Андрей Ветер

Между тишиной и шумом

© Андрей Ветер, 2018

ISBN 978-5-4485-9425-0

Между тишиной и шумом жизни

Из записной книжки

«Каков бы ни был ты, – и нет здесь исключенья! -

Ты – тоже человек. Без самоуниженья

Вглядись в себя, – и сам ты скажешь. Что судьба

К тебе, ну, право же, не так была скупа!

Что много радостей, что и страданий много

Ты, как единственный, как сам, несёшь в себе,

Что жизнь твоя совсем не так уже убога…

И как тебе не быть признательным судьбе?»

(Иоганн Вольфганг Гёте)

Перерождение

Мне пятьдесят четыре года, а я не уверен, что жил правильно. Не уверен, жил ли вообще.

Мне хочется обсудить это, но нет подходящих собеседников. Разговоры необходимы мне потому, что укрепляют мою веру, но мои вопросы отпугивают многих. Вопросы, без которых нет смысла жить, кажутся непонятными и бессмысленными моим так называемым друзьям. Это объяснимо: мой главный интерес лишён практической стороны – смысл бытия. Вокруг меня слишком много людей, которых интересуют только деньги, даже художников интересуют в первую очередь деньги. Вопрос о смысле жизни для них решён – это деньги. А вот для меня этот вопрос открыт.

Зачем я здесь? Что есть моя жизнь?

Подозреваю, что когда-то, в какой-то ключевой момент, я не совершил нужного поступка. Я не подозревал, что момент был ключевым и даже не чувствовал потребности в том поступке, который не совершил. Теперь же я вдруг осознал, что упущено главное. Упущен момент.

Был у меня и юношеский бред в литературе, и морализаторство человека, потерявшего себя, и эпические глыбы, вырубленные из скал истории для моего личного пользования. Было всё. И не было ничего. Ведь что у меня осталось от прошлого?

Кажется, мне удалось преодолеть многое, но не удаётся преодолеть мои сомнения. Они разрастаются. Я не справляюсь с этой громадиной. Моя жизнь – сомнения. Но раньше их не было, раньше я точно знал, что делать и в чём смысл.

Всё чаще во мне возникает желание прожить жизнь заново, по-новому. Это означает, что я могу вернуться сюда опять. Все прежние годы я был уверен, что никогда не вернусь на эту планету, ибо никакие соблазны человеческой жизни не способны заманить меня сюда. И вот оказывается, что главный соблазн – пропущенный ключевой момент, какой-то не свершившийся поступок. Вот в чём кроется механизм реинкарнации – найти ключевой момент для изменения судьбы.

Пишу это и всем существом испытываю недоумение и отчаяние. Неужели это произойдёт помимо моей воли? Неужели все вопросы и желания – это лишь формы предчувствия?

Мои сомнения исполнены спокойствия, они неподвижны и тем страшны вдвойне. Они похожи на тот безликий и бесформенный ужас, который заполняет сон не то тьмой, не то светом, не то пространством, не то отсутствием пространства. Ничего там нет, но всё заполнено ужасом. Так же и мои сомнения. Я бы убежал, но некуда. Прыгнул бы с крыши дома, будь у меня желание свести счёты с жизнью. Закричал бы, имей я хотя бы малейшую надежду на то, что крик принесёт облегчение. Но крик не даст ничего, а смерть вернёт в новую жизнь, к новым сомнениям.

Отдушина только в словах, в попытке переложить всё на слова, свалить на слова всю тяжесть непонятого. Пусть слова несут груз моего непонимания. Отдушина – от души ли? И что тут от души? Тут только боязнь самого себя.

Вы спрашиваете меня…

Нет, вы ничего не спрашиваете. Вы не в состоянии спросить, потому что вас нет. У вас нет вопросов ко мне, но у меня – океан вопросов к вам. Вы – чужие от А до Я. О чём бы я ни спросил вас, вы увиливаете. О чём бы ни попросил, вы отказываете молчанием. Мы живём на разных планетах. Но для чего ж мы тогда тут – рядом?

Чуждость жизни.

Даже мужчина и женщина, соединяясь в том, что называется любовью, не делаются одним целым. Стремление к одному не делает их одним. «Когда двое станут Одно…» – это никогда, покуда мы живы. Надо умереть для этого. Но умереть так, чтобы не выпасть более из того, что есть Одно. Умереть без вопросов, ибо вопросы возвращают к жизни.

Земля должна признать мою жизнь как свершившийся факт, как оставленный след, как окончательную форму, не нуждающуюся в исправлениях. Как было, так и должно.

Мысли о пропущенном ключевом моменте, сомнения, – они ведь о сожалении говорят. Но во мне нет сожалений. Тогда что же? Откуда сомнения?

Спросить не у кого. Все солгут. Безразлично солгут. Чтобы уйти от вопроса – вот для чего солгут. Мы – чужие. Мы – декорация друг для друга.

Единственные друзья – слова. Они не спрашивают, они берут на себя и в себя. Они облегчают. Жизнь. День. Время. Участь.

Но слова меня обманули. Они прикинулись значительными. «Вначале было слово»… Разве оно появилось не в середине пути, не в конце? Или в начале пути было другое слово?

Слова заманили в свою сеть. Оплели паутиной, поглотили, сделали собой. Теперь я – слова. Ничего не осталось во мне, только слова.

А было ли что-то ещё? Только слова? Как мало!

Когда мои слова исчезают, мне хочется спрятаться, уснуть, нырнуть поглубже в сон, потому что я опустеваю. Пустота моя похожа на топь. Спасть, спать, спать… Выспаться и вынырнуть новым. Обновление? В новую ли жизнь? Или новым в прежнюю жизнь? Можно ли? Нужно ли?

***

Готические буквы моих мечтаний о рыцарских похождениях…

Как много крови на кропотливо выточенных завитках этих букв. Как много пыли на высохшей крови. Как много времени превращено в пыль.

***

В минуты слабости и сомнения я обращался к женщине. Молочный вулкан в её груди ввергал меня в детскую беспомощность, и я тянул ручонки к обнадёживавшему меня теплу. Я видел защиту в женщине. В ней можно утопить лицо своё, превратившись в сына. В ней можно утопить тело, превратившись в мужчину…

Я касался губами возлюбленной, и она заставляла меня трепетать, омывая волнами горячего лона…

И каждый раз, когда женское тело питало меня, я слышал вкрадчивый насмешливый голос кого-то невидимого: «Вот опять ты впутался в мои сети. Теперь ещё сильнее придавят тебя мясные глыбы грудей, ног, рук. Поди, избавься…»

***

Смотрю на женщин. Как много их! Но какие-то оставляют меня равнодушным, несмотря на их неоспоримую красоту, а какие-то пробуждают во мне чувства, коим я противостоять почти не могу – желание прикоснуться к их лицу, прижаться к линии губ, к линии бедра – не к телу, а к рисунку тела, не поцеловать, не потрогать, а прижаться всем существом, чтобы впитать в себя эти линии. Нет, не о физиологии речь, тут что-то совершенно иное.

Таких мгновений не счесть. Точно так же хочется прижаться к линии гор, покрытых снегом. Хочется упасть в эти горы лицом. Хочется упасть лицом в лес, раскинувшийся передо мной на склоне холма, упасть в него, словно это мягкий мох. Хочется зачерпнуть музыку руками, омыться ею, испить её всем телом, заняться с музыкой любовью, словно она – женщина, и порой это сладостное томление лишает меня сил.

Жаль, что женщиной невозможно насладиться так, как этого жаждет душа.

***

Дитя своего времени и места. Сын своего города. Порождение каменных стен и мокрых бетонных улиц. Певец цементных лабиринтов.

А что плохого в том, чтобы быть певцом камней и железобетона? Каждый поёт о чём-то своём. Век-то наш чересчур уж суетный. Несутся все, никуда не поспевая, повсюду присутствуют по чуть-чуть. Книжки читают в транспорте. На разговоры времени не хватает, разве что в лифте застрянут – вот и беседуют.

***

Женщина: – Обнять тебя, растворить тебя, впитать в себя порами кожи и выпустить тебя обратно на свет, но уже моим ребёнком… хочу познать тебя ребёнком. Не от тебя кого-то ребёнком, а тебя – ребёнком. Питать тебя молоком из груди, вливать в тебя моё тело, взращивать, поднимать, как земля – всходы пшеницы.

***

Александр Блок писал Анне Ахматовой: «Много я видел сборников стихов авторов известных и неизвестных: всегда почти – посмотришь, видишь, что, должно быть, очень хорошо пишут, а мне всё не нужно, и скучно, так что начинаешь думать, что стихов вообще больше писать не надо; следующая стадия, – что стихов я не люблю; следующая – что стихи, вообще, занятие праздное; дальше – начинаешь уже всем об этом говорить громко. Не знаю, испытали ли Вы такие чувства; если да – то знаете, сколько во всём этом больного, лишнего груза». Это настроение преследовало Александра Блока, как он признавался, по причине, что он был «очень плох, ибо окружён болезнями и заботами».

Поскольку и я чувствую себя скверно, у меня схожее настроение. Но если Блок писал о стихах, то у меня это ощущение распространяется на всё искусство – что оно занятие праздное и ненужное. И всё чаще нет желания не только самому что-то делать, но и «потреблять» чужое. Всё уж давно высказано, все точки расставлены, все покровы сорваны, все истины открыты.

Но как только удаётся перебороть боль и усталость и выбраться куда-нибудь в музей или в театр, так непременно скользнёт тоненький лучик света по поверхности моей померкшей души.

До чего ж сильно человек зависит от своего физического состояния. Будет голова болеть у императора, так он и войну начнёт одним махом, просто с досады, от боли…

***

Джуань Цзы любил повторять слова своего учителя: «У того, кто применяет машину, дела идут механически. У того, чьи дела идут механически, сердце становится механическим. Тот, у кого в груди механическое сердце, утрачивает целостность чистой природы, тот не твердится в жизни разума. Того, кто не утвердится в жизни разума, не станет поддерживать Дао».

***

Огненные крылья художника – это пламя его чувств, рвущееся наружу и возносящее его над другими. Но кто такие «другие»? Чувства важнее всего другого. Но что такое «другое»? Разве можно полностью вырвать себя из «других». Каждый из нас всегда полон другими людьми. Каждый из нас состоит из других. Мы все состоим из мозаики чужих поступков и чувств, но в каждом из нас эта мозаика складывается по-своему. Лишь поэтому мы неповторимы.

Битов писал, что ему нужны люди, чтоб двигаться дальше. «Без людей невозможен рост. Без людей не для чего. Люди – это среда, природа, они определяют задачи, которые необходимо решить. Люди – это события, история, созидания и разрушения. Через людей – вопросы».

Мы зависим друг от друга во всём. Даже отшельником человек становится из-за людей, из-за своего отношения к «другим».

***

Вся моя жизнь – моё произведение. Я создал и улицы, по которым бегал босиком в детстве, и людей, с которыми водил дружбу, и любовь… И только я могу притронуться к той жизни. Всё выдумано, поэтому нет контакта с другими людьми.

***

Любой взгляд на жизнь – обман.

И теперь всякая мысль кажется мне нелепостью.

***

Легче удержать себя от неправильного, чем потом делать много правильных вещей, чтобы избавиться от последствия неправильных.

***

Мир, в котором я родился когда-то и начал жить, всё тот же, но декорации сменились. Мир прежний, с прежними интересами и страстями. Это угнетает. Тысячи лет за плечами человечества, а пьеса всё та же – секс, война, богатство. Персонажи являются всё те же, что и раньше, и твердят всё о том же.

***

Иногда мне кажется, что книга лежит где-то готовая, что она чуть ли не в моих ладонях, горстью насыпана в моих руках и что её не надо даже записывать, а надо лишь как-то одним махом ощутить, а потом – просто выдохнуть это ощущение. Но, чувствуя эту мою будущую книгу в моих ладонях, я всё-таки не могу никаким волшебством сделать её сразу готовой. Её – при всей её «готовности», при знании и «осязаемости» мельчайших деталей – всё же надобно написать от начала до конца. И когда я начинаю записывать её, она теряется, рассыпается, исчезает. А должна появляться.

Какое странное и невозможное физическое состояние, невыразимый духовный процесс – рождение книги.

***

Все пастыри обманывают паству. Нет правителей, заботящихся о своём народе. Народ – дойная корова. Когда корова перестаёт давать молоко, её убивают.

Пастыри всегда идут позади, иначе невозможно гнать стадо. Они не увлекают за собой, а гонят перед собой.

***

Рай – это любовь художника к тому, что он делает. Карандаш или краска – это инструменты сотворения рая.

***

Медитация есть отсутствие ожидания. Медитация есть нахождение внутри процесса.

В любую картину можно влюбиться, если не анализировать её, если не искать в ней ответа, а просто принять её краски и формы. Не понимаешь? А что понимать? Ты видишь, и увиденное тебя радует или не радует. Никакого понимания не должно быть. Понимание есть только при наличии мысли.

Жизнь – вовсе не мысль, не проявление мысли, но о жизни можно думать..

***

Многие знакомые давно перестали быть моими друзьями, с ними можно теперь даже не созваниваться. Им до меня дела нет, мне до них – тоже. Иногда некоторые звонят, и по их голосу понятно, что просто хотят узнать, жив я или уже нет, а если жив, то хуже мне живётся, чем им, или лучше. И что же? Зачем мне такие телефонные разговоры? А уж о встречах «во плоти» и вовсе речи нет. Пугают такие встречи стареющих людей, не желающих смотреть в глаза. Встретятся и – скорее к рюмке, чтобы спрятаться от неловкости и от действительности.

Не хочу видеть никого без любви, без желания, без глубокого интереса. Не хочу поверхностного и формального. Не хочу ничего «для галочки». Хочу захлёбываться восторженными разговорами, хочу смотреть в глаза собеседнику, хочу горячих объятий, хочу взаимного влечения.

***

Разве не обидно, что, рождаясь, мы не знаем, продолжением чего мы являемся?

Будь мы продолжением наших родителей, в нашей общей линии жизни была бы общая логика. Но логика, к сожалению, отсутствует, поэтому на неё невозможно опереться. Продолжение – это развитие, однако развития нет, всё топчется на месте.

