банку с пивом и отхлебнула.

— Расскажи про хучи-ку, — сказал Уилли. Он наклонился вперед и опустил плечи, сгорбившись.

По мере того, как Уилли взрослел и рос, его сутулость становилась все более заметной. Рут говорила, что если он и дальше будет так расти и так сутулиться, то станет горбуном ростом в шесть футов.

— Да, — сказал Рупор. — Что это такое? Я не понял.

Рут рассмеялась.

— Это девушки танцуют, я же сказала. Вы что, совсем не знаете? Иногда еще и полураздетые.

Она потянула платье вверх по бедру, подержала мгновение, потрясла им и отпустила.

— Юбки вот досюда, — сказала она. — Маленькие лифчики и все. Ну, иногда рубин в пупке, или что-то еще. А тут и тут у них нарисованы маленькие темные кружочки. — Она указала на соски и медленно обвела их кругами. После чего посмотрела на нас.

— Ну и что вы об этом думаете?

Я почувствовал, что краснею.

Рупор расхохотался.

Уилли и Донни пристально смотрели на нее.

Эдди не отрывал глаз от Шайенна Боди.

Она рассмеялась.

— Что-то мне кажется наши дорогие «Киванис» такое не проспонсируют. Только не они. Они бы не против, черт возьми. Да они только за! Но там все до единого женаты. Лицемеры хреновы!

Рут постоянно говорила что-нибудь в этом духе. То насчет «Киванис», то о «Ротари», о чем угодно.

Не любила общественную деятельность.

Мы уже привыкли.

Она осушила банку и погасила сигарету.

— Допивайте, мальчики, — сказала она. — Пошли. Валим отсюда. Мэг? Мэг Лафлин!

Она пошла на кухню и выбросила пустую банку в мусорное ведро.

Внизу в холле открылась дверь в комнату Рут и оттуда выглянула Мэг. Сначала она показалась мне настороженной — из-за крика Рут, решил я. Потом ее взгляд остановился на мне, и она улыбнулась.

Вот оно значит как, подумал я. Мэг и Сьюзен жили в бывшей комнате Рут. Логично, потому что она была меньшей из двух. Но это значило, что Рут спит либо на раскладном диване, либо же с Донни, Рупором и Уилли-младшим. Я задумался — что на это скажут мои родители.

— Я забираю этих мальчиков к «Мистеру Софти»[11] на ярмарке, Мэгги. Позаботься о сестре и держись подальше от холодильника. Не хочу, чтобы ты из-за нас растолстела.

— Да, мэм.

Рут повернулась ко мне.

— Дэвид, — сказала она, — знаешь, что нам надо сделать? Тебе надо зайти и поздороваться со Сьюзен. Ты с ней до сих пор не познакомился, это некрасиво.

— Конечно. Хорошо.

Мэг провела меня вниз.

Их дверь была слева, напротив ванной, комната мальчиков — прямо. Из-за двери доносились тихие звуки радио. Томми Эдвардс пел «It’s All In the Game». Мэг открыла дверь, и мы вошли.

***

Когда тебе двенадцать, малышня — она малышня и есть. Ее просто не замечаешь. Они — как жуки, насекомые, белки, или бродячая кошка —просто деталь пейзажа. Конечно, если это не кто-нибудь вроде Рупора, на которого хочешь-не хочешь, а все равно обратишь внимание.

Но Сьюзен я заприметил сразу.

Я знал, что девочке, лежавшей на кровати и глядевшей на меня поверх номера «Скрин Сториз» всего девять лет — Мэг сказала — но выглядела она гораздо старше. Она лежала под одеялом, и я порадовался, что не вижу гипс на ее ногах. Вид у нее был болезненный, даже если не знать о том, что у нее переломаны ноги. Но я видел ее запястья и длинные тонкие пальцы, которыми она сжимала журнал.

Так вот что с тобой сделала авария, подумал я.

Если не считать ярко-зеленых глаз, она была полной противоположностью Мэг. В то время как Мэг вся дышала здоровьем и силой, Сьюзи являла собою тень. Ее кожа в свете лампы была до того бледной, что казалась прозрачной.

Донни говорил, что она до сих пор пила какие-то таблетки от жара, антибиотики, и что лечение шло не так, как следует, и ей было больно ходить.

Я вспомнил сказку Ганса Христиана Андерсена о русалочке, чьи ноги тоже причиняли ей боль. На картинке в моей книге она даже походила на Сьюзен. Те же длинные шелковистые волосы (тоже блондинка), те же тонкие черты лица, тот же страдальческий вид. Словно ее выбросило на берег.

—Ты - Дэвид, — сказала она.

Я кивнул и поздоровался.

Ее зеленые глаза принялись изучать меня. Глаза были умные. И добрые. И сейчас она показалась одновременно и старше и младше девяти.

— Мэг говорит, ты красавчик, — сказала она.

Улыбнулась.

Поглядела на меня еще мгновение, снова улыбнулась и уткнулась в журнал. По радио Алан Фрид исполнял «Little Star» группы «Элегантс».

Мэг стояла в дверях и смотрела. Я не знал, что сказать.

Вышел в коридор. Меня уже заждались.

Я почувствовал на себе взгляд Рут и опустил глаза в ковер.

— Ну вот, — сказала она. — Вот и познакомились.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава восьмая

Две ночи после карнавала мы всей компанией спали на открытом воздухе.

Ребята постарше — Лу Морино, Глен Нотт и Гарри Грей — уже не первый год располагались лагерем у старой водонапорной башни в лесу за стадионом Малой лиги, затарившись парой упаковок пива и сигаретами, украденными из магазинчика Мерфи.

Мы для такого были еще слишком малы, а водонапорная башня стояла на другом конце города. Однако это не мешало нам завидовать им черной завистью, пока родители не разрешили и нам устроить лагерь, но только под присмотром — то есть, у кого-нибудь на заднем дворе. Так мы и сделали.

Палатка была у меня и у Тони Морино — когда Лу ею не пользовался — так что лагерь всегда разбивали либо у меня, либо у него.

Лично я предпочитал свой двор. У Тони неплохо, но чтобы иллюзия похода была полной, нужно держаться от дома как можно дальше, а двор Тони для этого подходил не особо. Он спускался вниз по холму, и за ним располагалось поле с редкими кустиками. Поле было унылое, кустики чахлые, да и ночевать приходилось на склоне. Тогда как мой двор уходил в густой лес, жуткий, темный, окутанный тенями вязов, кленов и берез, полный стрекотанья сверчков и кваканья лягушек на реке. Двор был ровный и удобный.

Не то чтобы мы так много спали.

Не в ту ночь, по крайней мере.

С самых сумерек мы лежали, обменивались «тошнотиками» («Мама, мама, Билли наблевал в кастрюлю на плите! — Заткнись и ешь что дают!»), и теснились вшестером в палатке, рассчитанной на четверых — я, Донни, Уилли, Тони Морино, Кенни Робертсон и Эдди.

Рупор был наказан за то, что опять играл со своими солдатиками в мусоросжигателе во дворе — а то б ревел как ошпаренный, пока мы не взяли бы его с собой. Мусоросжигатель представлял собой обычную проволочную клетку, и Рупор любил пихать солдатиков в ячейки и наблюдать, как они медленно горят вместе с мусором, как капает пылающий пластик и струится вверх черный дым. Что он себе в тот момент представлял — понятия не имею. Рут этого терпеть не могла. Игрушки были дорогие, да вдобавок пачкали весь сжигатель.

Пива не было, зато мы взяли солдатские фляжки и термосы с «Кул-эйдом», так что питья было хоть залейся. Эдди стащил у отца полпачки «Кул» без фильтра, так что мы то и дело запахивали палатку и пускали сигарету по кругу. Потом открывали палатку и проветривали — на случай, если заглянет мама, хотя такого никогда не случалось.

Донни постоянно ворочался, шурша оберткой «Тэйсти-кейка».

Тем вечером мы все ходили за припасами.

Поэтому, стоило кому-нибудь шевельнуться, как что-то обязательно шуршало или хрустело.

Донни рассказывал анекдот.

— Пацан, школьник, маленький совсем, сидит за партой на уроке, и училка такая видит, что он очень грустный, и говорит: «Что случилось?» А он отвечает: «А-а-а-а! Меня мамка с утра не покормила!» «Бедняжка, — говорит училка, — ничего, скоро ланч. Тогда и покушаешь, ладно? Давайте вернемся к географии. Где находится Нигер?» «В постели с моей мамкой! Потому и не покормила!»

Мы покатились со смеху.

— Я его слышал, — сказал Эдди. — Или читал в «Плейбое».

— Да, конечно, — сказал Уилли. Он лежал рядом, так что до меня доносился запах его воска для волос, и, к несчастью, гнилых зубов. — Конечно, ты читал его в «Плейбое». Точно так же, как я трахнул Дебру Пейджит. Именно.

Эдди пожал плечами. Спорить с ним было опасно, однако между ними лежал Донни, а Донни превосходил его в весе фунтов на пятьдесят.

— Мой старик его покупает, — сказал Эдди. — Каждый месяц. Ну а я тырю его из ящика, читаю анекдоты, смотрю телок и ложу назад. Он не знает. Вот и все.

— Надейся, что никогда не узнает, — отозвался Тони.

Эдди посмотрел на него. Тони жил напротив, и мы все знали, что Тони слышит, как отец избивает Эдди.

— Хрен узнает, — сказал Эдди. В его голосе прозвучала угроза.

Тони словно растворился. Он был обыкновенным тощим итальяшкой, но пользовался некоторым уважением за едва пробивающиеся темные усики.

— Ты их все видел, да? — спросил Кенни Робертсон. — Ух черт! Слышал, был номер с Джейн Мэнсфилд.

— Не все, — ответил Эдди.

Он закурил, и я снова закрыл палатку.

— Но этот видел.

— Честно?

— Конечно.

Он затянулся, стараясь выглядеть при этом как можно круче. Уилли уселся, прижавшись ко мне своим жирным брюхом. Он хотел взять сигарету, но Эдди не собирался ее отдавать.

— Самые большие сиськи, какие я видел, — сказал он.

— Больше, чем у Джулии Лондон? Больше, чем у Джун Уилкидсон?

— Бля! Да больше, чем у Уилли! — сказал он, и они вместе с Тони и Донни загоготали. Хотя, на самом деле, Донни не стоило так смеяться, потому что у него была та же беда. Маленькие мешочки жира там, где должны быть мускулы. Кенни Робертсон, естественно, смеяться побоялся. Уилли сидел рядом со мной, так что и я промолчал.

— Уа-ха-ха-ха, — сказал Уилли. — Смешно пиздец, я даже посмеяться забыл.

— Круто ты завернул, — сказал Эдди. — Ты что, в третьем классе?

— Съешь меня, — сказал Уилли.

— Ага, только сначала придется иметь дело с твоей мамочкой, придурок.

— Эй, — сказал Кенни. — Расскажи про Джейн Мэнсфилд. Соски видно?

— Конечно видно. У нее просто охренеть какое тело, и соски маленькие и сочные, и сиськи огромные, и задница классная. Но ноги костлявые.

— Ну и поебать эти ноги, — сказал Донни.

— Вот и ебись с ногами, — ответил Эдди. — А мне все остальное.

— Видел! — сказал Кенни. — Боже. И соски, и все. Обалдеть.

Эдди протянул ему сигарету. Он быстро затянулся и передал курево Донни.

— Ну, вот она же кинозвезда, — сказал Кенни. — Интересно, почему она это делает.

— Что делает? — поинтересовался Донни.

— Показывает сиськи для журнала.

Мы призадумались.

— Вообще, никакая она не звезда, — сказал Донни. — В смысле, вот Натали Вуд — звезда. А Джейн Мэнсфилд — только в некоторых фильмах.

— Звездочка, — сказал Кенни.

— Не-а, — возразил Донни. — Для «звездочки» она уже старовата. Долорес Харт — звездочка. «Любить тебя» смотрел?[12] Обожаю момент на кладбище.

— Я тоже.

— Но там Элизабет Скотт, — вмешался Уилли. — И что?

— Мне нравится момент в кафе, — сказал Кенни. — Где он поет и выбивает говно из того мужика.

— Класс, — сказал Эдди.

— Да, класс, — сказал Уилли.

— Точно.

— И не забывай, что «Плейбой» — не просто журнал, — сказал Донни. — Это «Плейбой», сечешь? Там даже Мэрилин Монро была. Самый крутой журнал.

— Хочешь сказать, он лучше «Мэда»? — Кенни был настроен скептически.

— Черт, ну еще бы. «Мэд» нормальный. Но он же детский!

— Как насчет «Знаменитых монстров»? — спросил Тони.

Этот был крут. «Знаменитые монстры» только появились, и мы сходили по ним с ума.

— А, ну да, — сказал Донни. Он сделал затяжку и хитро улыбнулся. — А в «Знаменитых монстрах Фильмландии» сиськи показывают?

Мы засмеялись. Логика железная.

Донни передал сигарету Эдди. Тот затянулся, в последний раз, погасил окурок в траве и выкинул в лес.

Повисла тишина — такая, когда всем нечего сказать, словно каждый вдруг оказался сам по себе.

Потом Кенни посмотрел на Донни.

— А ты когда-нибудь настоящие видел?

— Что?

— Сиськи.

— Настоящие сиськи?

— Ага.

Донни рассмеялся.

— У сестры Эдди.

Это вновь вызвало смех, потому что их видели все.

— В смысле, у женщины.

— Не-а.

— Кто-нибудь видел?

Он огляделся.

— Мамины видел, — сказал Тони. Было видно, что он застеснялся. — Как-то зашел в ванную, а она там лифчик надевала. Я и увидел на минутку.

— Минутку? — Кенни увлекся по-настоящему.

— Нет. Секунду.

— Офигеть. И как оно?

— Что «как оно»? Это же мама моя, Боже мой! Господи! Ну ты озабот.

— Да ладно, мужик, без обид.

— Да. Хорошо. Без обид.

Но теперь мы все думали о миссис Морино. Она была полной коротконогой сицилианкой, а ее усищи могли дать усикам Тони сто очков форы, зато с грудью весьма немаленькой. Представить ее в таком виде было одновременно трудно, интересно и немного противно.

— Готов поспорить, что у Мэг хорошие, — сказал Уилли.

На мгновение это повисло в воздухе. Но я сомневаюсь, что теперь хоть кто-то из нас грезил о миссис Морино.

Донни посмотрел на брата.

— У Мэг?

— Ага.

Колесики завертелись. Но Уилли вел себя так, будто Донни не понял. Зарабатывал очки за его счет.

— Сестра наша, дурень.

Донни просто посмотрел на него и сказал:

— Эй, который час?

У Кенни были часы.

— Без пятнадцати одиннадцать.

— Отлично!

Внезапно он выполз из палатки, встал, и, ухмыляясь, заглянул внутрь.

— Вставайте! У меня идея!

Из моего дома нужно было всего лишь пересечь двор, пролезть сквозь ряд живой изгороди, чтобы оказаться прямо за гаражом Чандлеров.

В окне ванной, на кухне и в комнате Мэг и Сьюзен горел свет. К этому времени мы сообразили, что у него на уме. Я сомневался, что мне это нравится, но и сказать, что не нравится, тоже бы не смог.

Понятное дело, это было захватывающе. Выходить из палатки нам не разрешалось. Если нас поймают, то ночам на воздухе и многому другому настанет конец.

С другой стороны, если не поймают, это лучше, чем ночевать на водонапорной башне. Лучше, чем пиво.

Стоило только поддаться общему настроению, и сдержаться, чтобы не захихикать, было крайне трудно.

— Лестницы нет, — прошептал Эдди. — Как мы это сделаем?

Донни огляделся.

— Береза, — сказал он.

И правда. Слева от дома, футах в пятидесяти, росла высокая береза, скрюченная зимней вьюгой. Она склонилась над запущенной лужайкой.

— Мы не можем залезть на нее все, — сказал Тони. — Сломается.

— Будем по очереди. По двое. Десять минут каждому. Победит тот, кто увидит.

— Хорошо. Кто первый?

— Охренеть, это же наше дерево, — Донни ухмыльнулся. — Мы с Уилли первые.

Меня это слегка взбесило. Мы же, вроде, лучшие друзья. Но потом я напомнил себе, что Уилли его брат, черт возьми.

Он бросился через лужайку, а Уилли припустил следом.

Дерево разветвлялось на два крепких ствола. Они улеглись плечом к плечу. Оттуда открывался отличный вид на спальню девочек, и весьма неплохой — на ванную.

Уилли все вертелся, пытаясь устроиться поудобней. Было видно, в какой он ужасной форме. Каждое движение давалось ему с трудом. В то же время Донни, несмотря на массу, будто бы родился на дереве.

Мы наблюдали за ними. Следили за домом, за кухонным окном, в надежде не попасться на глаза Рут.

— Потом я и Тони, — сказал Эдди. — Время скажите.

Кенни бросил взгляд на часы.

— Еще пять минут.

— Дерьмо, — сказал Эдди. Он достал пачку «Кул» и закурил.

— Эй! — прошептал Кенни. — Увидеть могут!

— Это ты дурак, — ответил Эдди. — А я прячу огонь рукой. Вот так. Никто не увидит.

Я пытался рассмотреть лица Донни и Уилли, гадая, что происходит внутри. Дело было не из простых, но я не задумывался. Они лежали во тьме, будто пара огромных древесных опухолей.

Я подумал — сможет ли дерево от них оправиться.

До того я не обращал внимания на сверчков и лягушек, но теперь обратил — бесконечный гул в тишине. Только его и было слышно, да еще Эдди затягивался и выпускал дым, и время от времени поскрипывала береза. Светлячки во дворе загорались и гасли.

— Время, — сказал Кенни.

Эдди выбросил «Кул», раздавил, и они с Тони побежали к дереву. Мгновением позже они взобрались наверх, а Донни и Уилли стояли с нами.

Теперь дерево накренилось не так сильно.

— Что-нибудь видели? — спросил я.

— Ничего, — сказал Уилли. Я удивился злости в его голосе. Будто бы Мэг виновата в том, что не показалась. Будто бы обманула их. Но Уилли всегда был говнюком, что поделаешь.

Я взглянул на Донни. Освещение тут было не очень, но мне показалось, что вид у него был тот самый, сосредоточенный, как тогда, когда они разговаривали с Рут о девушках, танцующих хучи-ку и том, что на них надето и не надето. Словно он о чем-то размышлял, и очень расстраивался, что никак не может найти ответ.

Мы молча стояли, пока Кенни не хлопнул меня по плечу.

— Время, — сказал он.

Мы подбежали к дереву, и я шлепнул Тони по лодыжке. Он соскользнул вниз.

Эдди слезать не хотел. Я взглянул на Тони. Тот пожал плечами, уставившись в землю. Ничего. Парой минут позже Эдди сдался и тоже спустился.

— Говно полное, — сказал он. — Да ну нахрен. Ну ее нахрен.

И они ушли.

Занятно. Эдди тоже разозлился.

Я не стал беспокоиться.

Мы полезли на дерево. Оказалось, нетрудно.

Наверху я вдруг ощутил прилив возбуждения. Было так хорошо, что хотелось смеяться во весь голос. Что-то должно произойти. Я знал это. Пусть Донни, Уилли и Эдди завидуют — нам повезет. Сейчас она встанет перед окном, и мы все увидим.

То, что я предаю Мэг, шпионя за ней, меня не волновало. Я едва ли вообще помнил, что она — Мэг. Будто бы мы шпионили не за ней. Это было нечто отвлеченное. Настоящая живая девушка, а не какое-то черно-белое фото в журнале. Просто женское тело.

Наконец я это увижу.

Все дело — в приоритетах.

Я бросил взгляд на Кенни. Тот ухмылялся.

Тут я подумал: с чего это все ребята так взбесились?

Это же весело! Пусть даже страшно, но весело. Страшно, что Рут внезапно выйдет на крыльцо и велит нам проваливать. Страшно, что Мэг посмотрит в окно ванной прямо нам в глаза.

Я ждал, уверенный в успехе.

Свет в ванной погас, но это ничего не значило. Мое внимание было сосредоточено на спальне. Именно там я должен ее увидеть.

Голую. Плоть и кровь. Прекрасную не совсем незнакомку.

Даже моргнуть я отказывался.

Там, внизу, где я прижимался к дереву, я почувствовал легкое покалывание.

В голове снова и снова крутились обрывки песни: «Иди на кухню, греми кастрюлями… Ты качаешь из меня душу как чертов насос…»[12]

Охренеть, думал я. Я тут, растянулся на дереве. Она в доме.

***

Свет в спальне погас.

Внезапно дом погрузился во тьму.

***

Вдруг захотелось что-нибудь сломать.

Разнести этот домишко в клочья.

***

Теперь я прекрасно понял, каково было пацанам до меня. Почему они так злились, и злились на Мэг — потому что чувство было такое, будто она виновата, что это именно она нас сюда притащила, наобещала с три короба и оставила с носом. Пусть я знал, что это глупо и бессмысленно, но ощущения были те же самые.

Сука, думал я.

И тогда я почувствовал вину. Потому что это было личным.

Это все о Мэг.

Тут мне стало нехорошо.

Я не собирался участвовать в этом безумии. Эта идея с самого начала была полным дерьмом.

Точно как сказал Эдди.

Вдруг причина всего этого переплелась с Мэг и с девушками и женщинами в целом, даже каким-то образом с мамой и Рут.

Все это было для меня слишком, так что я решил не зацикливаться.

Остались лишь уныние и тупая боль.

— Пойдем, — сказал я Кенни. Он все не отрывал глаз от дома, словно никак не мог поверить, словно ждал, что свет снова загорится. Но он тоже знал. Он посмотрел на меня, и я видел: он знает.

Мы все знали.

Мы строем двинулись к палатке. Молча.

Наконец, Уилли-младший разорвал тишину.

Он сказал:

— Может, возьмем ее в Игру?

***

Мы задумались.

Ночь пошла на убыль.

Глава девятая

Я был во дворе — пытался завести здоровенную газонокосилку; моя футболка насквозь пропиталась потом, потому что завести эту дрянь было не легче, чем моторную лодку. И тут я услышал крик — Рут орала как бешеная, чего я от нее никогда не слышал.

— Господи Иисусе!

Я уронил шнур и поднял глаза.

Так могла кричать моя мать, когда выходила из себя, что случалось нечасто, несмотря на открытую войну с отцом. Но когда Рут злилась, а злилась она обычно на Рупора, она просто смотрела на него, прищурившись и сжав губы, пока тот не заткнется или не прекратит баловаться. Этот ее взгляд был невообразимо устрашающим.

Мы часто ей подражали — Донни, Уилли и я, и смеялись — но, когда так смотрела Рут, тут уж было не до смеха.

Я обрадовался предлогу бросить борьбу с косилкой и подошел к той стороне гаража, откуда был виден их двор.

Во дворе колыхалось свежевыстиранное белье. Рут стояла на крыльце, руки на бедрах, и даже не нужно было слышать ее, чтобы понять — она по-настоящему взбешена.

— Ах ты говно такое! — сказала она.

И это, скажу я вам, меня просто поразило.

Понятное дело, Рут ругалась, как матрос. Это была одна из причин, почему она нам нравилась. Ее супруг, «этот смазливый ирландский ублюдок» или «тупой ирландский сукин сын», и Джон Ленц, мэр городка, — и, как мы подозревали, ее любовник на один раз — регулярно попадали под поток ее проклятий.

Время от времени такое случалось со всеми.

Но дело в том, что она просто ругалась, невзначай, чаще всего беззлобно. Обычно она просто высмеивала какого-нибудь бедолагу.

Рут просто не умела говорить о людях по-другому.

Прямо как и мы. Все наши товарищ были отсталыми, подонками, толстожопыми и безмозглыми. А их мамы питались падалью.

Но тут было не так. Она сказала «говно» и имела в виду именно говно, а не что-либо иное.

Интересно, чего же такого натворила Мэг?

***

Я взглянул на свое крыльцо в надежде, что мама не на кухне, и не слышала Рут. Мама не одобряла мои посиделки у Рут, и мне и без того за них доставалось.

Повезло. Мамы поблизости не видать.

Я посмотрел на Рут. Она больше ничего не сказала, но этого и не требовалось. За нее все сказало выражение лица. Мне было неудобно.

Тут я развеселился. Я снова шпионил, во второй раз за два дня. Однако это не слишком хорошо у меня получалось. Я не собирался попадаться ей на глаза. Неудобно как-то. Я прижался к гаражу, в надежде, что она не посмотрит в мою сторону. И она не стала.

Гараж в их дворе закрывал мне обзор, так что я не мог понять, в чем же дело. Я ждал, когда покажется Мэг, чтобы посмотреть, как она отреагировала на оскорбления. Не каждый ведь день ее называют говном.

И тут меня ждал еще один сюрприз.

Потому что это была не Мэг.

Это была Сьюзен.

Видимо, она пыталась помочь со стиркой. Но вчера прошел дождь, и, кажется, она уронила белье на их грязное, неопрятное подобие газона, потому что она держала в руках нечто похожее на простыню или пару наволочек, все в пятнах.

Она плакала, горько плакала, прямо тряслась вся, и шла к Рут, непоколебимо стоявшей на своем месте.

Душераздирающее зрелище — маленькая девочка с ортопедическими скобами на руках и ногах медленно ковыляет вперед, пытаясь справиться с маленькой кучкой белья, зажатой под мышками. Мне стало безумно ее жаль.

В конце концов, думаю, Рут тоже сжалилась.

Она шагнула к Сьюзен, забрала у нее белье и на мгновение замялась, глядя, как та трясется и всхлипывает, уставившись в землю. А потом напряжение медленно сошло на нет, и она нежно, заботливо положила руку девочке на плечо, после чего повернулась и пошла в дом. И в самый последний момент, когда они уже поднялись наверх, Рут посмотрела в мою сторону, и мне пришлось отпрянуть спиной к гаражу.

Но в то же время я готов поклясться, что увидел кое-что перед этим.

Позже этот случай приобрел для меня определенную важность. Я пытаюсь в этом разобраться.

***

Лицо Рут было очень уставшим. Словно всплеск гнева выжал из нее все соки. Или же увиденное мной было частью чего-то другого — чего-то большего, чего-то довольно долго происходившего незамеченным мною, и теперешний взрыв стал лишь чем-то вроде крещендо на долгоиграющей пластинке.

Но я увидел тогда еще кое-что, и это не дает мне покоя и по сей день, ставит меня в тупик.

Даже тогда это привело меня в изумление.

Перед тем, как шарахнуться назад, когда Рут, исхудалая, вымотанная, повернулась ко мне лицом с рукой на плече Сьюзен. На миг, когда она только повернулась.

Готов поклясться — она тоже плакала.

***

И я спрашиваю: по ком?

Глава десятая

А потом, откуда ни возьмись, появились гусеницы.

Это случилось практически за ночь. Вчера деревья были чистыми, а сегодня уже увешаны белыми гнездами из паутины. У каждого снизу свисало нечто темное и чахлое, и если присмотреться поближе, можно было увидеть, как оно шевелится.

— Спалить их, — сказала Рут.

Мы стояли у них во дворе под березой — Рупор, Донни, Уилли, Мэг, я и Рут. Рут была одета в старое домашнее платье с глубокими карманами. Было десять часов утра, и Мэг только разобралась с работой по дому. Под ее левым глазом красовалось пятнышко грязи.

— Давайте, мальчики, соберите веток, — велела она. — Длинных и потоньше. Да смотрите, чтоб зеленые были, чтоб не горели. А ты, Мэг, тащи из подвала сумку с тряпьем.

Она жмурилась в свете утреннего солнца и оценивающе осматривала нанесенный гусеницами урон. Едва ли не половина деревьев, и наша береза в том числе, была увешана гнездами, некоторые — размером всего лишь с бейсбольный мяч, но иные достигали размеров хозяйственной сумки. Лес кишел ими.

— Гаденыши, — сказала Рут. — Все деревья за пять минут сожрут.

Мэг пошла в дом, а все остальные — в лес за ветками. Донни взял топорик, мы срубили несколько молодых деревец, счистили с них кору и разрезали примерно пополам. Управились мы быстро.

По возвращении мы застали Рут и Мэг в гараже. Они смачивали тряпье керосином. Мы обматывали ветки тряпками, Рут их перевязывала бельевой веревкой, и мы окунали их в керосин.

Рут дала каждому по ветке и сказала:

— Смотрите, как это делается. Потом будете сами. Только лес к хренам не спалите.

Это было ужасно по-взрослому.

Рут доверяла нам огонь, факелы.

Моя мать такого в жизни бы не позволила.

Вслед за Рут мы отправились во двор. Наверное, с этими факелами мы смахивали на кучку крестьян, преследующих монстра Франкенштейна. Но вели мы себя не столь по-взрослому — а будто шли на вечеринку: все дурачились и хорохорились, не считая Мэг, которая относилась к происходящему очень серьезно. Уилли взял голову Рупора в «замок» и запустил костяшки пальцев ему в прическу — мы научились этому приему у «Копны» Кэлхуна — трехсотфунтового борца, известного своим «Большим всплеском». Мы с Донни бок о бок шагали позади, размахивая факелами, словно пара тамбурмажоров, и хихикали как придурки. Рут, похоже, было наплевать.

Подойдя к березе, Рут достала из кармана коробок безопасных спичек.

Гнездо на этом дереве было из крупных.

— Я разберусь с этим, — сказала Рут. — А вы смотрите.

Она зажгла факел и немного подождала, пока пламя поутихнет.

— Будьте осторожны, — сказала она. — Если не хотите сжечь дерево.

Она поднесла огонь дюймов на шесть под гнездо.

Гнездо начало таять.

Не горело. Таяло, как пенопласт, скукоживалось. Оно было толстым и многослойным, но надолго этих слоев не хватило.

И внезапно оттуда посыпались корчащиеся, извивающиеся тельца — толстые мохнатые гусеницы — дымящиеся и потрескивающие.

Казалось, можно услышать, как они кричат.

В одном-единственном гнезде их были целые сотни. Слой паутины сгорал, под ним оказывался еще один, и гусеницы сыпались оттуда еще и еще. Все падали и падали без конца к нашим ногам, словно черный дождь.

Тут Рут наткнулась на золотую жилу.

Выглядело это так, словно прямо на факел шмякнулся, разваливаясь на лету, живой сгусток дегтя размером с мяч для софтбола.

Факел зашипел — так их было много — и почти потух. Потом снова разгорелся, и те, что к нему прилипли, сгорели и попадали.

— Боже, ни хрена се! — сказал Рупор.

Рут смерила его взглядом.

— Извини, мам, — сказал он, продолжая таращить глаза.

— Стоит отметить — зрелище было потрясающее. Я такой бойни в жизни не видел. Муравьи на крыльце и в подметки не годились. Муравьи маленькие, их едва видно. Когда льешь на них кипяток, они просто скручиваются и умирают. А некоторые из гусениц были длиной в целый дюйм. Они извивались и выворачивались — видно, жить хотели. Я посмотрел на землю. Все было усыпано червями. Большинство — мертвые, но и живых оставалось немало, и они пытались уползти.

— А с этими как? — спросил я.

— А с этими хрен, — сказала она. — Сами подохнут. Или птицы ими полакомятся. — Она усмехнулась. — Мы открыли духовочку, пока они еще сырые. Не пропеклись.

— Теперь не только пропеклись, но и поджарились, — сказал Уилли.

— А давайте возьмем камень, — предложил Рупор, — и передавим.

— Слушай, что я сказала. Оставь их, — велела Рут. Она снова залезла в карман. — Вот.

Она протянула каждому по книжке спичек.

Мы взяли. Все кроме Мэг.

— Я не хочу, — сказала она.

— Что?

Она отдала коробок.

— Я… не хочу. Пойду лучше закончу стирку, хорошо? Это… ну…

Она опустила взгляд, вниз, на свернувшихся на земле обугленных гусениц и их выживших товарищей, пытавшихся уползти подальше, и побледнела.

— Что? — сказала Рут. — Противно, да? Ты что, брезгуешь, милочка?

— Нет. Просто не хочу.

Рут рассмеялась.

— Черт бы меня побрал. Поглядите-ка, мальчики, — сказала она. — Черт возьми.

Она все еще улыбалась, но внезапно лицо ее сделалось очень суровым. Я испугался и вспомнил о том дне со Сьюзен. Словно она все утро держала Мэг под прицелом, а мы просто не замечали. Слишком увлеклись.

— Вы поглядите, — сказала она. — Мы тут на уроке женственности. — Она подошла ближе. — Мэг у нас брезгливая. Вы же знаете, мальчики, что девочки брезгливые, да? Леди! А Мэг у нас леди! Конечно же.

От ее слов веяло жестокой издевкой; в них слышался нескрываемый гнев.

— А по-твоему, я не брезгую? Ради Бога! Ты что, решила, что я не леди? Думаешь, леди не могут делать то, что приходится? Не могут потравить долбаных вредителей в своем, блядь, саду?

Мэг стушевалась. Все произошло так внезапно, что ее нельзя за это винить.

— Нет, я…

— Лучше не смей мне перечить, деточка! Потому что я не потерплю таких намеков от какой-то девчонки в футболочке, которая даже личико свое чумазое утереть не может! Поняла?

— Да, мэм.

Рут отошла на шаг.

Похоже, эта тирада немного остудила ее пыл. Она вздохнула.

— Мои мальчики все сделают, — сказала она. — Да, мальчики?

Я кивнул. В тот момент у меня и в мыслях не было что-нибудь сказать. Никто не проронил и слова. Рут была столь властной, холодной и справедливой, что я даже испытал какой-то благоговейный трепет.

Она погладила Рупора по голове.

Я посмотрел на Мэг. Она возвращалась в дом, опустив голову, и терла лицо, пытаясь найти пятнышко грязи, к которому придралась Рут.

Рут положила руку мне на плечо и повернулась к вязам позади. Я ощутил ее запах — мыло, керосин, сигареты и свежий воздух.

— Мои мальчики все сделают, — сказала она. И голос ее снова был очень-очень ласковым.

Глава одиннадцатая

К часу дня мы сожгли все гнезда во дворе Чандлеров, и Рут оказалась права — птицы закатили пир на весь мир.

От меня несло керосином.

Я проголодался и готов был убить за пару «Белых Замков». Подумал и решил остановиться на болонском сэндвиче.

Пошел домой.

Умылся на кухне и сделал сэндвич.

В гостиной мама гладила и подпевала песенке из «Музыканта»,[13] на которого они с отцом ездили в Нью-Йорк в прошлом году, как раз перед тем, как у них разгорелся скандал из-за, как я полагаю, папиной последней интрижки. Ему частенько выпадал случай завести роман на стороне, и он никогда не отказывался. Он владел долей в ресторане «Орлиное гнездо», и там постоянно кого-нибудь цеплял.

Но, наверное, в тот момент мать обо всем позабыла и помнила лишь тот славный денек с «профессором» Гарольдом Хиллом и его компанией.

Я этого «Музыканта» терпеть не мог.

Я заперся в комнате и полистал зачитанные до дыр номера «Макабра» и «Нарочно не придумаешь», но, ничем не заинтересовавшись, снова решил пойти погулять.

Мэг выбивала коврики на заднем крыльце дома Чандлеров. Заметив меня, поманила рукой.

На миг мне стало неловко.

С одной стороны, от нее стоило держаться подальше, раз уж она попала у Рут в черный список.

С другой — я все еще помнил ту поездку на «чертовом колесе» и утро на Большой Скале.

Мэг аккуратно развесила коврики на железных перилах и пошла мне навстречу. Пятнышко на лице исчезло, но на ней была все та же грязная желтая футболка и старые бермуды Донни. Волосы присыпаны пылью.

Она взяла меня за запястье и тихонько повела за дом, подальше от окна кухни.

— Не понимаю, — сказала она.

Ее явно что-то тревожило.

— Почему они меня так не любят, Дэвид?

Этого я не ожидал.

— Кто, Чандлеры?

— Да.

Она серьезно посмотрела на меня.

— Любят. Конечно же, любят.

— Нет. Я делаю все, чтоб им понравиться. Выполняю больше работы, чем мне дают. Пытаюсь поговорить с ними, понять их, но они не хотят. Будто бы не хотят, чтобы я им нравилась. Как будто и так сойдет.

Вот тебе и на... Она же о моих друзьях говорила!

— Послушай, — сказал я. — Это Рут на тебя разозлилась. Не знаю, почему. Может, день плохой был. Но больше никто. Ни Уилли, ни Донни, ни Рупор на тебя не злились.

— Она покачала головой.

— Ты не понимаешь. Уилли, Донни и Рупор никогда не злятся. Дело не в этом. Они просто меня не замечают, как будто меня и нет вовсе. Как будто я — пустое место. Я хочу с ними поговорить, а они бурчат и уходят. Или, когда замечают, что что-то не так… Ты бы видел, как они смотрят! И Рут…

Она завелась, и теперь ее было не остановить.

— Рут меня ненавидит! И меня, и Сью. Ты же не знаешь. Ты думаешь, что это один раз. Но это постоянно. Я вкалываю на нее целыми днями, а ей все не нравится, все не так. И говорит, что глупая, ленивая, некрасивая…

— Некрасивая? — это уж совсем непонятно.

Она кивнула.

— Раньше я о таком не думала, а теперь не знаю. Дэвид, ты же знаком с этими людьми чуть ли не всю жизнь, да?

— Да, так и есть.

— Ну и почему? Что я сделала? Я ложусь спать, и думаю об одном. Раньше у нас все было хорошо. До того, как мы переехали, я рисовала. Ничего особенного, просто акварель. Не думаю, что у меня прямо так хорошо получалось. Но маме нравилось. И Сьюзен, и учителям. У меня есть краски и кисточки, но я не могу рисовать, и знаешь почему? Потому что я знаю, что Рут подумает и что сделает. Знаю, что она скажет. Она посмотрит на меня так, чтобы я поняла, какая я дура и трачу время зря.

Я покачал головой. Это было так непохоже на Рут. Понятно, почему Донни, Уилли и Рупор так себя странно вели — она же девочка, в конце концов. Но Рут к нам всегда хорошо относилась. В отличие от других мам в нашем квартале, у нее всегда находилось для нас время. Ее двери всегда были открыты. Она давала нам колу, сэндвичи, печенье, иногда даже пиво. Мне показалось это сущей ерундой, и я сказал:

— Слушай, Рут бы ни за что так не поступила. Попробуй. Нарисуй картину. Спорим, ей понравится? Может, она просто не привыкла, что в ее доме девочки? Пусть привыкнет. Нарисуй.

Мэг задумалась.

— Не могу, — сказала она. — Честно.

С мгновение мы просто стояли. Мэг трясло. Что бы там ни было, я понял: она не шутит.

Тут меня осенило.

— А как насчет меня? Можешь нарисовать что-нибудь для меня?

Не задумываясь, без подготовки, я бы ни за что такого не попросил. Но тут было другое дело.

Она слегка просветлела.

— Ты правда хочешь?

— Конечно. Очень.

Она смотрела на меня, пока я не отвернулся. Потом улыбнулась:

— Хорошо, Дэвид. Я нарисую.

Теперь она почти пришла в себя. Боже! Мне нравилась ее улыбка. И тут послышался скрип задней двери.

— Мэг?

Это была Рут.

— Лучше я пойду.

Она взяла меня за руку и стиснула. Камни обручального кольца впились мне в кожу. Я покраснел.

— Нарисую, — сказала она и скрылась за углом.

Глава двенадцатая

Она, наверное, тут же принялась за дело, потому что весь следующий день до самого вечера лил дождь. Я сидел у себя в комнате, читал «В поисках Брайди Мерфи» и слушал радио до тех пор, пока не решил, что кого-нибудь убью, если еще хоть раз услышу, как хренов Доменико Модугно поет «Volare». После обеда мы с мамой сидели в гостиной и смотрели телевизор, когда в дверь постучала Мэг.

Мама встала. Я пошел за ней и взял себе «пепси» в холодильнике.

Мэг улыбалась. На ней был желтый дождевик, с волос капало. Мама пригласила ее в дом.

— Не могу, — сказала Мэг.

— Ерунда, — возразила мама.

— Нет, правда. Я только вам вот это передать. Это от миссис Чандлер.

Она протянула маме мокрую коричневую сумку с упаковкой молока. Рут и мать не особо общались, но по-соседски иногда брали друг у друга что-то взаймы.

Мама взяла сумку и кивнула.

— Передай миссис Чандлер спасибо.

— Передам.

Потом Мэг залезла под дождевик и посмотрела на меня. И просияла.

— А это — тебе.

И вручила мне картину.

Картина была завернута в листы толстой оберточной бумаги. Бумага была непрозрачной — сквозь нее виднелись цвета и линии, но не формы.

Я и рта не успел раскрыть, как Мэг сказала «Пока!», помахала рукой, закрыла дверь и снова ушла в дождь.

— Ну, — сказала мама, тоже улыбаясь. — И что тут у нас?

— Думаю, это картина, — сказал я.

Я стоял с «пепси» в одной руке и с картиной Мэг — в другой, и прекрасно знал, о чем подумала мама.

В ее мыслях несомненно было слово «прелестно».

— Ты не собираешься ее открывать?

— Да, конечно. Собираюсь.

Я поставил «пепси», повернулся к матери спиной и потянул за ленточку. Потом снял лист обертки.

Мать не сводила с меня глаз, однако, к собственному удивлению, я совсем не волновался.

— Здорово, — сказала мама. — Очень хорошая. А эта девочка ничего, правда?

Картина и правда была хорошая. Я — не критик, но этого и не требовалось. Она рисовала тушью — некоторые штрихи были очень широкими, жирными, другие — тонкими и изящными. Цвета были блеклыми — то, что называется техникой «по-мокрому», но очень живыми и естественными, и бумага местами просвечивала, создавая впечатление ясного солнечного дня.

На картине был изображен мальчик на реке, разлегшийся на большом плоском камне животом вниз и вглядывающийся в течение, а окружали его небо и деревья.

Глава тринадцатая

Я отнес ее в «Домик для собаки», чтобы вставить в рамку. «Домиком» назывался зоомагазин, превратившийся в магазин товаров для хобби. На витринах были выставлены щенки гончей, луки и стрелы, обручи «Уэм-О», наборы для постройки моделей, а у дальней стены, за рыбками, черепахами, змеями и канарейками, продавались рамки для картин. Продавец взглянул и сказал:

— Неплохо.

— Завтра можно будет забрать?

— А что, похоже, что у нас дел невпроворот? — Посетителей не было. Фирменный магазин сети «Для ребят от Гаррисона» на Трассе 10 отбивал всех. — Можешь сегодня подойти, где-то в половине пятого.

Я вернулся в четыре с четвертью, на пятнадцать минут раньше, но все было готово — красивая сосновая рама, выкрашенная под красное дерево. Продавец завернул ее в коричневую бумагу.

Она идеально поместилась в переднюю корзину моего велосипеда.

Я вернулся почти к обеду, мне пришлось задержаться и съесть тушеное мясо с зеленой фасолью и картофельным пюре под соусом. После — вынести мусор.

И потом я, наконец, ушел.

Телевизор ревел темой из «Папа знает лучше», моего самого нелюбимого сериала, и в миллионный раз показывали сияющих Кэти, Бад и Бетти. Пахло сосисками, бобами и квашеной капустой. Рут сидела в кресле, задрав ноги на подушку. Донни и Уилли растянулись на диване. Рупор лежал на животе так близко к телевизору, что впору было обеспокоиться за его слух. Сьюзен смотрела фильм со стула с прямой спинкой, стоявшего в столовой, а Мэг стряпала.

Сьюзен улыбнулась мне. Донни просто помахал рукой и снова уткнулся в ящик.

— Блин, — сказал я. — Ну хоть встал бы кто.

— Чего принес, приятель? — спроси Донни.

Я поднял картину, завернутую в коричневую бумагу.

— Пластинки Марио Ланцы, прям как ты хотел.

Он усмехнулся.

— Козел.

Теперь и Рут обратила на меня внимание.

Я решил не тянуть резину.

На кухне закрыли кран. Повернувшись, я увидел Мэг — она смотрела на меня, вытирая руки о фартук. Я улыбнулся ей и подумал — догадывается ли она, что я делаю?

— Рут?

— Да? Ральфи, выключи телевизор. Вот так. Что такое, Дэйви?

Я подошел ближе. Оглянулся на Мэг. Она шла ко мне, качая головой, и скривив губы в безмолвном «нет!».

Ну ничего. Мэг просто стесняется. Рут увидит картину, и все будет хорошо.

— Рут, — сказал я. — Это от Мэг.

Я протянул сверток.

Она улыбнулась: сначала мне, потом Мэг, и взяла его. Рупор убрал звук, так что был слышен шелест плотной коричневой бумаги. Рут разорвала бумагу и посмотрела на картину.

— Мэг! — сказала она. — Ты где на это деньги взяла?

Можно было заключить, что картина ей понравилась. Я рассмеялся.

— Только раму купили, — сказал я. — Это она нарисовала для тебя.

— Она нарисовала? Мэг?

Я кивнул.

Донни, Уилли и Рупор столпились рядом — посмотреть.

Сьюзен соскользнула со стула.

— Как красиво!

Я снова взглянул на Мэг. Вид у нее по-прежнему был встревоженный, но исполненный надежды.

Рут уставилась на картину, и долго не сводила с нее глаз. Потом сказала:

— Нет. Не для меня. Не обманывай. Она нарисовала ее для тебя, Дэйви.

Она улыбнулась. Почему-то ее улыбка казалась подозрительной. Теперь забеспокоился и я.

— Смотри сюда. Мальчик на камне. Конечно это для тебя.

Она отдала картину мне.

— Не хочу, — сказала она.

Я растерялся. Мысль, что она отвергнет картину, не приходила мне в голову. С мгновение я не знал, что делать. Стоял с картиной в руках и таращился на нее. Тот еще вид.

Я попытался объяснить.

— Но она правда для тебя, Рут. Честно. Понимаешь, мы с ней обсуждали. И Мэг хотела нарисовать картину для тебя, но она так…

— Дэвид.

Мэг. И теперь я был еще более растерян, потому что голос ее звучал строго и угрожающе.

Это меня едва не разозлило. Я попал в передрягу, а Мэг и не думала меня выручать.

Рут лишь снова улыбнулась, а потом посмотрела на Уилли, Рупора и Донни.

— Вот вам урок, мальчики. Зарубите на носу. Это важно. Всегда, в любых обстоятельствах будьте любезны с женщинами — и они все для вас сделают. Вот Дэйви был любезен с Мэг — и получил картину, очень красивую картину. Это все, да, Дэйви? Понимаешь, о чем я, да? Это все, что ты получил? Конечно, ты еще маловат, но кто знает…

Я рассмеялся и покраснел.

— Ну, Рут!

— Вот что я вам скажу: девушки — существа простые. Вот от этого у них все беды. Пообещай им что-нибудь — и у тебя будет все, что хочешь и когда захочешь. Я знаю, о чем говорю. Взять хоть вашего отца. Уилли-старшего. Когда мы поженились, он говорил: у него будет своя фирма. Целый флот молоковозов. А я буду помогать ему с книгами, как это было на Говард-авеню во время войны. Я буду управлять заводом. Мы станем богаче, чем мои родители, когда я была ребенком в Морристауне. А люди они были не бедные. Но знаете, что я получила? Ни хрена. Ни гроша ебучего. Только вы повылуплялись — один, второй, третий, и этот ирландский ублюдок как сквозь землю провалился. А я осталась одна с тремя голодными ртами, а теперь к ним еще два добавилось. Говорю вам: девчонки — дуры. С ними все легко. Простушки настоящие.

Она прошла мимо меня к Мэг. Обняла ее за плечи и повернулась к нам.

— Возьми эту картину, — сказала она. — Я знаю, что ты нарисовала ее для Дэвида, и не пытайся говорить, что это не так. Но вот что я хочу знать: чего ты этим добивалась? Что ты хотела от этого мальчика? Дэвид — хороший мальчик. Получше многих других, я бы сказала. Несомненно. Но, дорогая, тебе же от него ничего не светит! А если думаешь, что светит, то глубоко заблуждаешься. Так что я тебе просто скажу: надеюсь, это все, что ты ему дала, и все, что ты ему собираешься дать, и это для твоего же блага. Потому что у тебя есть кое-что, чего хотят все мужчины, и это вовсе на какие-то там картинки!

Губы Мэг задрожали, и я понял, что она сдерживается, чтобы не расплакаться. Но также неожиданно, как было все происходящее, мне захотелось рассмеяться. Донни тоже. Все было так странно, отчасти из-за напряжения, и слова Рут о картине показались мне смешными.

Она сжала плечи Мэг еще крепче.

— И если ты даешь им то, чего они хотят, ты — просто шлюха, дорогая. Ты знаешь, что такое шлюха, а? А ты, Сьюзен? Конечно, нет. Вы еще маленькие. Шлюха — это девочка, которая расставляет ноги перед мужчинами, вот и все. Чтобы те могли в них залезть. Рупор, ну-ка перестань хихикать, мать твою! Каждая шлюха заслуживает хорошей порки. Со мной любой согласится. Так что я тебя предупреждаю, дорогуша, будешь блядовать в этом доме — тебе не поздоровится.

Отпустив Мэг, она прошла на кухню к холодильнику.

— А теперь, — сказала она, — кто хочет пива?

Показала на картину.

— Бледная какая-то, — сказала она. — Вам не кажется? — и потянулась за упаковкой.

Глава четырнадцатая

В те дни мне хватало двух банок пива, и я шел домой вразвалочку и навеселе, по обыкновению обещая себе не заговаривать с родителями, что было крайне нежелательно. Лучше уж себе палец отрубить.

После лекции Рут вечер прошел без особых происшествий. Мэг ненадолго отлучилась в ванную и вернулась, как ни в чем не бывало. Глаза сухие, лицо — непроницаемое и бесстрастное. Мы смотрели Дэнни Томаса, пили пиво, а во время рекламы я договорился с Уилли и Донни пойти на боулинг в субботу. Я пытался поймать взгляд Мэг, но она в мою сторону даже не посмотрела. Когда пиво закончилось, я пошел домой.

Картину я повесил у себя в комнате рядом с зеркалом.

Однако во мне никак не могло улечься какое-то странное чувство. В жизни не слышал, чтобы кого-то называли шлюхой, хотя и знал, что это значило. Знал с тех пор, как стащил «Пейтон-Плейс» у мамы. Я подумал — а сестра Эдди еще не слишком маленькая, чтоб ее так назвать? Я помнил ее голой, привязанной к дереву, ее мягкие крупные соски. Как она плакала, как смеялась — иногда одновременно. Помнил сморщенную плоть у нее между ног.

Я подумал о Мэг.

Лежа на кровати, я думал, как же легко ранить человека. Не обязательно физически. Достаточно просто хорошенечко пнуть что-то для него дорогое.

И я бы смог, если бы захотел.

Люди — существа уязвимые.

Я подумал о своих родителях — о том, как они только и делали, что лягались друг с другом. Теперь это повторялось с такой частотой, что, оказавшись меж двух огней, я научился не принимать ничью сторону.

В основном они бранились по мелочам, но мелочи эти собирались в снежный ком.

Не спалось. Родители были в соседней комнате, отец храпел. Я пошел на кухню за колой, а потом вернулся и сел на кушетку. Свет включать не стал.

Было далеко за полночь.

Ночь стояла теплая, безветренная. Родители по обыкновению оставили окна открытыми.

Сквозь москитную сетку я мог заглянуть прямо в гостиную Чандлеров. У них до сих пор горел свет. Окна тоже стояли нараспашку, и я слышал голоса. Я не слишком-то мог разобрать, что говорят, но знал, кто говорит. Уилли. Рут. Потом Мэг. Потом Донни. Даже Рупор все еще не спал — его голос был высоким и пронзительным, словно девичий смех.

Все остальные что-то кричали.

— …для какого-то мальчишки! — услышал я голос Рут. После он снова утонул в шуме.

Мэг спиной пошла к окну. Она указывала куда-то пальцем, пронзительно кричала и вся тряслась от гнева.

— Нет, не будешь! — сказала она.

После Рут выдала что-то низким голосом, что-то невразумительное, больше похожее на звериный рык, и Мэг вдруг согнулась и расплакалась.

Чья-то рука метнулась вперед и шлепнула ее.

Шлепнула так, что Мэг отскочила назад, за пределы окна, и теперь она исчезла из виду.

Уилли шагнул вперед.

Он шел за ней следом. Медленно.

Так, будто подкрадывался.

— Ну все, — сказала Рут. Имея в виду, наверное, что Уилли должен теперь от нее отстать.

На мгновение все замерли.

Потом все заходили туда-сюда у окна, все злые и угрюмые, Уилли и Рупор, Донни, Рут и Мэг собирали что-то с пола, или стулья переставляли, или еще что, и медленно расходились. Голосов больше не было. Единственной, кого я не видел, была Сьюзен. Я сидел и смотрел.

Свет погас. Только из спален лились тусклые лучи света, и все. Потом и они пропали, и дом, как и наш, погрузился во тьму.

Глава пятнадцатая

В субботу на боулинге Кенни Робертсону не удалось сбить седьмую кеглю в десятом фрэйме, спэр не получился, и Кенни закончил со ста семью очками. Кенни был худощавым, и вкладывал в бросок каждый фунт своего тела, поэтому бросал как бешеный. Он вернулся, вытирая лоб отцовской счастливой перчаткой, не принесшей ему в этот день ни капли счастья.

Кенни уселся перед табло между мной и Уилли. Мы смотрели на Донни, стоявшего на своем любимом месте слева от второй стрелки.

— Ну что ты решил? — спросил он Уилли. — Ну, чтоб взять Мэг в Игру?

Уилли улыбался. Видимо, наслаждался жизнью. В этой игре у него наверняка набиралось сто пятьдесят, а такое случалось нечасто. Он покачал головой.

— Теперь у нас своя Игра, — сказал он.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава шестнадцатая

Ночами, что я проводил у Чандлеров, мы, когда набесимся вдоволь и заснет Рупор, любили поболтать.

Обычно мы с Донни. Уилли редко находил что сказать, а если что и говорил, то ничего умного. Но Донни был вполне смышленым, и ближе всех подошел для меня к понятию «лучший друг», и мы с ним болтали — о школе, о девчонках, о ребятах на «Американском противостоянии», о бесконечных таинствах секса, о стоящих рок-н-ролльных песнях по радио, и так далее, словом — засиживались допоздна.

Мы говорили о надеждах, мечтах, иногда даже о ночных кошмарах.

Донни всегда был зачинщиком этих разговоров, а я всегда их заканчивал. В какой-то момент, вконец изнуренный, я свешивался со своей койки и говорил что-то вроде: «Понимаешь, да?», а он уже спал, оставляя меня на милость моих мыслей, неудобных и невысказанных, иногда до самого рассвета. Уйти в мысли для меня было делом немалого времени, но стоило мне в них погрузиться, и я долго не мог отделаться от их послевкусия.

Я и сейчас такой.

***

Диалог теперь превратился в соло. Я не разговариваю. Неважно, кто со мной в постели — я молчу. Иногда мои мысли соскальзывают в кошмары, но я ими не делюсь. Сейчас я стал тем, кем только начинал становиться тогда — одиночкой.

Это началось, я полагаю, с той ночи, когда мать однажды зашла ко мне. Мне было семь. Я спал.

— Я ухожу от твоего папы, — заявила она, подходя ко мне. — Но ты не волнуйся. Я заберу тебя с собой. Я тебя не оставлю. Никогда.

И с семи до четырнадцати я ждал, готовился, отдаляясь от обоих родителей.

С этого, думаю, все и началось.

Но между семью и тринадцатью были Рут, Мэг и Сьюзен. Без них тот разговор с матерью, возможно, оказался бы для меня благотворным. Может, он просто уберег бы меня от шока и растерянности, когда этот час настал. Потому что дети стойкие. Они легко возвращают уверенность в себе.

Я не смог. И это потому, что случилось дальше, потому, что я сделал и чего не сделал.

***

Моя первая жена, Эвелин, иногда звонит мне, будит среди ночи.

— Как там дети? Все хорошо? — спрашивает она. Нервничает.

У нас не было общих детей, у меня и Эвелин.

Эвелин перебывала во множестве лечебных заведений, страдала приступами острой депрессии и беспокойства, но она все еще ужасна, эта ее одержимость.

Я ничего ей не рассказывал. Ничего и никогда.

Так откуда она знает?

Может, я говорю во сне? Может, однажды ночью я признался? Или она просто чувствует что-то, сокрытое глубоко во мне — единственную истинную причину, по которой мы так и не завели детей. То, из-за чего я никогда бы этого не позволил.

Ее звонки — словно ночные птицы, прилетающие почирикать у меня над головой. Я все жду, когда они возобновятся. И всякий раз они застают меня врасплох.

Это пугает.

Как там дети?

Я давно научился не тревожить ее. Да, Эвелин, говорю я. Конечно. С ними все в порядке. Ложись спать.

Но с детьми далеко не все в порядке.

И никогда не будет.

Глава семнадцатая

Я постучал в заднюю дверь.

Нет ответа.

Я открыл и вошел.

Сразу же послышался смех. Он доносился из одной из спален. Мэг визжала, Рупор истерически хихикал. Уилли-младший и Донни хохотали низкими, более взрослыми голосами.

Мне нельзя было приходить — меня наказали. Я работал над моделью «Би-52», — рождественским подарком для отца, и все никак не мог приладить колесо справа. Так я провозился три или четыре часа, а потом вдруг взял и вдребезги разнес его о дверь. Примчалась мать, закатила сцену, и меня закрыли.

Мать пошла по магазинам, и я хоть ненадолго очутился на свободе.

Я пошел в спальню.

Мэг стояла в углу у окна.

Донни обернулся.

— Эй, Дэвид! А она щекотки боится! Мэг боится щекотки!

Это был словно условный сигнал — все бросились на нее, полезли к ребрам, а она извивалась, толкалась, прижимала локти, пытаясь прикрыться, смеялась и трясла рыжим хвостиком.

— Попалась!

— Поймал!

— Давай, Рупор!

На кровати сидела Сьюзен и тоже хохотала.

— Ай!

Послышался шлепок. Я поднял взгляд.

Мэг прикрывала грудь рукой, а Рупор прижимал руку к лицу, по которому расползалась краснота. Он явно готовился разреветься. Уилли с Донни стояли в сторонке.

— Какого хера!

Донни был зол, как черт. В том, чтобы отлупить Рупора, он не видел ничего дурного, однако не выносил, когда это делал кто-то другой.

— Ты сука! — сказал Уилли.

Он неловко замахнулся, чтобы ударить ее по голове. Мэг с легкостью увернулась. Больше он не пытался.

— Ты зачем это сделала?

— Ты видел, что он делает!

— Ничего он не делал.

— Он меня ущипнул!

— И что?

Теперь Рупор уже плакал.

— Я скажу! — взвыл он.

— Валяй, — сказала Мэг.

— Тебе не это не понравится, — сказал Рупор.

— Да мне плевать. Мне на вас всех плевать.

Она толкнула Уилли и прошла между ними в гостиную. Хлопнула передняя дверь.

— Маленькая сучка, — сказал Уилли и повернулся к Сьюзен. — Твоя сестра — сраная сучка.

Сьюзен промолчала. Он направился к ней, и я видел, как она вздрогнула.

— Ты это видел?

— Я не смотрел, — ответил я.

Рупор шмыгал носом. По подбородку стекала сопля.

— Она меня ударила! — завизжал он и убежал.

— Я расскажу маме, — заявил Уилли.

— Да. И я, — сказал Донни. — Ей мало не покажется.

— Черт, ну мы же просто играли.

Донни кивнул.

— Здорово она ему вмазала.

— А Рупор ее за сиську трогал.

— И что. Он не хотел.

— Так и фонарь может вылезти.

— Может.

— Сука.

Комната вся заполнилась этой нервной энергией. Уилли и Донни расхаживали взад-вперед, как быки на привязи. Сьюзен соскользнула с кровати. Ее скобы резко лязгнули.

— Ты куда? — спросил Донни.

— К Мэг, — сказала она тихо.

— Хрен с ней, с Мэг. Сиди тут. Ты же видела, что она сделала, да?

Сьюзен кивнула.

— Ну и все. Ты же понимаешь, что ее накажут?

Его голос звучал очень убедительно, так, будто старший брат очень терпеливо втолковывал не слишком сообразительной сестренке непреложную истину. Она снова кивнула.

— Так ты хочешь пойти с ней, чтобы тебя тоже наказали?

— Нет.

— Значит, оставайся тут, хорошо?

— Хорошо.

— В этой комнате.

— Хорошо.

— Пойдем поищем маму, — сказал Уилли.

Я пошел вслед за ними через столовую. Мы вышли с черного хода.

Рут была за гаражом — пропалывала сорняки в грядке помидоров. Платье на ней было старое, выцветшее и слишком для нее большое. Вырез отвис и широко раскрылся.

Бюстгальтеров она никогда не носила, так что грудь просматривалась чуть ли не до самых сосков. Груди у нее были маленькие, бледные, и болтались с каждым движением. Я отводил взгляд, опасаясь быть замеченным, но взгляд притягивало к ней, словно стрелку компаса к северу.

— Мэг ударила Рупора, — сообщил Уилли.

— Правда?

Нельзя сказать, что это ее как-то задело. Она не отрывалась от работы.

— Дала плюху, — сказал Донни.

— За что?

— Мы просто играли.

— Мы все ее щекотали, — сказал Уилли. — А она как размахнется, как даст ему по лицу. Вот.

Рут выдернула сорняк. Грудь затряслась. Она была покрыта гусиной кожей. Это меня словно загипнотизировало. Рут посмотрела на меня, и я едва успел отвести взгляд.

— И ты, Дэйви?

— А?

— Ты тоже ее щекотал?

— Нет. Я только пришел.

Она улыбнулась.

— Я тебя не обвиняю.

Она встала и сняла грязные рабочие перчатки.

— И где она сейчас?

— Не знаю, — сказал Донни. — Убежала.

— А что там Сьюзен?

— В спальне.

— Она это все видела?

— Да.

— Хорошо.

Рут зашагала по газону к дому, а мы двинулись следом. У крыльца она вытерла свои тонкие костлявые руки о бедра и стянула шарф, которым подвязала короткие каштановые волосы.

До прихода матери осталось минут двадцать, прикинул я и вошел в дом.

Рут направилась прямо в спальню. Сьюзен сидела там же, где мы ее оставили, и рассматривала фотографию Лиз и Эдди Фишеров, соседствующую со снимком Дебби Рейнольдс в журнале. Эдди и Лиз казались счастливыми, улыбались. Дебби хмурилась.

— Сьюзен, а где Мэг?

— Не знаю, мэм. Ушла.

Рут присела рядом. Погладила ее по голове.

— Мне сказали, ты видела, что тут произошло. Это правда?

— Да, мэм. Рупор трогал Мэг, и Мэг его ударила.

— Трогал ее?

Сьюзен кивнула и поднесла руку к своей худощавой груди, словно присягая на верность флагу.

— Здесь.

Мгновение Рут просто пристально смотрела.

Потом сказала:

— И ты не пыталась ее остановить?

— Остановить?

— Да. Чтобы она не била Ральфи.

Сьюзен оторопела.

— Я не могла. Это было так быстро, миссис Чандлер. Рупор тронул ее, и она сразу ударила.

— Надо было попробовать, солнышко. — Она снова погладила девочку по голове. — Она же твоя сестра.

—Да, мэм.

— Если ударить по лицу, может случиться все, что угодно. Может лопнуть барабанная перепонка, можно глаз выколоть. Опасно так делать.

— Да, миссис Чандлер.

— Рут. Я же говорила — Рут.

— Да, Рут.

— И ты просто так молчала и позволила ей это? Понимаешь, что это значит?

Сьюзен покачала головой.

— Это значит, что ты тоже виновата, пусть и не делала ничего особенного. Ты — сообщница. Ты меня понимаешь?

— Не знаю.

Рут вздохнула.

— Давай я тебе объясню. Ты же любишь свою сестру, да?

Сьюзен кивнула.

— И потому что ты ее любишь, ты бы ей это простила, да? Ну, что она ударила Ральфи.

— Она не хотела! Она просто рассердилась!

— Ага.

Рут улыбнулась.

— Вот, тут ты и ошиблась, дорогая. Вот поэтому ты — сообщница. Она поступила плохо. Так делать нельзя, а ты ей все прощаешь. И все только потому, что любишь ее, а это — неправильно. Нельзя ей сочувствовать, Сьюзи. Неважно, что она твоя сестра. Справедливость есть справедливость. Помни это. А теперь ложись на край кровати, подтяни платье и спусти трусы.

Сьюзен удивленно посмотрела на нее, застыв от ужаса.

Рут встала с кровати и сняла ремень.

— Давай, солнышко, — сказала она. — Это для твоего же блага. Я тебе покажу, как других покрывать. Видишь, Мэг тут нет. Так что ты будешь получать за двоих. Свою долю — за то, что не сказала: «Эй, Мэг, прекрати!» — сестра она тебе, или нет. Справедливость есть справедливость. И долю Мэг — за то, что она сделала. Давай, поехали. Не вынуждай меня применять силу.

Сьюзен просто смотрела. Казалось, она не смогла бы даже шелохнуться.

— Ну ладно, — сказала Рут. — Непослушание — это уже другое дело.

Она потянулась и крепко — но не грубо — схватила Сьюзен за руку и стащила с кровати. Девочка заплакала. Послышался лязг металла. Рут развернула ее лицом к кровати и наклонила. Потом подняла подол ее красного платья и заправила за пояс.

Уилли фыркнул. Рут бросила на него взгляд.

После она стянула с девочки белые хлопчатобумажные трусики, и опустила их прямо до скоб на коленях.

— Пять получишь за сообщничество, десять — за Мэг. И пять — за непослушание. Итого двадцать.

Теперь Сьюзен по-настоящему разрыдалась. Я смотрел на ручеек, стекающий по ее щекам, и вдруг застыдился и попятился назад к двери. Что-то подсказывало мне, что и Донни хочет того же. Но Рут, должно быть, нас заметила.

— Стойте тут, мальчики. Девочки всегда плачут. С этим ничего не поделаешь. Но это для ее же блага, и то, что вы здесь — часть наказания. Я хочу, чтоб вы остались.

Ее ремень был из толстой ткани, не кожаный. Может, будет не так уж и больно, подумал я.

Рут сложила его вдвое и занесла над головой. Ремень просвистел вниз.

Шлеп.

Сьюзен втянула воздух и заревела в голос.

Ее зад был таким же бледным, как и грудь Рут, словно отлитый из платины. И теперь он тоже затрясся. На левой ягодице, прямо у впадины, проступило красное пятно.

Рут снова подняла ремень. Губы крепко сжаты. Остальные черты ничего не выражали — Рут сосредоточилась.

Ремень опустился снова, и Сьюзен взвыла.

В третий раз, в четвертый, в молниеносной последовательности.

Теперь весь зад был в красных пятнах.

Пятый.

Сьюзен давилась слезами, судорожно всхлипывая.

Рут размахивалась все сильней. Нам пришлось отойти подальше.

Я считал. Шесть. Семь. Восемь, девять, десять.

Сьюзен задергала ногами. Пальцы, вцепившиеся в покрывало, побелели.

Никогда не слышал, чтобы так плакали.

Беги, подумал я. Боже! Я бы сбежал.

Но Сью, конечно, сбежать не могла. Ее будто на цепь приковали.

Это навело меня на мысли об Игре.

Рут, думал я, играет здесь в свою Игру. Черт бы меня побрал! И пусть я вздрагивал от каждого удара, но не мог отделаться от этой мысли. Она показалась мне изумительной. Взрослый. Взрослый играл в Игру. Не точь-в-точь то же самое, но близко.

И внезапно это перестало казаться таким уж недозволенным. Чувство вины сходило на нет. Однако возбуждение оставалось. Я чувствовал, как мои ногти врезаются в ладонь.

Я продолжал считать. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

На лбу и над верхней губой Рут собрались капельки пота. Удары наносились механически. Четырнадцать. Пятнадцать. Под бесформенным платьем, видно было, как вздымается ее живот.

— Ух ты!

Рупор скользнул в комнату между мной и Донни.

Шестнадцать.

Он уставился на красное, перекошенное лицо Сьюзен.

—Ух ты! — снова произнес он.

И я знал, что он думал о том же, что и я — о чем думали мы все.

Наказания были делом личным, не для чужих глаз. В моем доме, по крайней мере. В любом, насколько я знал.

Но это — не наказание. Это — Игра.

Семнадцать. Восемнадцать.

Сьюзен свалилась на пол.

Рут склонилась над ней.

Все ее хрупкое тело трясло от рыданий, она закрыла голову руками и прижала коленки к груди, насколько позволяли скобы.

Рут тяжело дышала. Она натянула на Сьюзен трусики, подняла ее, уложила на кровать и расправила платье.

— Ну хорошо, — сказала она мягко. — Вот и все. Отдыхай. Еще два остаются за тобой.

А потом мы застыли на миг, прислушиваясь к приглушенному плачу.

Тут по соседству остановилась машина.

— Черт! — сказал я. — Мама!

Я пробежал через гостиную, выскочил в заднюю дверь и посмотрел сквозь изгородь. Мать припарковалась у гаража. Багажное отделение ее «универсала» было открыто, и она склонилась над ним, доставая пакеты с эмблемой «Эй энд Пи».

Перелетев через подъездную дорожку к парадной двери, я понесся вверх по лестнице в свою комнату.

Щелкнула задняя дверь.

— Дэвид! Спустись сюда и помоги мне!

Дверь захлопнулась.

Я вышел к машине. Мать хмурилась. Она отдала мне сумки одну за другой.

— Там было столько народу! — сказала она. — А ты что делал?

— Ничего. Читал.

Повернувшись, чтобы идти в дом, я увидел Мэг напротив дома Чандлеров. Она стояла под деревьями у дома Зорнов.

Она пристально смотрела на дом Чандлеров, жуя травинку. И при этом выглядела задумчиво, словно решала задачу.

Меня она, похоже, не заметила.

Интересно, подумал я, она уже в курсе?

И занес сумки.

***

Позже я пошел в гараж за садовым шлангом и увидел их во дворе, только Мэг и Сьюзен, сидящих в высокой пожухлой траве под березой.

Мэг расчесывала волосы Сьюзен. Расчесывала долгими плавными движениями, твердыми и выверенными, но в то же время осторожными, будто волосы жалились, если что-то не так. Другой рукой она поглаживала их снизу, касаясь лишь кончиками пальцев, поднимала и отпускала.

Сьюзен улыбалась. Не то, чтобы ее улыбка была уж очень веселой, но ясно, что Мэг ее утешила.

На мгновение я подумал, насколько же они близки, как крепко связаны, как одиноки и как любят друг друга. Я им почти позавидовал.

И не стал их беспокоить.

Шланг нашелся. Когда я выходил из гаража, ветер усилился, я и услышал, что Мэг напевает. Очень нежно, словно колыбельную. «Goodnight Irene». Песня, которую пела мать в долгих ночных поездках на автомобиле в моем детстве.

Доброй ночи, Айрин, доброй ночи, тебя я сегодня увижу во сне.

Весь день я ловил себя на том, что мурлычу эту мелодию. И каждый раз представлял Мэг и Сьюзен, сидящих в траве, и ощущал лучи солнца на лице, прикосновение расчески, и нежные ласковые руки.

Глава восемнадцатая

— Дэвид, у тебя есть деньги?

Я пошарил в карманах и вытащил мятую долларовую купюру и тридцать пять центов мелочью. Мы шли на спортивную площадку, Мэг и я. Там скоро начиналась игра. С собой я нес перчатку филдера и старый мяч, обмотанный черной клейкой лентой.

Я показал ей деньги.

— Займешь?

— Все?

— Есть хочу.

— Да?

— Хочу сходить в «Кози Снэкс» за сэндвичем.

— За сэндвичем? — Я рассмеялся. — Лучше стащить пару батончиков. Там за прилавком не следят.

Сам я так делал неоднократно. Как и многие из нас. Лучше всего было просто подойти к чему хочешь, взять и уйти. Без промедлений. Ничего особенного. Там их всегда было навалом. Плевое дело. Да и с мистером Холли, который держал это заведение, никто не водился, поэтому и вины никакой не чувствовал.

Но Мэг нахмурилась.

— Я не ворую.

— Правда?

Боже ж ты мой, подумал я, встречайте — мисс Высокоблагородие!

Во мне проснулось чуть ли не презрение. Все крали. Это же часть детства.

— Просто займи мне денег, хорошо? — сказала она. — Я верну. Обещаю.

— Мое раздражение сошло на нет.

— Хорошо. Конечно, — сказал я и высыпал деньги ей в руку. — Но зачем тебе сэндвич? Сделала бы у Рут.

— Не могу.

— Как так?

— Нельзя.

— Почему?

— Мне нельзя есть. Рано.

Мы перешли дорогу. Я посмотрел налево, потом — направо, а потом — на Мэг. У нее был какой-то скрытный вид. Она явно что-то недоговаривала. Вдобавок, она вся залилась краской.

— Не понял.

Кенни, Эдди и Лу Морино уже были на площадке и перебрасывались мячом. Дениз стояла за щитом и наблюдала за ними. Но нас пока никто не заметил. Мэг хотела подойти, но я не сводил с нее глаз.

— Рут говорит, что я толстая, — наконец сказала она.

Я засмеялся.

— Ну? — сказала она.

— Что «ну»?

— Толстая?

— Что? Толстая? — Я знал, что она серьезно, но продолжал смеяться. — Конечно нет. Она просто пошутила.

Мэг резко отвернулась.

— Пошутила, говоришь. А посиди день без завтрака, обеда и ланча.

Потом снова повернулась ко мне и сказала:

— Спасибо.

И пошла прочь.

Глава девятнадцатая

Игра закончилась меньше, чем за час. К этому времени собрались чуть ли не все ребята из квартала, не только Кенни, Эдди, Дениз и Лу Морино, но и Уилли, Донни, Тони Морино, и даже Глен Нотт и Гарри Грей, которые пришли потому, что играл Лу. Со старшими играть было интересней — пока Эдди не отбил мяч горизонтальным ударом у третьей базы и не побежал.

Все знали, что так нечестно. Но Эдди хоть кол на голове теши. Он обежал все базы, пока Кенни гонялся за мячом. А потом началась обычная перепалка — «пошел ты», «сам пошел» и «нет, пошел сам».

Единственная разница в этот раз заключалась в том, что Эдди взял биту и пошел на Лу Морино.

Лу был крупней и старше, зато у Эдди была бита, и дабы не остаться с расквашенным носом или сотрясением, Лу ушел с поля, и Гарри и Глена с собой увел, а Эдди убрался восвояси.

Остальные просто играли в мяч.

Этим мы и занимались, когда вернулась Мэг.

Она бросила мне мелочь в ладонь, и я спрятал ее в карман.

— Я должна тебе восемьдесят пять центов, — сказала она.

— Хорошо.

Я заметил, что волосы у нее жирноваты, будто она сегодня не мылась. Но все равно она оставалась привлекательной.

— Давай что-нибудь поделаем? — сказала она.

— Что?

Я осмотрелся. Наверное, боялся, что кто-то может услышать.

— Не знаю. Может, на речку сходим?

Донни бросил мне мяч, я швырнул его Уилли. Тот как всегда соображал слишком медленно и не поймал.

— Ну хорошо, — сказала Мэг. — Раз уж ты так занят…

Она то ли рассердилась, то ли обиделась, и собралась уйти.

— Нет. Эй. Подожди.

В игру ее не возьмешь. Мяч твердый, а у нее не было перчатки.

— Ну хорошо, конечно. Пойдем на речку.

Был только один способ сделать это в рамках приличий. Пригласить всех остальных.

— Эй, ребята! Пошли на речку? Половим раков и все такое. Жарко же.

Вообще, сходить на речку было бы неплохо. И впрямь было жарко.

— Я пойду, — сказал Донни. Уилли пожал плечами и кивнул.

— И я, — сказала Дениз.

Прекрасно, подумал я. Только Рупора не хватает.

— Пойду поем, — сказал Кенни. — Может, еще встретимся.

— Идет.

Тони поколебался и решил, что тоже хочет есть. Так что нас осталось пятеро.

— Давайте зайдем домой, — сказал Донни. — Возьмем банки для раков и термос с «Кул-Эйдом».

Мы вошли в заднюю дверь. В подвале гудела стиральная машина.

— Донни? Это ты?

— Да, мам.

Он повернулся к Мэг.

— Возьми «Кул-Эйд», хорошо? А я схожу вниз — посмотрю, что ей надо.

Мы с Уилли и Дениз сидели у кухонного стола. Столешнице остались крошки от тоста, и я смахнул их на пол. Там же стояла пепельница, доверху забитая окурками. Я изучил «бычки», но ничего достойного стащить на потом не нашлось.