***

Легко верить в то, чего рядом нет. Скажем, можно верить в воскресшего Христа и в то, что Лазарь восстал из мёртвых. Но невозможно поверить в то, что из мёртвых восстал родственник, о котором вам рассказывает какой-то ваш знакомый. Вот тут начинает почему-то включаться жёсткий рационализм.

***

«Слова из уст мудрого – благодать, а уста глупого губят его же» (Екклесиаст, гл.10).

Всматриваясь в мир, вижу, что глупые криком кричат глупости и это не губит их, зато губит целые народы. Сказать глупость – не так уж страшно для сказавшего, но этой глупостью питаются толпы. Миром управляют глупцы, а мудрецам нет места, мудрецов никто не слушает.

***

Если человека не устраивает окружающий мир, надо построить свой собственный мир.

Беда в том, что подавляющее большинство людей убеждено, что мир надо строить в прямом смысле слова: дома, проспекты, города, одежда, причёска, совершать революции, то есть изменять внешнее, в то время как мир человека – это то, что у него внутри.

Рисовать, сочинять книги, ставить спектакли, создавать фильмы и музыку. Внутренний мир не имеет границ, это единственное, что дано человеку для ощущения подлинной свободы и подлинного счастья. Если кто-то не поймёт вас, не принимайте близко к сердцу, не огорчайтесь. Если кто-то не поймёт вас, это значит, что в вашу дверь не так легко войти: вы либо не пускаете никого, либо люди не знают вовсе о существовании вашего мира, либо они довольствуются тем, что у них есть. Разве можно осуждать кого-то за то, что он довольствуется тем, что у него есть?

***

У Андрея Губина в «Молоке волчицы» есть такие слова: «Она охотно пела слабеньким голосом, рассказывала всё, что довелось видеть, и только отказывалась говорить о себе и своей жизни, считая это неинтересным, – тоже думала, что всё интересное где-то там, в Москве или на Курильских острова».

Это именно то, о чём я постоянно твержу: большинство людей считают себя и свою жизнь неинтересной, они отказываются рассказывать о себе, они прячутся. А ведь именно человек интересен, не то, что он видел, а то, как он прожил и прочувствовал то, что видел. Чувства и мысли – вот что важно. Поступки – это внешнее, часто даже не имеющее значения, а вот внутренняя жизнь, которая всегда ярче, сокрыта от внешнего мира. Поступок – нередко результат глубокой внутренней борьбы с самим собой, поступок – результат сложного, иногда непостижимого духовного пути. Как же это может быть неинтересным?

Но все закрываются панцирем. Почему? Разговоры всё чаще о «посторонних» вещах, о пустом. Постоянно замечаю, как на серьёзный вопрос люди отвечают шуткой, стремясь с её помощью ускользнуть от разговора. Может, они боятся, что разговор разрушит их мир?

***

Раньше я носил в кармане блокнот и записывал интересные мысли, рождавшиеся во мне. Интересные они были чаще по форме, чем по сути. Возникали монологи и диалоги «просто так», не для конкретного сюжета. Это развлекало и увлекало меня. Я доставал из кармана блокнот и записывал туда мысли, чтобы они не ушли.

Сейчас не записываю. Вижу их, радуюсь им, но не удерживаю. С некоторой грустью наблюдаю за тем, как они медленно уходят прочь, в туман, в небытие. До какого-то момента их ещё можно удержать, вернуть, но если не сделать этого, то они уходят безвозвратно. Они напоминают мне обидевшихся друзей, от которых я отказался и тем самым совершил страшнейшее преступление. Они ждут, что я опомнюсь, потянусь к ним, обниму их, сделаю их моей неотъемлемой частью. Но я ничего не делаю, чтобы удержать их. Они рождаются во мне, а я предаю их, зная наверняка, что без меня они не выживут.

***

Странным образом устроен мой мозг. Читаю что-нибудь, натыкаюсь на какую-то фразу, и в голове начинает стремительно выстраиваться новый текст – мой текст. Если я не запишу его, то забуду быстро, но если начну записывать, то получится сразу несколько страниц. Эти страницы рождаются часто из пустой фразы, часто в ней и мысли-то нет. Это похоже на то, как человек спотыкается о небольшой камень, а потом кубарем летит долго вниз по склону… Однако дальше этих нескольких страниц ничего нет, потому что, наверное, не мысль лежала в основе, а некое сочленение слов, необязательное для того, чтобы из него, как из семени, выросло дерево. Я иногда перебираю листы, хранящиеся в разбухшем старом портфеле, и понимаю, что написать дальше нечего. Есть тексты, которые служат началом будущей повести или большой книги, но на это «будущее» у меня просто нет сил, а есть тексты без продолжения, много страниц без продолжения. Они обрываются так же внезапно, как были зачаты. Оргазм непонятно чего. Порыв, начатый чужими словами и ушедший, как вода уходит в песок.

Что же это за состояния?

Я часто расспрашивал раньше моих знакомых, которые рисовали, работали со словом, сочиняли музыку и т.д., расспрашивал о том, как в них зарождается «начало» творчества. Они огрызались. Они думали, что я расспрашиваю о технической стороне, а меня интересовала «биология» творческого процесса, она ведь наверняка у всех разная. Я по-своему пишу, по-своему слышу, по-своему вижу, по-своему желаю. Они все – по-другому. У каждого есть свой предбанник и своя кухня. Будь мы одинаковы, мы не создавали бы разного и не жили бы по-разному. Поделиться своим миром – это открыть путь к себе, позволить другому человеку сродниться, слиться с тобой.

***

Я никого не люблю… Вернее, люблю многих, мне хорошо среди людей, но я не люблю их так, как мне хотелось бы любить. В моём воображении я нарисовал такую любовь, какую не встречал никогда, и во мне тоже нет такой любви. Я ущербный, у меня не получается любить так, как мне хотелось бы. Не умею. Но если нет той любви, о какой я мечтаю, то может ли быть другая? И любовь ли это?

***

Мне не нужны сорванные цветы. Мне нужны цветы, трава и деревья, уходящие корнями в землю, ибо по ним струятся соки жизни. Их форма – лишь оболочка, милое обрамление невидимого содержания. Мне нужна не женщина, не её лицо, не её груди, не её промежность и тело вообще. Мне нужна жизнь, пульсирующая в ней, сладкое ощущение её жизни, головокружительное проникновение в это состояние. И только после этого – оболочка, куда помещена эта жизнь.

***

Самое важное в жизни – уметь сжигать мосты. И уметь возводить новые. Я не умею ни того, ни другого.

***

Я пытаюсь сбросить с души то немногое, чем она покрыта.

Лохмотья обмана.

Я обнажаюсь всякий раз, когда начинаю разговор. Разговор по душам.

Сколько лжи в надетых масках! Сколько неправды в наших нарядах! Сколько скованности в наших надуманных движениях! Сколько растраченных сил в погоне соответствовать чему-то…

***

Дураков надо либо убивать, либо обходить далеко стороной. Второе проще, но первое – надёжнее.

***

Один край его жизни лежал в детстве, другой – в старости. Между ними раскинулось полотно, на котором оставили свои следы и пролитое вино, и пролитая кровь, и пролитые слёзы. Что лежало за краями его жизни, он не помнил, хотя сердцем чувствовал, что знал это. Но если знал, но не помнил, это всё равно, что не знал. Где нет памяти, там нет знаний.

***

Осень была мутная, обёрнутая в туман и прохладу дождливого ветра.

***

Голые ноги женщины – это просто ноги. Но когда женщина облекает их в ажурные чулочки, они перестают быть ногами и превращаются в приманку, в крючок, предназначенный для мужчин. А ну-ка, которые здесь жадные до женского тела, бегом сюда! А мы вас потом по мордам, по мордам, да ещё кобелями обзовём!

***

Болото улиц, чавканье башмаков, грязная пена, приставшая к ногам. Ну как в таком натюрморте не увидеть беленькое платьице под светленьким зонтиком, выпорхнувшее из разрисованного шашечками такси?

***

Каждая книга появляется на свет каким-то особым образом. Не сюжет лежит в основе всего, не история, не строго выстроенный план. Поначалу появляется беспокойство, оно схоже с состоянием, которое испытываешь, когда что-то мешает в теле и никак не позволяет принять удобное положение – ни присесть, ни прилечь, хочется принять другую позу, но ничто не помогает, постоянно присутствует какая-то неуютность. Это продолжается не один день, иногда недели. Затем вдруг проявляется нечто относительно внятное по сравнению с прежним состоянием, будто приёмник выловил из хаоса шумов звуковую и визуальную волну, в которой, правда, всё вывернуто наизнанку и не поддаётся описанию, а изображение видно как сквозь сильно запотевшее стекло. Это не образ, а скорее дыра в пространстве, которое тянет к себе, хочет заглотить, утопить в себе. Начиная вслушиваться и всматриваться в это нечто, я пытаюсь сфокусироваться и оформить в слова мои переживания, вылепливая из непонятного то, что будет поддаваться хоть какому-то осмыслению. Хотя в действительности осмысление не так важно; гораздо ценнее эмоциональное состояние, которое само в конце концов толкнёт мысль в ту или иную сторону.

Разминаемая глина мыслеформ понемногу становится более осязаемой, приобретает плотность, очертания, в ней продавливаются пространства улиц и помещений, уплотняются сгустки человеческих фигур, но всё пока отдельно, само по себе – как сваленные в огромную кучу игрушки. Но это уже игрушки, а не сор. Это уже существа и предметы, которые вскоре могут ожить и двинуться куда-то по коридорам моего воображения. Приходится записывать страницу за страницей в черновик, зная, что это, возможно, никогда не найдёт своего окончательного воплощения, а останется только сгустками отдельных сцен, пришедших ко мне извне. Опыт показывает, что большинство из развернувшихся передо мной картин послужит только топливом для дальнейшей игры воображения, но не материалом, из которого будет строиться книга. Но мне нужно и то, и другое, поэтому я судорожно записываю. Картины настолько впечатляют, а от переполняющих меня чувств перехватывает дыхание, и мне хочется из каждой увиденной песчинки создать свою историю. Впрочем, это невозможно, потому что каждая из этих песчинок во много раз насыщеннее всей моей жизни, необъятнее, увлекательнее. Перед распахнувшимися дверями воображения я чувствую себя беспомощным. Величие и мощь пространства, куда меня впускают, чтобы я скупо пересказал мои переживания, подавляет. Но, подавляя и подчиняя, это пространство наполняет меня жаждой поделиться пережитым с другими. Эта жажда – единственное, что заставляет меня включиться в процесс творчества.

А потом вдруг я словно проваливаюсь в вязкую материю увиденного мира, прекращаю смотреть на него со стороны и делаюсь его частью. Он поглощает меня. Присутствия внутри какой-то сцены становится достаточно, чтобы я начал распутывать из неё клубок конкретной истории.

Понемногу, шаг за шагом, вздох за вздохом, иногда подолгу топчась на месте (когда ниточка подсказки натягивается предельно, если я отклоняюсь в ненужную сторону) или наоборот, едва успевая за каким-то персонажем… Бывает, что я долго варюсь в атмосфере одной из сцен, час за часом вдыхаю запахи того мира, сантиметр за сантиметром исследую раскинувшиеся вокруг меня тени, впитываю в себя звуки, чтобы точнейшим образом засвидетельствовать то, что я испытал. И кажется, что прожитое в эти часы выльется в нескончаемые страницы, а на деле получается всего несколько строк, небольшой абзац. Всякий раз удивляюсь: а где же всё то, что я видел и чувствовал?

Выходит, что процесс проживания всегда значительнее процесса воплощения. Поток сотворения в гораздо большей степени позволяет жить в каком-то ином мире, болеть там, страдать, радоваться, стремиться к чему-то – гораздо больше, чем рассказ об этом. Другая жизнь… Что же важнее? Воображение или его превращение в произведение? Почему многое из того, что было пережито в мире воображения, отбрасывается, хотя этот мир всегда «смонтирован» только из нужных сцен, в нём нет ничего лишнего, он даёт только необходимое. Но даже это, хорошо отобранное кем-то свыше, даже эта показанная мне «кинолента» чувств, ощущений и событий нужна, оказывается, для проживания этих плотно укомплектованных сцен, а не для пересказывания. Пересказывается в лучшем случае сотая часть увиденного и услышанного.

Сцены в основном пишутся подряд. Изредка какая-то глава или эпизод рождаются «не по порядку», запрыгивая вперёд, чтобы указать мне направление, в котором я должен двигаться. Используя их в качестве маяка, я иду туда, куда мне положено идти за моими персонажами.

Лишь где-то на середине сюжетной линии ко мне приходит понимание идеи, ради которой сооружается всё здание книги. И тогда наступает этап вживления в уже написанный текст дополнительных сцен, поддерживающих основную идею.

Словом, книга управляет мной.

Если же произведение пишется на заказ, то здесь всё обстоит проще и одновременно сложнее. Идея и тема заданы в самом начале. Остаётся только материализовать их. Но чтобы сделать это, нужно найти способ войти в мир этой идеи, нащупать какие-то свои рычаги, которые заведут мотор, приведут в движение всевозможные шестерёнки механизма, с помощью которого раздвинутся врата моего воображения. Есть ли для этого у меня специальные наработанные приёмы? Нет. Только проживание чужой жизни. Имплантирование себя в чужую, порой противную моей природе систему координат. Приходится отождествлять себя с теми, о ком никогда даже не думал. Приходится мыслить, как мыслят они. И странное дело – я начинаю понимать этих людей, смотря на мир их глазами. Но всё же я не становлюсь ими. Связующая нить с их внутренним миром рвётся мгновенно, едва я ставлю заключительную точку.