Мэг достала термос и осторожно переливала «Кул-Эйд» из кувшина, когда из подвала появились Донни и Рут.

Уилли раздобыл пару банок из-под арахисового масла и кучу консервных. Рут вытерла руки о выцветший фартук. Она улыбнулась нам и посмотрела на Мэг.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Наливаю «Кул-Эйд».

Рут достала из кармана пачку «Тарейтон» и закурила.

— И это при том, что я говорила тебе держаться от кухни подальше.

— Донни хотел «Кул-Эйд». Это он попросил.

— Да мне плевать, кто попросил.

Она выпустила дым и закашлялась. Кашель был тяжелый, из самой глубины легких, так что она какое-то время даже не могла говорить.

— Это просто «Кул-Эйд», — сказала Мэг. — Я не ем.

Рут кивнула.

— Вопрос в том, — сказала она, снова затянувшись, — что ты успела сожрать до моего прихода.

Мэг наполнила термос и положила кувшин.

— Ничего, — вздохнула она. — Я не ела.

Рут снова кивнула.

— Поди сюда.

Мэг осталась на месте.

— Я сказала, иди сюда.

Она подошла.

— Открой рот. Дай понюхаю.

— Что?

Дениз захихикала у меня за спиной.

— Ну-ка не дерзить! Открой рот.

— Рут…

— Открой.

— Нет!

— Что-что? Что ты сказала?

— Ты не имеешь права.

— Еще как имею. Открой.

— Нет.

— Я сказала, рот открой, лгунья.

— Я не лгунья.

— Ты шлюха и я это знаю, так почему бы тебе не оказаться еще и лгуньей? Открой!

— Нет.

— Открой рот!

— Нет!

— Я тебе что сказала?

— Не открою.

— Еще как откроешь. Мальчики мне помогут.

Уилли фыркнул. Донни стоял в дверях с банками, сконфуженный.

— Открой рот, шлюха.

Дениз снова захихикала.

Мэг смотрела Рут прямо в глаза и набрала воздуха в грудь.

И на мгновение ей почти удалось стать взрослой. Проявить потрясающее достоинство.

— Я сказала, Рут, — произнесла она. — Я сказала «нет».

Даже Дениз заткнулась.

Мы были поражены.

Мы никогда не видели ничего подобного.

Дети беспомощны. Почти по определению. Детям положено либо терпеть унижение, либо убегать. Протестовать в открытую нельзя. Бежишь в комнату, хлопаешь дверью. Кричишь, воешь. За обедом сидишь букой, не беря в рот ни крошки. Все делаешь назло — или ломаешь что-нибудь нарочно-нечаянно. И все. Таков твой арсенал. Нельзя встать лицом к лицу со взрослым и послать его на все буквы. Нельзя просто встать и тихо сказать «нет». Мы до такого еще не доросли. Так что произошедшее казалось нам совершенно невероятным.

Рут улыбнулась и сунула сигарету в пепельницу.

— Похоже, мне стоит проведать Сьюзен, — сказала она. — Думаю, она у себя в комнате.

Теперь настала ее очередь переглядеть соперницу.

Еще миг они стояли друг против друга, как стрелки на дуэли.

Потом самообладание Мэг пошатнулось.

— Не тронь мою сестру! Оставь ее.

Ее руки сжались в кулаки. Костяшки пальцев побелели. И тогда я понял, что она знала о позавчерашнем избиении.

Я подумал — а не повторялись ли они, эти избиения?

Но в какой-то мере мы расслабились. Так было лучше. Привычнее.

Рут лишь плечами пожала.

— Не переживай, Мэгги. Я просто спрошу — что она знает о твоих набегах на холодильник. Если ты не сделаешь то, о чем я тебя прошу, думаю, она мне расскажет.

— Ее даже не было с нами!

— Не сомневаюсь, что она все слышала, дорогая. Не сомневаюсь, что даже соседи слышали. К тому же, сестры знают друг о дружке все, не так ли? Это в крови.

Она повернулась к спальне.

— Сьюзен!

Мэг схватила ее за руку. Теперь ее словно подменили — перепуганная, беспомощная, отчаявшаяся.

— Черт бы тебя побрал! — сказала она.

Ясное дело, это была ошибка.

Рут развернулась и дала ей пощечину.

— Это ты мне? Мне, мать твою? Ты что, оборзела?

Она снова ударила, Мэг подалась назад, уперлась в холодильник и, потеряв равновесие, рухнула на колени. Рут склонилась над ней, схватила за челюсть и сжала.

— А теперь открывай рот, слышишь? Или я из тебя все дерьмо повыбиваю, и из твоей драгоценной сестрички тоже! Слышишь? Уилли! Донни!

Уилли встал и подошел. Дэнни выглядел растерянным.

— Держи ее.

Я застыл от ужаса. Все происходило стремительно. Понятно, что и Дениз, сидевшая рядом, вытаращила глаза.

— Держи ее, я сказала.

Уилли схватил Мэг за правую руку. Думаю, ей было больно, поэтому она не брыкалась. Донни положил банки на стол и взялся за левую. Две банки скатились со стола и загремели.

— А теперь открывай, блядь такая.

И тогда Мэг забилась, пытаясь подняться на ноги, но ее держали крепко. Уилли наслаждался, это уж как пить дать. Но Донни был угрюм. Теперь Рут схватила ее обеими руками, пытаясь разжать челюсти.

Мэг ее укусила.

Рут заверещала и шарахнулась назад. Мэг вывернулась и вскочила. Уилли выкрутил ей руку за спину и рванул вверх. С криком Мэг согнулась пополам, пытаясь вырваться, и в панике задергала левой рукой, чтобы отбиться от Донни, что ей почти удалось — Донни особо не усердствовал.

Потом Рут снова шагнула вперед.

Она немного постояла, изучая ее, думаю, выбирала место. Потом сжала кулак и ударила ее в живот — как мужчина бьет мужчину, причем почти с той же силой. Звук был, как от удара баскетбольным мячом.

Донни выпустил ее.

— Господи! — прошептала Дениз.

Рут отошла назад.

— Драться хочешь? — сказала она. — Давай. Дерись.

Мэг покачала головой.

— Не хочешь драться? Нет?

Та снова покачала головой.

Уилли взглянул на мать.

— А жаль, — сказал он тихо.

Он все еще держал Мэг за руку. И теперь стал выкручивать. Мэг вновь согнулась.

— Уилли прав, — сказала Рут. — Очень жаль. Давай, Мэг, дерись. Подерись с ним.

Уилли крутил. От боли она подскочила, задыхаясь, и вновь покачала головой.

— Похоже, не станет, — сказала Рут. — Она сегодня не делает ничего, что я скажу.

Она потрясла укушенной рукой и осмотрела ее. С моего места виднелось только красное пятно. Кожу Мэг не прокусила.

— Отпусти, — сказала Рут.

Уилли выпустил руку. Мэг повалилась вперед. Она плакала.

Мне не хотелось смотреть. Я отвернулся.

Я увидел Сьюзен. Та стояла в коридоре, держась за стену. Она испуганно выглядывала из-за угла. Взгляд ее был прикован к сестре.

— Я пойду, — сказал я на удивление тонким голоском.

— А как же речка? — спросил Уилли. Расстроенным таким голосом, ублюдок эдакий. Как будто ничего и не случилось.

— Потом, — сказал я. — Сейчас надо идти.

Я боялся, что Рут смотрит.

Я встал. Почему-то мне не хотелось проходить мимо Мэг. Вместо этого я прошел мимо Сьюзен к парадной двери. Она меня, похоже, не заметила.

— Дэвид, — сказала Рут. Ее голос был очень спокойным.

— Да?

— То, что здесь было — просто домашняя ссора, — сказала она. — Только между нами. Ты видел то, что видел. Но это — исключительно наше дело. Понимаешь?

Я замялся, потом кивнул.

— Хороший мальчик, — сказала она. — Я знала. Знала, что ты поймешь.

Я вышел. День был жаркий, душный. В доме было прохладней.

Я отправился в лес, сошел с дороги к реке туда, где деревья росли гуще, за домом Морино.

Там было прохладно. Пахло хвоей и землей.

Перед глазами стояла Мэг — как она падает, плачет. Потом — как стоит и хладнокровно говорит: «Нет. Я сказала — нет». Это было так непохоже на мой спор с матерью на неделе. Ты — прямо как твой отец, сказала она. Я повысил голос. Совсем не так, как Мэг. Я взорвался. Я взбесился, я ее ненавидел. Я посмотрел на это со стороны, и подумал обо всем, что произошло сегодня.

Утро было замечательное.

Однако все словно перечеркнули.

Я брел по лесу.

И ничего не чувствовал.

Глава двадцатая

От моего дома до «Кози Снэкс» можно было добраться через лес, перейдя речку у Скалы, там пройти мимо двух старых домов и стройплощадки. Этим-то путем я на следующий день и возвращался домой, с шоколадкой «Три мушкетера», красной лакрицей и несколькими жевательными резинками «Дабл-Бабл» (за которые я, вспомнив Мэг, таки заплатил) в бумажном пакете, когда услышал крик Мэг.

Я знал, что это она. Вроде бы, крик и крик. Кричать кто угодно может. Но я знал.

Я притих и двинулся вдоль берега

Она стояла на Скале. Похоже, Уилли и Рупор застали ее врасплох, когда она болтала рукой в воде, потому что один из рукавов у нее был засучен и на предплечье поблескивали капельки воды. Длинный, бледный, словно червь, шрам пульсировал под кожей.

Мальчишки швырялись в нее банками из подвала, и Рупор был как минимум неплох.

Но потом Уилли стал целиться в голову.

Цель посложней. К тому же, он всегда страдал косоглазием.

Рупор, тем временем, попал ей в голую коленку, а когда она отвернулась — прямо по хребту.

Мэг снова повернулась и увидела, что они взяли стеклянные банки из-под арахисового масла. Рупор открыл огонь.

Стекло разбилось у ее ног и брызнуло по ногам.

Получить одной из этих банок было бы пребольно.

Деваться было некуда, разве что броситься в реку.

Она вряд ли смогла бы подняться на высокий берег рядом со мной, по крайней мере, не успела бы. Поэтому она так и сделала.

Бросилась в воду.

Поток сегодня бежал быстро, а дно устилали замшелые камни. Она споткнулась и упала почти в тот же миг, когда еще одна банка ударилась о ближайший камень. Мэг поднялась и попыталась бежать. Сделала четыре шага и снова плюхнулась.

Уилли и Рупор взвыли; они гоготали так, что даже забыли о банках.

Мэг поднялась на ноги и, сумев на этот раз удержать равновесие, зашлепала по воде.

Свернув за поворот, она скрылась в зарослях.

Все закончилось.

Невероятно, но меня до сих пор никто не заметил. Я почувствовал себя призраком.

Ребята собрали оставшиеся банки и ушли домой, хохоча по пути. Голоса постепенно умолкли.

Говнюки, подумал я. Там теперь кругом стекло. Теперь через речку нельзя ходить вброд. По крайней мере, до запруды. Я осторожно перешел по Скале на другую сторону.

Глава двадцать первая

На Четвертое июля Мэг снова подралась.

Были сумерки, теплый вечер плавно сменялся ночью, и сотни человек расположились на одеялах на поле перед школой в ожидании фейерверков.

Мы с Донни сидели с моими родителями — я пригласил его на ужин — и с Хендерсонами, друзьями родителей. Хендерсоны жили в двух кварталах от нас.

Они были католиками, да притом — бездетными, что прямо указывало: с ними что-то не так, хотя что — никто толком не знал. Мистер Хендерсон был крупным и подвижным мужчиной из тех, что всегда расхаживают в клетчатых рубашках и вельветовых штанах.[14] На заднем дворе он держал охотничьих собак и давал нам иногда пострелять из пневматических пистолетов. Миссис Хендерсон была худощавой курносой блондинкой, весьма привлекательной.

Донни как-то сказал, что не может понять, почему у них нет детей. Он бы вмиг ее трахнул.

С нашего места можно было видеть Уилли, Рупора, Мэг, Сьюзен и Рут. Они сидели рядом с семьей Морино.

Там собрался весь город.

Четвертого июля любой, кто мог ходить, ездить или ползать, заявлялся поглазеть на фейерверк. Не считая парада на День Поминовения, это было единственное стоящее зрелище за весь год.

Для проформы расставили копов. На самом деле, нарушений никто не ожидал. Городок еще был на той стадии, когда все друг друга знали. Даже уходя из дому, все оставляли двери нараспашку, на случай, если кто-то заглянет.

Копы, в большинстве, были друзьями нашей семьи. Папа знал их по бару и ВЗВ.[15] В основном они следили, чтобы никто не бросал «вишневые бомбочки» слишком близко к людям. И так же, как и все остальные, ждали представления.

Мы с Донни слушали мистера Хендерсона — тот рассказывал о новом выводке щенят, пил чай со льдом из термоса и, смеясь, выпускал изо рта пар от тушеного мяса. Мать всегда клала в тушеное мясо много лука. Папа терпеть его не мог, но так нравилось. Через полчаса начнется пердеж.

Громкоговорители надрывались маршем Джона Филипа Сузы.[16]

Над школой зависла четвертинка луны.

Дети носились друг за другом в толпе. Загорались бенгальские огни. Позади автоматной очередью стрекотали шутихи.

Мы решили взять мороженого.

Дети облепили грузовик «Гуд Хьюмор» в четыре слоя — торговля шла бойко. Мы медленно пробились вперед. Обошлось без происшествий. Я взял «Браун Кау», Донни — «Фьюджсикл», и мы потащились обратно.

И тут мы увидели Мэг за грузовиком. Она разговаривала с мистером Дженнингсом.

Мы застыли на месте.

Потому что мистер Дженнингс был также офицером Дженнингсом. То есть, копом.

И было в ее поведении, в ее жестах, в том, как она к нему наклонялась, нечто такое, что мы сразу поняли, о чем она говорит.

Ну и ну.

Мы приросли к своим местам.

Мэг рассказывала. Предавала Рут. Предавала Донни и всех остальных.

Нас она не видела.

На мгновение мы впились в нее глазами, а потом переглянулись, словно по команде.

Затем мы двинулись вперед. Ели мороженое. Как ни в чем не бывало. И встали прямо за ней, чуть в стороне.

Мистер Дженнингс взглянул на нас, потом — в сторону Рут, Уилли и остальных, после чего кивнул и внимательно посмотрел на Мэг.

Мы старательно занимались мороженым и смотрели по сторонам.

— Пожалуй, это ее право, — сказал он.

— Нет, — сказала Мэг. — Вы не понимаете.

Остального мы не расслышали.

Мистер Дженнингс улыбнулся и пожал плечами. Положил большую веснушчатую руку ей на плечо.

— Послушай, — сказал он. — Как я понимаю, твои родители могли подумать точно так же. Кто знает? Ты же теперь считаешь миссис Чандлер своей мамой, так ведь?

Мэг покачала головой.

И тут он забеспокоился на наш счет, думаю, впервые действительно забеспокоился насчет Донни и меня и того, что мы могли подумать об их разговоре. Он изменился в лице. Но Мэг по-прежнему говорила, что-то доказывала.

Он посмотрел на нас, долгим, тяжелым взглядом.

Потом взял ее за руку.

— Давай пройдемся, — сказал он.

Мэг нервно посмотрела в сторону Рут, но уже совсем стемнело — только луна, звезды да бенгальские огни, так что вряд ли Рут могла их заметить. Отсюда толпа казалась бесформенной массой, похожей на кустарник с кактусами в прерии. Я знал, где сидели Чандлеры, но не смог бы их различить — точно так же, как и своих родителей с Хендерсонами.

Но было совершенно ясно, чего она боится. Я и сам был напуган. Ее поступок был волнующим и запретным — таким же, как попытка разглядеть ее в окно с березы.

Мистер Дженнингс повернулся к нам спиной и неторопливо повел ее прочь.

— Черт, — прошептал Донни.

Послышался свист. Небо взорвалось. Сияющие грибы полопались и дождем пролились вниз.

Толпа одобрительно загудела.

В белом призрачном свете я посмотрел на друга. Он был растерян и обеспокоен.

Он всегда был на стороне Мэг. Так и сейчас.

— Что будешь делать? — спросил я.

Донни покачал головой.

— Он ей не поверит, — сказал он, — и ничего не будет делать. Копы много болтают, но ничего не делают.

Так нам однажды сказала Рут. Копы много болтают, но ничего не делают.

Он повторял это всю дорогу к нашему одеялу, словно догмат веры.

Почти как молитву.

Глава двадцать вторая

Патрульная машина подъехала около восьми часов следующим вечером. Мистер Дженнингс поднялся по лестнице, постучал, и Рут открыла. Я глядел в окно и ждал. В моем животе что-то завертелось.

Мои родители пошли на день рождения в «Рыцарей Колумба» и оставили меня с Линдой Коттон — восемнадцатилетней веснушчатой и, на мой взгляд, симпатичной девушкой, хотя с Мэг она не шла ни в какое сравнение. За семьдесят пять центов в час она не слишком старалась — лишь бы было тихо, и я не мешал ей смотреть «Приключения Эллери Куинна».

У нас с Линдой было соглашение. Я не рассказываю, что к ней приходит ее парень, Стив, или что они всю ночь обжимаются на диване, а взамен могу делать что хочу, если к возвращению родителей буду в постели. Она понимала, что я уже слишком взрослый для няньки.

Так что я дождался, когда машина уедет, и вышел в заднюю дверь. Было без четверти девять.

Они сидели в гостиной и столовой. Все. Было тихо, все застыли, и я почувствовал, что так продолжалось уже долго.

Все уставились на Мэг. Даже Сьюзен.

У меня возникло некое неприятное чувство.

Позже, уже в шестидесятые, я осознал, что это такое. Я открыл письмо из Службы воинского учета, и прочитал карточку, гласившую, что теперь мой статус изменился на 1A.[17]

Ощущение накала.

Это значило, что игра теперь идет по-крупному.

***

Я стоял в дверях, пока Рут не обратила на меня внимание.

— Привет, Дэвид, — сказала она тихо. — Садись. Присоединяйся. — Потом вздохнула. — Мне кто-нибудь пива принесет, а?

Уилли в столовой встал, сходил на кухню, взял пиво Рут и себе, открыл банку и отдал ей. Потом снова уселся.

Рут закурила.

Я посмотрел на Мэг, сидевшую на складном кресле перед пустым серым оком телевизора. Она казалась напуганной, но решительной. Мне вспомнился Гэри Купер, выходящий на безмолвную улицу в финале «Ровно в полдень».[18]

— Так-так, — сказала Рут. — Так-так.

Она отхлебнула пива и затянулась.

Рупор заерзал на диване.

Я едва удержался, чтобы не развернуться и не уйти.

Потом Донни в столовой встал и подошел к Мэг. Остановился прямо напротив.

— Ты привела копа к моей маме, — сказал он. — К моей матери.

Мэг посмотрела на него снизу вверх. Ее лицо немного расслабилось. Это же был Донни, в конце концов. Ее союзник Донни.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я просто хотела знать, что…

Его рука взмыла вверх и полоснула ей по лицу.

— Заткнись! Заткнись, ты!

Рука зависла перед ней, дрожащая, готовая к удару.

Казалось — все, что в его силах — это лишь не ударить ее снова, ведь второй удар выйдет намного сильней.

Мэг ошеломленно уставилась на него.

— Сядь, — тихо произнесла Рут.

Он, видать, не расслышал.

— Сядь!

Донни отдернулся. Развернулся кругом, почти с военной выправкой, и зашагал назад в столовую.

Снова установилась тишина.

Наконец Рут подалась вперед.

— Вот что я хочу знать. Ты о чем думала, Мэгги? Что у тебя в голове было?

Мэг не отвечала.

Рут закашлялась. Кашель у нее был глубокий, сухой. Совладав с собой, она продолжила:

— К чему это я: ты что же, думала, он тебя заберет, что ли? Тебя и Сьюзен. Заберет отсюда? Ну так знай: не бывать этому. Никуда он тебя не заберет, девочка. Потому что ему наплевать. Если бы это его волновало, он бы сделал это еще тогда, на фейерверке. Но этого не случилось, так? Ну и что теперь? Что ты думаешь? Думаешь, может, я испугалась?

Рут улыбнулась и приложилась к пиву.

Она тоже выглядела по-своему решительной.

— А дело вот в чем, — сказала она, — и что мы имеем сейчас? Ему, как и любому другому мужику, меня не напугать, Мэгги. Если ты раньше об этом не знала, то, надеюсь, знаешь теперь. Но я не могу допустить, чтобы ты бегала к копам каждые десять минут. И что нам теперь делать? Если бы мне было куда тебя сплавить, я бы это сделала, поверь. Черт бы меня побрал, если мне нужна какая-то маленькая шлюшка, которая позорит меня на весь город. И — Бог судья — мне не платят столько, чтобы я тебя еще и воспитывала. Мать твою, да на то, что мне платят, тебя даже прокормить получается только что чудом.

Она вздохнула.

— Похоже, надо над этим подумать, — сказала она, после чего встала и направилась на кухню. Открыла холодильник.

— Иди в комнату. Сьюзи тоже. Посидите там.

Она потянулась за пивом и рассмеялась.

— Пока Донни не решил тебе еще разок вмазать.

Мэг взяла сестру за руку и повела в спальню.

— И ты, Дэвид, — сказала Рут. — Лучше иди домой. Прости, но мне надо поразмыслить.

— Хорошо.

— Хочешь колу или что-нибудь на дорожку?

Я улыбнулся. На дорожку. Да я же рядом живу.

— Да нет, спасибо.

— Может, пивка?

В ее глазах появился знакомый озорной блеск. Напряжение спало. Я засмеялся.

— Было бы круто.

Она бросила мне банку.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности, — сказала она, и теперь мы все смеялись, потому что это «не стоит благодарности» было у нас чем-то вроде кода.

Она всегда так говорила, когда позволяла нам делать то, чего не позволяли наши родители. Не стоит благодарности.

— Не буду, — сказал я.

Я сунул банку в карман и ушел.

Дома Линда свернулась калачиком перед телевизором и смотрела, как Эдд Бернс причесывается во время титров в начале «Сансет-Стрип, 77». Она была какой-то угрюмой. Видимо, Стив сегодня не заявится.

— Спокойной ночи, — сказал я и пошел наверх.

Я пил пиво и думал о Мэг. Размышлял, чем могу ей помочь. Конфликт разгорелся. Мэг меня по-прежнему привлекала, но с Донни и Рут мы были давними друзьями. Я подумал — а нужна ли ей помощь вообще? Раз на то пошло, детей всегда бьют. Только к чему это вело?

«И что нам теперь делать?», — сказала Рут.

Я взглянул на акварель Мэг на стене и тоже задумался над этим.

Глава двадцать третья

Решение Рут было таким: с этих пор Мэг нельзя выходить из дому одной. Только с ней, Донни или Уилли. Но чаще она просто никуда не выходила. Так что я лишился возможности спросить, чем я могу помочь, если нужно, и мне не пришлось думать — решусь я на это или нет.

Теперь от меня ничего не зависело. Ну или мне так казалось.

Так что я не переживал.

Пусть даже я чувствовал, что все пропало — доверие Мэг и ее компания — меня это не волновало. Я знал, что дела в соседском доме пошли наперекосяк, и решил, пожалуй, какое-то время держаться в стороне, чтобы разобраться с самим собой.

В общем, следующие несколько дней я виделся с Чандлерами гораздо реже, поэтому переживал еще меньше. Я шатался с Тони и Кенни, Дениз и Шерил, и даже с Эдди иногда — когда он не представлял угрозы.

Вся улица перешептывалась о том, что происходит в их доме. Рано или поздно любой разговор скатывался к Чандлерам. Еще бы — Мэг привела полицию, это ж из ряда вон! Революционный поступок. Такое не забывается. Можете себе представить: пожаловаться на взрослого —причем, не просто взрослого, а чуть ли не мать — в полицию! Немыслимо.

К тому же, в этой идее был определенный потенциал. У Эдди она явно не выходила из головы. Папашу упечь мечтает, думал я. К задумчивому Эдди мы не привыкли, и это лишь добавляло странности.

Впрочем, за исключением истории с копами, все — включая меня — прекрасно знали, что детей всегда наказывают, за дело и без — ничего тут странного нету. Разве что происходило это у Чандлеров — а их дом среди нас считался раем. Да еще участие в этом принимали Уилли и Донни. Но даже это нас не особенно впечатлило.

У нас был прецедент — Игра.

Нет, прежде всего, дело было в копах.

В конце концов, последнее слово оказалось за Эдди.

— Ну и чего она добилась? Ни хрена, — заявил он. Задумчивый Эдди.

Но это была чистая правда. И, что удивительно, в течение недели наше мнение стало перевешивать в сторону мысли, что во всем виновата Мэг. От восхищения смелостью ее поступка, ставкой в духе все-или-ничего, самой идеей посягательства на авторитет Рут, столь бескомпромиссного и публичного, мы перешли к легкому презрению. Да как вообще можно быть такой дурой, чтобы решить, будто коп встанет на сторону ребенка против взрослого? Разве не понимала она, что только хуже станет? Как могла она быть так наивна, такой доверчива, так непробиваемо тупа?

Полисмен — твой друг. Хрень собачья. Никто из нас на такое не был способен. Мы-то все понимали.

От этого мы испытали к ней едва ли не ненависть. Так, словно своим провалом с мистером Дженнингсом она швырнула нам в лицо жестокую истину — насколько мы, дети, бессильны. Быть «всего лишь ребенком» обрело для каждого совершенно новое значение, вызывая ощущение постоянной угрозы, о которой мы, должно быть, и так знали, но никогда не задумывались. Черт, да нас имели право хоть в речку выбросить, было бы желание. Мы были всего лишь детьми. Мы были собственностью. Принадлежали родителям душою и телом. Это означало, что мы были заведомо обречены перед любой угрозой со стороны взрослого мира, а еще это означало безысходность, унижение и гнев.

Это было, как будто Мэг не только опростоволосилась сама, но и заставила опростоволоситься всех нас.

И мы дали волю гневу. Направили его на Мэг.

И я тоже. Всего за пару дней я повернул рубильник в голове. Прекратил переживать. Отключился полностью.

Хрен с ним, подумал я. Пусть все идет, как идет.

Глава двадцать четвертая

А шло все к подвалу.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава двадцать пятая

В тот день я наконец собрался заглянуть к ним в гости. Постучал, но мне никто не ответил. Однако, стоя на крыльце, я услышал кое-что, вызвавшее у меня беспокойство. Первое: Сьюзен плакала в своей комнате, причем так громко, что слышно было даже через дверь. Второе доносилось снизу. Возня. По полу скрежетала мебель. Приглушенные голоса. Ворчанье, стоны. Прогорклой угрозой веяло в воздухе.

Дерьмо, как говорится, попало на вентилятор.

Сейчас я поражаюсь тому, как сильно мне захотелось туда попасть.

Я побежал по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки за раз, и свернул за угол. Я знал, где они.

***

Рут стояла у входа в убежище и смотрела. Она улыбнулась и отошла в сторонку, чтобы пропустить меня.

— Сбежать хотела, — сказала она. — Но Уилли ее задержал.

Теперь ее держали хорошо, крепко, и Уилли, и Рупор, и Донни, прижали ее к стене, как манекен, и били в живот по очереди. Мэг уже давно не сопротивлялась. Был слышен только свист ее дыхания, когда Донни бил ее и вдавливал ее скрещенные руки в живот. Рот его был угрюмо сжат. В глазах — крайняя сосредоточенность.

На мгновение она вновь стала героиней. Борцом.

Но только на мгновение. Потому что внезапно мне стало ясно, что все, на что она способна — только беспомощно терпеть. И страдать.

И я помню, как обрадовался, что не я на ее месте.

При желании я даже мог бы присоединиться.

В этот миг, думаю я, сила и власть были на моей стороне.

***

Я спрашивал себя после: когда это произошло? Когда я… испортился? И постоянно возвращаюсь к этому моменту, к этим мыслям.

К этому чувству власти.

Я даже не помышлял, что эту власть подарила мне Рут, и, возможно, только на время. В тот момент власть казалась настоящей. Я смотрел на Мэг, и расстояние между нами показалось вдруг колоссальным, неодолимым. Не то чтобы я перестал ей сочувствовать. Но впервые я осознал, насколько она отличается от меня. Она была уязвимой. Я — нет. Я здесь был в выгодном положении. Ее положение было ниже некуда. Может, это было неизбежно? Я вспомнил, как она спрашивала: «Почему они меня ненавидят?», а я тогда не поверил ей, у меня не нашлось ответа. Может, я что-нибудь упустил? Может, был в ней какой-то порок, какой-то изъян, предопределивший все это, а я не заметил? Впервые я подумал, что отделение Мэг от нас могло быть оправдано.

Я хотел, чтобы это было оправдано.

Теперь я признаваясь в этом с глубочайшим стыдом.

Потому что теперь я считаю, что по большому счету это было сугубо личным, частью моего мировоззрения. Я пытался убедить себя, что всему виною бесконечная распря между моими родителями, пустое холодное безразличие, выработанное мною посреди их непрекращающегося урагана. Но я в это почти уже и не верю. Сомневаюсь, что и раньше верил по-настоящему. Родители любили меня, во многом больше, чем я заслуживал — как бы ни относились друг к другу. И я это знал. Большинству и этого бы хватило.

Нет. Истина в том, что таков был я сам. Я ждал этого, или чего-то подобного, ждал, когда оно случится. Как будто нечто первобытное, подавленное, охватило меня, освобождая и изменяя, какой-то дикий черный вихрь, вызванный мною в этот прекрасный солнечный день.

И я задаюсь вопросом: кого я ненавидел? Кого и чего боялся?

Там, в подвале у Рут, я стал понимать, что гнев, ненависть, страх и одиночество — это одна кнопка, и достаточно нажатия пальца, чтобы воспламенить их и привести к разрушению.

И я понял, что у них может быть вкус победы.

***

Уилли отошел назад. В кои-то веки он не казался неуклюжим. И ударил Мэг плечом прямо в живот, от чего она подскочила.

Думаю, единственная надежда была на то, что кто-то из них промажет и разобьет голову об стенку. Но никто этого делать не собирался. Она уже выдыхалась. Пространства для движений нет, деваться некуда. Ей ничего не оставалось, кроме как рухнуть наземь. И это случится скоро.

Рупор разбежался. Мэг скрестила ноги, чтобы не попало в пах.

— Плачь, мать твою! — заорал Уилли. Как и все остальные, дышал он с трудом. Он повернулся ко мне. — Не плачет, смотри.

— Ей пофигу, — сказал Рупор.

— Заплачет, — сказал Уилли. — Заставлю.

— Слишком гордая, — произнесла Рут позади. — Гордыня до добра не доведет. Запомните. Чем выше залетел — тем больнее падать.

Донни налетел на Мэг.

Футбол был его коньком. Голова девушки стукнула по шлакоблоку. Руки безвольно упали. Взгляд был стеклянным.

Она съехала по стене на несколько дюймов.

Потом остановилась.

Рут зевнула.

— Пока хватит, мальчики, — сказала она. — Она не заплачет. Не в этот раз.

Она поманила нас рукой.

— Пошли.

Похоже, ребята еще не закончили. Но Рут уже надоело.

Уилли пробормотал что-то насчет глупых потаскух, после чего они гуськом пошли из подвала.

Я ушел последним. Было трудно отвести взгляд.

Как такое могло случиться?

Мэг съехала вниз и уселась на корточки на холодном бетонном полу.

Не уверен, что она меня вообще заметила.

— Идем, — сказала Рут.

Она захлопнула металлическую дверь и заперла ее на засов.

Мэг осталась там, в темноте. За дверью из скотобойни. Мы поднялась на кухню и взяли колы. Рут достала кусок сыра «чеддер» и крекеры. Мы расселись за обеденным столом.

Сьюзен до сих пор плакала, но теперь потише. Потом Уилли встал и включил телевизор, и «Правда или последствия»[19] заглушили ее всхлипывания.

Некоторое время мы смотрели телешоу.

Перед Рут на столе лежал раскрытый женский журнал. Она курила «Тарейтон», листала журнал и попивала колу из бутылки.

Наткнулась на фото — рекламу губной помады — и остановилась.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Женщина как женщина. Вы что-нибудь видите? Что в ней такого?

Она подняла журнал.

Уилли посмотрел, пожал плечами и вцепился зубами в крекер. Но мне эта женщина показалась симпатичной. Возрастом, примерно, как Рут, может чуть младше, но симпатичная.

Рут покачала головой.

— Эта баба, куда не глянь - везде, — сказала она. — Кругом. Сьюзи Паркер. Знаменитая модель. И я ничего в ней не вижу. Рыжая. Может, в этом дело. Мужчины любят рыжих. Но Мэг тоже рыжая, черт побери. И у Мэг волосы красивей, согласитесь?

Я снова посмотрел на фотографию. И согласился.

— Ничего не понимаю, — сказала она, нахмурившись. — Мэг точно красивей ее. Намного красивей.

— Конечно, — сказал Донни.

— Мир сошел с ума, — сказала Рут. — Нет, этого мне не понять.

Она отрезала кусочек сыра и положила на крекер.

Глава двадцать шестая

— Отпросись у мамы заночевать у нас сегодня, — сказал Донни, — разговор есть.

Мы стояли на мосту на Мэйпл и швыряли камни в воду «жабкой». Река был ленива и прозрачна.

— Что мешает поговорить сейчас?

— Ничего.

Однако он так и ничего не сказал.

Не знаю, почему я противился идее заночевать у Чандлеров. Может, из-за уверенности, что увязну в этом деле еще больше. Или же я просто знал, что мама скажет: «У Чандлеров теперь девочки, и мне это не нравится».

Ох, если бы она знала, подумал я.

— Уилли тоже хочет поговорить.

— Уилли?

— Ага.

Я рассмеялся от одной мысли, что у Уилли нашлось что-то, достойное обсуждения.

Хотя интересно, конечно.

— Ну, в таком случае, я просто обязан, — сказал я.

Донни тоже расхохотался, швырнул камень, и тот сделал три длинных прыжка наперерез мерцающим в волнах лучикам света.

Глава двадцать седьмая

Маму это не обрадовало.

— Это вряд ли, — сказала она.

— Мама, я всегда там сплю.

— Но не в последнее время.

— Как приехали Мэг и Сьюзен?

— Верно.

— Посмотри. Тут ничего особенного. Все, как и раньше. Пацаны спят на двухэтажных кроватях, а Сьюзен и Мэг — в комнате Рут.

— В комнате миссис Чандлер.

— Правильно. В комнате миссис Чандлер.

— Ну и где тогда миссис Чандлер?

— На кушетке. На раздвижной, в гостиной. Ну что тут такого?

— Ты знаешь, что тут такого.

— Нет, не знаю.

— Нет, знаешь.

— Не знаю.

— Что такое? — спросил отец, выходя из гостиной в кухню. — Что случилось?

— Он опять хочет заночевать у них, — сказала мама. Она вылавливала дуршлагом фасоль.

— Что? У Чандлеров?

— Да.

— Ну так разреши. — Он уселся у стола и развернул газету.

— Роберт, там две молодые девушки.

— И?

Она вздохнула.

— Ну пожалуйста, пожалуйста, не будь таким дураком, Роберт.

— Дураком? — сказал отец. — Разреши. Кофе есть?

— Да, — ответила мать. Она снова вздохнула и вытерла руки о передник.

Я встал, взял кофейник и зажег под ним огонь. Мать посмотрела на меня и вернулась к фасоли.

— Спасибо, пап, — сказал я.

— Я не говорила, что ты можешь идти, — возразила мать.

Она взглянула на отца и покачала головой.

— Черт бы тебя побрал, Роберт.

— Ага, — сказал тот и уткнулся в газету.

Глава двадцать восьмая

— Мы рассказали ей про Игру, — сказал Донни.

— Кому?

— Рут. Маме моей. Кому еще, олух?

Когда я пришел, Донни был на кухне один — делал сэндвич с арахисовым маслом — по-видимому, весь свой сегодняшний ужин.

Столешница была вымазана маслом и виноградным джемом, повсюду валялись крошки. От любопытства я пересчитал количество столовых приборов в ящике стола. По-прежнему пять.

— Ты рассказал?

— Рупор.

Он укусил сэндвич и уселся за столом. Я сел напротив. На дереве была отметина в полдюйма длиной, выжженная сигаретой. Раньше я ее не видел.

— Боже. И что она сказала?

— Ничего. Странно. Как будто все знала, понял?

— Знала? Что знала?

— Все. Как будто тут нет ничего плохого. Будто знала, что мы этим занимались. Как будто все так делают.

— Ты что, шутишь?

— Нет. Клянусь.

— Пиздишь!

— Отвечаю. Только хотела знать, кто был с нами, и я сказал.

— Сказал? Про меня? Эдди? Про всех?

— Я же сказал, ей это без разницы. Эй, не кипятись, Дэйви. Ее это не волнует.

— А Дениз? Про Дениз тоже рассказал?

— Да. Все рассказал.

— И сказал, что она была голая?

Уму не постижимо! Я всегда думал, что из них двоих дураком был только Уилли. Я смотрел, как он жует свой сэндвич. Он улыбнулся.

— Да я тебе говорю, не парься.

— Донни.

— Правда.

— Донни.

— Да, Дэйви?

— Ты рехнулся?

— Нет, Дэйви.

— Ты хоть на секундочку задумался, что со мной будет, если…

— Ничего с тобой не случится, ради Бога. Да что ты как пидор? Это же моя мама, помнишь?

— Ох, да, мне аж полегчало. Твоя мама знает, что мы привязываем голых девок к деревьям. Отлично.

Он вздохнул.

— Дэвид, знай я, что ты окажешься таким невыносимым придурком, вообще б ничего не сказал.

— Я придурок, да?

— Да. — Он вышел из себя. Сунув последний уголок сэндвича в рот, он встал.

— Слушай, дурень. Как ты думаешь, что там сейчас в убежище происходит? В эту самую минуту?

Я посмотрел на него непонимающим взглядом. Мне откуда знать? И кто вообще знает?

Тут меня осенило. В подвале была Мэг.

— Пиздишь.

Он засмеялся.

— Может, перестанешь повторять свое «пиздишь»? Слушай, можешь мне не верить. Иди сам посмотри. Да я сам вот только за сэндвичем вылез.

Я побежал вниз. Донни смеялся мне вслед.

Темнело, и в подвале горел свет — голые лампочки над стиральной машиной, под лестницей и возле дренажного насоса.

Уилли стоял за спиной Рут на входе в убежище.

Оба держали в руках фонарики.

Рут зажгла свой и посветила на меня, как коп на дорожном посту.

— А вот и Дэйви, — сказала она.

Уилли одарил меня взглядом в духе «Ну и хрен?»

Я раскрыл рот. В горле пересохло. Я облизал губы, кивнул Рут и заглянул в дверь.

И то, что предстало моему взгляду, сложно было осознать — думаю, потому что это выходило из ряда вон, и, наверное, потому что там была Мэг, и, несомненно, потому что там была Рут. Это походило на сон — или на какую-нибудь игру на Хэллоуин, когда все ходят в костюмах, и ты их едва можешь узнать — хотя и знаешь, кто скрывается под масками. Потом спустился Донни и шлепнул меня по плечу. Он предложил мне колу.

— Видишь? — сказал он. — Я же говорил.

Да, я это видел.

Они взяли два десятипенсовых гвоздя и забили их в балки, которые Уилли-старший поставил под крышей — два гвоздя, на расстоянии около трех футов друг от друга.

Они отрезали два куска бельевой веревки, обвязали ими запястья Мэг, перебросили каждый через гвоздь и спустили веревки вниз, к ножкам тяжелого рабочего стола, привязав их к ножкам, а не к гвоздям — чтобы при необходимости можно было настроить натяжение веревки.

Мэг стояла на невысокой стопке книг — три толстых красных тома Всемирной энциклопедии.

Вот рту — кляп, на глазах — повязка.

Ноги были босые. Шорты и блузка с коротким рукавом перепачканы. Между шортами и блузкой, растянутыми, как и она сама, виднелся пупок.

Мэг — лакомый кусочек.

Рупор обошел ее полукругом, водя лучом фонарика вверх-вниз.

Под повязкой, рядом с левым глазом, вспух синяк.

Сьюзен сидела на картонной коробке из-под консервированных овощей, и наблюдала. Голубая лента радугой охватывала ее волосы.

В углу лежала куча одеял и воздушный матрас. Мэг спала там. Я подумал — как долго?

— Вот и все в сборе, — сказала Рут.

Из подвала внутрь просачивался тусклый неяркий свет, но фонарик Рупора был ярче, и тени дергались взад-вперед вместе с ним, создавая тем самым тягучую, пугающую атмосферу, словно в доме с привидениями. Проволочная сетка, закрывающая единственное окно наверху, казалось, сползла со своего места на целые дюймы. Две деревянные стойки, поддерживающие потолок, скользили по комнате, изогнувшись под странными углами. Топор, кирка, лом и лопата, сложенные в углу напротив ложа Мэг, если на них смотреть, будто бы менялись местами, уменьшались и принимали всевозможные формы.

Вывалившийся со своего места огнетушитель ползал по полу.

Но властвовала в комнате тень Мэгги, покачивающейся на веревках — голова запрокинута назад, руки широко расставлены. Образ точно из комиксов-ужастиков, из «Черного кота» с Лугоши и Карлоффом, из «Знаменитых монстров Фильмландии», из любого исторического триллера за двадцать пять центов. Мы такое собирали.

Было несложно представить факел, загадочные орудия, жаровни, полные раскаленных углей, и собравшихся участников церемонии.

Я поежился. Не от холода, а от представшей картины.

— В Игре она должна рассказать, — сказал Рупор.

— Хорошо. Что рассказать? — спросила Рут.

— Что-нибудь. Секрет.

Рут кивнула с улыбкой.

— Верно говоришь. Только как она это сделает с кляпом во рту?

— Не надо ей сейчас говорить, мам, — сказал Уилли. — Тем более, ты же знаешь, когда она будет готова.

— Уверен? Хочешь рассказать, Мэгги?

— Готова?

— Она не готова, — заупрямился Рупор. Впрочем, он мог и не вмешиваться. Мэг все равно не проронила ни звука.

— И что теперь? — спросила Рут.

Уилли оттолкнулся от дверного косяка, к которому прислонялся, и легкой походкой прошествовал в комнатку.

— Книгу вытащим, — сказал он.

Наклонившись, он вытянул средний томик и отошел.

Веревки натянулись крепче.

Уилли и Рупор стояли со включенными фонариками. Рут все так же прижимала свой к себе, не включая.

На руках Мэг виднелись следы, оставленные веревкой. Спина ее слегка выгнулась назад. Блузка задралась кверху. Она как могла вытянула ноги; икры и бедра вздулись от напряжения. На мгновение она привстала на цыпочки, чтобы снять напряжение с запястий, и снова опустилась вниз.

Уилли выключил фонарик. Теперь стало еще страшней.

Мэг так и висела, тихонько покачиваясь.

— Признавайся, — сказал Рупор, а потом рассмеялся. — Нет, не надо.

— Давай еще одну книгу, — сказал Донни.

Я взглянул на Сьюзен — как она реагирует. Она сидела, сложив руки на коленях, с очень серьезным лицом, и пристально смотрела на Мэг, однако понять, что у нее на уме, было невозможно.

Уилли наклонился и вытянул книгу.

Мэг по-прежнему не издала ни звука.

Мускулы на ногах проступили через кожу.

— Посмотрим, сколько она так продержится, — сказал Донни. — Скоро будет больно.

— Нет, — сказал Рупор. — Так слишком просто. Давай последнюю тоже заберем. Пусть стоит на пальцах.

— Я хочу посмотреть. Поглядим, что будет.

Однако, на самом деле ничего не происходило. Казалось, Мэг все нипочем. Сильная.

— Вы не хотите дать ей шанс признаться? Разве не в этом дело? —спросила Рут.

— Нет. Пока рано, — сказал Рупор. — Давай, Уилли, забери книгу.

Уилли послушался.

И тут Мэг издала какой-то звук — единственный легкий, едва слышный за кляпом стон, так как внезапно ей стало трудней дышать. Блузка задралась до самой груди, и живот стал подниматься и опускаться в неправильном, вымученном ритме. Голова на миг завалилась назад и снова поднялась.

С трудом удержав равновесие, она закачалась.

Лицо покраснело. Мышцы натянулись от напряжения.

Мы замерли.

Она была прекрасна.

Сдавленные звуки, сопровождающие ее дыхание, участились, так как увеличилась тяжесть. Она ничего не могла поделать. Ноги задрожали. Сначала икры, потом — бедра.

— Нужно ее раздеть, — сказал Донни.

Эти слова на мгновение повисли в воздухе, прямо как Мэг, едва балансируя на грани.

Внезапно у меня закружилась голова.

— Да, — сказал Рупор.

Мэг услышала. Замотала головой. В этом движении смешались возмущение, гнев и страх. За кляпом послышались какие-то звуки. Нет. Нет. Нет.

— Заткнись, — сказал Рупор.

Она стала пытаться подпрыгнуть, вытянуть веревки, снять их с гвоздей. Однако лишь натирала запястья, причиняя себе еще больше боли.

Похоже, ей было все равно. Она не собиралась этого позволять. Не оставляла попыток освободиться.

Нет. Нет.

Уилли подошел и стукнул ей книгой по голове.

Оглушенная, Мэг тяжело завалилась назад.

Я посмотрел на Сьюзен. Ее руки были так же сложены на коленях, однако костяшки пальцев теперь побелели. Она смотрела на сестру, не на нас, изо всех сил покусывая нижнюю губу.

Я не мог на нее смотреть.

Я прочистил горло и обнаружил у себя нечто похожее на голос.

—Эй… ребята, послушайте… может…

Рупор повернулся ко мне.

— Мама разрешила! — закричал он. — И мы ее разденем, я сказал! Снимай!

Мы повернулись к Рут.

Та прислонялась к двери, скрестив руки на груди. Она казалась взвинченной, словно злилась или над чем-то серьезно задумалась. Губы сжались в характерной тонкой линии.

Она смотрела на тело Мэг, не сводя глаз.

Наконец она пожала плечами.

— Это и есть Игра, да?

В сравнении с остальным домом, да и с подвалом тоже, в убежище было холодно, но, внезапно, ощущение холода исчезло. Наоборот, комната словно заполнилась густым электрическим теплом, исходящим от каждого из нас, оно окружало нас, изолировало, в то же время каким-то образом сливая нас воедино. Это было видно в том, как Уилли стоял, наклонившись вперед, с томом энциклопедии в руках. В том, как Рупор прокрался поближе к Мэг, и его фонарик, теперь не столь непредсказуемый, ласкал ее лицо, ее ноги и живот лучом света. Я чувствовал, как это тепло струится от Рут и Донни, стоявших позади меня, как проникает сквозь меня, обволакивает, словно сладкий яд, словно некое тайное знание.

Мы взаправду собирались сделать это. Пойти на это.

Рут закурила и бросила спичку на пол.

— Вперед, — сказала она.

Дым с ее сигареты заклубился внутрь убежища.

— А кто будет это делать? — спросил Рупор.

— Я, — сказал Донни.

Он прошел рядом со мной. Теперь Уилли и Рупор оба светили на нее. Донни достал из кармана перочинный нож, который всюду таскал с собой и повернулся к Рут.

— Ничего, если я одежду попорчу, мам? — спросил он.

Она посмотрела на сына.

— Шорты или еще что-нибудь трогать не придется, — сказал он. —Но…

Он был прав. Блузку просто так не снимешь — только резать.

— Нет, — сказала Рут. — Ничего.

— Посмотрим, что у нее там, — сказал Уилли.

Рупор захохотал.

Донни подошел к Мэг,

— Не вздумай дергаться, — сказал он. — Я не сделаю тебе больно. Но если начнешь, нам снова придется тебя избить. Поняла? Это же глупо.

Он осторожно расстегнул блузку и потянул ее так, словно стыдился к ней прикоснуться. Лицо раскраснелось. Пальцы не слушались. Донни дрожал.

Мэг было запротестовала, но потом, видно, подумала получше.

Блузка повисла. Под ней я увидел белый лифчик. Это меня почему-то удивило. Рут никогда не носила бюстгальтер. Отчего-то я решил, что и Мэг не носит.

Донни разрезал левый рукав до шейного выреза. Нож наткнулся на шов, но Донни всегда держал лезвие острым. Край блузки загнулся и повис.

Мэг заплакала.

Донни подошел с другой стороны, и точно так же разрезал правый рукав. После отошел назад.

— Шорты, — сказал Уилли.

Она тихо плакала и пыталась что-то сказать. Нет. Пожалуйста.

— Не пинайся, — сказал Донни.

Молния на ширинке была и так наполовину расстегнута. Донни расстегнул шорты и потянул их вниз, на колени, потом поправил тонкие белые трусики, и стянул шорты на пол. Мышцы ее ног дрожали и дергались.

Он снова отошел назад и посмотрел на нее.

Мы все на нее уставились.

Мы уже видели Мэг в столь скудной одежде. У нее был раздельный купальник. В этом году все видели. Даже маленькие дети. Так что мы не увидели ничего нового.

Но тут все было иначе. Лифчик и трусики были не для чужих глаз, их могли видеть только девочки, а девочками в комнате были только Рут и Сьюзен. И Рут нам это позволяла. Даже поощряла. Эта мысль была слишком невероятной, чтобы над ней долго думать.

Кроме того, прямо перед нами была Мэг. Прямо перед нашими глазами. Чувства захлестывали любые мысли, любые раздумья.

— Готова признаться, Мэгги? — голос Рут был мягким.

Та согласно закивала. С энтузиазмом.

— Нет, не готова, — сказал Уилли. — Пока.

Бусинка жирного пота скатилась с его макушки на лоб, и Уилли ее вытер.

Теперь мы все вспотели. Мэг больше всех. На подмышках, в пупке, на животе поблескивали капли.

— Давай остальное тоже, — сказал Уилли. — И тогда, может быть, мы разрешим ей признаться.

Рупор захихикал.

— Сразу после того, как она станцует хучи-ку.

Донни шагнул вперед. Он разрезал правую бретельку бюстгальтера, потом — левую. Грудь слегка приподнялась, освободившись от чашечек. Лезвие скользнуло между них, и Донни принялся пилить толстое соединение.

Мэг всхлипывала.

Наверняка ей было больно плакать, потому что с каждым движением веревки врезались в кожу все сильнее.

Нож был острый, но ушло немало времени. Потом раздался слабый шлепок, и лифчик упал, обнажив грудь

Грудь была белее остального тела, бледная, влекущая, безупречная. Она содрогалась от плача. Соски были розовато-коричневыми, и — на мой взгляд — поразительно длинными, почти плоскими в конце. Маленькие полянки плоти. Формы, каких я никогда не видел, и сразу же захотел потрогать.

Я прошел дальше в комнату. Теперь Рут стояла прямо за мной.

Теперь я слышал собственное дыхание.

Донни опустился перед ней на колени и встал. На миг это было похоже на поклонение, на молитву.

Он сунул пальцы в трусики и потянул. Задержался.

Тут последовал еще один шок.

Ее волосы.

Маленький кустик светлых волос внизу. Там сверкали капельки пота.

Я увидел маленькие веснушки на бедрах.

Увидел складочку, наполовину спрятавшуюся между ногами.

Я изучал ее. Ее грудь. Интересно, каково это — потрогать ее?

Ее плоть меня поражала. Эти волосы промеж ног. Я подумал, что они мягкие. Мягче, чем у меня. Я хотел к ней прикоснуться. Ее тело, должно быть, горячее. Она дрожала без остановки.

Живот, бедра, крепкий белый зад.

Сексуальное возбуждение зрело и разрасталось.

Вся комната крепко пахла сексом.

Вдруг я почувствовал тяжесть между ног. Завороженный, я пошел вперед, прошел рядом со Сьюзен, и увидел лицо Рупора, бледное, без кровинки. Взгляд Уилли был прикован к кустику внизу.

Мэг перестала плакать.

Я повернулся взглянуть на Рут. Она тоже подошла поближе, и стояла теперь прямо в дверях. Ее левая рука поднялась к правой груди, пальцы нежно сомкнулись, и рука упала.

Донни стоял на коленях и смотрел вверх.

— Признавайся, — сказал он.

Мэг забилась в судорогах.

Я чувствовал запах ее пота.

Она кивнула. Иного выбора нет.

Только капитуляция.

— Отпусти веревки, — сказал он Уилли.

Уилли подошел к столу, развязал веревки, немного отпустил, чтобы она твердо встала на пол, и снова завязал.

Ее голова облегченно повалилась вперед.

Донни встал и убрал кляп. Я понял, что это желтый шейный платок Рут. Мэг открыла рот, и он вытащил изо рта какую-то тряпку. Донни бросил тряпку на пол, а платок сунул в задний карман джинсов. Уголок платка выглядывал наружу. Донни стал похож на фермера.

— Можно… Мои руки… — сказала она. — Мои плечи… болят.

— Нет, — ответил Донни. — Это все. Только так.

— Признавайся, — сказал Рупор.

— Расскажи нам, как ты играешь сама с собой, — сказал Уилли. —Спорим, пальцы туда пихаешь, да?

— Нет. Расскажи нам про сифилис, — засмеялся Рупор.

— Точно, про трипак, — сказал Уилли, ухмыляясь.

— Плачь, — сказал Рупор.

— Я уже плакала, — сказала Мэг. Как видите, в ней еще осталась крупица прежней гордости — ведь теперь ей не было больно.

Рупор просто пожал плечами.

— Ну так плачь опять.

Мэг промолчала.

Я заметил, что ее соски стали мягче с виду. Нежные, ярко-розовые.

Боже! Она была прекрасна!

Она словно читала мои мысли.

— Дэвид здесь? —спросила она.

Уилли и Донни уставились на меня. Я не смог ответить.

— Тут он, — сказал Уилли.

— Дэвид…— сказала она. Но, думаю, закончить она не смогла. Однако этого и не требовалось. Я знал, что она скажет.

Она не хотела моего присутствия.

Почему я тоже знал. От этого мне стало так стыдно, как в прошлый раз. Но я не мог уйти. Там были все. Кроме того, я не хотел. Я хотел смотреть. Нуждался в этом. Стыд заглянул в глаза желанию и отвел взгляд прочь.

— И Сьюзен?

— Да. Она тоже, — ответил Донни.

— О Боже!

— Ну и хрен с ней, — сказал Рупор. — Кому нужна твоя Сьюзен? И где признания?

Голос Мэг был изнуренным и взрослым.

— Признание простое, — сказала она. — Мне не в чем признаваться.

Это нас остановило.

— Мы можем тебя снова подвесить, — сказал Уилли.

— Я знаю.

— Можем отхлестать, — сказал Рупор.

Мэг покачала головой.

— Пожалуйста. Просто оставьте меня в покое. Не трогайте. Я ничего не делала.

И тут оказалось, что никто этого не ждал.

Какой-то миг мы просто стояли и ждали, пока кто-нибудь скажет хоть что-нибудь, нечто такое, что убедит ее продолжить Игру по правилам. Или заставит. Или что Уилли снова подвесит ее, как и сказал. Что угодно, лишь бы Игра продолжалась.

Однако, в эти несколько мгновений нечто пропало. Чтобы вернуть это, пришлось бы начинать все сначала. Полагаю, мы все это почувствовали. Это сладкое, пьянящее чувство опасности ускользнуло прочь. Ушло в тот миг, когда она заговорила.

Вот он, ключ.

Когда она говорила, она снова становилась Мэг. Не какой-нибудь прекрасной обнаженной жертвой, а Мэг. Личностью, способной мыслить, выражать свои мысли вслух, и даже иметь какие-то личные права.

Вытащить кляп было ошибкой.

От этого мы стали раздраженными, злыми и растерянными. Так что мы просто стояли.

Наконец Рут нарушила тишину.

— Мы можем так сделать.

— Как? — спросил Уилли.

— Как она говорит. Оставить ее в покое. Пусть немного подумает. Думаю, я не против.

— Да, — сказал Рупор. — Оставим ее. В темноте. Пусть повисит.

Это единственный способ, подумал я, начать заново.

Уилли пожал плечами.

Донни посмотрел на Мэг. Было видно, что он не хочет уходить. Он сверлил ее взглядом.

Он поднял руку. Медленно, нерешительно поднес ее к груди.

И внезапно я словно стал его частью. Я ощутил там свою руку, мои пальцы едва не касались груди. Я почти чувствовал теплую влагу ее кожи.

— Не-а, — сказала Рут. — Нет.

Донни посмотрел на девушку. И остановился. В каких-то дюймах от груди.

Я вдохнул.

— Не трожь ее, — сказала Рут. — Не хочу, чтобы кто-то из вас ее трогал.

Он опустил руку.

— Такие девчонки всегда грязные, — продолжила Рут. — Держите руки от нее подальше. Вы меня слышите?

Мы слышали.

— Да, мам, — сказал Донни.

Она повернулась уходить. Раздавила окурок на полу и махнула нам рукой.

— Пошли. Но сначала суньте кляп ей в рот.

Я посмотрел на Донни. Тот разглядывал тряпку на полу.

— Он грязный.

— Не такой уж и грязный, — сказала Рут. — Не хочу, чтоб она тут всю ночь орала. Засунь.

Она повернулась к Мэг.

— А ты подумай об одном, — сказала она. — Хотя нет — о двух вещах. Во-первых, тут может висеть твоя маленькая сестренка, а не ты. Во-вторых, я знаю, что ты себя плохо ведешь. И я хочу, чтобы ты рассказала. Это признание — не детские игрушки, в конце концов. И кто-нибудь из вас мне все расскажет — или ты, или она. Подумай над этим, — сказала она, после чего развернулась и ушла.

Мы слушали, как она поднимается по лестнице.

Донни сунул кляп.

Он мог бы полапать ее, но не стал.

Так, будто Рут все еще стояла в комнате и следила. Ее присутствие в комнате не ограничивалось одним лишь запахом сигаретного дыма, пусть было столь же бесплотным. Словно Рут была призраком, преследующим нас, ее сыновей и меня. Призраком, который будет преследовать нас целую вечность, если мы ее ослушаемся.

И думаю, я понял тогда — это представление принадлежало Рут, и Рут одной.

Игры не существовало.

И, если исходить из этого, не только Мэг, но все мы висели там, раздетые догола.

Глава двадцать девятая

Мы лежали в кроватях, но заснуть никто не мог: нас неотступно преследовал образ Мэг.

Время шло в полной темноте, пока кто-нибудь не скажет, какое у нее было лицо, когда Уилли вытащил последнюю книгу, каково это стоять там так долго с привязанными над головой руками, больно ли это, и как круто наконец увидеть обнаженную девушку, и потом мы снова замолкали, заворачиваясь каждый в свой кокон из мыслей и грез.

Но во всех этих грезах был один и тот же объект. Мэг. Мэг, в том виде, в каком мы ее оставили.

Мы должны были ее увидеть.

Донни бы сразу предложил, не будь это так рисково. Рут сказала, чтобы мы от нее отстали.

Дом был маленький, и звук легко разносился, а Рут спала всего лишь за одной тоненькой дверью, в комнате Сьюзен — а спала ли Сьюзен? Или тоже лежала и думала о сестре? — прямо над убежищем. Если Рут проснется и поймает нас, случится непоправимое — она может отстранить нас от дел в будущем.

А мы знали, что тут все только начиналось.

Однако, ее образ по-прежнему стоял у нас перед глазами, и он был слишком силен. Нам вдруг будто бы потребовалось убедиться, что мы там точно были. Ее нагота и доступность манили, словно песнь сирены. Непреодолимо.

Игра стоила свеч.

***

Ночь была темной, безлунной.

Донни и я слезли с верхних полок. Уилли и Рупор соскользнули с нижних.

Дверь Рут была закрыта.

Мы на цыпочках прошли мимо. Рупор едва сдержался, чтоб не захихикать.

Уилли взял фонарик с кухонного стола, и Донни осторожно открыл дверь в подвал.

Ступеньки заскрипели. С этим ничего не поделаешь, оставалось только молиться и надеяться на лучшее.

Дверь убежища тоже заскрипела, но не так ужасно. Мы вошли, ступив босыми ногами на холодный бетонный пол, как и она — и там стояла Мэг, такая же, какой мы ее запомнили, хотя времени прошло всего ничего — такая же, какой мы ее себе представляли.

Ну, не совсем.

Ее руки побелели и покрылись красными и синими пятнами. И даже в жалком свете фонарика можно было увидеть, как она побледнела. Она вся покрылась гусиной кожей, соски затвердели и сморщились.

Она услышала, что мы вошли, и издала слабый жалобный стон.

— Тихо, — прошептал Донни.

Она послушалась.

Мы не сводили с нее глаз. Так, словно это была какая-то святыня —или экзотическое животное в зоопарке.

Словно и то, и другое одновременно.

***

Сейчас я думаю — может, все было бы иначе, не будь она такой красивой, не будь ее тело таким молодым, сильным и пышущим здоровьем, будь она уродливой обрюзгшей толстухой. Может и нет. Может, это произошло бы в любом случае. Неизбежное наказание чужака.

Но я склоняюсь к мысли, что это случилось именно потому, что она была красивой и сильной, а мы — нет, поэтому мы с Рут сделали с ней это. Осудили ее за красоту, за все, что она для нас значила и не значила.

***

— Спорим, она пить хочет? — сказал Рупор.

Она закивала. Да. О да, пожалуйста.

— Чтоб дать ей воды, придется вытащить кляп, — сказал Уилли.

— И что? Не будет она шуметь.

Он шагнул вперед.

— Ты же не будешь шуметь, да, Мэг? Нельзя будить маму.

Нет. Она твердо качнула головой. Сразу видно — и вправду хочет пить.

— И ты ей веришь? — спросил Уилли.

Донни пожал плечами.

— Будет шуметь — тоже нарвется на неприятности. Она же не дура. Так что дайте ей попить.

— Я принесу, — сказал Рупор.

За стиральной машиной располагалась раковина. Рупор открыл кран, и мы услышали, как тихонько побежала вода. Он проделал это неожиданно тихо.

И вел себя неожиданно тихо, для Рупора-то.

Уилли развязал кляп, как в прошлый раз, и вытащил грязный кусок тряпки изо рта. Мэг застонала и стала двигать челюстью из стороны в сторону.

Рупор вернулся со старой банкой из-под фруктов, полной воды.

— Нашел за банками с краской, — сказал он. — Воняла совсем чуточку.

Донни взял ее и поднес к губам Мэг. Девушка пила жадно, довольно урча с каждым глотком. Она осушила банку в считанные секунды.

— Боже мой, — сказала она. — Боже мой. Спасибо.

Странное было чувство. Словно все было забыто. Словно она на самом деле была нам благодарна.

Поразительно. Чего только не добьешься одной-единственной баночкой воды.

Я вновь подумал, какая же она беспомощная.

Меня посетила мысль — интересно, испытывали ли все остальные то же, что и я — эту всеохватывающую, головокружительную потребность к ней прикоснуться? Положить на нее ладони. Познать это ощущение. Ее грудь, ягодицы, бедра. Этот рыжевато-блондинистый кустик меж ног.

Именно то, чего делать было нельзя.

От этого мне стало дурно. От давления. Оно было слишком сильным.

— Хочешь еще? — спросил Рупор.

— Можно? Пожалуйста.

Он снова убежал к раковине и вернулся с водой. Отдал банку Донни, и Мэг расправилась и с ней.

— Спасибо. Спасибо тебе.

Она облизнула губы. Они обветрились, высохли, местами потрескались.

—Вы… может, вы… Эти веревки… мне от них очень больно.

Было видно, что это правда. Пусть даже Мэг твердо стояла на полу, веревка была крепко натянута.

Уилли посмотрел на Донни.

Оба повернулись ко мне.

Я растерялся. С чего бы им интересоваться моим мнением? Они словно искали у меня что-то, и не были уверены, что найдут.

Как бы то ни было, я кивнул.

— Думаю, мы могли бы, — сказал Донни. — Ненадолго. Но при одном условии.

— Хорошо. Что?

— Ты должна пообещать, что не будешь драться.

— Драться?

— Ты должна пообещать, что не будешь шуметь, драться, и никому об этом не расскажешь. Никому и никогда.

— О чем не расскажу?

— О том, что мы тебя трогали.

Свершилось.

Именно об этом мы и мечтали там, в спальне наверху. Я не должен был удивляться. Но удивился. Я едва мог дышать. Казалось, все в комнате слышали, как билось мое сердце.

— Трогали меня? — сказала Мэг.

Донни покраснел как рак.

— Сама понимаешь.

— Боже мой, — сказала она, качая головой. — Господи. Ну что ты?

Она вздохнула. Задумалась на мгновение.

— Нет, — сказала она.

— Мы не сделаем тебе больно, ничего не сделаем, — сказал Донни. — Просто потрогаем.

— Нет.

Теперь она все взвесила и решила, и просто не могла себе представить, как согласиться на это, и неважно, что происходит. Это было ее последнее слово.

— Честно. Просто потрогаем.

— Нет, не потрогаете. Никто из вас.

Она вышла из себя. Но Донни тоже.

— Мы в любом случае сможем это сделать, тупица. Кто нас остановит?

— Я.

— Как?

— А ты только попробуй, мать твою. Я не просто расскажу. Я закричу.

Вопросов не было. Она закричит. Ее наплевать.

Нас поимели.

— Ладно, — сказал Донни. — Хорошо. Оставим веревки как есть. Сунем кляп в рот, и все на этом.

Она была готова расплакаться. Но не готова сдаться. Не сейчас.

— Хорошо, — с горечью сказала она. — Пихайте кляп. Давайте. Отстаньте. Валите!

— Так и сделаем.

Донни кивнул Уилли, и Уилли подошел к ней с тряпкой и платком.

— Открывай, — сказал он.

На мгновение она заколебалась, потом открыла рот. Уилли запихал тряпку и завязал. Туже, чем требовалось. Туже, чем раньше.

— Еще одно, — сказал Донни. — Воды попила? Нас тут не было, ясно?

Она кивнула. Непросто было висеть там обнаженной и сохранять гордость, но ей удалось.

И как ею не восхищаться?

— Хорошо, — сказал он, собираясь уходить.

У меня появилась идея.

Я тронул его за руку, и он остановился.

— Донни.

— Да?

— Слушай. Давай немного ослабим веревки. Чуть-чуть. Просто подвинем стол на пару дюймов. Рут не заметит. Ну ты посмотри на нее. Ты же не хочешь, чтоб она вывихнула плечо, правильно? До утра еще долго, понимаешь?

Я сказал это достаточно громко, чтобы она тоже услышала.

Он пожал плечами.

— Мы дали ей выбрать. Она не захотела.

—Я знаю, — сказал я. И тут я наклонился к нему поближе, улыбнулся и прошептал, — а она может быть, нас отблагодарит. Понимаешь? Она запомнит. И в следующий раз…

***

Мы подвинули стол.

На самом деле мы его приподняли и толкнули, чтобы несильно шуметь. Для нас троих и Рупора это оказалось не такой уж сложной задачей. В результате веревки ослабли примерно на дюйм, как раз чтобы она была в состоянии изогнуть руки в локтях, чего ей уже давно не удавалось.

— Пока, — прошептал я и закрыл дверь.

И там, во тьме, она кивнула. Наверное.

И я подумал, что отныне я — заговорщик. Двойной агент.

Работаю на обе стороны, сохраняя нейтральность.

До чего чудесная идея!

Я гордился собой.

Какой я хитроумный! Какой добродетельный. Чувства переполняли меня. Я же помог девушке! Настанет день, когда я буду вознагражден. Однажды, я знал, она позволит мне прикоснуться к ней. Да, так и будет. Может, никому другому — но мне.

Позволит. Только мне.

И я прошептал: «Пока, Мэг».

Я сошел с ума. Совсем рехнулся.

Глава тридцатая

Утром мы спустились в подвал. Рут развязала ее и принесла ей новую одежду, вместе с чашкой горячего чаю и каким-то белым тостом без масла. Мэг сидела на матрасе, скрестив ноги, и завтракала.

Одетая, свободная, без повязки и кляпа она почти лишилась своего ореола загадочности. Она была бледная, изможденная. Уставшая и раздражительная. Вспомнить Мэг вчерашнюю — Мэг гордую или страдающую — было непросто.

Было видно, что каждый глоток давался ей с трудом.

Рут стояла над ней, прямо как мамочка.

— Кушай, — сказала она.

Мэг посмотрела вверх на нее, и потом — вниз, на бумажную тарелку на коленях.

Наверху голосил телевизор — шла какая-то викторина. И Уилли шаркал ногами.

Шел дождь, и он тоже шумел.

Мэг откусила кусочек корки и жевала ее целую вечность, прежде чем проглотить.

Рут вздохнула. Так, будто бы смотреть на жующую Мэг было для нее огромным испытанием. Она уперлась руками в бедра и расставила ноги, точно Джордж Ривз в начальных титрах «Супермена».

— Давай. Поешь еще, — сказала она.

Мэг покачала головой.

— Это слишком… Не могу. Во рту слишком сухо. Можно я чуть-чуть подожду? Поем попозже. Выпью чай.

— Я не разбрасываюсь едой, Мэг. Еда очень дорогая. Я сделала этот тост для тебя.

— Зна… Знаю… Только…

— И что ты от меня хочешь? Чтоб я его выбросила?

— Нет. Можно его просто здесь оставить. Я скоро съем.

— Потом он зачерствеет. Нужно есть сейчас. Пока свежий. Или на него набегут жуки. Тараканы. Муравьи. А в моем доме жуков нет.

Мне стало смешно — в комнате жужжали две мухи.

— Я съем его очень скоро, Рут. Обещаю.

Рут, кажется, раздумывала. Она поменяла позу — свела ноги вместе и скрестила руки на груди.

— Мэг, золотце, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты постаралась съесть его сейчас. Для тебя же хорошо.

— Я знаю, что хорошо. Только сейчас тяжело. Я выпью чаю, ладно?

Она подняла чашку к губам.

— Оно и не должно быть легко, — сказала Рут. — Никто не говорил, что будет легко. — Она рассмеялась. — Ты — женщина, Мэг. Это тяжело.

Мэг посмотрела вверх и кивнула, не отрываясь от чашки чая.

Донни, Рупор, Уилли и я стояли в пижамах и наблюдали за этой сцены в дверь.

Мэг наклонилась и с наслаждением втянула в себя теплый ароматный пар, исходящий от чая.

И Рут взорвалась.

Она выбила кружку у Мэг из рук. Та врезалась в побеленную известью стену из шлакоблоков. Чай потек вниз. Цветом он напоминал мочу.

— Ешь!

Она ткнула пальцем в тост. Тот почти выскользнул из тарелки.

Мэг подняла руки вверх.

— Да! Хорошо! Съем! Прямо сейчас! Ладно?

Рут наклонилась к ней, носом к носу, и теперь Мэг не смогла бы укусить тост, даже если бы захотела — если бы не ткнула им Рут в лицо. А это, надо сказать, была идея не из лучших. Потому что Рут сгорала от гнева.

— Всю стенку засрала! Уилли построил, а она засрала! — сказала она. — Еще и разбила мою кружку, дрянь такая. Думаешь, кружки бесплатно раздают? Или чай?

— Прости. — Мэг взяла тост, но Рут по-прежнему зависала над ней. — Я съем. Ладно? Рут?

— Да, мать твою. Ты стенку засрала!

— Прости.

— И кто ее будет чистить? Кто будет чистить стенку?

— Я. Прости, Рут.

— Да пошла ты, сестренка. Знаешь, кто будет ее чистить?

Мэг не ответила. Видно, не знала, что ответить. Рут все больше и больше сердилась, и ничто не могло ее остановить.

— Ты?

— Нет.

Рут выпрямилась и взревела.

— Сью-зен! Сью-зен! Спустись сюда!

Мэг попыталась встать. Рут толкнула ее на место.

И в этот раз тост свалился c тарелки на пол.

Мэг потянулась за тостом, успев ухватить кусочек, который ела. Однако, на тост опустилась коричневая туфля Рут.

— Оставь, — сказала Рут. — Не хочешь есть — не надо.

Она схватила тарелку. Оставшийся кусочек улетел в сторону.

— Ты что, считаешь, я должна тебе готовить? Ах ты сучка мелкая! Дрянь неблагодарная!

Сьюзен, прихрамывая, спустилась по лестнице. Услышать ее можно было гораздо раньше, чем увидеть.

— Иди сюда, Сьюзен, заходи!

— Да, миссис Чандлер.

Мы расступились. Она прошла рядом с Рупором. Тот скривился и захихикал.

— Закрой рот, — сказал Донни.

Однако Сьюзи держалась с чувством собственного достоинства, была опрятно одета и выглядела очень серьезной.

— Иди к столу.

Сьюзен послушалась.

— Развернись.

Она повернулась к столу. Рут взглянула на Мэг и вытянула ремень.

— А вот так мы будем чистить стену, — сказала она. — Начнем с порки.

Она повернулась к нам.

— Кто-нибудь из вас, мальчики, подойдите, задерите ее платье повыше и спустите трусы.

Это было первое, что она сказала нам за все утро.

Мэг снова стала подниматься на ноги, но Рут опять с силой оттолкнула ее.

— Давай возьмем за правило, — сказала она. — Ты не слушаешься, перечишь мне, дерзишь, короче, плохо себя ведешь — и она за это расплачивается. Все шишки — ей. А ты смотришь. Давай попробуем. Если не сработает — придумаем что-нибудь еще.

Она повернулась к Сьюзен.

— Как ты думаешь, Сьюзен, это честно? Что ты будешь отвечать за свою сестру-сучку? За ее поступки, а?

Сьюзен тихо плакала.

— Н… не-е-е-ет, —простонала она.

— Конечно, нет. Я и не говорила, что честно. Ральфи, иди сними с нее трусы. А вы, остальные, держите Мэг. Вдруг она такая дура, что решит броситься на линию огня. Будет брыкаться — можете стукнуть. Только осторожно. Вдруг у нее вши или еще что. Кто его знает, где она шлялась?

— Вши? — спросил Рупор. — Настоящие вши?

— Не бери в голову. Делай, что я говорю. Вся жизнь впереди —успеешь еще наслушаться и о мандавошках, и о шлюхах.

***

Все было так же, как и в прошлый раз. Только причина была уж совсем бредовая.

Но мы уже привыкли.

Рупор стянул трусики через гипс, и на этот раз ее даже не пришлось держать. Рут прописала двадцатку, быстро, без запинки. Сьюзи кричала и выла, а зад становился все красней и красней в этой маленькой душной комнатке, которую Уилли-старший построил, чтобы уберечься от Атомной Бомбы, — и сначала Мэг сопротивлялась, слушая этот вой, и плач, и щелканье опускающегося ремня, но Уилли схватил ее за руку и завернул за спину, прижал лицом вниз к матрасу, чтобы она только и думала, как бы не задохнуться, и не пыталась помочь, и теперь не только Сьюзен плакала — слезы бежали по лицу Мэг, и впитывались в грязный матрас. А мы с Донни только стояли в мятых пижамах и смотрели.

***

Когда все кончилось, Рут выпрямилась и продела ремень в петли, а Сьюзен с трудом наклонилась, стуча скобами, натянула трусы и расправила платье.

Уилли отпустил Мэг и отошел.

Потом Сьюзен повернулась к нам, Мэг подняла голову, и я увидел, как они встретились взглядами. Между ними что-то промелькнуло. Нечто, казавшееся неожиданно безмятежным, грустным и полным какого-то невиданного спокойствия.

***

У меня словно земля из-под ног ушла. Я подумал: неужели они оказались сильней нас всех?

Все опять накалялось.

Мэг перевела взгляд на Рут, и я понял, насколько.

Ее взгляд был диким.

Рут тоже это заметила, и невольно отступила на шаг. Сама она прищурила глаза и оглядела комнату. Взгляд остановился в углу, где стояли, подпирая друг друга, кирка, топор, лом и лопата — словно маленькая стальная семейка разрушителей.

Рут улыбнулась.

— Похоже, Мэг на нас нассать, мальчики, — сказала она.

Мэг промолчала.

— В общем, так: мы все знаем, что никуда ее отсюда не отпустим. Но вот это надо убрать, чтоб не было соблазна. Она же глупышка, может и попытаться. Так что уберите. И закрывайте дверь, когда выходите. Кстати, Мэгги, ты только что осталась без ланча и обеда. Приятного дня.

Она развернулась и вышла.

Мы посмотрели вслед. Ее походка была немного нетвердой, подумал я, будто она выпила, хотя я знал, что это не так.

— Опять свяжешь? — спросил Рупор у Уилли.

— Попробуйте, — сказал Мэг.