Нередко случается, что я не могу войти в нужную дверь, и тогда эпизод заметно хромает. Я вижу, как волоком тащу себя через запланированную сцену, лишь бы преодолеть обязательное пространство. В чём-то это похоже на спортивное состязание, где я соревнуюсь сам с собой: который из меня одолеет – упёртый и наглый или служитель вдохновения? Такие ситуации бывают не только в заказных работах, но и в моих, изнутри рождённых книгах. В моих любимых мирах я не раз попадал в ситуацию, где огромные куски сюжетной линии были настолько неинтересны мне, что я торопился перепрыгнуть через них, чтобы поскорее окунуться в сцену, обещавшую мне блаженство ожидаемых переживаний. И я перепрыгивал, лишь схематично описывая пропущенные эпизоды. Но потом всё равно возвращался, чтобы механически, с усилием пройти этот эпизод, обработать его профессионально, без любви, без трепета, без ожидания чуда. Но чудо иногда происходило, и я погружался в то, что мне прежде казалось неинтересным. Оказывается, и это возможно. Неинтересного нет. Мёртвого тоже нет. Всюду присутствует жизнь, и ею можно наслаждаться.

К профессиональной стороне дела относится и освоение документального материала. Он всегда открывает шлюзы, через которые обрушивается сметающий поток информации. Иногда хватаюсь за голову: всё кажется нужным, но нельзя использовать всё. Необходимо научиться брать минимум. Временами я грешу и вшиваю в ткань произведения то, что там неуместно. Но когда сверкнувшая песчинка какого-то факта очень нравится, я не в состоянии отказать себе в её использовании. Документального материала всегда так много, что после завершения работы он продолжает владеть мною, и меня долго не покидает желание сделать ещё что-то на ту же тему. Освоенный материал – как раскалённые угли под босыми ногами. Хочется двигаться в заданном направлении дальше и дальше, ибо велика сила инерции. От этой инерции надо избавиться сразу.

Не знаю, как работают другие писатели, насколько важно для них предварительное выстраивание схемы, насколько важно вдохновение. Наверное, у всех есть свои секреты, свои профессиональные приёмы, свой ритм. У меня есть только жизнь внутри творческого потока. Этот поток нередко лишает меня «настоящей» жизни, друзей, знакомых, коллег, родственников, потому что я теряю здешнее время, здешние связи. Всё, что находится «здесь», теряет свою значимость по сравнению с «там», потому что «там» находится мир, где я – Создатель Всего, а «здесь» я – всего лишь человек, называющийся писателем.

***

Мы цитируем обычно то, что совпадает с нашими взглядами. Или то, что просто очень красиво звучит. Никогда не цитируем то, что противоречит нашим мыслям, даже если это очень красиво. Мы озвучиваем себя чужими словами.

***

Вернуть себе зрение художника. Смотреть на мир восторженно.

Пушистой краской снега обведены сегодня деревья. Первый снег, мокрый снег, временный снег.

***

Воспоминания отличаются от мечтаний только тем, что они лежат на шкале времени по разные стороны от сегодняшнего дня. Они не материальны, они – только в голове, их не существует в действительности. Получается, что воспоминания можно выдумать.

***

Гамлет, Макбет, Отелло – это всё тени Шекспира, его бесчисленные призраки. У них разные лица. Стольких лиц не имел ни один человек на земле. Даже великий Цезарь не имел столько лиц – ни в мраморе, ни на сцене. А эти люди, извлечённые гусиным пером из чернильницы, сегодня живее любой подлинной истории. И все они – Шекспир. Никто не знает его настоящего лица, но все мы слышим его слова.

***

Люди не смотрят в глаза друг другу, разучились смотреть в глаза, привыкли общаться с телефонной трубкой, а не с человеком, приучились прислушиваться к телевизору, а не к человеку.

***

Рабом собственных капризов становится тот, у кого есть возможность исполнить любое своё желание.

***

Человек совершенно беззащитен перед агрессивным проявлением жизни, если он не готов ответить насилием на насилие.

***

Совесть выдумали для того, чтобы ею можно было спекулировать и чтобы на ней хорошенько зарабатывать.

***

Вокруг родятся дети – отзвуки любви, отголоски радости и печали.

Вокруг умирают старики – свидетели времени и хранители никому ненужного опыта.

И всё это называется словом «жизнь».

***

Всех, у кого есть крылья, общество приколачивает к стене, как бабочек. Человечество не любит людей, умеющих возноситься над землёй. Оно любит таких людей только после их смерти. Так гораздо удобнее.

***

Кому не случалось пить напропалую несколько дней кряду, тот не знает, что такое счастье умиротворённого выхода из запойного состояния – мягкий туман, тотальное успокоение души, полное безразличие к прошлому и будущему, что бы там ни таилось.

***

Сегодня мало людей, которых я люблю. Любовь пробуждается на час или два, пока мы вместе, затем она растворяется где-то, перестаёт быть. Долгая, вечная любовь с неугасимым интересом – только к умершим, к их делам. Они ближе мне, чем кто-либо из живых, ближе даже, чем я сам себе. Они ближе живых, потому что меж нами никогда не случится никакой ссоры.

***

Схватывание рождающихся мыслей становится похоже на раскопки. Не уверен, что раньше было иначе, но кажется, что они сразу приходили ко мне, в готовом виде, сформированные, цельные. Конечно, такого не было, но так кажется. Возможно, раньше было достаточно чувственного уровня и легко можно было обойтись без точной мысли, над которой приходится работать долго и тщательно. Возможно, раньше не требовалась ясность?

Сейчас я всё чаще стараюсь «узнать» их, когда они приходят. Я ощущаю их присутствие, как собеседника в темноте, которого только слышу, но не вижу. Я разгребаю песок, под которым искомая плита с надписями. Вот уже видны её очертания, её можно трогать руками, чувствовать шершавую поверхность. Но это ещё не всё, не вижу деталей. Продолжаю расчищать до тех пор, пока не открывается вся картина, все трещины на поверхности, все изгибы буковок, все полутона рисунков. Теперь мысль открыта, мне удалось овладеть ею.

Но она не всегда открывается. Часто бывает, что песок проворнее меня и затягивает намеченное для раскопок место так скоро, что нельзя даже догадаться, в каком направлении идти, о чём вообще была мысль, не оставившая даже тени. Только чувство растерянности и досады на себя – какая преступная неловкость, какое ужасное ротозейство, какая непростительная невнимательность! Всегда кажется, что мысль не ускользнёт, если она явилась, но она всё чаще пользуется моей рассеянностью и оставляет меня с носом, словно насмехаясь и желая показать мне всю мою никчёмность как писателя и просто как собеседника. Я сам себе стал неинтересен и скучен.

***

Мир сошёл с ума.

Человек, в качестве политического протеста зашивающий себе рот, называет почему-то это творчеством, а себя – художником. Почему тогда взрыв атомной бомбы над Хиросимой – не творчество?

Так называемые «художники», устраивающие так называемые «performance» стучат себя в грудь и похваляются своей уникальностью, потому что никто больше не делает, как делают они. Их «творчество», говорят они, уникально.

Но расплавленная Хиросима тоже уникальна…

Неужели всё, что было в единственном экземпляре, можно выдавать за творчество?

Мир сошёл с ума.

Искусство терзают, убивают, вытравливают, заменяя его мусором, не имеющим ничего общего с творчеством. Какашки становятся объектом поклонения. Не восхищаться унитазами как арт-объектами, выставленными в зале «современного искусства», становится признаком дурного тона. Чем безвкуснее и примитивнее, тем моднее.

***

Высекаю искры памяти, но пламя не разгорается.

***

«Вчера я был в царстве теней. Как странно быть там, если бы вы знали. Там звуков нет, и нет красок. Там всё – земля, деревья, люди, вода, и воздух – окрашено в серый, однотонный цвет… Это не жизнь, а тень жизни, и это не движение, а беззвучная тень движения… Жутко смотреть на это движение теней, и только теней… Эта беззвучная серая жизнь в конце концов смущает и давит вас; кажется, что в ней есть какое-то предупреждение, полное неуловимого, но мрачного смысла…» (Максим Горький).

Размышляя над увиденным, Горький предрёк этому «изобретению, ввиду его поражающей оригинальности… широкое распространение», но, вместе с тем сделал и печальный вывод: «раньше, чем послужить науке и помочь совершенствованию людей, синематограф послужит Нижегородской ярмарке и поможет популяризации разврата». Горький заблуждался, конечно, говоря о серых красках и о беззвучных тенях. Он не умел, как и все в то время, увидеть будущее кинематографа. Но прав он в том, что кино не помогло совершенствованию людей, зато помогло популяризации разврата. Разврата во всём. И в первую очередь – в мышлении.

Кинематограф приучил людей следить за сюжетом, но не думать. Кино не предназначено для идей. Кино чересчур стремительно, чтобы позволять себе нести глубокие мысли.

Часто я замечаю во время киносеанса, как мои руки невольно поднимаются, чтобы удержать мгновение. Удержать не ради красивого изображения, а чтобы дать персонажу развить высказанную мысль. Но действие продолжает раскручиваться, увлекая зрителя в сюжетный водоворот, и брошенная вскользь мысль, которую я успел-таки выудить для себя, безвозвратно теряется в прозвучавшем на экране диалоге.

Мысль!

А ради чего ещё надо снимать фильмы и писать книги?

Мысль – вот единственное, что делает человека человеком. Облечённая в слово мысль! А крутящееся колесо событий, на которое авторы наматывают сюжет, предназначено для развлечения дворовых собак, заливисто лающих на проезжающий велосипед.

***

Много раз спрашивал себя, зачем я пишу.

Раньше потребность была одна, теперь – другая. Сегодня я мало озабочен художественной стороной моей литературы. Мне просто не хочется исчезнуть без следа. Однажды я вернусь на эту планету и прочту тексты, написанные моей рукой. Я не догадаюсь, конечно, что это – мои истории и мои мысли, но я увижу человека, его жизнь, его окружение. Прочту всё так, как читаю сегодня пьесы чужих жизней. Я пишу, чтобы не исчезнуть. Дворцы исчезают, империи исчезают, люди исчезают, остаётся только литература, остаются письма, остаются тексты, через которые восстают империи и люди.

***

Сегодня был сон с музыкой. Или о музыке.

Я слушал Первый концерт Чайковского.

Я шёл по коридору какого-то гигантского круглого здания, и до меня доносился шум. Проходя мимо череды дверей, я вдруг понял, что это не совсем шум. Помните, как в фильме «Сталкер»? Сквозь стук паровозных колёс пробивается мелодия, но её трудно различить, она никак не угадывается, всё шум и шум.

Так и в моём сне. Музыка пробивалась, но никак не могла пробиться. Вокруг меня что-то невыносимо шумело, хотя источника этого шума я не мог понять.

Тогда я рванул первую дверь и увидел концертный зал. Огромный, необъятный. Видимо, он располагался внутри круглого здания, которое я обходил по коридору. В зале не было слушателей, там всюду сидели музыканты – море музыкантов. И звучала музыка Чайковского. Необыкновенный звук!

Когда я слышу музыку в моих снах, она всегда неземная. Даже самая простенькая мелодия звучит божественно. Она наполняет не только каждую клетку моего тела, но и каждый атом окружающего мира.

Я плохо помню, что было дальше, но позже я спустился каким-то образом вниз. Музыканты улыбались мне, кивали, некоторые приветствовали меня, помахивая смычками.

За дирижёрским пультом стоял голый человек. Он был плохо виден – как бы замутнён компьютерным спецэффектом. Он вытянул руки в стороны и был похож на крест. Только кисти рук мягко двигались, управляя музыкой. Музыка будто прилипала к его рукам, и он то надавливал на неё, то отпускал.

Я обошёл дирижёра вокруг и увидел, что по нему струится кровь. Он весь был покрыт кровью. Она вязко текла с его головы. И кровь была музыкой. Это не была музыка Чайковского, это не была тема Первого концерта, который наполнял воздух. Это была какая-то совсем другая музыка, ещё более торжественная и могучая. Но она необъяснимым образом соединялась с музыкой Чайковского.

Сон невозможно пересказать, никакие слова не помогут передать пережитое там, в его сказочных пространствах.

Но самое главное – я так и не смог разглядеть дирижёра. Пытаясь сфокусировать на нём взгляд, я не мог сделать этого, резкость не приходила. Он был как бы за мутным стеклом, однако когда он поднял на меня глаза, я их увидел ясно. И меня пробрала дрожь, потому что я увидел Иисуса.

В этот момент я проснулся. Комната вся качалась – это кружилась моя голова. Мне казалось, что тело взорвётся от кипевшей во мне музыки, от переизбытка чувств.

Долго не мог успокоиться.

***

Обида – это всегда проблема того, кто обижается. Нас никто не может обидеть, мы обижаемся сами. И вот что тут главное: обида никогда не приносит ничего положительного, это очень тяжёлый груз, от которого надо уметь поскорее избавиться. Но на практике получается, что большинство обидевшихся упиваются этим чувством и ведут мысленную или в полный голос войну против тех, кого считают своими обидчиками. Обида делает человека агрессивным и несчастным.

***

Умирать следует только для того, чтобы увидеть, много ли придёт людей на твои похороны и что будут говорить про тебя после твоей смерти. Но если в этом и заключён основной вопрос смерти, то зачем жить? Похороны – заключительный акт спектакля под названием «жизнь», но жизнь обычно выразительнее похорон, хотя случается и обратное.

***

Загадка бытия: разумные люди не могут сделать неразумных разумными, если говорить о массах. Увлечь толпу можно без особого труда, но сделать её разумной невозможно.

***

К разговору о всяких экранизациях литературных произведений и их же театральных постановках…

А приятно всё-таки осознавать, что можно вытереть о них ноги. И ведь можно долго вытирать, мол, они неудачные, плохие, бездарные и т. п.

Жаль только, что это ничего не изменит…

И всё же случаются удачи. Ведь бывают же они? Бывают.

И наше «Собачье сердце», и наш «Шерлок Холмс», и наши «Алые паруса», и наш «Скверный анекдот», и наш «Бег», и наш «Золотой телёнок» и ещё кое-что можно вспомнить.

Во всех нападках на экранизации есть одна особенность – эта не защита литературного произведения как такового, а защита своего представления об этом произведении, защита тех образов, которые создало наше воображение. Литературное произведение ведь не пострадало, оно осталось прежним – возьми книгу, прочти и погрузись в то, что тебе нравится.

***

В прошлом я тратил слишком много сил, чтобы добиться чего-то. Теперь я не хочу добиваться ничего. Мне просто хорошо жить. Даже когда болею. Я просто живу. Никакой гонки. Никаких целей. Это ещё не совсем привычно, иногда я «пробуксовываю», наступая в дерьмо прошлых ошибок, но мне удаётся быстро привести себя в равновесие.

С жалостью смотрю на тех, кто продолжает «карабкаться вверх», потому что на самом деле нет никакого «верха», есть подпрыгивание на ровной поверхности бытия и цепляние за иллюзии.

В прошлом я тратил слишком много сил на ненужное.

***

У прошлого нет начала, у будущего нет конца. Если успеть перестроить своё мышление, то проблемы исчезнут навсегда.

***

Вчера вдруг почувствовал в себе золотистую волну, почудилось, что вот-вот начну рисовать. Волна огромная, широкая, как едва заметно вздыхающая поверхность моря. Я даже открыл файл: настолько сильно было ощущение готовности и нетерпения. Однако ничего не произошло, ничего хорошего не случилось, слова испуганно отхлынули, попрятались. И всё же я сидел, охваченный этим сладостным состоянием, почти негой, окружённый призраками, из которых обычно складываются картины. Сидел и наслаждался. Таинством, к которому посторонние не допускаются, хотя все двери распахнуты.

Утром всё исчезло. Ни следа. Никаких желаний.

Покой, о котором я давно мечтал. Он теперь почти ежедневно убаюкивает меня. Так легко без желаний и ожиданий. И так непривычно.

Новое качество самого себя. Новые корни начинают уходить вглубь того, чем я был раньше. Новые цветы могут распуститься, а могут и не распуститься.

***

В последние дни во мне поселилась тревога. Вечерами она поднимает голову, как кобра. Наступление темноты вселяет в меня беспокойство.

Чем лучше я чувствую себя физически, тем сильнее проявляются всевозможные тревоги и беспокойства.

Когда организм изнурён, во мне нет ни тени беспокойства, ни намёка на тревогу.

Когда организм сильно утомлён, когда он приближается к «линии смерти», он становится равнодушен к проблемам «живых», его не интересует завтрашний день. А крепкий организм – живой, в нём бурлят инстинкты самосохранения, он старается заглянуть вперёд, организовать там для себя дорогу и т. д.

***

Пишу ли я сейчас? И если пишу, то зачем? Возьмусь то за одно, то за другое, а потом снова возвращаюсь к первому и опять прыгаю ко второму, но всё урывками, всё будто не по-настоящему. Это не труд, а просто пометки или правки уже написанного. Процесс… Это уже не поиски нового, как было раньше, а осмысление прожитого… Процесс осмысления…

Жаль, что не горит больше во мне тот огонь, который казался вечным.

В меня всё чаще и осязаемее проникает вопрос «неужели?». Неужели всё и впрямь кончилось? Неужели никогда не повторится то, что было и что так волновало. Неужели всё только один раз – всё, которое клокотало в душе, обещало невероятное, открывало мир? Неужели теперь будет только известное и хорошо знакомое?

Жизнь означает отворение дверей и движение к новому. Но ведь новое не означает новую порцию соли или сахара в знакомое блюдо (хотя формально это будет уже новое блюдо). Новые сломанные кости в новой драке не означают новизну. Новый поцелуй не означает новизну поцелуя и новизну отношений. Всё это не есть продвижение, а лишь топтание на месте.

Если у меня есть проблема, то она состоит в том, что я верил в творчество. Даже не верил, а жил им. Оно было важнее всего. Любое творчество создаёт искусство. Творчество означает рост, даже если результатов творчества не видит никто. Человек по-настоящему творит только для себя, потому что творчество – это процесс познания себя, то есть познание жизни, потому что у человека нет никакой другой жизни, кроме собственной. Всякие люди появляются в нашей жизни, задерживаются, уходят или остаются навсегда, но у каждого из них своя жизнь. Понять надо себя, только потом можно понять всё остальное, ведь остальное отражает нас самих. Не по форме, но по сути.

А я будто перестал творить. И с этим что-то замедлилось во мне. Или остановилось.

Я знаю, что искусство важнее жизни, значительнее. Но жизнь первичнее, грубее, вульгарнее. Какая до ужаса неправильная «расстановка сил»! Но так есть. Необходимо творить, чтобы основа твоей жизни не потеряла смысл. Ведь смысл таится в творчестве, постоянном внутреннем росте, постоянном движении. Рисуя картины или готовя пряники, мы создаём себя. Это – часть огромного процесса другого творчества, которым занимается Кто-то или Что-то за пределами нашего понимания. Вся жизнь – произведение «чьего-то» творчества. И за этим творчеством тоже скрывается какая-то первичность, грубость и вульгарность, но – уже не человеческая, а божественная.

Мне хочется быть полезным в этом мире, но я, судя по всему, не очень осознаю, что я сам подразумеваю под словом «полезность». Полезным-то надо быть прежде всего для себя, открывать свои свойства и овладевать своими свойствами, тогда только можно приносить пользу другим людям. Мёртвый и беспомощный не бывают полезными.

Каждому из нас выделено так мало времени! Сначала казалось, что его бесконечно много, но с годами оно сжималось, каждая минута укорачивается, ускользает, подумать хорошенько не хватает времени. Глянь – а уже темно, уже глаза слипаются, голова, отяжелев, падает на подушку.

Что-то происходит со мной. Я становлюсь завистлив. Завидую режиссёрам, писателям, музыкантам, резчикам по дереву и слоновой кости, живописцам и графикам, танцорам, архитекторам, башмачникам, портным и многим другим, создавшим и создающим прекрасные вещи-произведения. Мне хочется, чтобы всё это сделал я, потому что всё, что мне нравится, это и есть я…

В конечном счёте это всё (и гораздо больше) создал я, но не я-человек, а я, который является частью Того Необъятного, что сотворяет всех нас и помещает свои замыслы, пьесы, игры, ноты, буквы, звуки в наши тела и сшивает ими наши судьбы. Но мне страшно хочется ощутить, как это происходит – одаривание всех нас роскошью, которая называется словом «жизнь»… В юности мне нравилось бродить по вечерним улицам, когда окна зажигались в домах. Я ходил и пытался ощутить все эти окна, все огни семейных очагов, все окружавшие меня жизни. Мне просто необходимо было почувствовать весь мир сразу, испить из этой необъятной чаши. Но не удавалось. Такая роскошь непозволительна человеку. Зато позволительно хотеть… Давно уже нет во мне этого чувства. Поэтому я завидую книгам и фильмам, которые понравились. Почему не я? Почему всё это не успел сделать я? Почему сладость этих слов, мыслей и чувств, выплеснувшихся в тех книгах, не прошла через моё тело, мои нервы, доставляя томительный, мучительный восторг рождения себя в других формах? Меня опередили…

Наверное, я здесь – на земле – в качестве наказания. Меня всю жизнь гнетёт невозможность быть целиком в одной капле воды и одновременно во всём океане сразу, быть в каждом лице и каждом теле (я имею в виду форму, линии, рисунок, от которых порой дыхание перехватывает восторгом), невозможность быть вечно пьяным от наслаждения (не имеет значения причина наслаждения, она может быть во всём) … Всё притупилось, давно притупилось.

***

Мне уже пятьдесят семь лет, и я только сейчас начинаю переставать (но ещё не перестал) бояться жизни. Я всегда любил жизнь, страстно любил. Порой меня охватывало головокружительное и удушающее отчаяние из-за того, что я не в силах проявить мою любовь, охватить ею весь мир. И одновременно я боялся жизни, потому что она угрожала злом, с которым я сталкивался часто. Зло не имеет лица, зло не имеет причины. Зло – это просто сила, противоположная любви. Любовь пропитывает мир с одной стороны, зло пропитывает с другой. Я боялся зла, потому что оно слепое, оно не имеет отношения ни к справедливости, ни к наказанию.

И вот я начинаю избавляться от этого страха. Наверное, это потому, что в моей жизни почти ничего не осталось такого, что я боялся бы потерять. В первую очередь не осталось надежд, которые могут не сбыться. Это уже некоторая определённость, если так можно сказать, это уже гарантия того, что впереди не будет обмана, не будет предательства. Нет надежд – нет их крушений. Во-вторых, я освободился от моего прошлого, оно перестало быть живой частью моей души, теперь оно просто набор фактов, о которых я могу вспоминать легко, без слёз, без нежности, без сожаления о безвозвратности тех дней. Я ведь всё время хотел, чтобы прошлое вернулось, потому что в нём было то хорошее, которого нет в нынешней жизни. То хорошее было намертво увязано с отрочеством и юностью, где так много разнообразной чувственной любви, всевозможных влечений и увлечений, так много ожиданий и мечтаний, так много неясных планов, так много нового. Ничего этого теперь нет в моей жизни, и так жить гораздо легче. Жаль только, что эта жизнь совсем не похожа на мою. Моя жизнь всё-таки осталась в прошлом. Мои миры остались в прошлом.

Я спрашиваю снова и снова: что я есть сегодня? Не о социальном статусе спрашиваю, не о моём месте в общественной жизни, а о моей душе. Зачем я живу, если я не жду ничего? А не жду потому, что впереди ничего нет. То есть там есть всё, что я уже освоил. Есть, конечно, смерть, она нова во всех своих качествах, даже если я рождаюсь в теле и умираю не один раз; она нова точно так же, как нова для каждого из нас, новорождённого, наша жизнь – мы заново осваиваем её качества, заново познаём, заново выбираем роль для себя. Однако я не жду смерти, её новизна абстрактна. Я скорее лелею надежду на то, что во мне откроются какие-то особые способности (хотя я над этим совсем не работаю) и я смогу что-то делать для людей.

Мне всегда хотелось быть полезным людям. Но раньше мне хотелось быть полезным, чтобы меня ценили, любили и уважали за это. А сейчас хочется быть полезным просто так, без всякой задней мысли. Хочется жить «не зря» – в этом я вижу смысл. Быть водой, которую пьёт жаждущий, быть тенью, где укроется уставший от раскалённого солнца, быть полезным… Однако я хорошо понимаю, что не обладаю качествами, которые требуются для того, чтобы быть полезным. Не обладаю требуемой силой.

Мне хотелось бы настолько сильным быть, чтобы своими руками мог переделывать мир…

Когда-то мне казалось, что именно этим я и занимаюсь, но позже выяснилось, что я ничего не переделал. Я жил во сне…

Время от времени я пытаюсь соскрести остатки моей силы для приведения в порядок накопившихся у меня текстов – всяческих набросков и незавершённых повестей. Меня хватает не на долго. Воодушевление и энтузиазм приходят вдруг и так же вдруг испаряются. Но я всё же трачу иногда часа два-три на «литературные труды» за клавиатурой. В прошлом году совсем не занимался этим из-за моей болезни, так что сегодня можно говорить о некотором прогрессе. Жаль будет оставить после себя мусор в блокнотах и тетрадях. Хочу напрячься и слепить из этого мусора книгу-другую.

Жили-были они и я

«Я никогда не раздумываю – о чём сейчас буду писать. Просто беру перо и пишу. Я писатель. Я должен знать своё ремесло. Вот передо мной бумага: я словно клоун на трамплине. И потом, я хорошо знаю синтаксис. Я бросаю фразы в воздух, словно кошек, и уверен, что они встанут на свои лапки. Это очень просто, нужно только знать синтаксис»

(Теофилъ Готъе)

Танцующий Лис

Индейцами я увлёкся в раннем детстве. Толком не зная о них ничего (видел несколько фильмов с участием Гойко Митича и прочитал несколько книг Фенимора Купера и Майн Рида), я влюбился в них безоглядно. Объяснить это невозможно. Кого-то охватывает любовь к человеку, кого-то – к музыке, а некоторые влюбляются в образ жизни. Впрочем, индейский образ жизни, полюбившийся мне, не существовал к тому времени уже лет сто, поэтому его можно считать почти фантазией. Моя страсть к индейцам вызывала у людей недоумение, а их недоумение вызывало недоумение у меня. Я был один, никто рядом со мной не поддерживал моего увлечения. Я собирал картинки, газетные и журнальные статьи, вклеивал их в специальную тетрадь, делал выписки из Большой советской энциклопедии. Понемногу взрослел, но тема индейцев не только не оставляла меня, она крепчала и приобретала новое качество: я понемногу превращался в исследователя, а исследователь решил воплотить открытую им историю в книги. Это вполне понятно, поскольку я чувствовал некую обязанность – объяснить всем, кто был далёк от этой темы, причину моей любви к американским туземцам…

Однажды, уже работая на телевидении, я случайно посмотрел в эфире сюжет, называвшийся «Майн Рид Шоу». Невозможно объяснить, что со мной произошло, когда я увидел людей, облачённых в расшитые бисером кожаные рубахи и мокасины. Я увидел настоящие орлиные перья… Да что там перья! Я увидел людей, которые болели индейцами не меньше меня, а то и больше – ведь они материализовывали их жизнь! Они сами были индейцами!

Прошло несколько дней, и я заполучил номер телефона, связался с одним человеком, затем с другим и наконец узнал, что интересовавшие меня люди в ближайшие недели поставят индейский лагерь где-то под Питером и что это мероприятие называется Пау. Разумеется, я решил ехать.

Телекамеру мне дали только на один день, но возмущаться такой скупостью начальства я не мог, хотя не был уверен, что успею снять что-то, поскольку лагерь надо сначала отыскать. Ехал я туда, представляя почти художественный фильм: вот впереди появляется стойбище, я выпрыгиваю из машины, даю распоряжение помощнику снимать всё подряд, а сам иду вперёд, ожидая выхода индейцев мне навстречу, начинается обмен рукопожатиями, раскуривание трубки… Ничего такого не произошло, никто не вышел мне навстречу, потому что мы свернули не на ту дорогу, проплутали часа три по лесу и вернулись в Питер, так и не увидев долгожданного Пау… На нервной почве у меня воспалился глаз, и в Москве прямо с вокзала я помчался в неотложку, где мне что-то накапали, чем-то поскребли и напугали отслоением сетчатки. Впрочем, это совсем другая ветвь моей истории, которая привела меня в конце концов к инвалидности…

Осенью мне позвонила Маша Большакова. «Мне сказали, что вы хотите снимать наших ребят. Они приехали из Питера», – начала она, но я никак не мог взять в толк, о ком шла речь. А когда понял, что Маша говорила об индейцах, то у меня перехватил дыхание – они рядом! Оказывается, они приехали на съёмку программы «До шестнадцати и старше», но произошла, как это нередко происходит на ТВ, какая-то «накладка», и журналисты про них забыли. Я немедленно позвонил в нашу редакцию… О боги, какая удача! Кто-то отказался от запланированной съёмки, и через пару дней освободившаяся телекамера упала мне в руки.