Уилли фыркнул.

— Да, вот это клево, Мэг, — сказал он. — Будь крутой. Мы можем связать тебя, когда захотим, и ты это знаешь. А еще с нами Сьюзен. Не забывай.

Мэг испепелила его взглядом. Он пожал плечами.

— Может, попозже, Рупор, — сказал Уилли, поднимая топор и лопату. Рупор взял лом и кирку, и пошел за ним.

После завязался спор, куда это все деть — подвал иногда затоплялся, и инструменты могли заржаветь. Рупор хотел повесить их под потолком. Донни — забить для них пару гвоздей в стену. Уилли сказал: «Да ну нахрен», и предложил бросить их рядом с котлом. Пусть ржавеют. Донни победил, и они пошли поковыряться в армейском сундуке Уилли-старшего, оставшемся со времен Второй мировой, служившего теперь ящиком для инструментов.

Я посмотрел на Мэг. Для этого мне пришлось собрать все силы. Думаю, я ожидал ненависти. Половина меня была в ужасе, а другая —надеялась на это, ведь так, по крайней мере я буду знать, с кем я — с ней, или с остальными. Я уже убедился, что играть на две стороны нелегко. Но ненависти не было. В глазах — только спокойствие. Даже безразличие.

— Ты можешь убежать, — тихо сказал я. — Может, я бы смог тебе помочь.

Мэг улыбнулась, но вовсе не мило.

— И что ты за это хочешь, а, Дэвид? Есть идеи?

На мгновение ее голос прозвучал так, будто она вправду была шлюхой, как и говорила Рут.

— Нет. Ничего, — сказал я. Но она таки меня поймала. Я покраснел.

— Правда?

— Честно. Правда. Не знаю, куда ты пойдешь, но хотя бы можешь сбежать отсюда.

Она кивнула и посмотрела на Сьюзен. И ее тон совсем изменился —теперь он был очень сухим, крайне рассудительным, и вновь очень взрослым.

— Я бы могла, — сказала она. — Но она — нет.

Внезапно Сьюзен снова расплакалась. Она стояла, не отрывая глаз от Мэг, а потом — захромала к сестре, поцеловала ее в губы, в щеку, и снова в губы.

— Мы что-нибудь сделаем, — сказала она. — Мэг? Мы же что-нибудь придумаем? Да?

— Хорошо, — сказала Мэг. — Придумаем.

Она посмотрела на меня.

Сестры обнялись, а когда разжали объятия, Сьюзен подошла ко мне и взяла меня за руку.

И вместе мы заперли дверь.

Глава тридцать первая

После, будто отказываясь от своего предложения помощи, я держался в стороне.

Учитывая обстоятельства, это было лучшее, что я мог делать.

Меня преследовали образы.

Мэг смеется на «чертовом колесе», лежит на Скале у реки. Работает в саду в шортах, блузке и большой соломенной шляпе. Бегает от базы к базе на стадионе. Стремительно. Но чаще всего — Мэг обнаженная, разгоряченная от усилий, беззащитная и доступная.

С другой стороны, я видел безжизненный манекен в руках Уилли и Донни.

Видел, как ее уткнули лицом в матрас за то, что она не смогла проглотить кусочек тоста.

Образы были противоречивые. Они ставили меня в тупик.

Так что раздумывая, что же делать, и делать ли что-то вообще, я держался от Чандлеров подальше. Неделя, к тому же, выдалась скверной, дождливой, и я воспользовался этим как предлогом.

На той неделе я видел Донни раз или два. Остальных не видел вовсе.

В первый раз я встретил его, вынося мусор. Он выбежал в вечернюю слякоть, накрыв голову от дождя толстовкой.

— Знаешь, что? — сказал он. — Никакой воды сегодня.

Дождь лил уже три дня.

— А?

— Мэг, болван. Рут не разрешает ей пить сегодня. До утра.

— Почему?

— Долгая история, — сказал он. — Потом расскажу.

И убежал домой.

Вторая встреча произошла пару дней спустя. Погода прояснилась, и я катил на своем четырехскоростном велосипеде в магазин по поручению мамы. И тут сзади показался Донни на видавшем виды «швинне».

— Куда едешь?

— В магазин. Маме надо молока и еще кое-какой херни. А ты?

— К Эдди. Играем возле башни. Ковбои против индейцев. Хочешь, тебя подождем?

— Нет.

Игры для малолеток меня не интересовали.

Донни покачал головой.

— Надо мне валить, — сказал он. — С ума схожу от них. Знаешь, что они сейчас меня заставляют делать?

— Что?

— Выливать ее горшок с говном в конце двора. Ты можешь в это поверить?

— Как это? Почему?

— Ей теперь наверх вообще нельзя. Ни в туалет, никак. И эта сучка тупая пытается терпеть, держит в себе. Но рано или поздно все-таки приходится, и теперь это — моя проблема. Нет, ну ты можешь представить? Почему не Рупор, мать твою? — он пожал плечами. — Но мама говорит, что должен кто-то из старших.

— Почему?

— А я почем знаю?

Он стал отъезжать.

— Ну что, точно не хочешь, чтоб мы тебя подождали?

— Нет. Не сегодня.

— Ну ладно. Увидимся. К нам загляни.

— Хорошо, загляну.

Я не стал. Не в тот день.

Это казалось мне совершенно невообразимым. Я не мог представить ее в ванной, не то что на горшке, который потом кому-то приходится выливать в конце двора. Что если я приду, а там сегодня не убирали? Что если мне придется нюхать ее мочу и дерьмо? Все это внушало мне отвращение. Она внушала мне отвращение. Это не Мэг. Это кто-то чужой.

Так к странным и волнующим образам прибавился еще один. И не с кем было поговорить, не с кем во всем разобраться.

Из разговоров с местными ребятами становилось ясно, что все имели какое-то представление о происходящем, одни смутное, другие — весьма своеобразное. Но своего мнения на сей счет не было ни у кого. Как будто речь шла о грозе или о заходе солнца, природном явлении, какое время от времени случается. Никто же не станет обсуждать, например, летний дождь.

Но если ты — мальчик, то всегда можешь поделиться с отцом.

Так что я решил попробовать.

***

Теперь я считался достаточно взрослым, и время от времени должен был помогать отцу в «Орлином гнезде»: следил за запасами на складе, прибирался и все такое. Я был на кухне — стоял над грилем с точильным камнем и бутылкой содовой и сталкивал жир в боковые желобки, так как гриль медленно остывал, и жир от содовой становился все более вязким (монотонная работа, из тех, какой Мэг при мне приходилось заниматься не меньше тысячи раз) — и наконец я заговорил.

Отец делал салат с креветками и крошил в него сухарики.

Привезли спиртное, и через окно, разделявшее бар и кухню мы видели, как Худи, бармен, работавший в дневную смену, отмечал галочкой коробки в заказе и спорил с рассыльным из-за пары ящиков водки. Водка была домашней марки, и тот парень, очевидно, привез мало. Худи был зол, как черт. Он был худой, как шпала, и с характером столь взрывным, что половину войны провел на гауптвахте. Рассыльный аж взмок.

Отец увлеченно наблюдал за происходящим. Никто, кроме Худи, не стал бы раздувать скандал из-за двух ящиков. Отец попросту не стал бы платить за то, что недополучил. Но, наверное, именно гнев Худи развязал мне язык.

— Папа, — сказал я. — Ты когда-нибудь видел, что парень бьет девушку?

Отец пожал плечами.

— Конечно, — сказал он. — Пожалуй, да. Дети. Пьяные. Пару раз видел. А что?

— Как ты думаешь, это… нормально? Так делать?

— Нормально? Хочешь сказать, можно ли так делать?

— Ага.

Он рассмеялся.

— Интересный вопрос, — сказал он. — Иногда женщина может с ума свести. Вообще, я бы сказал, что нет. Есть много других способов вести себя с женщинами. Необходимо учитывать, что они слабей. Ты же не хулиган, понимаешь?

Он вытер руки о передник.

— Только вот что, — продолжил он. — Должен сказать, не раз видел, что они этого заслуживают. Если ты работаешь в баре, то всякого насмотришься. Женщины напиваются, шумят, оскорбляют всех вокруг, могут даже врезать парню, с которым пришли. И что ему тогда делать? Просто сидеть и смотреть? Тогда он может разок ей треснуть. Такие вещи надо сразу прекращать. Но, видишь ли, это исключение, подтверждающее правило. Никогда не бей женщину, никогда — и Боже упаси я тебя за таким застану! Но иногда ничего другого не остается. Понимаешь? Тут не все однозначно.

Я вспотел. От разговора не меньше, чем от работы. Но благодаря работе у меня было оправдание.

Отец принялся за тунцовый салат. В этом салате тоже были сухари, а еще — консервированные овощи. В соседней комнате Худи повел рассыльного к грузовику — искать пропавшую водку.

Я пытался понять, что отец имел в виду. Это мне всегда удавалось с трудом.

Иногда ничего другого не остается.

Это засело у меня в голове. А что, если Рут больше ничего не оставалось? Вдруг Мэг натворила чего-нибудь, а я не знаю?

Какой это случай: «никогда», или все-таки «иногда»?

— Почему спрашиваешь? — спросил отец.

— Не знаю, — ответил я. — Кто-то об этом говорил.

Он кивнул.

— А вообще, лучше держи руки при себе. Мужчина это, или женщина. Проблем меньше будет.

— Да, сэр.

Я налил воды на гриль и смотрел, как она шипит.

— Говорят, папа Эдди бьет миссис Крокер. И Дениз с Эдди тоже.

Отец нахмурился.

— Да. Знаю.

— То есть, это правда?

— Я не говорил, что это правда.

— Но это так и есть, да?

Он вздохнул.

— Слушай. Не знаю, отчего это ты вдруг так этим заинтересовался. Но ты уже вполне взрослый, чтобы знать, понимать, что… Как я уже говорил. Иногда тебе приходится, мужчине приходится это сделать, и он делает… то, что, как он знает, ему делать нельзя.

Он был прав. Я был вполне взрослый, чтобы понять. И я слышал в его словах подтекст. Внятный и ясный, прямо как крики Худи на улице.

Однажды по какой-то причине отец ударил мать.

Я даже почти вспомнил это. Как я очнулся от крепкого сна. Грохот мебели. Крик. И удар.

Давным-давно.

Внезапно во мне вскипела ярость. Я смотрел на его массивную фигуру и думал о матери. А затем пришло на смену холодное безразличие, чувство отрешенности и безопасности.

И меня осенило: об этом стоит поговорить с матерью. Она знала, каково это.

Но я не мог. Не смог бы, даже если бы она стояла здесь в эту минуту. Даже не пытался.

Я смотрел, как отец закончил с салатами, вытер руки о белый хлопчатобумажный фартук, который, как мы шутили, должен быть конфискован Министерством здравоохранения, и стал нарезать салями на электрической мясорезке, купленной недавно, и которой он так гордился, а я все драил и драил гриль от жира, пока решетка не засверкала чистотой.

Так ничего и не решилось.

***

И вскоре я вновь пошел туда.

Глава тридцать вторая

Что привело меня назад, так это один-единственный образ — фигура Мэг.

Он вспыхивал в тысячах фантазий, днем и ночью. Одни были нежные, другие — жестокие, некоторые — странные.

Вот я лежу в кровати с транзисторным приемником, спрятанным под подушкой, и слушаю, как «Дэнни энд Джуниорс» поют «At the Hop». Я закрываю глаза, и передо мной предстает Мэг, отплясывающая с невидимым партнером, единственная девушка на танцплощадке в «Тинз Кэнтин», на ней лишь коротенькие белые носочки и больше ничего. Совершенно не стесняется своей наготы, будто бы только что купила новое платье короля.

Или мы играем в «Монополию», сидя друг против друга, я попадаю на «Променад», или «Сады Марвина», и она встает, вздыхает и вылезает из своих тонких белых трусиков.

Но чаще по радио играло что-то вроде «Twilight Time» «Плэттерз», и мы стояли с ней в свете прожектора «Техниколор». Она обнажена, и мы целуемся.

Или же мы играли в Игру — и я не видел в этом ничего забавного.

Я был весь на нервах и не находил себе места.

У меня было чувство, что я должен пойти туда. Только я боялся того, что могу там увидеть.

Даже мать обратила внимание. Я замечал, что она наблюдает за мной, задумчиво поджав губы, когда я вскакивал из-за стола, потому что разлил стакан воды, или же шел на кухню за банкой колы.

Наверное, отчасти поэтому я не стал ей ничего говорить. Или, может, потому, что она была моей матерью и просто женщиной.

Но я таки пошел туда.

Все вновь изменилось.

Когда я заставил себя войти, то первое, что услышал — кашель Рут. Прокашлявшись, она глухо заговорила, и я понял, что она обращалась к Мэг. Говорила она таким тоном, каким никогда не стала бы говорить с нами: так учительница наставляет маленькую девочку. Я пошел вниз.

Они протянули провод от розетки над стиральной машиной, зацепили его под потолком и повесили лампу накаливания, защищенную металлической сеткой. Лампа ослепительно горела, покачиваясь.

Рут сидела на складном кресле — одном из тех, что шли в комплекте с карточным столом, стоявшим в подвале. Она сидела спиной ко мне и курила. На полу валялось множество окурков — видимо, Рут сидела здесь уже долго.

Мальчиков не было.

Мэг стояла перед ней в вычурном желтом платье, не из тех, в котором ее можно представить. Наверняка оно принадлежало Рут. Оно было старое и не слишком чистое. С широкими рукавами и плиссированной юбкой, обнажающими руки и ноги.

Рут была облачена в нечто подобное, сине-зеленое, но попроще —менее броское и без излишеств.

За запахом сигарет я унюхал камфару. Нафталин.

Рут говорила без умолку.

С первого взгляда можно было решить, что перед вами две сестры, примерно одного веса, хотя Рут была выше и худощавей, волосы обеих были немного засаленные, и обе одеты в старые вонючие платья, будто примеряли наряды на вечеринку.

Разве что Рут сидела и курила.

В то время как Мэг стояла, прислонившись к одной из подпорок, ее руки были крепко связаны за спиной. Ноги тоже связаны.

Кляп был на месте. Но повязку с глаз сняли.

— Когда я была девушкой, как ты, — говорила Рут, — я искала Бога. Я ходила во все церкви в городе. В баптистскую, в лютеранскую, епископальную, в методистскую. В какую угодно. Даже на новенны у Святого Матвея, сидела там на балконе, возле органа. Это было до того, как я поняла, что такое женщина. И ты знаешь, кто мне это открыл? Моя мать. Конечно, она об этом не знала. Не знала, что учит меня, как я сейчас учу тебя. Я сама это видела. Знай — они, мои родители, дали мне все — все, чего только может пожелать молодая девушка, у меня было все. Не считая колледжа, конечно — но в те времена девушки не слишком часто шли в колледж. Но мой папа, земля ему пухом, работал не покладая рук, чтобы обеспечить нас с мамой, и у нас было все. Не то, что мой Уилли.

Она зажгла новый «Тарейон» от окурка прежнего, а окурок бросила на пол. И я подумал, что она меня не заметила, или ей было наплевать. Несмотря на то, что Мэг уставилась прямо на меня с каким-то странным выражением лица, и даже несмотря на то, что я по обыкновению нашумел, спускаясь по старой скрипучей лестнице, она не обернулась, не замолчала, даже когда прикуривала сигарету.

— Но папа пил, прямо как Уилли, и я многое слышала, — сказала она. — Слышала, как он приходил ночью, сразу шел к кровати и залезал на мать, как на кобылу. Слышала, как они сопели и пыхтели, как мать причитала, слышала какие-то шлепки время от времени — короче, все как у Уилли. А все потому, что женщины повторяют те же ошибки, что делали их матери — всегда уступают мужикам. За мной тоже была такая слабость, вот и осталась голодать с этой оравой. Не могу работать как раньше, во время войны. Теперь все места заняты мужчинами. А мне детей нужно растить. Ну да, Уилли присылает чеки, но этого ни на что не хватает. Сама знаешь. Видишь? Твои чеки тоже не слишком помогают. Ты понимаешь, о чем я говорю? На тебе проклятье. И дело не в месячных. У тебя они даже хуже, чем у меня. Я даже запах чувствую, Мэгги! Тебя ждет та же судьба, что и меня, и мою мать — какой-нибудь ирландский сукин сын, который будет тебя избивать и трахать, и тебе это будет нравиться, ты жить без этого не сможешь, а потом — раз! — и его нет. Ебля. В ней вся проблема. Твоя теплая киска. Это и есть проклятие, понимаешь? Проклятие Евы. Вот она, твоя слабость. Вот тут мы и попадаемся на крючок. Женщина — ничто иное, кроме как шлюха и животное, вот что. Сама увидишь, и припомнишь мои слова. Тебе используют, оттрахают, да еще и накажут за это. Женщина — просто глупая шлюха с дыркой, и все. Я помогаю тебе, как могу. Пытаюсь выжечь это в тебе.

Она чиркнула спичкой.

— Видишь?

Спичка полетела прямо в желтое платьице Мэг, погасла на лету, и упала, задымившись. Рут зажгла другую.

— Видишь?

На этот раз она поднесла спичку поближе, и когда спичка стукнулась о платье, она все еще горела. Спичка застряла в складках. Мэг заерзала и стряхнула ее.

— Ты молодая, сильная, здоровая, и думаешь, что твой запах свеж и приятен. Но для меня ты воняешь горелым. Похотью. На тебе висит проклятье, Мэгги.

Там, куда попала спичка, осталось небольшое черное пятно. Мэг смотрела на меня, пытаясь издавать какие-то звуки сквозь кляп.

Рут уронила сигарету и подняла ногу, чтобы раздавить.

Она встала, наклонилась вперед и зажгла еще одну спичку. Комнату заполнил запах серы.

Она поднесла спичку к платью.

— Видишь? — сказала она. — Думаю, ты меня еще благодарить будешь.

Мэг извивалась, рвалась из пут. Ткань обуглилась, стала коричневой, почернела, но не загоралась.

Спичка догорела. Рут тряхнула ее и выбросила.

После чего зажгла еще одну.

И поднесла ее к тому же месту, которое уже обожгла. В ней было что-то от сумасшедшего ученого, увлеченного экспериментом, как в кино.

Запахло выглаженным бельем.

Мэг сопротивлялась. Рут схватилась за край платья и держала, пока оно не загорелось, а потом отпустила на ногу Мэг.

Я смотрел, как пополз тонкий язычок пламени.

Расширялся.

Прямо как Рупор со своими солдатиками в мусоросжигательной печи. Только это было по-настоящему. Высокий приглушенный визг Мэг делал это настоящим.

Язычок уже добрался до середины бедра. Потом Рут потянулась назад, взяла колу и затушила его.

Она посмотрела на меня, смеясь.

От облегчения Мэг обмякла.

Наверняка вид у меня был напуганный. Потому что Рут смеялась не переставая. И я понял: она знала, что все это время я стоял позади. Но не обращала внимания. Неважно, что я подслушивал. Ничто не имело значения, кроме ее урока. Это читалось в ее глазах — нечто такое, чего я никогда не видел прежде.

После — да.

Слишком часто.

В глазах моей первой жены, после ее второго нервного срыва. В глазах некоторых ее товарищей по «дому отдыха». Один из которых, как мне сказали, убил жену и детей парой садовых ножниц.

Холодная, всеохватывающая пустота без проблеска радости. Ни жалости, ни сострадания. Дикий взгляд. Взгляд хищника на охоте.

Словно глаза змеи.

***

Такой была Рут.

— Как ты думаешь? — спросила она. — Она прислушается?

— Не знаю, — ответил я.

— Хочешь поиграть в карты?

— Карты?

— В «Сумасшедшие восьмерки», или еще во что-нибудь.

— Да. Можно.

Во что угодно, подумал я. Все, что ты захочешь.

— Пока не придут мальчики, — сказала она.

Мы пошли наверх и играли, и не думаю, чтобы за всю игру обменялись хотя бы десятком слов.

Я пил колу, банку за банкой. Она курила сигарету за сигаретой.

Она выиграла.

Глава тридцать третья

Оказалось, что Донни, Уилли и Рупор ходили на вечерний сеанс «Сотворить монстра».[20] Вообще, я бы взбесился, потому что пару месяцев назад мы вместе смотрели «Я был подростком-оборотнем» и «Я был подростком-Франкенштейном» по двойному билету, а этот фильм был чем-то вроде продолжения, и они должны были меня позвать или хотя бы напомнить. Но они сказали, что этот все равно оказался не так хорош, как первые два, а я никак не мог перестать думать об увиденном внизу, и после того, как мы с Рут разыграли пару раздач, темой разговора снова стала Мэг.

— Она воняет, — сказал Рупор. — Она грязная. Надо ее помыть.

Я не заметил никакого запаха.

Только камфора, дым и сера.

И это говорил Рупор.

— Хорошая идея, — сказал Донни. — Давно не мыли. Ей понравится.

— Кого волнует, что ей нравится, — сказал Уилли.

Рут просто слушала.

— Придется пустить ее наверх, — сказал Донни. — Может попытаться сбежать.

— Да ну. Куда она денется? — сказал Рупор. — И куда она побежит? Все равно мы можем ее связать.

— Наверное.

— И Сьюзен никуда не денется.

— Ну да.

— Где она?

— Сьюзен у себя в комнате, — сказала Рут. — Небось от меня прячется.

— Не-е-е, — сказал Донни. — Она все время читает.

— Прячется. Я думаю, прячется.

Во взгляде Рут мне по-прежнему виделся какой-то странный блеск, и, похоже, не мне одному. Потому что спорить никто не стал.

— Ну что, ма? — сказал Рупор. — Можно?

Мы уже не играли, но Рут сидела и перетасовывала карты. Наконец, она кивнула.

— Чую, она захочет воспользоваться моментом, — сказала она вяло.

— Придется связать, — сказал Рупор.

— Я это сделаю, — сказала Рут. — Не забывайте, мальчики.

— Да, — сказал Рупор. — Мы помним. Не прикасаться.

— Правильно.

Я посмотрел на Уилли и Донни. Уилли хмурился. Руки в карманах. Он ссутулился и шаркал ногами по полу.

«Ну и придурок», — подумал я.

Но Донни был задумчив, словно взрослый, получивший ответственное задание, которое необходимо выполнить, и раздумывающий о том, как выполнить его наилучшим образом.

Рупор просиял.

— Хорошо, — сказал он. — Айда за ней!

Мы строем спустились вниз. Рут шагала позади.

Донни развязал ее, сначала ноги, потом руки, и дал ей возможность размяться, после чего снова связал их вместе. Вынул кляп и сунул в карман.

Никто не заметил ни обгоревших краев, ни пятен колы. Хотя они первыми бросались в глаза.

Она облизала губы.

— Можно попить?

— Минуточку, — сказал Донни. — Мы идем наверх.

— Наверх?

— Да.

Зачем, она спрашивать не стала.

Держа за веревку, Донни повел ее наверх. Рупор и Уилли шли впереди, а я — сразу за Донни. Рут опять плелась позади.

Мне очень не нравилось, что она идет у меня за спиной. С ней было что-то не так, никаких сомнений. Она выглядела уставшей, отстраненной, словно какая-то ее часть была не с нами, а где-то далеко-далеко. Ее шаги были легче наших, тише, чем обычно — хотя шла она очень медленно, с трудом, будто набрала лишних двадцать фунтов. Я не слишком-то разбирался в психических расстройствах, но знал — то, что я вижу, не вполне нормально. Она меня нервировала.

Когда мы поднялись наверх, Донни усадил Мэг за обеденным столом и набрал ей стакан воды из крана.

Тогда я в первый раз обратил внимание на раковину. В ней громоздилась куча грязных тарелок, больше, чем они могли бы использовать за день. Их там было дня на два, а то и три.

Увиденное заставило меня немного осмотреться.

Я был не из тех детей, кто обращает внимание на пыль. Да кто вообще обращал? Но я заметил, как здесь стало пыльно и грязно, особенно это отразилось на столике в гостиной — тот был весь в отпечатках ладоней. На столе перед Мэг были рассыпаны хлебные крошки. Пепельница выглядела так, словно ее не чистили годами. На коврике в коридоре валялась пара спичек и какая-то мятая бумажка, похожая на крышку сигаретной пачки.

Во мне зародилось какое-то странное чувство. Ощущение надвигающегося конца. Медленного разрушения.

Мэг допила стакан и попросила еще.

— Пожалуйста, — добавила она.

— Не волнуйся, — сказал Уилли. — Получишь ты свою воду.

Мэг удивилась.

— Мы тебя выкупаем, — сказал он.

— Что?

— Мальчики подумали, что тебе стоит сходить в душ, — сказала Рут. — Ты же не против, да?

Мэг заколебалась. И ясно почему. Уилли сказал не совсем так. Уилли сказал: «Мы тебя выкупаем».

— Д-да, —сказала она.

— Заботятся, — сказала Рут. — Я рада, что ты рада.

Казалось, она говорит сама с собой, будто под нос себе бормочет.

Мы с Донни обменялись взглядами. Было видно, что он немного нервничает из-за нее.

— Наверное, надо бы взять пива, — сказала Рут.

Она встала и направилась на кухню.

— Кто-нибудь еще будет?

Никто не захотел. Что было странно само по себе. Рут заглянула в холодильник. Осмотрелась. Закрыла холодильник.

— Кончилось, — сказала она, шаркая назад в столовую. — Почему никто не купил пива?

— Мама, — сказал Донни. — Мы не можем. Мы же дети. Нам не продают.

Рут усмехнулась.

— Правильно.

Она снова повернулась.

— Тогда выпью скотча.

Бутылка нашлась в шкафу. Рут взяла стакан Мэг и наполнила его дюйма на два.

— Так мы будем делать это, или нет? — спросил Уилли.

Рут выпила.

— Конечно, будем.

Мэг поочередно оглядывала нас.

— Не понимаю, — сказала она. — Что делать? Я думала… думала, вы разрешите мне принять душ.

— Разрешим, — сказал Донни.

— Но нам придется за тобой присмотреть, — сказала Рут.

Она опрокинула еще стакан, и алкоголь внезапно зажег огонь в ее глазах.

— Убедиться, что ты вычистилась, — сказала она.

Мэг все поняла.

— Тогда я не хочу.

— Неважно, чего ты хочешь, — возразил Уилли. — Важно, чего хотим мы.

— Вонючка, — сказал Рупор. — Тебе надо в душ.

— Все уже решено, — сказал Донни.

Мэг посмотрела на Рут. Та проглотила еще скотча и смотрела на нее, словно старая хищная птица.

— Почему мне нельзя… побыть одной?

Рут рассмеялась.

— Я думала, ты и так весь день одна там внизу.

— Я не это имею в виду. Я имею в виду, что…

— Я знаю, что ты имеешь в виду. И ответ таков: мы не можем тебе доверять. Ни здесь, ни где-то еще. Ты пойдешь туда, сбрызнешься водичкой, но это не значит, что ты вымылась.

— Нет. Клянусь. Я бы убила за душ.

— Ну и хорошо. Будет тебе душ. И не надо никого убивать, видишь?

— Пожалуйста.

Рут махнула рукой.

— Вылезай из этого платья, пока я не разозлилась.

Мэг посмотрела на нас, а потом, видимо, решила, что лучше душ под присмотром, чем остаться без душа вообще.

— Руки, — сказала она.

— Точно, — сказала Рут. — Донни, расстегни ее. Развяжи руки. Потом снова свяжи.

— Я?

— Да.

Меня это тоже слегка удивило. Видимо, на правило «Не прикасаться» решено забить.

Мэг встала, и Донни сделал то же самое. Платье расстегивалось до середины ее спины. Донни развязал руки. После он вновь зашел за спину, чтобы стянуть платье.

— Можно мне полотенце, пожалуйста?

Рут улыбнулась.

— Ты еще не мокрая, — сказала она и кивнула Донни.

Мэг закрыла глаза, и когда Донни потянул ее рукава, и обнажил грудь, а потом бедра, и платье упало вниз, она стояла твердо и непоколебимо. Она шагнула из платья. Глаза ее по-прежнему были крепко зажмурены. Будто если она не видит нас, то и мы не видим ее.

— Свяжи опять, — приказала Рут.

Я осознал, что не дышу.

Донни встал перед ней. Она свела руки вместе. Донни принялся связывать.

— Нет, — сказала Рут. — Теперь давай назад.

Мэг мгновенно открыла глаза.

— Сзади? Как я буду мыться, если…

Рут встала.

— Черт возьми, а! Ну-ка без дерзостей, девочка. Если я сказала сзади — значит, сзади, а если я скажу — сунь их в жопу, ты сунешь их в жопу! Поняла? Не вздумай дерзить, черт побери. Черт бы тебя побрал! Я сама тебя вымою, вот как! Теперь делай, как я сказала. Быстро!

Мэг была напугана, но когда Донни завел ее руки назад и связал запястья, она не сопротивлялась. Она снова закрыла глаза. Но теперь они заблестели влагой.

— Ну все, пошли, — сказала Рут.

Донни повел ее по узкому коридору в ванную. Мы пошли следом. Ванная была тесной, но мы забились туда всей толпой. Рупор сел на корзину. Уилли прислонился к раковине. Я встал рядом с ним.

Рут порылась в гардеробе напротив ванной и достала пару желтых резиновых перчаток.

Натянула. Перчатки доставали до локтей.

Наклонилась и повернула кран.

Кран был с буквой «Г» — горячая вода.

Один кран, только этот.

Немного подождала.

Опустила руку под кран. Проверила воду.

Вода била тугой струей. Стучала по дну. После Рут перевела кран в положение «Душ» и закрыла чистую полиэтиленовую шторку.

Пар вздымался вверх.

Мэг до сих пор не открывала глаз. Слезы ручьями текли по лицу.

Пар заполнил всю ванную туманом.

Внезапно Мэг почувствовала его. И поняла, что это значит.

Она раскрыла глаза и бросилась назад, перепуганная, она закричала, но Донни уже держал ее за руку, а Рут — за другую. Мэг стала отбиваться, брыкалась и изгибалась, и кричала «Нет, нет!» Она была сильной. До сих пор.

Рут ослабила хватку.

— Будь ты проклята! — взревела она. — Хочешь, чтобы я привела твою сестричку? Твою драгоценную Сьюзен! Хочешь, чтобы она была вместо тебя? Чтоб она обожглась?

Внезапно Мэг бросилась на нее. Дикая. Необузданная. Безумная.

— Да! — закричала она. — Да, сука, да! Приведи! Давай! Мне уже плевать!

Рут, прищурившись, посмотрела на нее. После повернулась к Уилли. Пожала плечами.

— Приведи ее, — сказала она тихо.

Однако, никуда идти ему не пришлось.

Я повернулся, когда он прошел мимо, и увидел, как он остановился, потому что Сьюзен уже была здесь. Стояла в коридоре и смотрела на нас. И тоже плакала.

Мэг тоже ее увидела.

И тут пала духом.

— Нет! — закричала она. —Не-е-е-т! Пожалуйста!..

И на какое-то мгновение мы замерли в густом теплом тумане, прислушиваясь к горячей струе из крана и всхлипываниям. Зная, что сейчас будет. Зная, как оно будет.

Рут отбросила шторку в сторону.

— Давай ее сюда, — сказала она Донни. — И поосторожней.

Я наблюдал, как ее завели в ванну, и Рут направила обжигающую струю из рассеивателя на ноги, после — медленно перевела на бедра, живот — и, наконец, на грудь, и струя разбивалась о соски, ее руки отчаянно напряглись, пытаясь врываться на свободу, и все, куда попадала вода, делалось красным, красным, цвета боли — и, наконец, я не смог выносить этих криков.

И убежал.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава тридцать четвертая

Но только раз.

Больше я не сбегал.

***

С того дня я ходил туда, словно наркоман, и моей зависимостью было знание. Знание, что такое возможно. Знание, как далеко можно зайти. Как далеко они посмеют зайти.

Причем, всегда они. Я стоял в стороне. Ни со стороны Мэг и Сьюзен, ни со стороны Чандлеров, я ни в чем прямо не участвовал. Я смотрел. Никогда не прикасался. И все. Держась этой позиции, я считал себя пусть не совсем непричастным, но хотя бы невиноватым.

Это как в кино сидеть. Порою фильм, конечно, пугает — когда переживаешь, сумеет ли герой или героиня выбраться из очередной передряги. Но и только. А по окончании фильма зритель выходит из темноты зала и оставляет все тревоги позади.

Иногда это больше походило на фильмы, появившиеся позже, в шестидесятых — как правило, зарубежные — которые в основном очаровывали зрителя гипнотическим нагромождением причудливых иллюзий, смысловых слоев, означавших в итоге полное отсутствие смысла, где актеры с пустыми, картонными лицами бесцельно бродили по сюрреалистическим пейзажам из ночных кошмаров, бесчувственные, покорные судьбе.

Совсем как я.

Конечно же, мы сами писали сценарии этих фильмов, сами же их снимали и сами же смотрели. Так что, думаю, введение новых действующих лиц было неизбежно.

Как неизбежно было и то, что первым нашим зрителем стал Эдди Крокер.

***

Было ясное и солнечное утро, конец июля, третья неделя заточения Мэг, когда я впервые пришел и встретил его там.

Первые несколько дней после душа ей позволяли не снимать одежду — она покрылась волдырями, и ей дали подлечиться — и даже довольно неплохо обращались: кормили супом и сэндвичами, давали воды, когда захочет. Рут даже постелила простынь на матрас и повымела с полу окурки. Трудно было сказать, на что Уилли больше жаловался — на зубную боль или на то, как все стало скучно.

С Эдди все поменялось.

Когда я пришел, Мэг еще была одета — пара линялых джинсов и блузка — но ей связали ноги, уложив животом на рабочий стол, а руки прикрутили к ножкам.

Эд снял кроссовку и шлепал ее по заду.

Потом он остановился, и Уилли принялся обрабатывать ее спину, ноги и зад кожаным ремнем. Били сильно. Особенно Эдди.

Рупор и Донни стояли и наблюдали.

Я тоже. Но недолго.

Мне не нравилось, что он здесь.

Эдди чрезмерно увлекался.

Сразу вспомнилось, как он усмехался, зажав черную змею в зубах, и бросал ее в нас снова и снова, пока она не свалилась замертво.

Этот парень был из тех, кто запросто может откусить голову лягушке.

Этот парень был из тех, кто может запросто швырнуть тебе камнем в голову или дать по яйцам, стоит лишь косо на него взглянуть.

Эдди был бешеный.

День стоял жаркий, и Эдди истекал потом, пот ручьями лился с его рыжих, морковного цвета волос и катился по лбу. Как обычно, он был обнажен по пояс, чтобы все могли полюбоваться его внушительным телосложением и ощутить исходящий от него запах пота.

От него разило соленым, сладким и липким, словно от протухшего мяса.

Я не остался.

Я пошел наверх.

Сьюзен собирала паззл на кухонном столе. Рядом стоял наполовину пустой стакан молока.

Телевизор в кои-то веки молчал. Снизу доносились шлепки и смех.

Я спросил Рут.

Рут, сказала Сьюзен, была в спальне. Опять голова болит. В последнее время такое с ней часто.

Мы сидели молча. Я достал «Будвайзер» из холодильника. Дела у Сьюзен шли неплохо. Паззл был собран больше, чем наполовину. Картина называлась «Торговцы мехами на Миссури», автор — Джордж Калеб Бингем, и изображала угрюмого скрюченного старика в смешной остроконечной шапочке и подростка с мечтательным лицом, сидевших в каноэ, скользящем вниз по течению на закате. Впереди сидел черный кот, привязанный к носу каноэ. Сьюзен собрала края, кота, каноэ и почти целиком — старика с мальчиком. Оставались только небо, река и деревья.

Я смотрел, как она укладывает кусочек реки. Отхлебнул пива.

— Ну и как дела? — спросил я.

Она не посмотрела.

— Хорошо.

Из убежища раздался смех.

Она попробовала другой кусочек. Не подошел.

— Это тебя беспокоит? — спросил я, подразумевая звуки.

— Да, — сказала она. Но по ее тону нельзя было сказать, что это так. Просто констатировала факт.

— Сильно?

— Ага.

Я кивнул. Больше сказать было нечего. Я наблюдал за ней и пил пиво. Вскоре она разобралась с мальчиком и перешла к деревьям.

— Ты же знаешь, что я не могу их остановить?

— Знаю.

— Там Эдди. Это, во-первых.

— Знаю.

Пиво закончилось.

— Я бы остановил, если бы мог, — сказал я. И подумал — правда ли это? Она сделала то же самое.

— Да? — сказала она.

И впервые она подняла на меня глаза, глаза очень взрослые и задумчивые. Почти как у сестры.

— Конечно да.

Она снова вернулась к паззлу, нахмурившись.

— Может, им надоест, — сказал я, и тут же осознал, как нелепо это звучит. Сьюзен не ответила.

Но мгновение спустя звуки все же прекратились, и послышались поднимающиеся шаги.

Эдди и Уилли. Оба раскрасневшиеся, рубашки расстегнуты. Талия Уилли напоминала жирный, мертвенно-бледный бочонок. Они не обратили на нас внимания и направились к холодильнику. Взяли колу для Уилли и «Буд» для Эдди, и стали рыться в поисках еды. По-видимому, там ничего не нашлось, потому что они закрыли дверцу.

— Надо ей устроить, — говорил Эдди. — А то мало плачет. Не трусиха.

Мне это внушало отвращение, а вот Эдди был совсем из другого мира. Голос — как лед. Толстым и уродливым был Уилли, но по-настоящему воротило меня от Эдди.

Уилли засмеялся.

— Так она вся уже выплакалась, — сказал он. — Ты бы видел ее в тот день после душа.

— Ага. Наверно. Как думаешь, может, Донни и Рупору тоже что-то прихватим?

— Ничего не просили. Захотят — придут и возьмут.

— Жаль, пожрать нечего, чувак.

И они снова пошли вниз. Опять не обращая на нас внимания. Меня это устраивало. Я посмотрел им вслед.

— А потом что делать будете? — спросил Эдди. — Его голос доносился до меня словно клубы ядовитого дыма. — Убьете ее?

Я застыл.

— Нет, — сказал Уилли.

Он сказал еще что-то, однако, голос потонул в стуке шагов по лестнице.

Убьете? Это слово холодком скользнуло по моей спине. Будто кто-то наступил на мою могилу, как сказала бы мать.

Это сделал Эдди, подумал я. Это сделал он.

Огласил очевидное.