На съёмку я отправился на «газели». Где-то неподалёку от Площади Ильича мы въехали в грязный двор… Дверь открыла Маша. По квартире бродили люди, некоторые с длинными волосами. Все незнакомые. И ни малейшего намёка на индейцев. Маша представила меня мужу: «Это Саша». Его иногда называли Лошадник, поскольку он продал квартиру и купил на эти деньги лошадей. История его жизни требует отдельного рассказа.

Мы познакомились. Они начали наряжаться, а я спустился вниз и устроился в «газели», предвкушая удовольствие от съёмки. Минут через тридцать они вышли. В полной красе. Приводя в состояние шока прохожих. Завораживая своим видом даже дворовых кошек. Их одежда шуршала бахромой и гремела бубенцами. Передо мной стояли индейцы! Казалось, сам воздух изменился при их появлении…

В «газель» все не вмещались. Долго втискивались, прилаживались, выгнали моего ассистента, и он отправился домой, не скрывая горького сожаления. В конце концов кое-как влезли, набились плотно, ехали стоя. Нашли какую-то поляну в Измайловском парке. Выгрузились. Ребята принялись доводить свой образ до совершенства, вытащили откуда-то оперения. Я судорожно снимал, боясь упустить что-либо. Глаза мои разбегались в прямом смысле слова.

Танцующий Лис, Мато Нажин, Лёня Шериф, Танто, Дима Кроу… С ними мне предстояло встретиться ещё не раз. Они весело переговаривались, отпускали шуточки, острили. Блондины и блондинки нацепили чёрные парики, чтобы выглядеть более «по-индейски».

Они начали петь, стуча в барабан. Они пели настоящие индейские песни, от которых моё сердце стало бешено колотиться! Они начали танцевать. Руководил ими Дима Сергеев по прозвищу Танцующий Лис. Даже не руководил, а как-то незаметно организовывал их. Он был высокий, с длинными ногами, которые двигались легко, почти порхали, едва притопывая по земле. Казалось, его ноги не ступали, а порхали…

На обратном пути мы с ним разговорились. Танцующий Лис в обычной жизни был Дима Сергеев. Он рассказывал о своём фильме «Дезертир», о своей музыке, об индейцах. Я слушал, и не мог насытиться, хотя уже был переполнен. Их песни звучали в моей голове почти неделю – настоящее наваждение.

Через некоторое время Лис прислал мне свою музыку, которую я считаю гениальной во всех отношениях. Он как никто чувствовал, что такое дух вестерна. Он прислал мне 16-мм киноплёнку со своим фильмом – жест абсолютного доверия, потому что никаких копий этого фильма не существовало, он доверил мне единственный экземпляр. Потеряй я эту плёнку, фильм пропал бы.

«Дезертир» – картина странная. Вне всяких сомнений она уникальна. До профессионального фильма, где есть драматургия и продуманный сценарий, ей далеко. Но в этом фильме есть удивительный дух. Не знаю, как правильно охарактеризовать этот дух, – то ли романтический, то лм лирический. Дима сказал мне в интервью, что стал снимать фильм, когда ему перестало хватать того, что он видел на экране. На мой взгляд, эта формула абсолютного творчества. Нет смысла делать то, что уже существует, разве что ты хочешь подражать кому-то. Дима попытался создать на экране то, в чём он нуждался остро, как нуждаются в свежем воздухе после долгого времени, проведённого в душной, пыльной, наглухо запертой квартире. Танцующий Лис воссоздал в том простеньком 16-миллимитровом фильме мир своей души. Мало кто отваживается на это, мало кому хватает сил довести такой замысел до конца. Дима довёл его до конца.

Зимой меня отправили в командировку в Питер. Мы снимали милицейский рейд по наркопритонам, какое-то судебное заседание, где разбиралось дело о синтетических наркотиках, побывали в «Крестах» (жуткое впечатление, несмываемый налёт ужаса), умудрились ночью попасть в облаву и едва не были застрелены милиционерами, которые приняли нас за бандитов, а нашу телевизионную камеру – за спрятанный в автомобиле пулемёт. В один из тех вечеров, когда мы торчали в гостинице без дела, я созвонился с Лисом и, поскольку он находился дома, сорвался к нему брать интервью. То был первый, долгий, основательный разговор, в котором, на мой взгляд, Дима раскрыл себя полностью. Знаю, что многим не понравилось, что я усадил его на фоне виолончелей, а не нацепил на него перья. Но зачем перья, когда он и так говорил об индейцах! Виолончели оттеняли тему дикарей, привносили важный элемент классической культуры в разговор о традиционной культуре. Мне кажется, что вся передача держалась именно на Танцующем Лисе.

«Пророчества, которые сбываются» – так она называлась – была моим первым самостоятельным произведением на телевидении, она получилась во многом неуклюжей, кособокой, зато мне удалось сказать то, что я хотел. Объединение «Республика» выпускало экономические и социальные программы (мы называли это железобетоном, там не было места излияниям души), и мне слабо верилось, что индейцев пропустят на экран, но «Пророчества» были показаны по главному каналу России. После эфира ко мне подходили коллеги и снисходительно спрашивали: «Зачем тебе эти Дакоты? Нет, что ли, посовременнее чего-нибудь?»… Что мог я объяснить им, далёким, холодным, пустым, занятым карьерой? Зато на следующий день мне позвонил Григорий Якутовский, в то время «главный язычник» Москвы, лихо расправлявшийся в теледебатах со своими православными оппонентами, и восторженно проревел в трубку: «Ты понимаешь, что ты сделал? Ты понимаешь, о чём ты рассказал? Язычники возвращаются! Пророчества сбываются! Реинкарнация культуры!»

Потом было моё первое Пау. Меня отправили в командировку, разрешили сделать репортаж, но не дали камеру – это даже смешно, это просто абсурд. Пришлось купить за свои деньги «Panasonic-3000», бытовую VHS-камеру, и этот «Panasonic» служил мне верой и правдой почти пять лет. Кевин Локк, выступавший на выставке «Четыре ветра», заснят на эту камеру, его танцы и речи обошли всю Россию, благодаря моему Панасонику. И выступление ребят в Лужниках перед огромной толпой зрителей, где Танцующий Лис увлёк зрителей в индейскую пляску, – тоже мой верный «Panasonic».

Однажды мне удалось вытащить группу ребят в Москву специально на съёмку в Кратово, где находилась конюшня Саши Тереника. Эта конюшня превратилась в волшебные врата, ведущие в индейский мир. Вспоминается, как Лис давал мне интервью, держа на поводу красивую белую лошадь. К несчастью плёнка оказалась с браком, и пришлось вирировать ту картинку в синий цвет, пряча технические помарки. Всё очарование, весь гипнотизм изображения исчезли, но остались слова Лиса. В тот вечер многие остались отдыхать в конюшне, поставив столы под открытым небом, и лишь несколько человек (в том числе Лис и Юра Котенко), поехали в Москву. По дороге Лис сказал: «Я хочу выкурить трубку».

Когда он говорил о трубке, это всегда звучало выразительно, хотя он никогда не произносил слово «трубка» с многозначительным нажимом, не пытался добавить ей значимости. Длинная индейская трубка была для него священным телом, но он обращался с ней легко, просто. Его молитвы звучали не просительно, не униженно, а как разговор равного с равным, хотя он, раскуривая трубку, обращался к Всевышнему.

Мы приехали к нам домой, разместились в большой комнате на полу и Лис принялся готовить табак, неторопливо скатывая его в шарики и набивая ими трубку. Он поднимал каждую щепотку табака вверх и спокойно, будто беседовал с близкими друзьями, обращался к четырём сторонам света, к небу, к земле, говоря, что в его трубке есть табак и для них. С нами, мужчинами, сидели тогда Юля, моя жена, и Лена Белостоцкая. Они тоже брали в руки трубку, тоже курили. И это было серьёзно, хотя выглядело незамысловато, спокойно, без напускной важности.

Мне выпала честь курить с ним трубку несколько раз – никогда на Пау, всегда это происходило в городе. Помню Мато Нажина, помню Койота, когда мы курили дома у Лиса. Опять всё выглядело просто, буднично, но вместе с дымом воздух наполнялся нашими непроизнесёнными молитвами, потому что молитвы звучали во всём, что делал Танцующий Лис.

Когда тяжело заболела моя жена, я позвонил в Питер. Вернувшись из больницы, я не знал, с кем поговорить, с кем посоветоваться, потому что никто не мог дать совета. И рука сама набрала номер Танцующего Лиса. Он понял меня с первых слов. «Молись, – сказал без тени назидания. – Не выпрашивай ничего, а молись, разговаривая. Если не знаешь, как это делать, то возьми тексты и читай их для себя. Просто читай. Пусть душа придёт в равновесие». И во мне открылось что-то новое, потому что с того момента я почувствовал непосредственную связь с Богом. Лис позволил мне нащупать какую-то нить…

У него был особенный голос. Не то с хрипотцой, не то с бархатистостью. И мне постоянно казалось, что в его голосе звучал смех. О чём бы он ни говорил, он всегда будто смеялся. Это впечатление невозможно передать словами…

Трудно о нём рассказывать, потому что нелегко ухватить его образ. Танцующего Лиса было много. Его энергия казалась мне всеобъемлющей. Он проникал всюду. Индейцы были, конечно, одной из главных его составляющих, они служили ему опорой. В одном из интервью он сказал, что мир делится на белых людей и на индейцев, что среди индейцев есть люди с душой белого человека и среди белых людей есть люди с душой индейцев. Это очень важные слова, они определяли его жизненную позицию. За свою любовь к индейцам – это невинное, казалось бы, увлечение – он был отправлен в психушку (то ли пытались, то ли упекли туда ненадолго), деталей не помню. Россия почему-то боится индейцев. Наверное, своим свободолюбием и независимостью они пугают наших правителей больше, чем идея социальной революции, потому что все правители имеют душу белых людей, душу поработителей, душу насильников.

Он был первым, кто принёс на Пау индейские танцы, отыскав, наверное, где-то рисунки индейского степа. Вероятно, поначалу это выглядело жалко, но важно движение: он начал, он продолжил, и в конце концов сделал пляску важнейшей составляющей Пау, а то и главным достоинством. Без танцев невозможно представить Пау. «Через танцы мы выражаем своё уважение Великому Духу», – говорил Лис.

Он мечтал снять фильм. Первая попытка вылилась в «Дезертир». Если разбирать его с точки зрения искусства, то это слабенькая работа, в которой нет ничего ценного, кроме выражения любви к вестерну и любви к индейцам. Но с точки зрения кинопроизводства – это шедевр, ибо сделано всё на пустом месте, почти из ничего, сделано со вкусом, сделано с максимальной тщательностью. Он гордился этим фильмом, хотя «Дезертир» был далёк от совершенства. Я позволяю себе такую критику, потому что сам начинал с любительского кино и теперь, оглядываясь на сделанное, вижу все слабые стороны в профессиональном смысле. Когда я пытался объяснить Лису, что требует исправления, он не слушал, сводил всё к шутке. Так, Дима Кроу неоднократно пытался заставить Лиса доработать музыку, но Лис не хотел. А если и хотел, то он просто отнекивался из какого-то упрямства, потому что не любил, когда ему указывают. Обладая гигантским потенциалом и необъятными талантами, он не старался сделать себя профессионалом в кино, не хотел шлифоваться. Он очень спешил и брал количеством, а не качеством. И при этом был довольно резок в суждениях.

Помню, как увидев на экране Питамакана (Игоря Сурова), разнёс в пух и прах его одежду (на мой взгляд, незаслуженно), обвинял Пита в дилетантизме (а уж в этом Игоря никак нельзя обвинять). Когда Танцующий Лис и несколько питерских ребят заночевали у нас дома, Лис с презрением спросил: «Что за пижонская квартира у тебя?» Его высокомерие неприятно задело меня, но я смолчал, сделал вид, что пропустил его слова мимо ушей. Видно, Лис считал в то время, что стены непременно нужно разрисовывать собственной рукой, а не оклеивать хорошими обоями, и что обшарпанный паркет лучше, чем красивый ковёр, и что облупившиеся кособокие шкафы больше соответствуют свободолюбивому художнику, чем построенная на заказ полированная «стенка». Я не мог похвастать хорошим воспитанием, но с детства соприкасался с элегантными вещами, изящной обстановкой в домах богатых фабрикантов и ухоженная квартира была для меня нормой. Лис же вырос в советской серости и нападал на всё, что выходило за рамки этой серости, путая понятия и ориентиры. Он позволял себе язвить, не задумываясь над тем, как чувствует себя при этом объект его насмешек. Мы с женой как-то квартировали у него недельку, за день до отъезда купили собрание сочинений Стендаля. Лис посмотрел на гигантскую пачку книг и с откровенным непониманием спросил: «Зачем это вам?», и я не нашёлся, что ответить ему. Он жил в своём мире и, как всякий очень себялюбивый творческий человек, прятал свои комплексы за насмешками над тем, кто мог нарушить его систему ценностей.

А ценностей у него насчитывалось много: великолепный музыкант, замечательный художник, кинематографист, этнограф и прирождённый организатор. Его организаторские таланты невозможно объяснить. Ему удавалось всё. Он мог вытянуть из чиновников любые обещания, получить какие угодно разрешения. Мне трудно представить, чтобы кто-то ещё смог договориться о бесплатной съёмке бала в одном из дворцов Питера, пригнать туда карету, собрать народ в соответствующих костюмах, музыкантов. И всё на энтузиазме! Когда он рассказывал об этом, я не верил своим ушам. А потом увидел эту сцену. Всё оказалось правдой. Только снято было неинтересно – как сейчас свадьбы снимают или раньше средненькие советские фильмы делали. Размах, мощь, энергия, возможности – и всё словно в песок. Ему некогда было выстраивать кадр, поэтому он работал только с широким объективом – так проще. Ему некогда было сочинять точные тексты – импровизировали на месте. Ему некогда было думать над мизансценами – будет как будет. К сожалению, он сделал гораздо меньше, чем мог бы. Всё сделанное им можно считать только черновиком.

Он не мог иначе, потому что его поджимала судьба. Он торопился сказать хотя бы как-то, и не до изящности слога ему было, потому что изящность требует времени. А времени-то ему не хватало. Он не умел передвигаться шагом, он мчался галопом. И мчался только для себя. К сожалению, другие мало интересовали его. Когда мы приехали в Каннельярве, я хотел снять для фильма «Юхаха» крохотную сцену в стойбище. С Танцующим Лисом мы обговорили всё заранее: костёр на открытом пространстве, пляска мужчин в одних набедренниках, без пан-индеанистской мишуры. Он загорелся, согласился, однако уже там, на месте, Лис даже не шевельнулся, когда я напомнил ему о съёмке. «Потом как-нибудь», – отмахнулся он. Чужие замыслы не волновали его. Даже съёмки на конюшне в Кратове шли так, словно ребята приехали поплясать в своё удовольствие, а не для моей телепередачи, хотя я из собственного кармана оплатил всем билеты. Мои никудышные организаторские способности заставляют меня завидовать неподражаемым организаторским способностям Танцующего Лиса. Он мог стать крупнейшим продюсером.

В самом начале я сказал, что вся его жизнь была похожа на танец. Он всё делал легко, как бы танцуя, – кино, картины, песни. Помню, как удивился я, увидев скрипку и виолончель в его квартире, и спросил, умеет ли он играть на скрипке, Лис ответил, что немного умеет. Взял скрипку, приложил к плечу и запрыгал смычком по струнам. Чёрт возьми! В доли секунды я провалился в атмосферу задымлённого салуна – так ловко и пьяно он играл. А на лице – почти невозмутимость, словно он не исполнял музыку, а слушал её. Его пальцы скользили по струнам без напряжения, и смычок он держал как бы нехотя, с ленцой, будто не затрачивая никаких сил.

И семьи он создавал и разрушал легко, будто в этом не было ничего серьёзного. Одна женщина, другая, третья – просто и быстро. И безжалостно. Никогда я не задавал ему вопросов о его женщинах, потому что это неправильно – расспрашивать человека о его личной жизни, если он человек молчит о ней. Каждый сам выбирает, что открыть и что спрятать. Личная жизнь Танцующего Лиса осталась для меня загадкой. Любил ли он кого-нибудь? Он уходил от своих жён, но в конце концов вернулся к Лене, с которой создал свою первую семью. Лена запомнилась очень милой, молчаливой, усталой.

Лис танцевал по жизни до последних своих дней. Опухоль головного мозга – штука страшная. О его болезни я узнал, возможно, позже всех. Ему уже сделали первую операцию, когда кто-то сообщил мне об этом. В 2007 мы встретились на Пау, разговаривали в последний раз. Он до глубокой ночи сидел у костра в нашем типи и с удовольствием рассказывал о своих гастрольных поездках, о ярких впечатлениях от Европы. Говорил безостановочно, словно до того момента ему запрещалось открывать рот. На голове – синий платок, закрывавший шрам от трепанации. Лис впервые жил не в типи, а в крохотной туристической палатке. На открытии Пау он танцевал условно, лишь намечая движения, но не танцевать не мог. Сетовал на то, что врачи запрещают ему работать за компьютером, однако без работы он уставал больше, чем от работы, поэтому после Пау сел монтировать что-то потихоньку.

Осенью 2007 под Москвой проходил большой этнографический праздник Типи-Фест, участвовать в котором пригласили также индеанистов. На огромном пространстве стояли юрты, в них можно было укрыться от холодного ветра и дождя. Танцующий Лис выступал со своим ансамблем, играли кантри-музыку. А вскоре после этого он опять попал в больницу, где его стали готовить ко второй операции: опухоль разрасталась снова. Реальная жизнь смешалась в голове Лиса со снами. В разговоре с Мишей Бизоном он сказал ему, что видел странный сон, где он спал в юрте – поездка на Типи-Фест казалась ему сном. Он уже перестал помнить жизнь, она вся превратилась в сон…

Танцуя, он медленно переходил из нашей реальности в свою.

На операцию собирали, как говорится, всем миром. Наша семья тоже дала денег, хотя я считал, что операцию делать Диме нельзя. Мой отец прошёл через ту же болезнь, через такую же страшную опухоль, и я знал, что случается после второй операции – больной не возвращается больше к нормальной жизни. Человеку лучше уснуть, не попадая второй раз на операционный стол, ибо потом он уже не будет человеком. Но ведь все надеялись.

В декабре сделали операцию, но Лис не стал прежним. Беспомощный, он жил, вслушиваясь в приближение смерти. Понимал ли он в те дни, что ему оставалось только ожидание? Наверное, не понимал, потому что ожидание всегда увязано с осознанием происходящего, а Лис уже не осознавал действительность, он доживал свои последние дни во сне.

24 февраля 2008 пришло по e-mail короткое сообщение от Димы Кроу: «Умер Лис».

А вскоре умер и Дима Кроу.

Март 2008

Леонид Шебаршин

Что было сначала? Охота? Кошка? Теннис? Книга?

Что врезалось в память глубже всего?

Я познакомился с Леонидом Владимировичем Шебаршиным в Индии, в стране, где не существует времени, где звуки и пейзажи символизируют вечность, где никакие технические новшества и быстро плодящиеся высотные здания не меняют подлинной картины страны и её духа.

Я был ребёнок и, разумеется, понятия не имел о том, что окружавшие меня люди – Медяник Яков Прокофьевич, Шебаршин Леонид Владимирович, Черкашин Виктор Иванович, Нефёдов Юрий Васильевич – принадлежали к когорте воинов, которых я называю древнейшими из рыцарей. Разведчики… Чекисты… Взрослея, я мало-помалу узнавал о них правду, хотя эта правда была слишком поверхностна, чтобы судить о людях глубоко. Я обожал, когда они иногда собирались в нашем доме, улыбчивые, беспрестанно шутившие (каждый в своей неподражаемой манере, со своими прибаутками), но, вместе с тем, всегда чувствовалась в них серьёзность, какая-то особенная внутренняя строгость. Они любили играть в «king». Рядом с ними всегда находились их жёны: Анна Александровна, Нина Васильевна, Елена Александровна, Нина Ивановна – тоже разные, внешне и внутренне…

Якова Прокофьевича, седовласого, с белыми усами на загорелом лице, с широкой улыбкой, за глаза называли ласково «дед», Анну Александровну – «бабушка». К ним обращались только на «вы», он тоже говорил всем «вы». Это был стиль. Зато Шебаршина мой отец звал просто Лёня и был для него Юрой. Для меня в то время и долго после того Леонид Владимирович был просто «дядей Лёней».

Он выделялся среди других своей элегантностью. На его похоронах я услышал, как одна из женщин сказала с долей восхищения: «Он был франт, всегда одевался с иголочки». Не уверен, что это слово можно употребить в отношении Шебаршина. Он был безукоризненно элегантен. Когда я видел, как он – в белых шортах с теннисной ракеткой – садился в автомобиль, он казался мне выходцем из другого мира. Что-то непривычное (до нереальности) было в белизне той спортивной одежды, ослепительной под изнуряющим солнцем Индии.

Однажды, узнав о моём мальчишеском увлечении индейцами, он подарил мне книгу «Little Big Man».

– Почитай, это грандиозный роман.

В память об этом событии (это было именно событие, а не просто чтение захватывающего авантюрного романа) я поставил посвящение на первой моей опубликованной книге: «Леониду Шебаршину, познакомившему меня с Маленьким Большим Человеком». Подаренная им книжечка стоит у меня на книжной полке до сих пор. Когда в 1993 году я внезапно увидел «Маленького Большого Человека» на русском языке в книжном киоске возле Белорусского вокзала, то купил сразу десять экземпляров и один и них подарил Шебаршину. Прочитав её, он поделился со мной впечатлением: «Хорошо, но весь вкус оригинала они не сумели передать при переводе». И я удивился, насколько хорошо он помнит детали; или то были не детали, а общий дух произведения?..

Из детства у меня остались ещё воспоминания об охоте. Он любил выезжать с ружьём. Иногда мой отец ездил с ним, но отец никогда не привозил никакой дичи. Впрочем, я помню киноплёнку, на которой были подстреленные утки. Высокие сапоги с отворотами, трава в воде, ружьё и мягкие, как вата, утки в руке Леонида Владимировича.

Мне тоже выпала удача «пострелять» с ним пару раз, когда из Москвы на каникулы прилетал его сын Алексей. Однажды мы выбрались большой мужской компанией: Шебаршины, Черкашины, Нефёдовы – три отца и три сына. Я был самый младший и с трудом удерживал двустволку в руках. При первом выстреле меня чуть не сбило с ног отдачей. Мы, дети, бродили среди камней, высматривая жертву, а наши отцы беседовали о чём-то своём. В тот раз я никого не подстрелил. Бог миловал.

Выезд на вторую охоту (нас было только трое: Леонид Шебаршин, его сын и я) обагрил мои руки кровью двух невинных жертв. Я попал в ворону и скворца. Ворону только ранил. Тогда Леонид Владимирович протяну ружьё сыну: «Добей её, Лёша». Алексей выстрелил в упор, взвилась густая пыль, всплеснулись чёрные перья. Сейчас эти развлечения кажутся мне непростительными, но в те дни во мне пробудился азарт новизны, азарт хищника… Ещё вспоминается, как на обратном пути мы гнали по шоссе, а впереди всё пространство вдруг оказалось в голубях. Они что-то беззаботно клевали, заполонив дорогу. «Продолжим охоту?» – спросил Леонид Владимирович. Мы с Алексеем не успели ответить. Голуби вспорхнули густой тучей, но поздно. Несколько из них, ударившись о машину, оставили на капоте и стекле грязно-кровавые следы и пух…

Он любил Индию, всегда вспоминал о ней как о сказке, и повторял, что Индия не похожа ни на что и всех меняет.

И вот моя жизнь в сказочной Индии закончилась, затем промелькнула двухгодичная жизнь в интернате КГБ, а после неё ушла в небытие студенческая жизнь в МГИМО. Началась новая полоса, с новыми поворотами, новым опытом, новыми ощущениями…

***

В декабре 1983 умер мой отец. Его привезли из Женевы на носилках и сразу отправили на операционный стол… Мои первые похороны, моё первое расставание навечно… Разрывающую душевную боль почувствовал я, когда крышка гроба отрезала моего отца от меня. И неверие в происходящее. Смерть всегда была абстрактным понятием, рыхлой массой философских суждений, и вот она коснулась моей жизни, разворотила её, отобрала у меня самого близкого человека…

В книге «Рука Москвы» Шебаршин писал об этом так: «Конец 1983 года был омрачён трагедией. Скончался мой дорогой и незабвенный друг Юрий Васильевич Нефёдов. Этот жизнерадостный, беспредельно добрый, талантливый человек мучительно и долго умирал от раковой опухоли головного мозга. Его не спасли две операции, и последние четыре месяца своей жизни он лежал парализованным, лишённым речи и медленно угасал. Ушёл человек, бывший мне опорой и утешением в тяжёлые дни».

Леонид Владимирович плакал на похоронах. Пытался сдерживаться, но плакал. Наверное, это был первый случай, когда хорошо знакомые мне люди, всегда улыбавшиеся, всегда энергичные, умевшие держать жизнь под уздцы, стояли передо мной будто раздавленные…

Очень скоро после смерти моего отца ушла из жизни Таня, дочь Леонида Владимировича.

Тот день начался странно. 13 января я проснулся с ощущением, что должен получить какое-то известие от отца, и это ощущение было настолько явным, что я ничуть не сомневался, что произойдёт нечто необычное. Я готов был принять любое чудо и пришёл на работу в довольно взбудораженном состоянии. Но ничего не происходило. Тогда я позвонил домой: а вдруг… Что вдруг? Что могло произойти? Голос или письмо с того света? Да, я ждал чего-то такого. Но услышал другое. Мама сказала в телефонную трубку: «Только что звонила Нина Васильевна, у них умерла Таня». Конечно, я не поверил, потому что поверить в такое было невозможно. Таня с детства болела астмой, но умереть… В семье её шутя звали Уша. Почему Уша? Понятия не имею. Это прозвище привязалось к ней в Индии. Таня страдала астмой, пользовалась, сколько помню её, флакончиком со спреем. Умерла, вскочив среди ночи. Громко закричала и упала на пол. И всё. Молоденька девушка, только-только родившая.

Воздух в их квартире пропитался чёрным цветом в день похорон. Никогда мне не доводилось видеть такого чёрного воздуха. Наверное, это из-за утреннего сумрака. Но потом выглянуло солнце. Я смотрел на лежавшую в гробу Таню и не верил, что она мертва. Она выглядела не просто живой, но переполненной свежестью молодой жизни. Она будто играла с нами в страшную игру. Всматриваясь в её лицо, я почувствовал, что ко мне подкатила дурнота – настолько ужасным было ощущение жизни, которую словно высосали из Тани. Её вакуум напугал меня…

Потом умерла сестра Леонида Владимировича. Она жила неподалёку от нас, и пару раз мы ходили к ней в гости. Красивая женщина…

Как странно приходит смерть к людям: не то предупреждая о чём-то, не то заставляя думать о том, о чём мы думать избегаем…

Мне кажется, что жизнь Леонида Владимировича была чередой беспощадных ударов судьбы. Почему он выбрал именно такую судьбу? Чего искал он в ней? Получил ли он ответы на свои вопросы?