Я думал, как далеко это может зайти, думал, чем это закончится. Думал условно, как над задачей по математике.

А двое детей обсуждали это с невообразимым спокойствием, попивая колу и пиво.

Я подумал о Рут, лежащей в спальне с мигренью.

Подумал о том, что они там, внизу, делают. Без присмотра, да еще и с Эдди.

Это могло произойти. Да, могло.

Это могло случиться внезапно. Почти случайно.

До сих пор мне не приходило в голову, с чего я думал, будто с Рут все под контролем. Думал и все.

Она ведь была взрослой, так ведь?

Взрослые такого не допустят, верно?

Я посмотрел на Сьюзен. Если она и слышала, что сказал Эдди, то виду не подала.

Дрожащими руками, боясь прислушиваться, и не меньше — не прислушиваться, я взялся помогать Сьюзен.

Глава тридцать пятая

После этого Эдди приходил каждый день, около недели. На второй день пришла и его сестра Дениз. Вместе они насильно кормили Мэг крекерами, которые она не могла есть, потому что всю ночь провела с кляпом, а воды не давали. Эдди рассвирепел и врезал ей по лицу алюминиевым карнизом, отчего тот погнулся, оставив широкий красный след на ее щеке и разбив нижнюю губу.

Остаток дня они снова упражнялись на ней, как футболисты на манекене.

Рут практически не заглядывала. Головные мучили ее все чаще и чаще. Она жаловалась, что кожа зудит, особенно на лице и руках. Мне казалось, что она поубавила в весе. На губе вылезла болячка, да так и не проходила. Даже со включенным телевизором можно было слышать, как она заходится наверху глубоким, грудным кашлем.

Без Рут запрет на прикосновения был забыт.

Начала все это с Дениз. Она любила щипаться. Для девчонки ее возраста у нее были необыкновенно сильные пальцы. Она впивалась в плоть Мэг и выкручивала, требуя, чтобы она плакала. Мэг держалась долго. Тогда Дениз удваивала усилия. Любимой ее целью были груди — поскольку их она всегда оставляла напоследок.

И тогда, как правило, Мэг все-таки плакала.

Уилли любил швырнуть ее на стол, стянуть трусики и бить по заднице.

Идеей Рупора были насекомые. Он бросал ей паука или сороконожку на живот, и наблюдал, как она ежится от ужаса.

Кто меня удивил, так это Донни. Думая, что никто не видит, он клал ей руку на грудь или легонько сжимал, или же щупал между ног. Я замечал это не раз, но ничем себя не выдал.

Он делал это нежно, словно любовник. А однажды, когда кляпа не было, я увидел, как он ее целует. Поцелуй был неловкий, но по-своему нежный и на удивление скромный, благо он мог делать все, что душе угодно.

Потом однажды Эдди пришел, смеясь, с собачьим дерьмом в пластиковом стаканчике, и ее уложили на стол, Рупор зажал ей ноздри, пока ей не пришлось раскрыть рот, чтобы вдохнуть, и тогда Эдди вывалил дерьмо туда. С тех пор ее никто больше не целовал.

***

В пятницу я весь день проработал во дворе, а в четыре отправился к Чандлерам, и еще на подходе услышал радио, орущее из задней двери, так что я спустился вниз, где обнаружил в нашей группе очередное пополнение.

Молва расходилась.

Там были не только Эдди и Дениз, но и Гарри Грей, Лу и Тони Морино, Глен Нотт и даже Кенни Робертон — дюжина человек, если считать Мэг и меня, столпилась в тесном убежище — и Рут стояла в дверях, улыбалась и наблюдала, как они толкают Мэг плечами и локтями из стороны в сторону, как шарик в пинболе.

Ее руки были связаны за спиной.

На полу валялись банки из-под пива и колы. Сигаретный дым висел под потолком серым дрейфующим облаком. Заиграла старая песня Джерри Ли Льюиса, «Breathless», и все рассмеялись и начали подпевать.

В конце концов Мэг осталась лежать на полу, рыдая, вся в синяках. Мы же промаршировали наверх, чтобы подкрепиться.

Мое кино продолжалось.

***

Дети приходили и уходили всю следующую неделю. Обычно они ничего не делали, только смотрели, но я помню, что Глен Нотт и Гарри Грэй делали, как они это называли, «сэндвич» — пока Рут не было поблизости — терлись об нее спереди и сзади, когда она висела на веревках, прибитых к балке под потолком. Помню, как Тони Морино принес Рупору дюжину садовых слизней, чтобы обложить ими все ее тело.

Но если не было больно, Мэг крепилась. После случая с дерьмом ее непросто было унизить. И напугать нечем. Казалось, она смирилась. Словно все, что от нее требовалось — ждать, и рано или поздно нам все это надоест, все закончится. Бунтовала она редко. А если бунтовала, мы звали Сьюзен. Но до этого почти никогда не доходило. Теперь она скидывала и натягивала одежду буквально по команде. Скидывала — только когда мы были уверены, что Рут не придет, либо когда сама Рут того требовала, что случалось нечасто.

А в основном мы торчали за столом, играли в карты или в «Улику», попивая колу, листали журналы и болтали, будто Мэг вовсе не было — иногда только выдавая что-нибудь насмешливое или оскорбительное в ее адрес. Издевательства сделались привычными. Она сближала нас, как сближает общая добыча — она стала центром нашего клуба. Почти все свободное время мы проводили там. Стояла середина лета, а мы были бледные из-за того, что постоянно торчали в подвале. Мэг сидела или стояла там, связанная и безмолвная, и в основном мы ничего от нее не требовали. Потом у кого-нибудь рождалась новая идея — новый способ с ней позабавиться — и мы ее воплощали.

Тем не менее она, возможно, была права. Может, в один прекрасный день нам бы все наскучило, и мы перестали бы приходить. Рут полностью ушла в себя, отдалась своим многочисленным болячкам, ушла в себя — и почти не вмешивалась. Без нее некому было разжигать пламя нашего интереса к Мэг, и он проявлялся все слабее и реже.

Мне пришло в голову, что и август скоро подойдет к концу. В сентябре мы все пойдем в школу. Нас с Уилли и Донни перевели в новую школу, Маунт-Холли, как раз достроенную этим летом, а Мэг предстояло пойти в старшую. Тогда все закончится. Так что был смысл потерпеть. Можно держать человека в плену во время летних каникул, никто и не заметит. Но не пускать ребенка в школу — совсем другое дело.

Так что к сентябрю все прекратится, в любом случае.

Так что, наверное, она права, думал я. Наверное, ей просто нужно немножко подождать.

А потом я вспомнил, что сказал Эдди. И с тревогой подумал, что она может здорово ошибаться.

***

Именно Эдди и положил клубу конец.

Из-за того, что повысил ставки.

***

Произошли два случая. Первый случился мерзким дождливым днем, из тех, что начинаются серыми, да так и остаются цвета грибного супа, пока опять не стемнеет.

Эдди стащил у отца два блока пива по шесть банок каждый, и принес в подвал. Они с Дениз и Тони Морино успели высосать по паре банок, в то время как мы с Рупором, Донни и Уилли едва прикончили по одной. Вскоре эти трое напились, а блоки закончились, и Уилли пошел наверх за добавкой. Тогда Эдди решил, что ему надо отлить. Что натолкнуло его на идею. Он шепотом озвучил ее.

Когда Уилли вернулся, они с Тони Морино опустили Мэг на пол, уложили на спину и крепко привязали руки к ножкам стола. Дениз схватила ее за ноги. Под головой расстелили несколько газет.

Затем Эдди помочился ей на лицо.

Не будь Мэг привязана, она бы, наверное, попыталась его убить.

А так все только смеялись над ее попытками вырваться, и в конце концов она обмякла и осталась лежать неподвижно.

Потом Донни пришло в голову, что Рут будет не в восторге. Так что лучше бы прибраться. Так что они подняли Мэг на ноги, связали ей руки за спиной и держали, в то время как Рупор собрал газеты и унес сжечь, а Донни набрал воды в большой цементный слив, который использовался для спуска воды из стиральной машины. Он бухнул туда кучу стирального порошка, вернулся и вместе с Тони и Уилли повел Мэг к сливу.

Они окунули ее головой в мыльную воду и держали так, хохоча, а Уилли драил ее волосы. Через секунду-другую она забилась. Когда ее отпустили, она судорожно задышала.

Зато теперь она была чистой.

Тогда у Эдди появилась еще одна идея.

Надо ее прополоскать, сказал он.

Он открыл кран, спустил воду и пустил горячую, совсем как Рут в душе.

Потом сам, без чьей-либо помощи, сунул Мэг под струю.

Когда он снова ее отпустил, она была красная, как рак, и визжала в голос, а рука самого Эдди была такой красной, что оставалось только гадать, как он это вытерпел.

Зато теперь ее прополоскали.

Вымыли и прополоскали. Разве Рут не будет довольна?

Рут пришла в бешенство. Весь следующий день она ставила Мэг на глаза холодные компрессы. Был серьезный повод опасаться за ее зрение. Глаза так распухли, что едва открывались, и из них все время сочилась какая-то жидкость, гораздо гуще, чем слезы. Лицо покрылось ужасными пятнами, словно она получила мамонтовую дозу ядовитого плюща. Но все беспокоились за глаза.

Мы держали ее на матрасе. Кормили.

Эдди благоразумно старался не показываться.

На следующий день ей стало лучше. А через день — еще лучше.

А на третий день Эдди пришел снова.

Меня тогда не было — отец забрал меня в «Орлиное гнездо», но я скоро об этом узнал.

Рут, кажется, была наверху, и они решили, что она снова задремала из-за мигрени. Рупор, Донни и Уилли играли в «Сумасшедшие восьмерки, когда к ним завалились Эдди с Дениз.

Эдди опять захотел снять с Мэг одежду, чисто поглазеть, сказал он, и все согласились. Он был тихий, спокойный. Пил колу.

Ее раздели, сунули кляп и связали на столе, лицом вверх. Только в этот раз они и ноги привязали к столу. Идея принадлежала Эдди. Он хотел ее растянуть. Потом они сели доигрывать, а Эдди допил колу.

Затем Эдди попытался запихать в Мэг пустую бутылку.

Думаю, они были так поражены и увлечены действиями Эдди, что не слышали, как Рут спускалась, потому что, когда она вошла, Эдди уже успел засунуть горлышко бутылки, а все остальные сгрудились вокруг.

Рут только взглянула и подняла крик, мол, никому не позволено ее трогать, никому, она грязная и больная. Эдди и Дениз поскорей сделали ноги, оставив ее разбираться Рупором, Уилли и Донни.

А что было дальше, я узнал от Донни.

И по словам Донни, он здорово струхнул.

Потому что Рут по-настоящему слетела с катушек.

Она буквально рвала и метала, изрыгая всякий бред, что она, мол, никуда не может сходить, ни в кино, ни в ресторан, ни на танцы, ни на вечеринки, а только сидит дома, заботясь об этих охреневших чертовых детях, стирает, гладит, готовит обеды и завтраки, что она стареет, что лучшие ее годы миновали, что ее тело уже ни к чертям не годится — и при этом колошматила ладонями по стенам, по решетке на окне, по столу, пиная бутылку Эдди, пока та не разлетелась о стену.

А потом она сказала Мэг что-то вроде «Ты! Ты!», и уставилась на нее бешеными глазами, будто она была виновата, что Рут старела и больше не могла никуда выйти, называла ее шлюхой, блядью и никчемным отребьем — а потом подошла и дважды пнула ее между ног.

Теперь у нее там синяки. Жуткие синяки.

К счастью, сказал Донни, Рут была в шлепанцах.

***

Я мог себе это представить.

***

Той же ночью, после его рассказа, я видел сон.

Я был дома, смотрел телевизор, и на экране Шугар Рэй Робинсон[21] бился с каким-то белым амбалом, неуклюжим, безымянным, безликим, и рядом со мной похрапывал в просторном кресле отец, я же сидел на диване, и, если не считать света от экрана, вокруг царила темнота, и я устал, адски устал — а потом все переменилось, и я вдруг очутился в зале, у ринга, среди ликующей толпы, и Шугар Рэй наступал на соперника в обычной своей манере, пер, как танк, тяжелой поступью, слегка покачиваясь. Дух захватывало.

Так что я стал болеть за Шугара Рэя, и оглянулся на отца, чтобы посмотреть, болеет ли он тоже, однако он спал мертвым сном, развалившись в кресле, и медленно сползал вниз. «Проснись, — сказала мама, толкая его локтем. Думаю, она все время была здесь, но я ее не замечал. — Проснись».

Но он не просыпался. Я снова повернулся к рингу. И вместо Шугара Рэя там стояла Мэг, Мэг, какой я впервые увидел ее у ручья в тот день, в шортах и выцветшей блузке без рукавов, ее конский хвост горел огнем, мотаясь из стороны в сторону, когда она наступала на противника, нанося ему удар за ударом. И я встал, аплодируя и крича: «Мэг! Мэг! Мэг!»

Я проснулся с плачем. Вся подушка промокла от слез.

Я был сбит с толку. С чего я вдруг разревелся? Я ничего не чувствовал.

Я пошел в комнату к родителям.

Теперь они спали на отдельных кроватях. Так продолжалось уже несколько лет. Как и в моем сне, отец храпел. Мать тихо спала за ним.

Я подошел к кровати матери и посмотрел на нее, на эту маленькую темноволосую женщину, которая сейчас, спящая, казалась гораздо моложе, чем когда-либо на моей памяти.

В комнате стоял насыщенный запах их сна, тяжелый, несвежий запах дыхания.

Мне хотелось разбудить ее. Рассказать ей. Рассказать ей все.

Она была единственной, кому я мог рассказать.

— Мама? — сказал я. Но сказал очень тихо, какая-то часть меня все еще боялась, все еще не хотела ее тревожить. Слезы катились по моим щекам. Из носа текло. Я шмыгнул носом. Шмыганье показалось мне куда громче собственного голоса.

— Мама?

Она заворочалась, тихонько застонав.

Нужно еще разок попытаться ее разбудить, подумал я.

А потом я подумал о Мэг, одной-одинешенькой в эту долгую темную ночь. Страдающей от боли.

И будто наяву увидел свой сон.

Меня будто зажали в тиски.

Я не мог дышать. Внезапно меня обуял головокружительный, нарастающий ужас.

Комната вся окрасилась черным. Я был готов взорваться.

И я осознал свою роль.

Свое тупое, бездумное предательство.

Свое зло.

Я почувствовал подступающие рыдания, безудержные и непроизвольные, как крик. Да, я был готов закричать. Я зажал рукою рот, спотыкаясь, выбежал из комнаты и рухнул на колени в коридоре за дверью. Так сидел я, трясясь, и плакал. Я не мог перестать плакать.

***

Я просидел там очень долго.

Родители не проснулись.

Когда я поднялся на ноги, уже почти рассвело.

Я пошел в свою комнату. Лежа в кровати, я смотрел, как глубокая тьма ночи сменяется ясной голубизной дня.

Мысли носились в голове, словно воробьи поутру.

Я сидел и думал, безмолвно наблюдая рассвет.

Глава тридцать шестая

На руку мне играло то, что посторонних к ней теперь не пускали, по крайней мере временно. Я должен был поговорить с ней. Убедить принять мою помощь.

Я помогу ей сбежать, со Сьюзен или без. Сьюзен, насколько я видел, не была в такой опасности. С ней ведь ничего плохого не происходило, только выпороли пару раз. По крайней мере, не при мне. Это Мэг была в беде. К этому времени, думал я, она должна была это понять.

Это было и проще, и трудней, чем я думал.

Трудней, потому что не пускали и меня.

— Мама не хочет, чтобы к ней ходили, — сказал Донни. Мы ехали на велосипедах в общественный бассейн, впервые за несколько недель. Погода стояла жаркая и безветренная, так что мы взмокли через три квартала.

— Почему? Я же ничего не делал. Меня-то за что?

Мы ехали вниз по склону и ненадолго расслабились.

— Не в этом дело. Ты слышал, что сделал Тони Морино?

— Что.

— Маме рассказал.

— Что?

—Да. Говно мелкое. Брат его, Луи, сказал. Ну, он не все рассказал. Наверно, все рассказать не смог. Но хватает. Рассказал, что мы держим Мэг в подвале. Рассказал, что Рут называет ее шлюхой, шалавой и бьет.

— Боже. И что она сказала?

Донни рассмеялся.

— К счастью для нас, они — строгие католики. Его мама сказала, что Мэг, наверно, заслужила, что она беспутная, и вообще. Мол, родители имеют на это право, а Рут теперь ее мать. И знаешь, что мы сделали?

— Что?

— Мы с Уилли сделали вид, что не в курсе. Взяли Тони с собой в «Бликерз Фарм», там, где лес. Он этих мест не знает. Короче, мы от него отбились, и он потерялся в болотах. Два с лишним часа блукал, а вернулся уже затемно. И знаешь, что прикольнее всего? Мама из него все говно вышибла, за то, что на ужин опоздал, да еще приперся грязнющий. Его мама!

Мы расхохотались и свернули на недавно залитую подъездную дорожку к зданию Дома отдыха. Поставили велосипеды к стойке и зашагали по липкому, сладко пахнущему асфальту к бассейну. На входе показали пропуска. Внутри была куча народу. Дети носились, пинались и шлепались в воду, словно пираньи. Детский бассейн был полон мамочек и папочек с детьми в плавательных кругах в виде утят и драконов. У трамплина выстроилась длинная очередь. Над мусорными бачками роились осы.

Крики, вопли и шум стояли такие, что можно было оглохнуть. Каждые тридцать секунд визгливо верещал свисток спасателя. Мы бросили полотенца и направились к восьмифутовой секции. Там уселись и стали болтать ногами в пахнущей хлором воде.

— Так я здесь причем? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Не знаю, — ответил он. — Мама сейчас вся как на иголках. Боится, что кто-нибудь еще расскажет.

—Я? Черт. Да я не расскажу, — сказал я. И вспомнил, как стоял в темноте над кроватью матери. — Ты же знаешь, что не расскажу.

— Знаю. Просто Рут сейчас чудит.

Я не мог надавить на него сильней. Донни не был так глуп, как его братец. Он меня знал. Он бы понял, что я давлю, и заинтересовался, зачем.

Так что я ждал. Мы шлепали ногами по воде.

— Слушай, — сказал он. — Я с ней поговорю, хорошо? Это же хрень полная. Ты у нас уже сколько лет бываешь?

— Много.

— Так что забей. Я с ней поговорю. Давай окунемся.

Мы скользнули в бассейн.

***

Легче всего будет уговорить Мэг.

На то была причина.

В последний раз, говорил я себе, мне придется стоять и смотреть, дожидаясь момента, когда мы сможем поговорить. И тогда я ее уговорю. У меня даже был план.

И тогда все закончится.

Мне следует только притвориться, что я с ними, что бы они ни делали. В последний раз.

Но все пошло не так.

Потому что этот последний раз едва ли не стал для нас роковым. Этот последний раз был ужасен.

Глава тридцать седьмая

— Можно, — сказал Донни на следующий день. — Мама сказала, можешь приходить.

— Куда приходить? — спросила моя мать.

Она нарезала лук на кухне. Донни стоял на крыльце и не заметил ее.

Из кухни жутко несло луком.

— Куда это вы собрались? — сказала она.

Я посмотрел на него. Соображал он быстро.

— Мы думали поехать на пикник в Спарту в субботу, мисс Моран. Семейный пикник. Мы подумали, может взять и Дэвида. Вы же не против?

— Не вижу причин вам отказать, — сказала мама, улыбаясь. Донни всегда был с ней безукоризненно вежлив и ходил у нее в любимчиках, пусть она и не переваривала всю их семью.

— Отлично! Спасибо, миссис Моран. До встречи, Дэвид.

Так что вскоре я отправился туда.

***

Рут снова была в Игре.

***

Выглядела она ужасно. Лицо все в язвах, которые она без конца расчесывала: на двух засыхали струпья. Волосы жирные, все в перхоти. Тонкая хлопчатобумажная рубашка выглядела так, будто она спала в ней уже много ночей подряд, не снимая. И теперь я не сомневался, что она похудела. Достаточно было взглянуть на ее лицо: под глазами мешки, кожа обтягивает скулы.

Она как всегда курила, рассевшись в складном кресле перед Мэг. За ней стояла бумажная тарелка с недоеденным сэндвичем из тунца, и Рут использовала сэндвич в качестве пепельницы. Из влажного куска белого хлеба торчали два окурка «Тарейтон».

Она внимательно наблюдала за Мэг, прищурившись и наклонившись вперед. И я подумал, что с таким видом она смотрит викторины по телевизору, шоу вроде «Двадцати одного». Чарльз ван Дорен, учитель английского из Колумбии, выиграл сто двадцать девять тысяч долларов на прошлой неделе, а тут его обвинили в мошенничестве. Рут была безутешной. Словно обманули ее лично.

Она внимательно, сосредоточенно смотрела на Мэг с той же самой напряженной задумчивостью, как тогда, когда Чарльз ван Дорен сидел в звукоизолированной кабинке.

В то время как Рупор тыкал в нее карманным ножом.

Девушку снова подвесили к потолку, и она стояла на цыпочках, напряженная. У ее ног были разбросаны тома «Всемирной энциклопедии». Она была голой. Вся в синяках и грязная. Ее блестящая от пота кожа побледнела. Однако ничто не имело значения. Должно было иметь, но не имело. Магия — жестокая магия этого зрелища — довлела надо мной, словно заклятье.

Она была всем, что я знал о сексе. И всем, что я знал о жестокости. На мгновение это ощущение нахлынуло на меня, пьянящее, будто вино. Я снова был с ними заодно.

Тогда я взглянул на Рупора.

Тот был уменьшенной копией меня самого, или тем, кем я мог стать, с ножом в руке.

Неудивительно, что Рут так сосредоточилась.

Они все сосредоточились, Донни и Уилли тоже. Никто не говорил ни слова, потому что нож — это не какой-нибудь ремешок, пояс или струя горячей воды, ножом можно изувечить сильно, навсегда, а Рупор был еще слишком мал, чтобы понимать это полностью. Он знал, что можно убить или искалечить, но не осознавал последствий. Они шли по тонкому льду и знали это. И все равно позволили этому случиться. Желали этого. Учились.

Я в таких уроках не нуждался.

Крови еще не было, но я понимал, что обязательно будет, что это всего лишь вопрос времени. Даже за кляпом и повязкой можно было видеть, что Мэг перепугалась не на шутку. Живот судорожно поднимался и опускался. Стоя на цыпочках, она не могла отступить и лишь конвульсивно дергалась на веревках. Рупор захихикал и ткнул под пупок.

Рут кивнула в знак приветствия и закурила очередной «Тарейтон». На ее безымянном пальце я заметил свободно болтавшееся обручальное кольцо матери Мэг.

Рупор провел лезвием ножа Мэг по ребрам и ткнул им в подмышку. Он сделал это быстро и неосторожно, и по грудной клетке потекла струйка крови. Но в этот раз ей повезло. Я заметил кое-что еще.

— Что это? — спросил я.

— Что? — сказала Рут растерянно.

— На ноге у нее.

Там, на бедре, красовался след в форме клина, прямо над коленом.

Она выпустила дым. Не ответила.

Ответил Уилли.

— Мама гладила, — сказал он. — Она начала выпендриваться, и мама кинула в нее утюгом. Чтобы успокоилась. Ничего особенного, но утюгу конец.

— Ничего особенного. Хрен с ним.

Она имела в виду утюг.

Тем временем Рупор вновь опустил нож к животу. Теперь он сделал надрез в самом низу грудной клетки.

— Ой, — сказал он.

Он повернулся посмотреть на Рут. Рут встала.

Она глубоко затянулась и стряхнула пепел.

И пошла к Мэг.

Рупор попятился назад.

— Ральфи, мать твою.

— Я не хотел, — сказал он и выпустил нож из руки. Тот с лязгом упал на пол.

Рут явно испугалась. Но тон ее ничего не выражал, как и лицо.

— Дерьмо, — сказала она. — Надо прижечь.

Она подняла сигарету.

Я отвернулся.

И только слышал, как Мэг кричит за кляпом, ее пронзительный, тоненький визг, сменившийся вдруг жалобными стонами.

— Заткнись, — сказала Рут. — Заткнись, не то повторю.

Но Мэг не могла остановиться.

Я почувствовал, что дрожу. Уставился на голую бетонную стену.

Держись, подумал я. Услышал шипение. Услышал ее крик.

Запахло горелым.

Повернувшись, я увидел Рут с сигаретой в руке. Другой рукой она массировала себе грудь, мяла ее через ткань своего серого платья. Ожоги расположились у Мэг под ребрами, рядышком. Мэг обливалась потом. Рут провела рукой по измятому платью и надавила себе между ногами. Сигарета снова пошла в ход.

Я сходил с ума и понимал это. Чувство все обострялось. Нужно сказать что-нибудь, что-нибудь сделать. Что угодно, лишь бы прекратить это. Я закрыл глаза, но по-прежнему видел, как Рут тискает то место между ног. Меня окружала вонь горелой плоти. Желудок сжался. Я отвернулся, а Мэг кричала, кричала снова и снова, и потом Донни вдруг запричитал «Мама! Мама! Мама!» тихим и неожиданно полным ужаса голосом.

Что случилось? Непонятно.

И тогда я услышал его. Стук.

Кто-то стоял у двери.

У передней двери.

Я посмотрел на Рут.

Она не отрывала взгляда от Мэг. Лицо ее было спокойным и расслабленным, беззаботным и отрешенным. Она медленно поднесла сигарету к губам и долго, глубоко затянулась. С наслаждением.

Мой желудок снова сжался.

Опять постучали.

— Откройте, — сказала она. — Идите тихо. Спокойно.

Уилли и Донни переглянулись и пошли наверх.

Рупор посмотрел на Рут, потом — на Мэг. Он был растерян —внезапно он снова стал маленьким мальчиком, которому нельзя сделать ни шагу без указу. Мне остаться или идти? Указу, однако, не последовало, не до того было сейчас Рут. Так что он, наконец, решился и пошел за братьями.

Я дождался, пока он уйдет.

— Рут, — сказал я.

Казалось, она меня не слышит.

— Рут?

Она все так же смотрела вперед.

— Ты не думаешь, что?.. Ну, вдруг там кто-то… Стоит ли отправлять их самих? Уилли и Донни?

— А?

Она смотрела на меня, но не уверен, что видела. Никогда не видел такого пустого взгляда.

— Может, тебе самой разобраться? Вдруг это опять мистер Дженнингс?

— Кто?

— Мистер Дженнингс. Офицер Дженнингс. Копы, Рут.

— О!

— Я могу… присмотреть за ней.

— Присмотреть?

— Чтобы она не…

— Да. Хорошо. Присмотри. Хорошая мысль. Спасибо, Дэйви.

Она направилась к выходу, медленно, как во сне. Повернулась. Распрямила спину. И теперь ее голос был тверд. В глазах отражался свет.

— Только не проеби, — сказала она.

— Что?

Она прижала палец к губам и улыбнулась.

— Один звук — и я убью вас обоих, клянусь. Не накажу. Убью. Понял, Дэйви? Врубаешься?

— Да.

— Точно?

— Да, мэм.

— Хорошо. Очень хорошо.

Она отвернулась. И ее шлепанцы зашаркали вверх по лестнице. Сверху слышались голоса, но разобрать что-либо было невозможно.

Я повернулся к Мэг.

И увидел, где побывал окурок в третий раз. На правой груди.

— О Господи, Мэг, — сказал я, приблизившись. — Это Дэвид.

Я оттянул повязку, чтобы она меня видела. Глаза были дикие.

— Мэг, — сказал я. — Мэг, послушай. Послушай, пожалуйста. Пожалуйста, не шуми. Слышала, что она сказала? Она это сделает, Мэг. Пожалуйста, не кричи, хорошо? Я хочу тебе помочь. Времени у нас немного. Послушай. Я уберу кляп, слышишь? Ты же не будешь кричать, да? Толку нет. Там может быть кто угодно. Вдруг там продавщица из «Эйвона»? Рут заговорит ей зубы. Она кому угодно зубы заговорит. А я хочу тебя вытащить отсюда, понимаешь? Освободить тебя.

Я тараторил и тараторил, не в силах остановиться. Развязал кляп, чтобы она могла ответить.

Она облизала губы.

— Как? — сказала она. Проскрипела, тихо и мучительно.

— Сегодня ночью. Поздно. Когда все уснут. Чтобы это выглядело так, будто ты сделала это сама. Одна. Хорошо?

Она кивнула.

— У меня есть деньги, — сказал я. — Все будет хорошо. А я буду здесь, чтобы со Сьюзен ничего не случилось. Потом что-нибудь и с ней придумаем. Может, снова сходим к копам. Покажем им… это. Хорошо?

— Хорошо.

Входная дверь хлопнула, и послышались шаги. Кто-то спускался вниз. Я вернул повязку на место и снова сунул кляп.

Это были Донни и Уилли.

Они пристально смотрели на меня.

— Откуда ты знал? — спросил Донни.

— Что знал?

— Ты что, рассказал им?

— Кому? Что рассказал? О чем ты?

— Ты со мной шутки не шути, Дэвид. Рут сказала: «Дэйви говорит, там может быть Дженнингс». И как ты думаешь, кто там стоял, а, говнюк?

О Боже, подумал я. Вот дерьмо. Зачем я умолял ее не кричать?

Мы могли остановить это в ту самую минуту.

Однако, мне нужно было сохранить хорошую мину.

— Шутишь, — сказал я.

— Не шучу.

— Мистер Дженнингс? Боже, да я просто предположил.

— Верно предположил, — сказал Уилли.

— Я сказал это просто, чтобы заставить ее…

— Заставить?

«Уйти наверх», — подумал я.

— Заставить хоть как-то пошевелиться. Господи, да вы же сами ее видите. Она же как зомби, черт возьми!

Они переглянулись.

— Да, она стала совсем дурной, — сказал Донни.

Уилли пожал плечами.

— Ага. Мне тоже так кажется.

Я хотел увести разговор в сторону. Чтобы они не задумались о том, что я делал с Мэг наедине.

— Так что ты говорил? — спросил я. — Он за Мэг приходил?

— Типа того, — сказал он. — Сказал, что просто заглянул посмотреть, как дела у девочек. И мы показали ему Сьюзен. Сказали, что Мэг ушла в магазин. Сьюзен, конечно, и слова не сказала — не посмела. Так что, думаю, он купился. Как-то он неуютно себя чувствовал. Слишком стеснительный для копа.

— А мама где?

— Сказала, что хочет немного полежать.

— Что будет на обед?

Глупый вопрос, но это первое, что пришло в голову.

— Не знаю. Собачатинка на гриле, наверное. А что? Прийти хочешь?

— Спрошу у мамы, — сказал я, и посмотрел на Мэг. — А с ней что делать будете?

— А что с ней?

— Оставите так, или что? Надо хоть что-нибудь на ожоги наложить. Инфекция попадет.

— Похер на нее, — сказал Уилли. — Я с ней еще не закончил.

Он наклонился и подобрал нож Рупора за лезвие. Подбросил его в руке и поймал за рукоять, улыбнулся, ссутулился и посмотрел на Мэг.

— А может и закончил, — сказал он. — Не знаю. Не знаю. — Подошел к ней. А потом, удостоверившись, что она слышит четко и ясно, произнес. — Не знаю, и все.

Издевался.

Я решил не обращать внимания.

— Пойду спрошусь у мамы, — сказал я Донни.

Что будет дальше, мне знать не хотелось. Так или иначе, ничего поделать я не мог. Иногда приходится просто плыть по течению. Нужно сосредоточиться на том, что можно исправить. Я отвернулся и пошел наверх.

Рассчитывать приходилось только на их лень и разгильдяйство.

Проверил замок.

***

И да, он был по-прежнему сломан.

Глава тридцать восьмая

В те времена даже отъявленные преступники выказывали редкостную невинность.

***

О квартирных кражах в нашем городке не слышали никогда. Такое случалось в больших городах, но не здесь — это было одной из причин, по которым наши родители покинули мегаполисы.

Двери закрывались, чтобы защититься от стужи, ветра и дождя. Но не от человека. И если замок на двери или окне ломался, или ржавел, о нем чаще всего просто благополучно забывали. От снега разве нужен замок?

Дом Чандлеров не был исключением.

Замок на задней двери, наверное, не работал вообще никогда — по крайней мере, на памяти кого-либо из ныне живущих. Двери были двойные, и внутренняя дверь, деревянная, слегка перекосилась так, что язычок замка теперь не попадал в гнездо.

Даже держа Мэг в заточении, они и не думали его чинить.

Еще оставалась металлическая дверь на самом убежище, запиравшаяся с помощью болта. Отвинтить его — дело непростое и шумное, однако все, что требовалось — просто выкрутить болт.

Я полагал, что мне это по силам.

В три-двадцать пять утра я вышел попытать счастья.

Я взял фонарик-ручку, перочинный нож и тридцать семь долларов, заработанных на уборке снега. На мне были кроссовки, джинсы и футболка, которую мать перекрасила в черный после того, как я увидел в такой Элвиса в «Любить тебя».[22] К тому времени, как я пересек подъездную дорожку к их дому, футболка прилипла ко мне, будто вторая кожа.

Дом был погружен во мрак.

Я ступил на крыльцо и остановился, прислушиваясь. Ночь была тихой и ясной под светом убывающей луны.

Дом Чандлеров, казалось, дышал на меня, скрипел, словно кости спящей старухи.

Это пугало.

На мгновение мне захотелось забыть обо всем, вернуться домой, лечь в постель и натянуть одеяло. Очутиться в совсем другом городе. Весь этот вечер я фантазировал, как мать или отец объявят: «Ну, Дэвид, не знаю, как тебе сказать, но мы переезжаем».

Держи карман шире.

Я представлял, как меня поймают здесь, на ступеньках. Внезапно загорится свет и выскочит Рут с ружьем, нацеленным прямо на меня. Сомневаюсь, что у них было ружье. Все равно. Видение прокручивалось снова и снова, как заезженная пластинка.

Ты с ума сошел, без конца думал я.

Но я обещал.

Как бы мне ни было страшно, сегодня стало еще страшнее. Глядя на Рут, я, наконец, осознал все до конца. Ясно и безошибочно я осознал, что Мэг умирает.

Не знаю, сколько я простоял так на крыльце.

Достаточно долго, чтобы услышать, как шуршат по стенам дома цветы гибискуса на ветру, как квакают на реке лягушки и стрекочут в лесу сверчки. Достаточно долго, чтобы глаза привыкли к темноте, и чтобы привычные звуки сверчков и лягушек, переговаривающихся меж собой в ночи, успокоили меня. И спустя какое-то время нестерпимый ужас отступил, сменившись волнением — волнением от того, что я наконец делаю хоть что-то ради Мэг и себя, нечто такое, чего никто из моих знакомых никогда не делал. Так я смог думать об этом. О том, что я сейчас делаю. Теперь я мог представить все это игрой. Я вламываюсь ночью в дом. Все спят. Вот и все. Там никто не угрожает мне. Нет Рут. Нет Чандлеров. Просто люди. А я — вор. Тихий, словно кошка. Хладнокровный, осторожный и незаметный. Меня никто не поймает. Ни сегодня, ни вообще.

Я открыл внешнюю дверь.

Она тихонько всхлипнула.

С внутренней дверью пришлось повозиться. Она разбухла от влаги. Я повернул ручку и толкнул дверь. Медленно, аккуратно.

Дверь заскрипела.

Толкнул сильней, вцепившись в ручку, чтобы дверь не хлопнула, когда откроется.

Дверь заскрипела громче.

Я не сомневался, что это слышали все. Весь дом.

Если придется, я еще смогу унести ноги. Эта мысль грела.

Неожиданно дверь распахнулась. Шуму было даже меньше, чем от внешней.

Я прислушался.

Шагнул внутрь.

Зажег фонарик. По всей лестнице были разбросаны тряпки, швабры, щетки и ведра — хлам, который Рут использовала для уборки, вместе с банками с гвоздями, краской и растворителем. К счастью, все это, по большей части, расположилось на одной стороне — напротив стены. Я знал, что там, у стены, лестница была крепче и меньше скрипела.

Если бы я хотел спалиться, лучше места и не выберешь. Я осторожно ступил на лестницу.

На каждой ступеньке я замирал и прислушивался. Я выдерживал неравные паузы между шагами, чтобы в них не звучало ритма.

Ни одна ступенька не упускала возможности подать голос.

Казалось, минула целая вечность.

Наконец я очутился внизу. К тому времени сердце готово было взорваться. Невероятно, но меня не услышали.

Я двинулся к двери убежища.

В подвале пахло сыростью, плесенью и выстиранным бельем — и еще чем-то, будто кислое молоко разлили.

Я откручивал болт так тихо и спокойно, как только мог. Раздался скрежет металла.

Открыл дверь и вошел.

Только после этого, думаю, я вспомнил, что же я тут делаю.

Мэг сидела в углу на своем воздушном матрасе, прислонившись к стене, и ждала. В тонком лучике света я видел, как она напугана. И как ужасно провела день.

На ней была только тонкая измятая рубашка. Ноги были голые.

Уилли таки отделал их ножом.

На бедрах и икрах перекрещивались множество царапин и порезов. Они доходили почти до самых лодыжек.

Рубашка тоже была в крови. В основном кровь засохла — но не везде. Местами она все еще сочилась.

Мэг встала. Пошла мне навстречу, и я заметил свежий синяк у нее на виске.

Несмотря на это, вид у нее был уверенный и решительный.

Она хотела что-то сказать, но я приложил палец к губам.

— Я оставлю болт и заднюю дверь открытыми, — прошептал я. — Они подумают, что просто забыли. Дай мне где-то полчаса. Иди по лестнице со стороны стенки и старайся не бежать. Донни быстро бегает. Поймает. Вот.

Я достал из кармана деньги и протянул ей. Она взглянула и покачала головой.

— Лучше не надо, — прошептала она. — Если что-то пойдет не так, и они найдут это у меня, то поймут, что здесь кто-то был. И больше шанса не будет. Оставь их для меня… — Она на мгновение задумалась. — Оставь на Большой Скале. Положи на них камень. Я найду, не волнуйся.

— Куда ты пойдешь? — спросил я.

— Не знаю. Пока. Наверное, опять к мистеру Дженнингсу. Далеко не пойду. Хочу быть рядом со Сьюзен. Дам тебе знать, как только смогу.

— Фонарик оставить?

Она снова покачала головой.

— Не надо. Обойдусь. Давай, иди. Уходи.

Я повернулся уходить.

— Дэвид?

Я обернулся, и вдруг она оказалась рядом и потянулась ко мне. Закрыв глаза, она поцеловала меня, и я увидел в них слезы.

Ее разбитые губы обветрились и потрескались. Они были самым нежным, самым прекрасным из всего, что когда-либо касалось меня, чего когда-либо касался я.

Я почувствовал, что и у меня побежали слезы.

— Боже! Прости, Мэг. Прости.

Я едва смог это произнести. Я мог лишь стоять, качая головой. И просить прощения.

— Дэвид, — сказала она. — Дэвид. Спасибо. В счет идет только последний поступок.

Я посмотрел на нее. Я словно бы упивался ею, каким-то образом становился ею.

Я протер глаза, протер лицо.

Кивнул и собрался уходить.

Тут мне в голову пришла одна мысль.

— Подожди, — сказал я.

Я вышел из убежища и пошарил лучом фонарика по стене. Нашел. Снял со стены монтировку и отдал ей.

— Пригодится, — сказал я.

Она кивнула.

— Удачи, Мэг, — тихо произнес я и закрыл дверь.

***

И снова я очутился в ней, в этой раздражающей тишине спящего дома, медленно поднимаясь наверх, к двери, отмеряя каждый шаг, чтобы тот не был громче скрипа кроватей и шелеста ветвей.

И вот я уже за дверью.

Я бросился к дорожке, срезал через свой двор и помчался в лес. Луна светила ярко, однако я знал дорогу и без луны. Послышалось журчание реки.

У Скалы я собрал камней и осторожно спустился с берега. Водная гладь мерцала в лунном свете, разбиваясь о камни. Я залез на Скалу, достал деньги, сложил их и накрыл маленькой аккуратной пирамидкой из камней.

На берегу я оглянулся.

Камни и деньги во тьме были напоминали языческий алтарь, подношение древним богам.

Окруженный благоуханием зеленой листвы, я побежал домой.

Глава тридцать девятая

Потом я сидел на кровати, прислушиваясь к звукам уснувшего дома. Сам я думал, что не смогу уснуть, но не учел напряжения и усталости. Вырубился я на рассвете, когда подушка уже вымокла от пота.

Спал плохо — и допоздна.

Я посмотрел на часы и задрожал — был почти обед. Я оделся и побежал вниз, быстро проглотил тарелку каши из злаковых, потому что мать без конца повторяла о том, что ожидает детей, которые спят весь день — тюрьма, безработица и все такое, — и стрелой вылетел в липкую августовскую жару.

Я ни за что не посмел бы сразу отправиться к Чандлерам. Вдруг они узнали, что это я?

Я побежал по лесу к Скале.

Маленькая пирамидка из камней и долларов оставалась на месте.

При свете дня она ничем не напоминала приношение. Она напоминала кучку собачьего дерьма на ворохе листьев. Будто насмехалась надо мной.

Понятно, что это значило. Она не выбралась.

Ее поймали.

Она оставалась в доме.

Внутри зародилось какое-то ужасное чувство, и каша едва не вылезла наружу. Я разозлился, и испугался, и попросту растерялся. Вдруг они решили, что это я выкрутил болт? Или заставили Мэг все рассказать?

Что мне теперь делать?

Бежать из города?

Можно сходить в полицию, подумал я. Встретиться с мистером Дженнингсом.

И тогда я подумал: отлично, и что ему сказать? Что Рут истязала Мэг целый месяц, и мне это известно потому, что я ей помогал?

Я видел достаточно фильмов про копов чтобы знать, что такое сообщник.

И я знал пацана — друга моего кузена из Вест-Оринджа — тот провел год в тюрьме для несовершеннолетних за то, что набрался пива и угнал машину у соседа. Он говорил, что там могут избить, накачать транквилизаторами, сунуть в смирительную рубашку — стоит только захотеть. И выпускают тебя оттуда уже готовеньким.

Должен же быть другой способ, думал я.

Как говорила Мэг насчет денег — попробуем еще раз. Только в этот раз обдумаем получше.

Если только они еще не в курсе насчет меня.

Был только один способ узнать это.

Я забрался на Скалу и собрал пятерки и доллары в карман.

Сделал глубокий вдох.

И пошел вперед.

Глава сороковая

Уилли встретил меня в дверях, и было ясно: даже если они что-то заподозрили, у Уилли в голове были дела поважней.

— Заходи, — сказал он.

Он выглядел уставшим, выжатым, как лимон, но в то же время возбужденным. Это сочетание делало его безобразнее, чем когда-либо. Он не умывался, а изо рта несло так, что даже для него чересчур.

— Закрой двери за собой.

Я подчинился.

Мы спустились в подвал.

Там опять сидела в своем складном кресле Рут. Рупор, Эдди и Дениз расположились на столе, словно куры на насесте. Сьюзен сидела рядом с Рут и бессильно плакала.

Все они сидели тихо, в то время как на холодном влажном полу Донни лежал на Мэг, со спущенными до колен штанами, и, постанывая, насиловал ее. Ее руки и ноги были привязаны к опорам.

Видимо, Рут раз и навсегда передумала насчет прикосновений.

Мне стало плохо.

Я повернулся, собираясь уйти.

— Не-а, — сказал Уилли. — Оставайся.

Кухонный нож и его взгляд говорили, что стоит послушаться. Я остался.

Стоял такая тишина, что слышно было, как жужжит парочка мух.

Это походило на дурной болезненный сон. Так что я занялся тем, чем обычно занимаются во сне: пассивно наблюдал за происходящим.

Донни почти полностью накрыл ее. Мне видна была лишь нижняя часть ее тела — ноги, бедра. Только со вчерашнего дня на них появились новые синяки, и еще больше грязи. Ступни были черные.

Я почти ощущал его массу на себе, давящую, колотящую ее о твердый пол. Кляп остался на месте, а вот повязку с глаз сняли. За кляпом я слышал ее боль и беспомощное негодование.

Он издал стон, внезапно выгнулся дугой и сжал обожженную грудь, после чего скатился с нее.

Уилли облегченно вздохнул.

— Вот так, — сказала Рут, кивая. — Вот на что ты хорошо годишься.

Дениз и Рупор захихикали.

Донни натянул штаны и застегнул молнию. Он взглянул на меня, но не смог посмотреть мне в глаза. Я его не винил. Я бы тоже не смог.

— Теперь ты, наверное, подхватил трипперок, — сказала Рут. — Ну, ничего. Сейчас все лечат.

Сьюзен вдруг начала всхлипывать.

— Мама-а-а-а!

Она качалась в кресле взад-вперед.

—Я хочу к маме!

— Ой, заткнись, а? — сказал Рупор.

— Да, — сказал Эдди.

—Заткнись, еб твою мать, — сказала Рут. — Закрой рот!

Она пнула ее кресло. Потом откинулась назад и пнула снова, и Сьюзен вывалилась на пол. Она лежала, крича, и царапала пол скобами.

— Так и лежи! — сказала Рут. — Так и лежи! — После чего посмотрела на нас. — Ну кто еще хочет? Дэйви? Эдди?

— Я, — сказал Уилли.

Рут посмотрела на него.

— Даже не знаю, — сказала она. — Ее только что твой брат отымел. Это же как инцест. Не знаю.

— Ну блин, мам! — сказал Уилли.

— Да, это инцест. Этой шлюшке-то насрать. А вот по мне, так лучше, чтоб это был Эдди или Дэйви.

— Дэйви же не хочет!

— Конечно хочет.

— Нет, не хочет!

Она посмотрела на меня. Я отвел взгляд.

Она пожала плечами.

— Может и нет. Мальчики чувствительные. Я вот знаю, что я бы не стала к ней прикасаться. Но я же не мужчина. Так, Эдди?

— Я хочу ее порезать, — сказал Эдди.

— Порезать? — Рут удивилась.

— Вы говорили, что можно ее порезать, миссис Чандлер, — сказала Дениз.

— Я говорила?

— Точно говорила, — сказал Рупор.

— Я говорила? Когда? Как порезать?

— Эй. Перестаньте. Я хочу ее трахнуть, — сказал Уилли.

— Помолчи, — сказала Рут. — Я с Ральфи разговариваю. Так как ее порезать?

— Что-нибудь написать, — сказал Ральфи. — Чтобы люди знали. Ну, чтобы знали, что она шлюха.

— Точно. Типа алая буква, — сказала Дениз. — Как в комиксах.

— А, ты хочешь сказать — заклеймить ее, — сказала Рут. — Заклеймить. Не порезать.

— Ты сказала «порезать», —сказал Рупор.

— Не говори мне, что я сказала. Не смей спорить с матерью.

— Вы так говорили, миссис Чандлер, — сказал Эдди. — Честно. Вы сказали «порезать».

Рут кивнула. Задумалась. После чего зевнула.

— Хорошо. Нам понадобится иголка. Ральфи, сбегай наверх и принеси мой швейный набор… Наверно, он в гардеробе в коридоре.

— Хорошо.

Он пробежал мимо меня.

Я не мог поверить, что все это происходит на самом деле.

— Рут, — сказал я. — Рут?

Она подняла взгляд. Ее глаза, казалось, дрожали, тряслись в глазницах.

— Что?

— Ты же не будешь этого делать, да?

— Я сказала, что можем. Значит, пожалуй, будем.

Она наклонилась ко мне. Я ощущал запах дыма, струящегося изо всех пор ее тела.

— Знаешь, что эта сучка хотела сделать? — произнесла она. — Сбежать хотела. Кто-то оставил дверь открытой. Мы думаем, это Донни, потому что он вчера заходил последний, и вообще он к ней неровно дышит. Так что я наконец разрешила ему ей попользоваться. Как только женщину поимеешь, ее уже не так хочется. Думаю, теперь он вылечился. Но стоит дать людям знать, кто она такая на самом деле, согласен?

— Мама, — сказал Уилли. Теперь его голос был жалобным.

— Что?

— Почему мне нельзя?

— Что нельзя?

— Трахнутьее!

— Потому что я так сказала, черт возьми! Это инцест! Теперь отвали! Не лезь ко мне с этим! Ты что, хочешь окунуть свой конец в сперму брата? Ты отвратителен! Прямо как твой отец!

— Рут, — сказал я. — Так… так нельзя.

— Нельзя?

— Нет.

— Нет? Почему нет?

— Это… это неправильно.

Она встала. Подошла ко мне, и я был вынужден на нее смотреть. Смотреть ей прямо в глаза.

— Пожалуйста, не указывай мне, что правильно, а что — нет, мальчик.

Не голос, а звериный рык — низкий, дрожащий. Я боялся ее такую — она тряслась от едва сдерживаемой ярости. Глаза мерцали пламенем угасающей свечи. Я отшатнулся назад. Боже, подумал я, и ведь эта женщина когда-то мне нравилась. Я считал ее забавной, иногда даже симпатичной. Одной из нас.

Теперь эта женщина пугала меня до смерти.

Она убьет тебя, думал я. Убьет нас всех, вместе со своими детьми, и даже не задумается.

Если ей вдруг взбредет в голову.

— Не указывай мне, — повторила она.

И я подумал: она точно знала, что у меня на уме. Прочитала меня полностью.

Но ей было безразлично. Она повернулась к Уилли.

— Этот парень уйти хочет, — сказала она. — Отрежь ему яйца и дай мне. Понял?

Уилли улыбнулся в ответ.

— Конечно, мама, — сказал он.

Рупор прибежал в комнату с потрепанной коробкой из-под обуви и протянул ее Рут.

— Ее там не было, — сказал он.

— Что?

— Она была не в гардеробе. В комоде в спальне.

— А-а-а.

Она открыла коробку. Нашим взглядам предстала мешанина из перепутанных веревок, мотков ниток, подушечек для булавок, пуговиц и иголок. Рут поставила коробку на стол и стала в ней рыться.

Эдди слез со стола, чтобы освободить ей место, и наблюдал из-за ее плеча.

— Вот и она, — сказала Рут и повернулась к Рупору. — Только надо подогреть, чтоб не попала инфекция.

В руках у нее была длинная толстая игла.

Внезапно вся комната затрещала от напряжения.

Я посмотрел на иголку, потом — на лежащую на полу Мэг. Она тоже на нее смотрела, также как и Сьюзен.

— А кто будет это делать? — спросил Эдди.

— Думаю, будет честно, если каждый напишет по букве. Пойдет?

— Отлично. Что напишем?

Рут задумалась.

— Надо что-нибудь попроще. Как вам, например: «Я трахаюсь. Трахни меня»? Это будет как раз. Все, что нужно.

— Конечно, — сказала Дениз. — Отлично.

В тот момент она выглядела точно, как Рут. Тот же нервный огонек в глазах, та же напряженность.

— Ух ты! — сказал Рупор. — Как много букв. Почти по две.

Рут посчитала и кивнула.

— Вообще, если Дэвид не хочет, а я подозреваю, что он не хочет, вы можете сделать по три, а я возьму две. Дэвид?

Я покачал головой.

— Угадала, — сказала Рут. Однако было непохоже, что она злилась или насмехалась. — Хорошо. Беру букву «Я». Давайте.

— Рут, — сказал я. — Рут?

Уилли подошел ко мне поближе и ножом прочертил в воздухе у меня под подбородком медленную, ленивую окружность. Я испугался не на шутку, потому что за Уилли никогда нельзя поручиться. Я взглянул на Эдди. Тот вертел в руках швейцарский армейский нож. Взгляд холодный, мертвый. Потом на Донни. Это был новый Донни. Помощи от такого не дождешься.

Но Рут просто повернулась ко мне, все такая же беззлобная. Голос ее звучал спокойно и немного устало. Словно она пыталась донести до меня что-то очевидное, такое, что мне давным-давно пора было знать, для моего же блага. Словно оказывала мне неоценимую услугу. Словно из всех присутствующих именно я был ее любимчиком.

— Дэвид, — сказала она. — Послушай меня. Просто не вмешивайся.

— Тогда я хочу уйти, — сказал я. — Свалить отсюда.

— Нет.

— Я не хочу этого видеть.

— Так не смотри.

Они сделают это. Рупор достал спички.

Он разогревал иголку.

Я пытался не закричать.

— Слышать тоже не хочу.

— Очень плохо, — сказала она. — Если у тебя нет воска в ушах, то наслушаешься от души.

И я наслушался.

Глава сорок первая

Когда все закончилось и ее обработали спиртом, я зашел посмотреть, что они наделали. Не только сейчас, но еще прошлой ночью и сегодня утром.

Я впервые за день подошел к ней близко.

Они вытащили кляп, как только закончили — сейчас она все равно слишком ослабла, чтобы говорить. Губы отекли и опухли. Один глаз почти закрылся, расцвел красным и лиловым. Я заметил три или четыре новых сигаретных ожога на груди, ключице и бедре. Треугольный ожог от утюга лопнул. На ногах, руках, икрах и бедрах — там, где за день до этого постарался Уилли с ножом, зияли кровоподтеки.

Теперь на ней появилась надпись.

Я ТРАХАЮСЬ. ТРАХНИ МЕНЯ.

Буквы высотой в два дюйма. Все заглавные. Наполовину прожженные, наполовину — вырезанные глубоко в плоти на животе.

Будто бы написанные нетвердой рукой шестилетнего школьника.

— Теперь ты не сможешь выйти замуж, — сказала Рут. Она опять сидела в своем кресле, обхватив колени, курила и раскачивалась взад-вперед. Уилли и Эдди пошли наверх за колой. Комната пропахла дымом, потом и спиртом. — Вот так, Мэгги, это теперь навсегда. Ты не сможешь раздеться. Ни для кого, никогда. Потому что они увидят эти слова.

Я посмотрел и понял: это правда.

Рут изменила ее.

Изменила ее на всю жизнь.

Ожоги и синяки пройдут, а это останется — разборчивая, пусть и с трудом, эта надпись не пропадет и через тридцать лет. Придется оправдываться перед каждым, кто увидит ее обнаженной. Стоит взглянуть в зеркало — она увидит и вспомнит. В этом году учредили правило: обязательный душ после уроков физкультуры. Как она это вынесет, в комнате битком набитой девушками-подростками?

Рут это не беспокоило. Так, будто Мэг теперь стала ее protégé.

— Так лучше, — сказала она. — Вот увидишь. Тебя ни один мужик не захочет. Не будет детей. Так гораздо лучше. Тебе повезло. Думаешь, хорошо быть привлекательной? Сексуальной? Вот, что я тебе скажу, Мэгги: в этом мире уродливым живется лучше.

Эдди и Уилли пришли, смеясь, с упаковкой колы и пустили ее по кругу. Я взял бутылку и сжал ее, стараясь не уронить. Легкий запах карамельной сладости вызывал тошноту. Я знал: один глоток — и меня вырвет. Я сдерживал рвоту с самого начала.

Донни не взял. Он стоял над Мэг и смотрел вниз.

— Ты права, мам, — сказал он немного погодя. — Это все меняет. Ну, то, что мы написали. Странно.

Он призадумался. После наконец разрешил загадку.

— Теперь она — ничего особенного, — сказал он.

Он был немного удивлен и даже счастлив.

Рут слабо улыбнулась.

— Я же говорила, — сказала она. — Видишь?

Эдди рассмеялся, подошел и пнул ее по ребрам. Мэг еле слышно простонала.

— Нет, ничего особенного, — сказал он.

— Она вообще ничтожество, — сказала Дениз и жадно отхлебнула из бутылки.

Эдди пнул ее снова, на этот раз сильней, в знак полного согласия со своей сестрой.

Заберите меня отсюда, подумал я.

Пожалуйста. Отпустите меня.

— Думаю, надо ее опять подвесить, — сказала Рут.

— Пусть лежит, — возразил Уилли.

— Лежать холодно. Мне здесь насморк не нужен. Поднимите ее, поглядим.

Эдди освободил ноги, Донни отвязал руки от стойки, но оставил их связанными вместе, и перебросил веревку через гвоздь на потолке.

Мэг бросила взгляд на меня. Она очень ослабла. Ни слезинки. Ни силы закричать. Только этот печальный, затравленный взгляд, говоривший: видишь, что со мной сделали?

Донни потянул веревку и поднял ее руки над головой. Привязал ее к столу, но не стал натягивать. Неожиданная для него небрежность — будто бы его теперь это не волновало. Будто она не стоила усилий.

Что-то и в самом деле изменилось.

Словно, вырезав на ней буквы, они лишили ее силы побуждать какие-либо чувства — вызывать страх, ненависть, похоть. Словно то, что осталось — всего лишь плоть. Бессильная плоть. Тело. Достойное лишь презрения.

Рут сидела, разглядывая ее, как художник разглядывает холст.

— Нужно сделать еще кое-что, — сказала она.

— Что? — спросил Донни.

Рут задумалась.

— Понимаешь, — сказала она, — мы сделали так, что теперь ее не захочет ни один мужик. Проблема в том, что она сама может его захотеть.

Она покачала головой.

— Такая жизнь — пытка.

— И?

Она размышляла. Мы не сводили с нее глаз.

— Сделай вот что, — сказала она наконец. — Иди наверх, на кухню, и принеси оттуда газет. Побольше. И положи их в раковину за нами.

— Зачем газеты? Что мы будем делать с газетами?

— Читать ей вслух, — сказала Дениз. Они рассмеялись.

— Несите газеты и все.

Донни сходил за газетами и бросил их в раковину.

Рут встала.

— Хорошо. У кого есть спички? У меня кончились.

— У меня, — сказал Эдди.

Он протянул ей коробок. Она наклонилась и подобрала монтировку, ту самую, что я дал Мэг ночью.

Я подумал: был ли у нее хотя бы шанс ею воспользоваться?

— Вот. Возьми. Идемте.

Она отдала монтировку Эдди.

Все отложили бутылки с колой и встали. Все хотели посмотреть, что у Рут в голове. Все, кроме меня со Сьюзен. Но Сьюзен все так же сидела на полу, где ей приказала оставаться Рут, и Уилли держал нож в двух футах от моей груди.

Так что я тоже встал.

— Сверните, — сказала Рут. Все уставились на нее. — Газеты сверните, да поплотней. И оставьте в раковине.

Рупор, Эдди, Дениз и Донни принялись за дело. Рут закурила. Уилли стоял за мной.

Я посмотрел на лестницу. До нее было всего несколько футов. Она манила.

Ребята скручивали газеты.

— Укладывайте их плотно, — сказала Рут.

Раковина заполнялась.

— Слушайте, вот в чем суть, — сказала Рут. — Женщина не хочет мужчину всем телом. Нет. Она хочет его в одном-единственном месте. Понимаешь, о чем я, Дениз? Нет? Нет еще? Ничего, поймешь. Женщина хочет мужчину одним местечком, которое располагается у нее между ног.

Она указала пальцем и надавила рукой на платье. Все замерли.

— Одна маленькая точка, — сказала она. Вот. Убрать эту точку, и знаете, что будет? Желание исчезнет. Правда. Навсегда. Это работает. Так много где делают, это целый обычай в некоторых местах, когда девочке исполняется сколько-то лет. Чтобы не гуляла. Где-то, ну не знаю, в Аравии, Африке или Новой Гвинее. Там это нормально. И я думаю — почему бы так не делать и у нас? Просто уберем эту маленькую точку. Сожжем ее, и все. Выжжем к чертовой матери. И тогда она станет… безупречной.

В комнате на мгновение повисла тишина. Все уставились на нее, не веря своим ушам.

А я верил.

И все, что пытался я осознать вот уже несколько дней вдруг стало предельно ясным.

Я задрожал, словно голышом стоял на жестоком декабрьском ветру. Потому что я видел, я чувствовал запах, я слышал ее крики. Я видел все, что в будущем ждало Мэг, все, что ждало меня — все последствия такого поступка.

И я понял, что в этом я одинок.

Все остальные — включая Рут, со всей ее импульсивностью, превратившей ее в тюремщицу, со всей ее изуверской изобретательностью, со всеми ее разглагольствованиями о том, что было бы, не уйди она с работы, не встреть Уилли-старшего, не выйди замуж, не нарожай детей — все остальные попросту лишены были воображения.

Никто. Ни один из них. Не имел ни малейшего представления.

Ко всему, кроме себя любимых, ко всему, что будет потом, они были слепы.

И я дрожал, да. У меня были причины. Я понимал.

Я был захвачен в плен дикарями. Я жил с ними. Я был одним из них.

Нет. Не дикарями. Точно не дикарями.

Хуже.

Скорее они походили на свору собак или кошек, на стаю безжалостных красных муравьев, с которыми так любил играть Рупор.

Будто совсем другой вид. Существа, только прикинувшиеся людьми, но напрочь лишенные человеческих чувств. Меня засасывало в трясину.

В трясину зла.

Я бросился к лестнице.

Уилли выругался, и я почувствовал, как острие его ножа чиркнуло по рубашке. Я схватился за деревянные перила и рывком подтянулся на лестницу.

Я споткнулся. Подо мной кричала и размахивала руками Рут, рот ее разверзся широкой зияющей пропастью. Уилли схватил меня за ногу и потянул. Рядом стояли банки с краской и ведро. Я швырнул их вниз, и Уилли снова выругался, а вместе с ним и Эдди. Я вырвал ногу и встал, и вслепую кинулся вверх по лестнице.

Дверь была открыта.

Летняя жара окатила меня тяжелой волной. Я не мог кричать. Я задыхался. Я услышал, что они приближаются и спрыгнул с крыльца.

— Быстрей! — завопил Донни.

Внезапно он забрался на меня — сбил меня с ног и выдавил весь воздух из легких, но я оказался быстрее. Я сбросил его и вскочил. Уилли возник сбоку, отрезая мне путь к дому. Нож сверкнул в лучах солнца. Я не стал прорываться.

Я проскочил мимо раскинувшего руки Донни и побежал к лесу.

Я был на полпути, когда Эдди настиг меня, бросившись всем телом в ноги. Я упал, и он оказался на мне — бил, пинал, пытаясь выбить мне глаза. Я перекатился и извернулся. Мне удалось вырваться. Он ухватился за рубашку. Рубашка порвалась, я упал на спину, и тогда Донни тоже влез на меня, и только когда подошел Уилли, почувствовав нож у горла, я перестал сопротивляться.

— Домой, сука, — сказал он. — И чтоб ни слова.

Меня повели назад.

Вид моего собственного дома был пыткой. Я смотрел на него в надежде заметить хоть какие-то признаки жизни, но их не было.

Мы поднялись по ступеням крыльца, а потом снова спустились в холодную, пахнущую краской тьму.

Рут стояла, скрестив руки на груди.

— Дурак, — сказала она. — Куда ты собрался, черт возьми?

Я не ответил.

— Ну что ж, думаю, теперь ты с ней заодно, — сказала она. — Уж не знаю, что с вами всеми делать.

Она покачала головой, после чего рассмеялась.

— Радуйся, что у тебя нет такой маленькой точечки, как у нее. Иначе у тебя был бы серьезный повод для беспокойства.

Дениз захихикала.

— Уилли, иди принеси веревку. Лучше его свяжем, чтоб не бегал.

Уилли сходил в убежище и вернулся с коротким куском веревки. Отдал нож Донни. Тот держал его, пока Уилли связывал мне руки за спиной.

Все наблюдали и ждали.

И в этот раз Донни, похоже, смотрел мне в глаза без проблем.

Разобравшись со мной, Рут повернулась к Рупору и протянула ему спички.

— Ральфи! Готов принять эту честь?

Рупор улыбнулся, зажег спичку и склонился над раковиной. Отпрянул и поднес спичку к одной из свернутых газет.

Отступил назад. Газета ярко запылала.

— Тебе лишь бы что-то поджечь, — сказала Рут и повернулась к остальным. Зевнула. — Кто хочет это сделать?

— Я хочу, — сказал Эдди.

Она посмотрела на него, слегка улыбаясь. Этот взгляд не так давно предназначался лишь мне одному.

Видимо, я больше не был ее любимчиком в квартале.

— Возьми монтировку, — сказала она.

Эдди послушался.

Они поднесли ее к огню. Стояла тишина.

Когда Рут сочла ее достаточно горячей, мы все направились в убежище.

Глава сорок вторая

Я не буду этого рассказывать.

Ни за что.

***

Есть вещи, о которых знаешь: лучше умереть, чем рассказать об этом. Вещи, о которых знаешь: лучше умереть, чем это увидеть.

Я смотрел и видел.

Глава сорок третья

Прижавшись друг к другу, мы лежали во тьме.

Они забрали лампу, заперли дверь, и мы остались одни. Мэг, Сьюзен и я. Лежали на воздушных матрасах, которые Уилли-старший припас для семьи.

Я слышал шаги: кто-то шел из гостиной в столовую. Тяжелые шаги. Донни или Уилли. Потом дом погрузился в тишину.

Если не считать стонов Мэг.

Когда в нее ткнули монтировкой, Мэг лишилась чувств: вся напряглась, а потом обмякла, будто в нее попала молния. Но сейчас какая-то часть ее естества боролась за возвращение к сознанию. Я боялся думать о том, что ее ждет после пробуждения. Не мог представить себе такую боль. Только не такую. Я не хотел.

Нас развязали. По крайней мере, руки были свободны.

Я мог бы как-нибудь помочь ей.

Я задумался о том, что они делают наверху. О чем думают. Представить было нетрудно: Эдди и Дениз ушли домой ужинать, Рут лежит в кресле, задрав ноги на подушку. Уилли развалился на диване, ест. Рупор лежит на полу, как всегда на животе. А Донни сидит на кухонном стуле и, может быть, грызет яблоко.

В духовке готовится какой-нибудь полуфабрикат.

Я проголодался. Ничего не ел с завтрака.

Ужин. Я думал об ужине.

Когда я не приходил домой к ужину, родители сердились. И начинали беспокоиться.

Родители будут беспокоиться.

Сомневаюсь, что когда-нибудь раньше я задумывался, что это значит.

И на мгновение я полюбил их так сильно, что чуть не расплакался.

Мэг снова застонала, и я почувствовал, как она дрожит.

Я подумал о Рут и остальных. Они сидели в тишине и раздумывали, что с нами делать.

Потому что мое пребывание здесь все меняло.

После сегодняшнего они не могли мне доверять. И, в отличие от Мэг и Сьюзен, меня станут искать.

Заглянут ли родители сюда? Конечно. Но когда? Будут ли искать меня здесь? Я ведь не говорил, куда иду.

Ну и глупо, Дэвид.

Еще одна ошибка. Ты знал: тут тебя ждут неприятности.

Тьма давила на меня, уменьшала в размерах, захватывала мое пространство, ограничивала мой выбор и мои возможности. И я хоть немного почувствовал то, что Мэг переживала все эти недели, внизу, наедине сама с собой.

Отчасти даже хотелось, чтобы они вернулись, лишь бы избавиться от напряженного ожидания, от гнета неволи.

В темноте, понял я, всегда хочется исчезнуть.

— Дэвид?

Это была Сьюзен, и она меня огорошила. Думаю, она впервые заговорила со мной — или вообще с кем-либо — первой.

Она говорила дрожащим шепотом. Словно Рут подслушивала за дверью.

— Дэвид?

— Да? Ты в порядке, Сьюзен?

— Все хорошо, Дэвид. Ты меня ненавидишь?

— Ненавижу? Нет, конечно нет. Почему я должен тебя…

— Должен. Мэг должна. Потому что это я виновата.

— Ты не виновата, Сьюзен.

— Да! Это из-за меня. Без меня Мэг бы сбежала и не вернулась.

— Она пыталась, Сьюзен. Ее поймали.

— Ты не понимаешь.

Даже не видя ее, было понятно, что она изо всех сил старается не расплакаться.

— Ее поймали в коридоре, Дэвид.

— Что?

— Она пришла за мной. Как-то выбралась.

— Я ее выпустил. Оставил дверь открытой.

— Она поднялась ко мне, зашла в комнату и положила мне руку на рот, чтобы я не кричала, и подняла меня с кровати. И понесла меня по коридору, когда Рут… когда Рут…

Больше она не могла с собой справляться. Она заплакала. Я потянулся и прикоснулся к ее плечу.

— Эй, все нормально. Все хорошо.

—…когда Рут вышла из комнаты мальчиков — она, наверное, услышала — и взяла Мэг за волосы и бросила ее, и потом я упала на нее. Она не могла пошевелиться. Потом вышел Уилли, и Донни, и Рупор, и они начали ее бить. Потом Уилли пошел на кухню и принес ножик, прижал ей к горлу и сказал, чтобы она не шевелилась, или он отрежет голову. Отрежет голову, так и сказал. Они привели нас сюда. И бросили мои скобы. Эта сломалась.

Я слышал ее дребезжание.

— Потом ее опять побили, и Рут ее сигаретой… прижгла…

Она придвинулась поближе и уткнулась мне в плечо. Я обнял ее.

— Не пойму, — сказал я. — Она собиралась за тобой вернуться. Мы думали что-то решить. Зачем было сейчас? Зачем она хотела тебя забрать? Зачем забирать тебя с собой?

Она протерла глаза и всхлипнула.

— Наверно, потому… что Рут… Рут меня трогает. Здесь… знаешь… внизу. И один раз она меня раскровила… И Мэг… я рассказала Мэг, и она разозлилась… сильно разозлилась, и сказала Рут, что знает, и Рут опять ее избила, очень сильно, лопаткой от камина, и…

Ее голос сорвался.

— Извини! Я не хотела. Надо было ей сбежать! Она должна была! Я не хотела, чтобы ее били! Ненавижу, когда Рут меня трогает! Ненавижу Рут! Ненавижу. Я сказала Мэг, что она делает, и ее поймали. Вот почему она пришла за мной.

Я обнял ее, и покачивал, как младенца, такой хрупкой она была.

— Тс-с-с-с! Успокойся. Все будет… хорошо.

Я подумал, как Рут ее трогала. Могу себе это представить. Слабое, беспомощное дитя, неспособное сопротивляться, женщина с пустыми глазами, мерцающими, словно поверхность бурного ручья. Я отогнал эту мысль прочь.

Успокоилась она нескоро.

— У меня есть кое-что, — сказала она, всхлипывая. — Я дала это Мэг. Посмотри под столом. Рядом с Мэг. Поищи

Я нашарил спичечный коробок и огарок свечи дюйма в два.

— Где ты?..

— У Рут стащила.

Я зажег свечу. Ее медовый свет заполнил собой комнату. Мне стало лучше.

Пока я не увидел Мэг.

Пока ее не увидели мы оба.

Она лежала на спине, до талии накрытая какой-то грязной тряпкой. Грудь и плечи были обнажены. Везде синяки. Ожоги сочились жидкостью.

Даже во сне мышцы лица были напряжены от боли. Ее трясло.

Надпись сверкала.

Я ТРАХАЮСЬ. ТРАХНИ МЕНЯ.

Я посмотрел на Сьюзен и увидел, что она снова собиралась расплакаться.

— Отвернись, — сказал я.

Потому что это было ужасно. Все это было ужасно.

Но хуже всего было не то, что сделали с ней, а то, что она делала сама с собой.

Грязными, зазубренными ногтями она впивалась себе в левую руку, от локтя до запястья.

Расчесывала шрам.

Расчесывала до крови.

Избитое, измученное тело в конце концов обернулось против самого себя.

— Не смотри, — сказал я. Я снял рубашку и умудрился зубами порвать ее по шву. Убрал правую руку Мэг в сторону. Обмотал кровоточащую левую в два слоя и завязал. Так она себе сильно не навредит.

— Хорошо, — сказал я.

Сьюзен плакала. Она все видела. Достаточно, чтобы понять.

— Почему? — сказала она. — Почему она так делает?

— Не знаю.

Но я знал, в некоторой степени. Я почти чувствовал то же самое, что и Мэг, ее гнев. Из-за того, что не справилась. Что не сумела выбраться к свободе, что подвела себя и сестру. Может быть, даже в первую очередь за то, что была из тех, с кем такое могло случиться. За то, что позволила этому случиться и думала, что все пройдет.

Мысль неверная, несправедливая, но мне казалось — я понимаю.

Ее обманули — и теперь этот светлый ум был недоволен собой. Как я могла быть такой дурой? Будто бы это наказание было заслуженным. Ее обманули, заставив думать, что Рут и остальные были людьми, такими же людьми, как и она сама, и вот к чему это привело. Посмотрите. Это была неправда. Они не были такими же. Теперь она поняла. Но слишком поздно.

Я наблюдал, как ее пальцы ощупывают шрам.

Сквозь рубашку проступила кровь. Пока немного. Пришла грустная, ироническая мысль: я мог бы воспользоваться этой самой рубашкой, чтобы связать ее, лишить свободы.

Наверху зазвонил телефон.

— Возьми трубку, — послышался голос Рут. Шаги пересекли комнату. Уилли что-то сказал, повисла пауза, потом Рут заговорила в трубку.

Я стал гадать: который час? Я посмотрел на свечку и подумал, насколько же ее хватит.

Мэг уронила руку со шрама.

Она судорожно глотнула воздух и застонала. Веки затрепетали.

— Мэг?

Она раскрыла глаза. Глаза остекленели от боли.

Рука вновь потянулась к шраму.

— Не надо, — сказал я. — Не делай так.

Она посмотрела на меня, сначала не понимая. Потом убрала руку.

— Дэвид?

— Да, это я. И Сьюзен здесь.

Сьюзен наклонилась вперед, чтобы она увидела, и уголки губ Мэг поднялись в каком-то бледнейшем подобии улыбки. Даже это причиняло ей боль.

Она простонала.

— Боже, — сказала она. — Больно.

— Не шевелись, — сказал я. — Знаю, что больно.

Я натянул простыню ей до подбородка.

— Я могу тебе чем-то… помощь нужна?..

— Нет, — сказала она. — Дай мне только…

— Мэг? — сказала Сьюзен. Ее трясло. Он потянулась к сестре через меня, но не достала. — Прости, Мэг. Прости. Прости.

— Ничего, Сьюзи. Мы попытались. Ничего. Все…

Боль пронзала ее электрическим током.

Я не знал, что мне делать. Я не отрывал взгляда от свечи, будто ее пламя могло подсказать мне ответ, но оно не подсказывало. Ничего.

— Где… где они? — спросила она.

— Наверху.

— Они там останутся? Сейчас ночь?

— Почти. Пора ужинать. Не знаю. Не знаю, останутся или нет.

— Не могу… Дэвид! Не могу больше терпеть. Ты знаешь?

— Знаю.

— Не могу.

— Отдыхай. Просто отдыхай.

Я покачал головой.

— Что? — сказала она.

— Нужно найти что-нибудь, чтобы…

— Что?

— …чтобы выбраться отсюда.

— Ничего здесь нет. Ничего. Ты не знаешь, сколько ночей я…

— Здесь есть это, — сказала Сьюзен.

Она подняла свою скобу для руки.

Я осмотрел ее. Сьюзен была права. Скоба была сделана из легкого алюминия, но если взять за узкий конец и врезать как следует, мало не покажется.

Но этого недостаточно. Только не против Уилли и Донни вместе. И еще Рут. Ее нельзя недооценивать. Будь они столь любезны, чтобы приходить по одному, с перерывом в пару минут, чтобы дать мне передышку, я бы, может, с ними и справился, но надеяться на это не приходилось. К тому же, боец из меня всегда был неважный.

За этим — к Эдди.

Нет, нужно что-то другое.

Я осмотрелся. Они вынесли почти все. Огнетушитель, радио, коробки, даже будильник и насос для матрасов. Все, что у нас было — стол. Слишком тяжелый, чтобы сдвинуть, не то что швырнуть, матрасы, покрывало, пластиковая чашка Мэг и одежда. И еще спички и свечка.

По крайней мере, мы могли заставить их спуститься, когда захотим. Могли застать врасплох. Это было уже что-то.

Я сделал глубокий вдох. Идея постепенно формировалась.

— Хорошо, — сказал я. — Хотите кое-что попробовать?

Сьюзен кивнула. Слабо. Мэг сделала то же самое.

— Может и не сработать. Но попробовать стоит.

— Давай, — сказала Мэг. — Делай.

— Не двигайся, — сказал я. — Твоя помощь не понадобится.

— Хорошо. Делай, что хочешь, — сказала она. — Главное, задай им.

Сняв кеды, я вынул шнурки и связал их вместе. Потом снял туфли со Сьюзен и привязал их шнурки к моим, так что теперь в моем распоряжении было около двенадцати футов бечевки. Один конец я продел в нижнюю дверную петлю и завязал, другой — протянул к одной из балок и привязал там дюймах в трех от пола. Теперь у меня была ловушка, идущая под острым углом от двери, и охватывающая около трети комнаты с левой стороны, если смотреть от входа.