О работе разведчика никто никогда не расскажет всего. Только в общих чертах. Но разведчик, прошедший путь с низов до самого высокого ранга, – не только специалист в своей области, но и человек. Какое бы важное место ни занимала Служба в его судьбе, он всегда ещё и человек. Я не знал Шебаршина-разведчика, я знал только Шебаршина-человека, хотя этот человек был насквозь разведчик.

***

Мы встречали его, когда он прилетел из Тегерана в отпуск. Лёгкая небритость покрывала мои щёки, и Леонид Владимирович, сказал, улыбаясь:

– Сбрей бороду.

– Почему?

– Надоели мне там бороды. Целый день по телевизору бородатая голова.

Я решил, что он шутит, и лишь годы спустя прочитал его воспоминания, где про обстановку в Иране написано много и подробно.

«Имам Хомейни осудил музыку – она вызывает похотливые желания у молодежи. Пошли по улицам бородатые юноши, гоня прочь торговцев музыкой. Ненадолго умолк город, а через некоторое время загремел, задребезжал, застонал через сотни уличных громкоговорителей аравийскими распевами коранических стихов, гневными проповедями, жестяными механическими маршами… Нет мира! С телевизионного экрана устрашающе прут тюрбаны и бороды, несутся проклятия в адрес врагов исламской революции, безудержное хвастовство и заклинания, декламируются нараспев коранические суры – и слова, и напев, и акценты далеки от иранского сердца, родились они много веков назад в аравийских пустынях, среди тех, кого персы называют „пожирателями ящериц“. Но делать нечего – в стране царит исламская власть, и любое, мельчайшее проявление неуважения к её порядкам может привести человека прямёхонько к стенке или в страшную тюрьму „Эвин“» (Шебаршин «Рука Москвы»).

***

Как-то во время разговора я вспомнил фильм «Доктор Живаго», который смотрел в Дели. И речь сама собой зашла о романе Пастернака.

– Почему он под запретом в Советском Союзе? – спросил я.

Леонид Владимирович встал, сходил в соседнюю комнату и вынес мне увесистый том, изданный за границей. Я только начал учиться в МГИМО.

– Возьми, почитай. Вокруг этой книги много шума, но она не стоит того. Думаю, ты согласишься со мной.

Он был прав. Роман Пастернака показался мне скучным. В нём чувствовалось много затраченной силы, много устремлений, много труда. Но книга не вошла в меня, осталась где-то рядом.

Когда меня стала активно интересовать эпоха революций, перевернувшая Россию в 1917 году, Шебаршин предложил мне почитать «Падение царского режима». Он давал по одному тому, просил не спешить, проявить внимательность. И я с жадным нетерпением окунулся в протоколы допросов Временного правительства. Особый колорит историческим материалам придавали сами книги – старые, пропитанные далёким временем и будто утягивавшие читателя в свои недра одним только духом прошлого, исходившим от шершавых, пожелтевших страниц.

Леонид Владимирович любил книги. Любил не только их содержание, но ценил как вещи, каждая из которых была неповторимой и за каждой из которых тянулся шлейф истории: из какой страны привезена, на каком рынке куплена, кому давалась читать, с каким настроением возвращалась к хозяину. Иногда книга вдруг надоедала ему. Сколько раз я видел, как он стоял в коридоре своей последней квартиры, рассматривая книжные полки и водя по ним пальцем: «Эта не нужна уже никому, она состарилась вместе со мной, теперь в ней никакой ценности для меня… И вот эту я бы отдал, но тут дарственная надпись… Вот эту возьми себе, а вот эту почитай и верни, я всё ещё люблю её…»

Про поиски книг в лавке старьёвщика в Тегеране: «Я ныряю в темную узкую дверь, натыкаюсь на завал. Хозяин включает свет – жёлтую, слабосильную лампочку без абажура, висящую на неряшливых, покрытых клочьями изоляционной ленты проводах. Кромешный книжный ад, куда брошены за какие-то грехи сотни и тысячи этих лучших друзей человека. Стеллажи до самого потолка, рухнувший под тяжестью груза стол в середине этого склада (всего в нем квадратных метров пятнадцать – шестнадцать), бумажная залежь на полу по колено, а кое-где и по пояс… Экспедиция в недра лавки продолжалась два года. Как у большинства экспедиций, результаты оказались разочаровывающими, но сам процесс был беспредельно интересен» (Шебаршин «Рука Москвы»).

Он никогда не переставал читать. Покупал всё – от Набокова до Акунина. Читал – чтобы продолжать познавать мир, ведь книги – это всегда интеллектуальный срез общества. Особенно популярные книги. Иногда он ставил передо мной целую стопку книг: «Это всё мусор, но ты почитай, потому что это просто надо знать. Потом можешь выбросить». Но и какую-нибудь достойную книгу непременно прикладывал: «Это тебе в библиотеку. У меня есть ещё экземпляр». Он пошутил однажды, что пытается заниматься популяризаторством: покупает в нескольких экземплярах то, что ему нравится и дарит друзьям.

В последние годы он часто повторял, что молодёжь не интересуется литературой. «Внуки не хотят читать. Не могу объяснить им, что без книг нельзя, – сетовал он. – Но у них всё по-другому. Они думают иначе. После меня им не будет нужна моя библиотека. Это очень грустно».

Он любил книги.

На книгах мы сошлись. На книги опиралось наше общение все годы.

Я приносил ему всё, что у меня публиковалось. Первые три тома – маленькие, аккуратные, красивые – я принёс ему в офис на «Динамо». Это была серия «Война традиций». Он так искренне обрадовался, что немедленно собрал в своём кабинете нескольких человек. Я слышал, как он громко говорил: «Ты Юру Нефёдова помнишь? Это его сын. Он свои книги принёс». Всем представил меня, всем кратко поведал о моём извилистом пути в литературу, особенно подчеркнул, что иллюстрации в книгах сделал я сам. Наверное, то была одна из самых необычных «презентаций» моих книг…

А когда я написал «Под сводами высокой лжи», сложный роман о разведчике, который в конце концов бросает Службу, мне хотелось, конечно, услышать мнение Леонида Владимировича. Понравилась ли ему моя книга, не «перегнул» ли я где-то? Он закурил и с грустью проговорил: «Нет, всё правильно, всё так и есть. Только вот твой персонаж ведь разочаровывается в Службе»… Это было для него неприемлемо. Разочароваться в разведке он не мог. Даже после всего, что пришлось испытать. «Работа, которой долгие годы занимался я и мои коллеги, интереснее, увлекательнее всего, на мой взгляд, что могла предложить жизнь. Так мне казалось и кажется до сих пор. Жизнь – часть работы, и всегда думалось, что они пресекутся одновременно. Не получилось. Служба кончилась, продолжается жизнь» (Шебаршин «Рука Москвы»).

Он уволился вскоре после ГКЧП. О мотивах его увольнения написано много. Но самое важное он рассказал сам в книге «И жизни мелочные сны». Это важное и невероятно искреннее произведение о жизни разведчика, о жизни руководителя разведки. Эта книга ошеломила меня. «Рука Москвы» обычна, таких спокойных, аккуратных, взвешенных воспоминаний написано много, а «Жизни мелочные сны» – книга от сердца. Я не думал, что он способен на такую искренность. Кроме того, в этой книге чувствовалась попытка прикоснуться к потустороннему миру. Не случайно возле автора постоянно появляется давно умершая собака Ксю-Ша. Автор видит её, другие – нет. Она – связующая нить между миром живых и мёртвых. Я позвонил ему и попытался объяснить, что я увидел в книге, но Леонид Владимирович засмеялся в ответ: ничего такого там нет, никакого потустороннего мира, это лишь литературный приём. Я не поверил, чувствовал, что ему просто неловко признаваться в том, что в его душе пробились росточки чего-то совершенно нового, позволившие ему чуточку отодвинуться от материального мира, взглянуть на него с другой «колокольни».

После смерти Шебаршина я снова открыл эту книгу, и она проникла в меня ещё глубже. Многое в ней (книге) и в нём (авторе) открылось теперь с другой стороны: ещё больше личного оказалось в ней, будто оно накапливалось там, дозревало, пока книга стояла на полке. И вот дозрело до такой степени, что каждая строчка приобрела особый вкус. Эта книга – зеркало в котором теперь всё видно чётче и страшнее, чем при жизни Шебаршина.

***

24 декабря 1983 года умер мой отец. В течение пятнадцати лет Леонид Владимирович обязательно приезжал к нам 24 декабря, мы подолгу сидели за столом за бутылкой водки, вспоминали. Пожалуй, его память о моём отце я ценю выше всего остального. Собственно, остального почти не было, а что было, что вряд ли можно назвать хорошим…

Летом или весной 1984 года я приехал к нему домой. Догадывался ли он, с какой просьбой я приеду? Состоялся непростой разговор. Я хотел пойти в разведку. Он долго и мягко отговаривал, открывая передо мной неприглядные стороны Службы. Я не поддавался и так же мягко настаивал. И тогда, провожая меня к троллейбусу, он сказал: «Ладно, давай попробуем. Завтра я принесу анкеты. Приезжай, заполнишь»…

Так всё началась.

В то время я понятия не имел, какую должность он занимал. Какой-то начальник в Службе.

Потом, когда я осознал, что Служба и я – это два взаимоисключающих мира, меня охватило отчаянье. Надо было уходить, но разве можно уйти из Системы, куда я сам напросился. Я ещё и не работал, ещё и не прикоснулся толком к профессии, а уже хотел удрать. Впрочем, это и было главное – уйти до того, как случится непоправимое. Не хотелось, чтобы кому-то было стыдно за меня. Уйти, пока ещё можно уйти без потерь, без провалов, без ошибок, без страшных тайн, сковывающих сердце.

Много лет спустя у нас в очередной раз зашёл разговор о смысле жизни, о судьбе. Леонид Владимирович с печалью в глазах сказал: «Да, всякое случается. Вот ты, например… Бросили тебя, как котёнка, в тот мир, куда не надо было бросать. И никому не было дела до того, какое у тебя настоящее призвание». Это он о КАИ, о Краснознамённом институте имени Андропова. Разумеется, я попытался возразить, мол, я сам выразил желание. Шебаршин кивнул: «Конечно, сам. Только ведь мне виднее было, что тебе не надо было соваться туда. Не твоё это. Литература и рисование – вот твоё призвание».

Шебаршин не только понимал, что я не создан для разведки, он помнил также, что сидя возле моего умирающего отца, он спросил его, кивнув в мою сторону: «Юра, а не устроить ли Андрея к нам?» Отец отрицательно покачал головой, хотя совсем недавно увлечённо рисовал передо мной перспективы карьеры разведчика. Болезнь истерзала его, высосала силы, перечеркнула будущее, операция не спасла, сделала беспомощным, неподвижным. Он мог только думать, лежать и думать. И переосмыслил многое, судя по категоричному движению головы.

Для Шебаршина разведка была смыслом жизни. Служба в его книге пишется с большой буквы. Она составляла главную часть его жизни. Он любил работу, любил этот сложный, не поддающийся описанию механизм разведывательной мысли, хитросплетения и цинизм политических игр. И своё высокое положение он тоже любил. «Были заботы житейские, семейные, но сейчас, с вершин прожитых лет, отчётливо видно, что они подчинялись главному – Службе», – написал он.

Вскоре после ГКЧП я заглянул к нему домой. Шебаршин выглядел, как всегда, спокойным, собранным, в костюме, при галстуке. Нина Васильевна сразу принесла поднос с чаем. Сидели, беседовали о том, о сём. Когда Леонид Владимирович вышел в соседнюю комнату за сигаретами, Нина Васильевна вздохнула: «Наконец-то всё кончилось. Никакой теперь суеты, этих бесконечных ночных звонков, этих нервов, можно теперь по-человечески…» Почему-то я поверил ей, решил, что для них наступила пора отдыха, облегчения. Но никто не мог почувствовать того, что творилось в душе Леонида Владимировича. «Жизни мелочные сны» приоткрывают крышку котла, в котором кипели скрытые от посторонних глаз терзания: «Ну, а в чём же несправедливость? Ты давно понял, что с новой властью тебе не ужиться, пытался навязать начальству свои правила, потерпел неудачу и по своей воле ушёл в отставку… Ты получил редчайшую возможность стать самим собой и на что-то обижаешься… Монолог продолжался не первый день, утомлял до крайности. Не помогали ни книги, ни друзья, ни стакан водки – старинное средство русского человека от сомнений и печали»…

Помню, как он, сидя у нас на кухне, делился впечатлениями о своём «отпуске», рассказывал о поездках за границу, что теперь он совсем в другом качестве, свободен, ничто не связывает по рукам и ногам, никаких отчётов, ходит, смотрит, получает удовольствие. Мне кажется, он не лукавил, он действительно получал удовольствие. Избавиться от тяжести постоянного напряжения и пройтись по заграничным улицам просто так, а не по проверочному маршруту, не прячась ни от кого, не ища никого, а просто наслаждаясь улицей, её атмосферой, её звуками, её воздухом… Любопытно узнать, работала ли за ним наружка в те дни?

Однажды он увидел в киоске (почему-то мне кажется, что речь шла о Лондоне) газету со своим портретом. Он купил её, развернул и обнаружил там главы из книги «Рука Москвы». Опубликованы они были, конечно, без всякого согласования с автором. Леонид Владимирович отправился прямиком в редакцию. Велико же было изумление (или ужас?) главного редактора, когда он увидел в своём кабинете бывшего шефа советской разведки, чью фотографию он разместил на всю первую полосу газеты! Как уверял Шебаршин, он пошёл в редакцию просто «из любопытства» ну и пожурить немного… К сожалению, не помню финала этой истории, а сочинять отсебятину не хочу.

Есть немало моментов, которые забылись.