— Слушайте, — сказал я. — Это будет трудно и опасно. Не только из-за них. Я хочу разжечь костер возле стола. Они почувствуют дым и прибегут сюда. И, надеюсь, кто-нибудь зацепится. Я в это время буду стоять за дверью с одной из скоб. Но будет много дыма и мало воздуха. Так что будем надеяться, что они придут скоро. Понимаете, о чем я?

— Мы будем кричать, — сказала Сьюзен.

— Да, надеюсь, это поможет. Но нам надо будет немного подождать, чтобы они унюхали дым. От огня паникуют, и это нам поможет. Что думаете?

— Чем я могу помочь? — сказала Сьюзен.

Я не сдержал улыбки.

— Почти ничем, Сью, — сказал я.

Она задумалась. Нежное детское личико сделалось очень серьезным.

— Я знаю, чем. Я могу встать здесь, возле матрасов, и если кто-то зайдет, я поставлю подножку!

— Хорошо, но смотри сама. Чтоб себе больше ничего не сломала. И чтоб у меня было место размахнуться.

— Хорошо.

— Мэг? Как это тебе?

Она была бледной и слабой.

—Делай что угодно.

Я снял футболку.

— Мне… мне понадобится простынь, — сказал я.

— Бери.

Я осторожно стянул ее.

Она потянулась закрыть то место, где ее обожгли. Но не настолько быстро, чтобы я не успел увидеть зияющую черно-красную рану. Я вздрогнул. Мэг это заметила и отвернулась. Она снова принялась за шрам сквозь рубашку. Духу остановить ее — обратить внимание на то, что она делает — у меня не хватило.

Внезапно я почувствовал, что не могу дождаться момента, когда можно будет врезать кому-нибудь этой скобой. Я собрал простынь в узелок и положил перед столом. Бросил футболку и носки сверху.

— Мои тоже, — сказала Сьюзен.

Толку от них особо не было, но она очень хотела помочь, так что я снял с нее носки и бросил их тоже в кучу.

— Рубашка нужна? — спросила Мэг.

— Нет. Оставь.

— Хорошо, — сказала она. Пальцы все так же ковыряли шрам.

Ее тело словно состарилось, мышцы сдулись и обвисли.

Я взял у Сьюзен скобу и прислонил ее к стене у двери. Потом поднял огарок свечи и направился к куче.

Желудок словно завязался узлом от страха.

— Поехали, — сказал я, и опустил свечу вниз.

Глава сорок четвертая

Горело слабо, зато дым был что надо. Он клубился к потолку и мощным потоком стремился наружу. Наш личный ядерный гриб внутри бомбоубежища.

Комната заполнилась им в считанные секунды. Я едва мог разглядеть Мэг на полу. Кашляли мы во всю.

Дым густел, и наши крики становились все громче.

Сверху послышались голоса. Замешательство. Страх. Потом раздался топот ног по лестнице. Они бежали. Они беспокоились. Хорошо. Я крепко сжимал скобу, ожидая за дверью.

Кто-то стал теребить болт. Потом дверь резко распахнулась и появился Уилли, чертыхаясь. Его окатило дымом. Он неуверенной походкой шагнул внутрь. Напоролся на шнурки, шлепнулся и растянулся на полу, головой в кучу, заорал и замолотил по тряпке, горевшей на его щеке, и шипящему воском «ежику».

Рут и Донни ворвались плечом к плечу. Донни стоял ближе ко мне, и пытался разглядеть в дыму что происходит. Я размахнулся скобой и увидел, как с головы Донни брызнула кровь, заляпав Рут и дверь. Он упал, пытаясь дотянуться до меня. Я ударил скобой вниз, будто рубил дрова, но Донни схватил ее. Скоба грохнулась на пол. Внезапно Рут ринулась к Сьюзен.

Сьюзен. Ее козырь. Ее прикрытие.

Я развернулся, и замахнулся скобой, и саданул ей по ребрам и по хребту, но этого было недостаточно, чтобы остановить ее.

Она была слишком проворна. Я гнался за ней, размахиваясь скобой снизу, как в теннисе, но она уже дотянулась до тощенькой груди Сьюзен и толкнула ее к стене, а потом сгребла в горсть ее волосы и рванула назад. Послышался глухой стук, будто уронили тыкву, и Сьюзен съехала по стене. Изо всех сил я огрел Рут скобой по пояснице. С воем она упала на колени.

Краем глаза я уловил движение и повернулся.

Донни поднялся и шел сквозь дым на меня. За ним следовал Уилли.

Я принялся размахивать скобой перед собой. Сначала они двигались медленно, осторожно. Когда подобрались достаточно близко, я увидел, как обгорел Уилли. Один глаз его закрылся и истекал слезами. На рубашке Донни крови не было.

Уилли кинулся на меня снизу. Я с размаху треснул его по плечу, потом еще раз — железяка обрушилась на его шею с мерзким стуком. Уилли с визгом упал.

Донни бросился вперед и попытался вырвать у меня скобу.

Рут налетела сзади, вцепилась ногтями, шипя, как разъяренная кошка. Под ее тяжестью колени мои подогнулись, и я упал. Подошел Донни, и щеку обожгла боль. Я вдруг почувствовал запах кожи. Обувной кожи. Он пнул меня, как футбольный мяч. Перед глазами полыхнула ослепительная вспышка. Я хотел схватить скобу, но ее не было. Пропала. Свет быстро померк, сменившись чернотой. Я поднялся на колени. Донни пнул меня в живот. Я свалился, хватая воздух ртом. Пытался встать снова, но не смог удержать равновесия. Волною нахлынули тошнота и растерянность. Потом меня стал пинать кто-то еще, по ребрам, по груди. Я свернулся калачиком и напрягся, дожидаясь, когда мрак перед глазами рассосется. Они били меня и ругались. Но слепота проходила, я снова видел, и когда я смог видеть достаточно, чтобы разглядеть стол, то покатился к нему, заполз под него, и смотрел на ноги Рут и Донни передо мной — и тогда я растерялся вновь, потому что там, где должна была лежать Мэг, теперь стояла новая пара ног.

Голых ног. В ожогах и ранах.

Мэг.

— Нет! — закричал я.

Я вылез из-под стола. Рут и Донни отвернулись. Шли к ней.

— Ты! — визжала Рут. — Ты! Ты! Ты!

Я до сих пор думаю — о чем тогда думала Мэг, правда ли она считала, что может помочь — может, она просто устала от этого, устала от Рут, до смерти устала от боли, устала от всего — но она должна была знать, куда будет направлена ярость Рут — не на меня, не на Сьюзен, а прямо на нее, словно отравленная стрела.

Но не было в ней ни капли страха. Взгляд ясный и решительный. И, несмотря на слабость, она умудрилась сделать шаг вперед.

Рут бросилась на нее, как сумасшедшая. Схватила ее голову обеими руками, словно святой, намеревающийся исцелить страждущего.

И грохнула об стену.

Мэг затряслась всем телом.

Она посмотрела на Рут, прямо в глаза, и на мгновение в глазах ее появилось то самое недоуменное выражение, будто бы даже сейчас она спрашивала: за что? За что?

Потом она упала. Рухнула прямо на матрас, как куль.

Дрожь вскоре прекратилась, и Мэг затихла.

Я потянулся к столу в поисках опоры.

Рут стояла, вперившись взглядом в стену. Казалось, она не верит, что Мэг там уже нет. Лицо стало серым, как зола.

Тишина в комнате была внезапной и всепоглощающей.

Донни склонился над Мэг. Поднес руку к ее губам, положил на грудь.

— Д… дышит?

Я никогда не видел Рут такой подавленной.

— Да. Немного.

Рут кивнула.

— Накрой ее. Накрой.

Она вновь кивнула, на сей раз ни к кому не обращаясь, после чего развернулась и пересекла комнату, так медленно и осторожно, словно шла по битому стеклу. У двери она остановилась, чтобы собраться с силами, после чего удалилась.

Остались только мы, дети.

***

Уилли зашевелился первым.

— Принесу одеяло, — сказал он.

Он прижимал руку к голове, прикрывая глаз. Половина его волос сгорела.

Но теперь никто не злился.

Огонь перед столом все еще тлел, испуская клочья дыма.

— Твоя мама звонила, — пробормотал Донни.

Он не спускал глаз с Мэг.

— А?

— Твоя мама, — повторил он. — Спрашивала, где ты. Я взял трубку. Рут разговаривала.

Спрашивать, что они ответили, не приходилось. Они меня не видели.

— Где Рупор?

— Ушел поесть к Эдди.

Я поднял скобу и отдал ее Сьюзен. Не думаю, что она обратила внимание. Она смотрела на Мэг.

Вернулся Уилли с одеялами. Посмотрел на каждого из нас, бросил одеяла на пол и снова ушел.

Мы слышали, как он с трудом поднимается по лестнице.

— Что будешь делать, Донни? — спросил я.

— Не знаю.

Его голос был ровным и бесцветным, ошеломленным — будто по голове били его, а не меня.

— Она может умереть, — сказал я. — И умрет. Если ты ничего не сделаешь. Больше некому, ты же знаешь. Рут не будет. Уилли тоже.

— Знаю.

— Так сделай что-нибудь.

— Что?

— Что-нибудь. Скажи кому-нибудь. Копам.

— Не знаю, — сказал он.

Он поднял с пола одно из одеял и накрыл ее, как сказала Рут. Накрыл очень бережно.

— Не знаю, — повторил он и покачал головой. — Мне надо идти.

— Оставь нам лампу, а? Хоть это? Чтоб мы могли о ней позаботиться.

Казалось, он на мгновение призадумался.

— Да. Конечно.

— И воды. Тряпку и воды.

— Хорошо.

Он вышел в подвал и послышался звук бегущей воды. Он вернулся с ведром и тряпками и положил их на пол. На нас он не взглянул. Ни разу.

Потом направился к выходу.

— Увидимся, — сказал он.

— Ага, — сказал я. — До встречи.

Дверь закрылась.

Глава сорок пятая

Настала долгая, холодная ночь.

Больше к нам не заходили.

Стояла тишина. Из комнаты мальчиков едва доносились звуки музыки. Братья Эверлипели «All I Have To Do Is Dream», за ними Элвис исполнил «Hard Headed Woman»[23]. Каждая песня словно насмехалась над нами.

К этому времени мама, должно быть, уже с ума сходила. Я представлял, как она звонит в каждый дом квартала и спрашивает, не у них ли я, может, заночевал без предупреждения. Потом отец позвонит в полицию. Я все ждал, когда постучат в дверь. Я не мог понять, почему никто не приходит.

Надежда сменилась разочарованием, разочарование — гневом, а гнев — тупой покорностью.

Ее лихорадило. Затылок был липким от сворачивающейся крови.

Мы то окунались в сон, то выныривали.

В голове у меня навязчиво крутились песенки из рекламы. Выбирайте «Аякс»! Много-много пены-да-да-да-да-дада-дам. Смойте-смойте-смойте грязь пам-пам-пам-парам-парам… через реку и леса… через реку и… Сосредоточиться на чем-то одном не получалось. Не получалось и выбросить хоть что-нибудь из головы.

Иногда Сьюзен начинала плакать.

Иногда Мэг ворочалась и стонала.

Я был счастлив, когда она стонала. Это значило, что она еще жива.

***

Она просыпалась дважды.

***

В первый раз она проснулась, когда я протирал ее лицо тряпкой. Я был уже готов прекратить, а она открыла глаза. От удивления я чуть не выпустил тряпку. Потом спрятал за спину — она окрасилась розовым от крови, и я не хотел, чтобы Мэг видела. Почему-то эта мысль волновала меня не на шутку.

— Дэвид?

— Да.

Казалось, она прислушивается. Я взглянул ей в глаза и увидел: один зрачок опять был в два раза больше другого — и я хотел знать, что же она видит.

— Ты ее слышишь? — сказала она. — Она… там?

— Слышу только радио. Но она там.

— Радио. Ага.

Она медленно кивнула.

— Иногда я ее слышу, — сказала она. — Весь день. Уилли и Рупора тоже… и Донни. Я думала, что если подслушивать… я смогу что-нибудь узнать, понять, зачем она это делает со мной… если слушать, когда она ходит по комнате или сидит в своем кресле. Но… не понимаю до сих пор.

— Мэг, послушай. Наверно, тебе лучше сейчас не говорить, знаешь? Ты же вся избитая.

Повисло напряжение. Она заговорила неразборчиво, словно ее язык внезапно стал для нее слишком большим.

— Ага, — сказала она. — Нет. Я хочу говорить. Я никогда не говорила. Всегда было не с кем. Но…

Она странно посмотрела на меня.

— Как ты здесь оказался?

— Мы оба здесь. И я, и Сьюзен. Они закрыли нас. Помнишь?

Она попыталась улыбнуться.

—Я думала, что ты — фантазия. Так и было иногда. У меня много… фантазий. Приходят… и уходят. А иногда хочешь что-то представить, но не можешь. Не можешь думать ни о чем. И потом… можешь. Я ее умоляла, знаешь? Остановиться. Просто отпустить меня. Я думала, что ей придется, что она меня здесь подержит, а потом отпустит, или полюбит меня, а потом я думала — она не остановится. Я не могу ее понять, зачем она разрешила меня прижечь?

— Пожалуйста, Мэг.

Она облизала губы. Улыбнулась.

— Ты обо мне заботишься, да?

— Да.

— И о Сьюзен тоже?

— Да.

— Где она?

— Спит.

— Ей тоже тяжело, — сказала она.

— Я знаю. Тяжело.

Я беспокоился. Ее голос становился все слабей. Теперь мне приходилось наклониться очень близко, чтобы ее слышать.

— Можно тебя попросить? — сказала она.

— Конечно.

Она сжала мою руку. Еле-еле.

— Забери кольцо моей мамы. Знаешь его? Меня она не послушает. Ей наплевать. Но, может… Можешь попросить? Можешь забрать кольцо?

— Заберу.

— Обещаешь?

— Да.

Отпустила.

— Спасибо, — сказала она.

Мгновение спустя она сказала:

— Знаешь? Я никогда не любила мать так, как следует. Разве это не странно? А ты?

— Нет. Думаю, нет.

Она закрыла глаза.

— Надо поспать.

— Конечно, — сказал я. — Отдыхай.

— Интересно, — сказала она. — Боли нет. Кажется, что должна быть. Они жгли меня и жгли, но боли нет.

— Отдыхай, — сказал я.

Она кивнула. И заснула. А я сидел, прислушиваясь, когда же постучится офицер Дженнингс, и строчки из «Зеленой двери» вертелись в моей голове, словно пестрая, ярко раскрашенная карусель, снова и снова:

Ночь, еще одна ночь без сна,

как мне дождаться утра,

Зеленая дверь,

какие секреты ты прячешь?

Зеленая дверь.[24]

Пока не заснул и я.

***

Проснулся я, наверное, на рассвете.

Меня растолкала Сьюзен.

— Останови ее! — сказала она перепуганным шепотом. — Останови! Пожалуйста! Пусть так не делает!

На мгновение я подумал, что лежу дома в кровати.

Я осмотрелся. И все вспомнил.

И Мэг со мной рядом не было.

Сердце забилось чаще, горло сдавило.

И я увидел ее.

Она сбросила с себя одеяло и теперь была обнажена. Она скрючилась у стола. Ее длинные потускневшие волосы свисали на плечи. Спина была испещрена коричневыми полосками запекшейся крови. Затылок в свете лампы блестел от влаги.

Я видел, как натягивались ее мышцы от плеч и вдоль тонкой линии позвоночника. Слышал скрежет ее ногтей.

Я встал и подошел к ней.

Она копала.

Рыла ногтями бетонный пол, там, где он встречался со стеной из шлакоблоков. Рыла туннель наружу. Издавала тихие измученные стоны. Ее ногти переломались и кровоточили, один уже отвалился, кончики пальцев тоже были в крови, кровь смешивалась с крошками, которые ей удалось отскоблить от хрупкого бетона. Ее последний отказ подчиниться. Последний акт сопротивления. Сила воли теплилась в ее измученном теле, бросала ее на борьбу с твердым камнем.

Этим камнем была Рут. Несокрушимым.

Рут была этим камнем.

— Мэг. Ну же. Пожалуйста.

Я подхватил ее за подмышки и поднял. Это оказалось легко.

Ее тело казалось теплым и полным жизни.

Я снова уложил ее на матрас и укрыл одеялом. Сьюзен дала мне ведро, и я умыл ей кончики пальцев. Вода стала красной.

Я заплакал.

Я не хотел плакать перед Сьюзен, но ничего не мог поделать. Это вышло само собой, и слезы текли, точно кровь Мэг по стене.

Ее тепло было из-за болезни. Тепло было обманом.

От нее пахло смертью.

Я видел это в ее увеличившемся зрачке, в этой дыре, в которую вытекал ее рассудок.

Я умыл ей руки.

Закончив, я уложил Сьюзен между нами, и мы тихо лежали, следя за слабым ее дыханием, и каждый ее вздох был для нас милостью, ее зрачки дрожали, говоря, что в ней еще плещется жизнь, и когда она раскрыла глаза, мы не удивились. Мы были рады видеть, что Мэг, наша Мэг, была с нами, а не в порожденных лихорадкой видениях.

Она шевельнула губами. Потом улыбнулась.

— Думаю, я выкарабкаюсь, — сказала она и потянулась к руке Сьюзен. — Все будет хорошо.

***

В искусственном свете лампы, на рассвете, который вовсе не был для нас рассветом, она умерла.

Глава сорок шестая

Стук в дверь раздался не позже чем через полтора часа.

Я слышал, как они повскакали с кроватей. Слышал незнакомые мужские голоса и тяжелые шаги, которые прошли из гостиной в столовую и спустились по лестнице.

Они открутили болт, открыли дверь, и вошел Дженнингс, вместе с моим отцом и другим копом, Томпсоном, которого мы знали по ВЗВ. Донни, Уилли, Рупор и Рут стояли за ними, не пытаясь бежать или даже оправдываться, в то время как Дженнингс подошел к Мэг, приподнял ее веко и пощупал пульс, которого не было.

Отец подошел и обхватил меня рукой.

— Господи Иисусе, — сказал он, качая головой. — Слава Богу, мы тебя нашли. Слава Богу.

Думаю, я никогда не слышал от него такого, но еще я думаю, он говорил совершенно искренне.

Дженнингс натянул одеяло Мэг на голову, а Томпсон подошел успокоить Сьюзен, которая плакала, не в силах остановиться. Со смерти Мэг она молчала, и теперь грусть и облегчение вылились в слезы.

Рут и остальные невозмутимо наблюдали.

Дженнингс, которому Мэг пожаловалась на Рут четвертого июля, был убить готов.

С раскрасневшимся лицом, едва сдерживая голос, он обстреливал ее вопросами — и было ясно, что с гораздо большим удовольствием он выпустил бы в нее пару пуль, чем задавать вопросы. Как случилось это? Как случилось то? Как долго она здесь? А это кто написал?

Некоторое время Рут молчала. Просто стояла и ковыряла язвы на лице. Потом сказала:

— Мне нужен адвокат.

Дженнингс сделал вид, что не слышал. Он продолжал расспрашивать, но она говорила только: «Я хочу позвонить адвокату», — словно Пятая поправка могла оградить ее от всех проблем.[25]

Дженнингс свирепел все больше и больше. Но это было бесполезно. Уж я-то знал.

Рут была неприступной, как скала.

И, следуя ее примеру, дети были такими же.

А я — нет. Я глубоко вздохнул и старался не думать, что за мной стоит отец.

— Я расскажу вам все, что захотите, — сказал я. — Мы со Сьюзен расскажем.

— Ты все видел?

— Почти, — сказал я.

— Некоторые раны нанесли много недель назад. Ты это видел?

— Кое-что видел. Достаточно.

— Видел?

— Да.

Он прищурился.

— Так ты здесь заключенный или тюремщик, парень?

Я повернулся к отцу.

— Я ни разу не сделал ей больно, пап. Никогда. Честно.

— И ни разу не помог, — сказал Дженнингс.

То же самое я талдычил себе всю ночь.

Только голос Дженнингса скомкал эти слова в единое целое и швырнул мне их в лицо. Я задохнулся на мгновение.

Верно, подумал я. Правильно.

— Нет, — сказал я. — Ни разу.

— Ты попытался, — возразила Сьюзен.

— Правда? — спросил Томпсон.

Сьюзен кивнула.

Дженнингс снова надолго задержал на мне взгляд и тоже кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Поговорим об этом позже. Надо бы позвонить, Фил. Все наверх.

Рут что-то пробормотала.

— Что? — спросил Дженнингс.

Рут произнесла что-то себе под нос.

— Я вас не слышу, леди.

Рут подняла голову. Ее глаза горели.

— Я сказала, что она шлюха. Это она написала! Она! «Я ТРАХАЮСЬ. ТРАХНИ МЕНЯ». Думаете, это я написала? Она сама написала, сама на себе, потому что гордилась этим! Я пыталась ее научить хоть чему-нибудь, хоть какой-то дисциплине, показать, как вести себя прилично. А она написала это мне назло. «Я ТРАХАЮСЬ. ТРАХНИ МЕНЯ». Так и было, она со всеми трахалась. Вот с ним трахалась, это точно.

Она указала пальцем на меня. Потом — на Уилли и Донни.

— И с ним, и с ним тоже! С ними всеми трахалась! И маленькому Ральфи бы тоже дала, если бы я ее здесь не связала, чтобы никто не видел ее ног, ее задницу и ее дырку, потому что она, мистер, ничто иное, как дырка — женщина, которая только и умеет, что раздвигать ноги перед мужчиной, стоит только попросить. Да я ей одолжение сделала! Так что мне насрать на тебя и что ты думаешь. Чертов кусок мяса в форме. Солдафон. Дерьмо. Пошел ты! Это, черт возьми, одолжение…

— Дамочка, — сказал Дженнингс. — Думаю, вам пора заткнуться.

Он наклонился поближе и посмотрел так, будто смотрел на кое-что, во что влез на тротуаре.

— Вы меня поняли, леди? Миссис Чандлер? Пожалуйста, надеюсь, что это так. Вот эту вот грязную пасть, которую вы называете ртом, лучше держите на замке.

Он повернулся к Сьюзен.

— Можешь идти, солнышко?

Она шмыгнула носом.

— Если мне помогут подняться по лестнице.

— Лучше понести, — сказал Томпсон. — Она не тяжелая.

— Хорошо. Тогда ты первый.

Томпсон поднял ее на руки и ушел. Донни и Уилли побрели следом, глядя под ноги, будто боялись споткнуться. Папа пошел за ними, будто теперь стал частью полицейского отряда, следил за ними, и я поплелся сзади. Рут шла сразу за мной, наступая на пятки, словно торопилась поскорей со всем покончить. Я оглянулся и увидел, что Рупор идет почти рядом с ней, а офицер Дженнингс замыкает шествие.

Тогда я заметил кольцо.

Оно блеснуло в лучах света, струившихся в окно задней двери.

Я поднимался по лестнице, но в какой-то миг практически перестал сознавать, где нахожусь. Меня обдало жаром. Перед глазами стояла Мэг и просила забрать кольцо ее матери, попросить Рут, будто бы оно принадлежало не Мэг, будто бы она хотела взять его напрокат, будто бы Рут имела на него какое-то право, будто она не была всего лишь гребаной воровкой, и я подумал о том, через что Мэг прошла еще до нашей встречи, как потеряла тех, кого любила, всех, кроме Сьюзен — и что получила взамен. Эту пародию на мать. Злую шутку, которая отняла у нее не только кольцо, но все: ее жизнь, ее будущее, ее тело — и все во имя воспитания, но не воспитывала, а лишь подавляла ее, толкала к пропасти, и наслаждалась этим, радовалась этому и — ради Бога — свела ее в могилу, где ей теперь лежать целую вечность, не увидеть взрослой жизни, исчезнуть бесследно.

Но кольцо осталось. И во внезапной ярости я решил, что тоже могу толкнуть.

Я остановился, занес руку над ее лицом, широко растопырив пальцы, и увидел ее взгляд — удивленный на мгновение, и напуганный — и опустил на нее руку.

Я видел: она все поняла.

И хотела жить.

Она потянулась к перилам.

Ее рот широко раскрылся.

На мгновение я ощутил пальцами холод ее плоти.

Я знал, что отец уже почти поднялся.

Я толкнул.

Я никогда не чувствовал себя таким сильным, мне никогда не было так хорошо. Ни до, ни после.

Рут закричала, и Рупор потянулся к ней. Офицер Дженнингс сделал то же самое, и первой ступенькой, на которую она ступила, была его, и он не шелохнулся. Банки с краской посыпались на бетонный пол. Рут свалилась за ними, немного медленней.

Она ударилась челюстью о ступеньку, после кувыркнулась, словно акробат, и грохнулась на пол лицом вниз. Рот, нос и щека взорвались под весом тела, рухнувшего, будто мешок с камнями.

Я слышал, как хрустнула шея.

Она неподвижно лежала.

Внезапно комната заполнилась вонью. Я еле сдержал улыбку. Она обделалась, как дитя, и я подумал: так и должно быть. Это хорошо.

Потом внезапно все сбежались внизу, Донни и Уилли, папа и офицер Томпсон, теперь без Сьюзен, и все кричали и окружили Рут, как археологи внезапную находку. Что случилось? Что с мамой? Уилли кричал, Рупор плакал, Уилли точно сошел с ума, согнулся над ней, ощупывал грудь и живот, массировал, пытаясь вернуть ее к жизни.

— Что там случилось, твою мать? — заорал Донни.

Все они смотрели вверх, на меня, готовые разорвать меня на кусочки. Отец стоял у лестницы, на случай, если они попробуют.

— Так что случилось? — спросил офицер Томпсон.

Дженнингс взглянул на меня. Он знал. Он прекрасно знал, что случилось.

Но мне было наплевать. Это как осу прихлопнуть. Осу, которая меня ужалила. Ничего больше, ничего хуже.

Я спустился вниз и взглянул на него.

Он посмотрел на меня еще раз. После пожал плечами:

— Мальчик споткнулся. Не спал, не ел, и только что пережил смерть подруги. Случайно. Бывает.

Рупор, Донни и Уилли не купились, но сегодня на них никто внимания не обращал.

Ужасно воняло дерьмом.

— Пойду возьму одеяло, — сказал Томпсон. Он прошел рядом со мной.

— Это кольцо, — сказал я, ткнув пальцем. — Это кольцо Мэг. Ей мама отдала. Теперь оно должно перейти к Сьюзен. Можно я возьму?

Дженнингс бросил на меня измученный взгляд, означавший: хватит!

Но и это меня не волновало.

— Оно принадлежит Сьюзен, — сказал я.

Дженнингс вздохнул.

— Это правда, мальчики? — спросил он. — Лучше говорить правду.

— Наверное, — сказал Донни.

Уилли взглянул на брата.

— Ну ты и мудак, — сказал он.

Дженнингс поднял руку Рут и осмотрел кольцо.

— Хорошо, — сказал он, и его голос внезапно смягчился. — Отдай ей.

Он снял кольцо.

— Скажи, чтоб не потеряла.

— Скажу.

Я пошел наверх.

Тут на меня разом навалилась усталость.

Сьюзен лежала на диване.

Я подошел к ней и протянул кольцо. Она взглянула на него и увидела, что это, и вдруг этот взгляд заставил меня опуститься на колени рядом, и она потянулась ко мне своими тонкими, бледными ручонками, и я обнял ее, и мы плакали и плакали.

ЭПИЛОГ

Глава сорок седьмая

Мы были несовершеннолетними.

Так что по закону мы считались невиновными по определению, не подлежали ответственности за свои поступки, как будто каждый, кому не исполнилось восемнадцати — душевнобольной, не умеющий отличить хорошее от плохого. Наши имена не разглашались. На нас не заводили уголовных дел, и процесс проходил за закрытыми дверьми.

Это казалось мне странным, но раз уж мы были лишены прав взрослых, думал я, естественно, что и ответственность как взрослые мы нести не могли.

Естественно, только если ты не Мэг или Сьюзен.

Донни, Уилли, Рупор, Эдди, Дениз и я попали в суд для несовершеннолетних, и меня со Сьюзен оправдали. Не было ни обвинителя, ни адвоката, только федеральный судья Эндрю Сильвер, и кучка психологов с социальными работниками. Они горячо обсуждали, что делать с каждым из нас. С самого начала их решение было очевидным. Донни, Уилли, Рупора, Эдди и Дениз отправили в центры содержания несовершеннолетних — сейчас это называют реформаториями. Эдди и Дениз всего на два года, так как они не принимали непосредственного участия в убийстве. Донни, Уилли и Рупора — до восемнадцати — самое суровое наказание в те дни. В восемнадцать их должны были выпустить и уничтожить дела.

Поступки ребенка не должны преследовать взрослого.

Сьюзен взяла на воспитание семья из другого города, далеко, у озер.

Благодаря ее показаниям и тому, что в ювенальном праве нет такого понятия, как соучастник, меня вернули на попечительство родителей и назначили психиатра — вежливую женщину, похожую на школьную учительницу. Ее звали Салли Бет Коннор, она приходила ко мне раз в неделю, потом — раз в месяц, и так около года. Она всегда была озабочена моим «прогрессом» в «работе» над тем, что я видел и делал — и не делал тоже — и в то же время всегда клевала носом, будто бы сталкивалась с таким миллион раз и, вопреки здравому смыслу, безо всякой причины желала, чтобы родители были со мной построже, или чтобы я налетел на них с топором, дабы у нее был повод впиться в меня зубами. Прошел год, и ее визиты прекратились. Месяца через три я стал по ней скучать.

***

Больше я никого из них не видел. По крайней мере лично.

Некоторое время я переписывался со Сьюзен. Ее кости срослись. Приемные родители ей нравились. Она смогла с кем-то подружиться. Потом она перестала писать. Я не спрашивал почему. Я ее не виню.

***

Родители развелись. Отец уехал из города. Видел я его нечасто. Думаю, я стал для него обузой. Его я тоже не виню.

***

Закончил школу я одним из последних в классе, что ни для кого не стало неожиданностью.

Пошел в колледж на шесть лет, с перерывом в два года — провел их в Канаде, чтобы избежать призыва — и получил степень магистра по деловому администрированию. В этот раз я закончил третьим по результатам. Что стало большой неожиданностью для всех.

Получил работу на Уолл-стрит, встретил женщину в Виктории, женился, развелся, снова женился, и снова развелся через год.

Отец умер от рака в восемьдесят втором. У матери случился сердечный приступ в восемьдесят пятом, и она умерла у раковины на кухне с головкой брокколи в руке. Даже в самом конце, одна, она не изменила привычке хорошо питаться. Никогда не знаешь, когда вернется Депрессия.

Вернулся я с Элизабет, моей fiancée,[26] чтобы продать дом и разобраться с наследством, и вместе мы разгребали реликвии, накопившиеся в доме за сорок лет. Я нашел неоплаченные чеки в романе Агаты Кристи. Нашел письма, которые писал из колледжа, и карандашные рисунки, сохранившиеся с первого класса. Нашел пожелтевшие от времени газеты со статьями о том, как отец открывал «Орлиное гнездо» или получал очередную премию от ВЗВ, Ротари или «Киванис».

И еще нашел вырезки о смерти Меган Лафлин и Рут Чандлер.

Некрологи из местной газеты.

Некролог Мэг был коротким, мучительно коротким, словно жизнь, что она прожила, едва ли вообще считалась за жизнь.

ЛАФЛИН, Меган, 14. Дочь покойного Дэниэла Лафлина и покойной Джоан Харли Лафлин. Сестра Сьюзен Лафлин. Служба назначена на субботу, 13-30, в «Похоронном доме Фишера», 110, Оукдейл-авеню, Фармдейл, Нью-Джерси.

У Рут был длиннее:

ЧАНДЛЕР, Рут, 37. Супруга Уильяма Джеймса Чандлера. Дочь покойного Эндрю Перкинса и покойной Барбары Брайан Перкинс. Выражаем глубокие соболезнования ее супругу и сыновьям Уильяму-мл., Дональду и Ральфу. Служба назначена на субботу, 14-00, в «Похоронном доме Хопкинса», 15 Вэлли-роуд, Фармдейл, Нью-Джерси.

Хоть и длиннее, но такой же пустой.

Сличив вырезки, я заметил, что похороны проходили с разницей в полчаса, в похоронных домах, располагающихся в пяти-шести кварталах друг от друга. Я не пошел ни на одни. Не могу представить, кто пошел.

Я поглядел в окно на соседний дом. Мать говорила, что теперь там жила молодая пара. Хорошие люди, говорила она. Детей нет, но планируют. Они собирались устроить патио, как только накопят денег.

Следующей вырезкой была фотография. Молодой симпатичный мужчина с короткими каштановыми волосами и глупой улыбкой.

Он показался мне знакомым.

Я развернул вырезку.

Она была из номера «Ньюарк Старледжер», датированного пятым января семьдесят восьмого. Заголовок гласил: «Мужчина из Манасквена обвиняется в убийстве», и в статье говорилось, что человек на фото был арестован двадцать пятого декабря вместе с неопознанным несовершеннолетним в связи с убийством двух девушек, Патрисии Хайсмит, семнадцати лет, из Манасквена, и Дебры Коэн, тоже семнадцати лет, из Эбсбери-парка. Обе погибли от ножевых ранений и ожогов.

У обеих жертв обнаружены следы изнасилования, и хотя обе получили множество ранений, причиной смерти стало сожжение. Их облили бензином и подожгли на пустыре.

Мужчиной на фото был Рупор.

Мать никогда мне не говорила. Я взглянул на фотографию и подумал, что на то была по меньшей мере одна достойная причина — я мог бы увидеть фото.

В двадцать с небольшим у Рупора обнаружилось пугающее сходство с Рут.

Как и другие вырезки, эта хранилась в коробке из-под платья на чердаке, и ее края пожелтели, высохли и рассыпались. Но я заметил кое-что на полях. Я перевернул вырезку и узнал мамин почерк. Она написала это карандашом, который теперь выцвел, но надпись читалась.

Рядом с заголовком, вдоль фотографии, она, с присущей ей иронией, вывела: Интересно, а что поделывают Уилли и Донни?

***

И теперь, в неопределенный, неназначенный канун третьего брака с женщиной, которая была бы сейчас одного возраста с Мэг, если бы той суждено было остаться в живых, терзаемый кошмарами, суть которых — страх, страх вновь оставить кого-то на произвол грубого милосердия этого мира — и добавляя к именам, нацарапанным матерью на краю газетной вырезки, имена Дениз и Эдди Крокета, и свое — я тоже об этом думаю.

Примечания

1

Дэви Крокетт —известный покоритель американского фронтира и политик, чья фигура впоследствии обросла легендами и стала одной из наиболее заметных в фольклоре США. Енотовые шапки стали популярны среди детей 50-х годов в США благодаря телесериалу о данном персонаже, снятому студией «Дисней».

2

Имеется в виду Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (House Un-American Activities Committee) — комиссия палаты представителей конгресса США, созданная для борьбы с «подрывной и антиамериканской пропагандой». Создана в 1934 году, и просуществовала до 1975.

3

Натали Вуд (1938-1981) — американская актриса русского происхождения. Трижды номинировалась на «Оскар». Прим. перев.

4

«Войной во имя конца всех войн» называют Первую мировую войну.

5

Персонаж первого продолжения фильма «Кинг-Конг», Кико, появился в фильме «Сын Конга», снятом в 1933 году.

6

Уолтер Кронкайт (1916-2009) — легендарный американский журналист, бессменный ведущий новостных программ на канале CBS с начала 1950-х по начало 1980-х.

7

«Киванис» — международная организация, деятельность которой направлена на помощь детям и повышение стандартов образования во всем мире.

8

Популярный ситком 1959-1963 года. Зельда Гилрой — один из его персонажей, некрасивая девушка-подросток.

9

Каллиопа (по имени музы эпической поэзии в древнегреческой мифологии) — паровой орган. Был разработан с целью замены церковных колоколов, однако прижился лишь в цирке и на ярмарке.

10

Главный герой популярного в середине 50-х телесериала в жанре вестерн.

11

«Mister Softee» — американская компания, специализирующаяся на производстве и продаже мороженого в фирменных фургонах.

12

«Get out in that kitchen and rattle those pots and pans ... I believe to m’soul you’re the devil in nylon hose ...» — цитата из одной из первых песен в истории рок-н-ролла, «Shake, Rattle And Roll» Джесси Стоуна, в числе исполнителей которой значатся Билл Хейли, Элвис Пресли и многие другие.

13

«Музыкант» (The Music Man) — бродвейский мюзикл, написанный Мередитом Уилсоном. Стал хитом в 1957 году. Впоследствии дважды экранизирован.

14

Типичный наряд «настоящего мужчины», который любит проводить время на свежем воздухе.

15

Ветераны зарубежных войн США — общественная организация, созданная в 1914 году для финансовой и моральной поддержки ветеранов войн и членов их семей.

16

Суза, Джон Филип (1854-1932) — американский композитор, вошедший в историю музыки США как «король маршей».

17

Годен к военной службе без ограничений.

18

«Ровно в полдень» — классический вестерн Фреда Циммермана, вышедший на экраны в 1952 году.

19

Популярная телевикторина.

20

Классика малобюджетных фильмов ужасов. Российскому зрителю больше известен вольный ремейк, снятый в 2001 году в рамках серии из пяти фильмов «Коллекция монстров».

21

Шу́гар Рэй Ро́бинсон — американский боксёр-профессионал, выступавший в лёгкой, первой полусредней, полусредней, первой средней, средней, второй средней и полутяжёлой весовых категориях. Чемпион мира в полусредней и средней весовых категориях.

22

«Loving You» — драма 1957 года с Элвисом Пресли в главной роли.

23

«Все, что мне остается — мечтать» и —«Твердолобая женщина».

24

«The Green Door» — песня Боба Дэйви и Джима Лоу, в 1956 году ставшая хитом в исполнении Джима Лоу. Песня рассказывает о загадочном частном клубе, манящем своей атмосферой, но герою, томящемуся под его зеленой дверью, вход запрещен. Существует множество версий об источнике вдохновения для песни: от лесбийского клуба в Лондоне до рассказа «Исчезнувшая комната» Фитца-Джеймса О’Брайена.

25

Пятая поправка к Конституции США освобождает обвиняемого от свидетельства против себя самого.

26

Невеста (фр.)

Content

Кетчам Джек Девушка напротив

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

ЭПИЛОГ

Глава сорок седьмая

Примечания