Так, например, я спросил его вскоре после ГКЧП про Крючкова, председателя КГБ – что за человек. Он ответил сразу: «Порядочный» и что-то ещё типа «ему можно верить», потом добавил тяжеленное «но», сказав: «Я слышал, что было заказано очень много наручников, так что думай сам». Он даже назвал цифру, но я её не помню, может, сотни тысяч? Получается, Шебаршин допускал вероятность массовых арестов в случае победы ГКЧП, иначе не упомянул бы о наручниках. Он никогда не бросал случайных слов. Он сказал про Крючкова что-то ещё, не только «порядочной» и не только «профессионал», было какое-то ещё слово, какое-то очень существенное для определения человека, но я забыл и теперь не могу вспомнить со знаком плюс или со знаком минус было это слово… А в своей книге он написал: «Да, влипли, и ещё как влипли. Бессильная ругань в адрес вчерашнего шефа не утешает. Предал, предал всё и всех»… «Предал всё и всех» – это про Крючкова. Тогда почему Леонид Владимирович сказал мне, что Крючков – порядочный? Порядочные люди не предают.

Кто-то подарил ему большую книгу, альбом, как теперь принято говорить об иллюстрированной книге, посвящённой творчеству художника. Имени того художника я не помню, его картины не показались мне выдающимися, он писал полотна, изображая известных политических деятелей в самых неприглядных образах. На одной из картин был нарисован Борис Ельцин с клыками вампира, с которых на грудь и живот стекала кровь. «Упырь, – с холодным гневом произнёс Леонид Владимирович. – Верно подмечено. Настоящий упырь. И пока этот упырь жив, ничто у нас в стране не изменится». Шебаршин был суров. Спокоен, но суров. Сдержан, но беспощаден в оценках, которые всегда были итогом его долгих размышлений. И ещё одно: в его голосе звучала безнадёжность, когда он говорил о происходившем в нынешней России: о коррупции и продажности чиновников…

***

Ему нравилась моя графика.

– Ты смог бы сделать иллюстрации к моей книге «Жизни мелочные сны»? – спросил он меня по телефону.

– Не знаю, – ответил я. – Книга сложная, к ней не просто рисунки нужны, а настроение.

Не уверен, что Леонид Владимирович на самом деле хотел получить рисунки. Думаю, это была завуалированная форма материальной помощи. Однажды он уже обращался ко мне за иллюстрациями. В тот раз речь шла о книге «Оборотни Индии», и деньги пришлись очень кстати: я давно был без заработка. В конце 1990-х у меня началась чёрная полоса. Я не обращался к Шебаршину за помощью, он не навязывал её, но время от времени предлагал что-нибудь, зная о моих трудностях. Так, с его подачи я попал в «Русский дом», телепрограмму Александра Крутова, где частым гостем был генерал Леонов. Неудачный был опыт. С помощью Виктора Черкашина он попытался найти мне место на студии Горького. Тоже безрезультатно.

Многоточие попыток.

***

Почему-то мне вспоминается, как он позвал меня к себе в офис, располагавшийся в одном из помещений стадиона «Динамо».

– Андрей, приезжай, будет любопытный разговор.

Не понимаю, для чего он позвал меня. У него была назначена встреча с режиссёром, задумавшим телевизионный фильм об Индире Ганди.

Шебаршин с улыбкой слушал, как режиссёр фильма рассказывал ему свой замысел, наивно веря, что он сможет увлечь Шебаршина своими идеями. Леонид Владимирович кивал и говорил «нет».

– Почему вы не хотите рассказать об этом? – настаивал режиссёр. – Вы же участник тех событий!

Леонид Владимирович хмыкнул и указал на меня.

– Вот участник тех событий. Он многое видел.

Режиссёр непонимающе взглянул на меня и опять посмотрел на Шебаршина.

А я с удивлением подумал, что я на самом деле участник тех событий. Как и птицы, которые видели те события, и кошки, и муравьи. Шебаршин умел не лгать, отводя вопросы. Пришедшие к нему киношники даже не понимали, насколько он не обманывал их, указывая на меня. Я был сыном человека, который ближе других подобрался к семье Индиры Ганди. Но я не мог ничего рассказать, потому что ничего не знал. Я видел, но не знал…

Шебаршин не стал объяснять режиссёру, что в замысле их фильма не слышалось ни жизни, ни истории, ни воздуха страны, ни шёпота политических интриг. Шебаршин просто сказал «нет», несколько раз в течение разговора повторил свой отказ. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, вежливо улыбался, курил и слушал режиссёра и его помощника. Он видел их насквозь. Они считали себя великими умельцами, верили, что заполучат важного генерала для своей телевизионной поделки. Они пытались выудить из него хоть что-нибудь, но ушли ни с чем…

Наверное, о тех играх разведки в Индии 1970-х годов никто никогда не расскажет. А жаль. Было бы интересно узнать, почему всё так получилось… Я помню, как (в мой приезд на летние каникулы перед десятым классом) отец недоумевал, почему за ним неотступно следует наружка. Индийские контрразведчики не скрывались, работали нагло, чего раньше не позволяли себе. А через полгода Индира Ганди потребовала, чтобы отец убрался из страны в двадцать четыре часа. Его привезли в самолёт тайно, и он прождал там целый день до отлёта.

Мне всегда хотелось расспросить Шебаршина, что же произошло в те месяцы? Но я не задал ему ни одного вопроса о Службе. Он бы всё равно не рассказал. За кулисы Службы он не впускал никого. Вежливо улыбался, отшучивался… и не пускал.

«У нас тоже бывают неприятности. Индийцы выдворяют наших работников без объяснения причин… Надо отдать им должное, индийцы в этих случаях всегда действуют корректно, но решительно. За выдворяемым выставляется демонстративное наружное наблюдение… Выдворение сотрудника – это серьёзное происшествие, как правило, ему подвергаются полезные и работающие люди. Пятном в биографии разведчика этот эпизод не становится, хотя, разумеется, возможности его дальнейшего использования сужаются, особенно если дело получило огласку. Выдворение – это травма… Примечательно, что контрразведка время от времени наказывала нас таким образом не только за неосторожные соприкосновения с носителями индийских государственных секретов. Выдворялись и те, кто активно работал по американскому и другим иностранным посольствам» (Шебаршин «Рука Москвы»).

У него были победы и поражения. Но он не рассказывал ни о том, ни о другом.

Однажды я сильно обиделся на него из-за этого. У меня забуксовала работа над романом, и я отчаянно нуждался в подсказке. Для этого приехал к Шебаршину домой. Подробнейшим образом рассказал ему замысел книги и объяснил, в чём у меня проблема. Он понимающе кивнул, сказал несколько фраз, но они были из категории «около», но не по теме. Я спросил опять, он вновь не ответил. Мне стало понятно, что он по какой-то причине уклоняется. Очевидно, что-то было не так в постановке моего вопроса… Он мог дать мне добрую сотню рекомендаций, потому что наверняка знал много ситуаций, о которых я спрашивал. Но он не подсказал, не захотел говорить о худших сторонах Службы.. Возможно, он был просто не в настроении… Не знаю…

Умел ли он быть откровенным? Мне кажется, что не умел. Или не позволял, даже если ему хотелось говорить откровенно. Он приучил себя быть закрытым, всегда держал собеседника на расстоянии, не подпускал близко. Порой мне казалось, что его можно отнести к тем, кого называют словом «скользкий», однако его способность ускользать от нежелаемой темы была незаметной, он уклонялся от вопросов очень тонко. Всегда проявлял вежливость, но не откровенность. Даже про любимые книги он говорил скупо, не распахивая своего сердца. Он мог хвалить книгу, но никогда не объяснял, какие струны его души она затронула. Быть может, он оценивал произведение отстранённо, не погружаясь в них? Возможно, разговор о соприкосновении книги с его душой казался ему опасным, потому что мог указать на его ахиллесову пяту?

Завершая разговор об искренности, вспомню трудные для меня дни, когда я должен был принять решение, оставаться мне в КАИ или подать рапорт. Я позвонил Шебаршину с вопросом, не возникнул ли неприятные последствия у меня, не накажет ли меня КГБ за моё решение уйти, Шебаршин ответил: «Ничего тебе не будет. Это беззубая организация». Можно ли верить в эти слова? КГБ – беззубая организация! Даже если он имел в виду не весь Комитет Госбезопасности, а только Первый Главк, службу внешней разведки, то его слова всё равно далеки от истины. Он мог бы сказать, что всё уладит, и я бы поверил, но слова о беззубости КГБ прозвучали дико…

***

«Совсем недавно… Всё было совсем недавно – и жизнь, и молодость, и счастье. Страшные слова – инфаркт, инсульт, опухоль – относились к какому-то чужому миру и не воспринимались всерьёз», – писал Шебаршин в своей книге.

И вот парализовало его жену. Когда я приезжал к ним в гости, её усаживали на диване. Она сидела, чуть покосившись, легонько шевелила рукой, слабым голосом пытаясь иногда принять участие в разговоре, но не получалось. Её лицо оставалось неподвижным, слегка обвисшим с одной стороны, лишь едва-едва шевелились губы, сквозь которые просачивались непонятные слова.

До разбившего её инсульта Нина Васильевна всегда улыбалась. По крайней мере, такой она запомнилась мне. Её участие в разговоре означало обилие шуток, иногда весьма едких. Обладая острым и наблюдательным умом, она была ещё и поэтом, писала стихи.

Хорошо понимаю, насколько тяжёлой стала атмосфера в доме с обрушившейся на Нину Васильевну болезнью. Леонид Владимирович надеялся на улучшение. Верил ли? Не знаю, но мы всегда храним надежду. Его жена продержалась семь лет, постепенно слабея и затухая.

Когда он сообщил мне о её смерти, его голос звучал слабо и дрожал. Сколько раз потом я видел, как его глаза краснели от навернувшихся слёз при упоминании о Нине Васильевне. Я бы не поверил, что чувства настолько переполняли его, если бы не наблюдал, как страдал от горя этот «невозмутимый и холодный» человек. Видя, как в такие минуты его руки соскальзывали без сил с подлокотников кресла, я думал, что потеря жены раздавит его. Его чувство утраты было так велико, что я, приезжая к Леониду Владимировичу, физически ощущал пустоту квартиры, словно вслушивался и всматривался в её пространство ушами и глазами Шебаршина. Мне показалось, что он начал пить, хотя по-прежнему встречал меня при параде. Лишь пару раз он открыл мне дверь, одетый в тренировочные штаны и рубаху навыпуск…

И всё-таки он не упал, выстоял, хотя смерть Нины Васильевны вытянула из него много сил. Наверное, она была ему умным и надёжным другом, что очень редко встречается в семейной жизни. С каждой новой встречей я замечал, что Леонид Владимирович выглядит всё хуже и хуже: то ли старость, то ли болезнь… «Ты мне на работу только в первой половине дня звони. После обеда я обычно ухожу домой…», – сказал он как-то.

***

Услышав по ТВ сообщение о его смерти, я не поверил. Понимая, что это не глупая шутка, а центральный телеканал, я всё равно не мог поверить. Слушал один телевизионный канал, переключал на другой, пролистывал новостные страницы в Интернете. Всюду – одно и то же… Покончил с собой, выстрелил в висок… Журналисты наперебой сообщали, что Шебаршин оставил не то предсмертную записку, не то открытый дневник, где сделана запись: «29 марта 2012 года 17:15 отказал левый глаз, 19:00 полностью ослеп». Эти слова написаны ручкой. Следующую запись, последнюю в своей жизни, Леонид Владимирович сделал простым карандашом: «Дежурный по СВР» и далее номер телефона. Возможно, так и было. Предсмертную записку не показали, так что нельзя говорить уверенно, насколько точно цитировали её журналисты.

Легко представить одинокого человека в большой квартире, где никого больше нет, а беспомощность стремительно надвигается. Говорили в информационных выпусках и о том, что он перенёс инсульт за пару месяцев до самоубийства. Не поэтому ли в последнее время он звал меня несколько раз в гости, предчувствуя приближение смерти? Правда, об инсульте не сказал мне ни слова. Если первая атака инсульта не нанесла серьёзного урона Шебаршину, то приближение второго удара он не захотел ждать, хорошо помня, во что инсульт превратил Нину Васильевну. Она умерла в марте. Леонид Владимирович застрелился 30 марта, через несколько дней после своего дня рождения. Печальный месяц март…

Будучи не в силах переварить это известие, я сел за стол и написал письмо, которое невозможно никуда отправить. Письмо в пустоту. Письмо к умершему. Но для меня это было письмо к живому человеку.

До похорон ещё оставалось время. Его надо было чем-то занять – чем-то, что имело прямое отношение к Шебаршину. И я взял его «Жизни мелочные сны». В главе «Джаганатхан» автор описывает появление призрака, в котором узнаёт своего старого друга. «Ну а ты-то сам когда к нам собираешься? Не пора ли? Устал ведь?» – спросил призрак…

На похороны я выехал рано. Всюду лужи, где-то сыпал снег, где-то лил дождь. Возле входа в траурный зал Троекуровского кладбища стояло оцепление. Множество людей толпилось на аллее, дожидаясь разрешения войти.

Я вошёл в зал первым, сорвав с головы чёрную шерстяную шапку. Кто-то забрал из моих рук цветы и положил их на гроб. Родственники уже заняли свои места, но я смотрел только на гроб, забыв подойти к Алексею, сыну Леонида Владимировича. С каждым шагом на меня опускалось сверху и накатывало изнутри ощущение неправдоподобия и бессилия. Сначала мне показалось, что гроб закрыт, и это испугало: как же так, ведь я приехал увидеть его в последний раз. Но оказалось, что гроб закрыт только снизу, верхняя створка поднята, лицо и руки видны. Безмятежное лицо. Замазанная на правом виске рана.

И тут впервые после смерти моего отца, впервые за тридцать лет из меня потекли слёзы. Безостановочно. Я стоял перед Леонидом Владимировичем и не мог справиться с собой. Меня трясло. Взрослый мужик, похоронивший многих близких знакомых и родственников, я ни разу за эти тридцать лет не испытал жгучего чувства расставания, глядя на покойника. Да, была печаль и понимание зыбкости этого мира. Но теперь я не мог совладать с собой. Слёзы лились так, будто из меня выходило всё накопившееся за эти годы. Душевная боль, физические страдания, обиды, разочарования – всё, всё, всё… Сначала я думал: как же так, нельзя допустить слёз, это не по-мужски, а потом решил – пусть льются, плевать на всех, да и кому какое дело до меня?..

В зал начали входить. Я отступил чуть в сторону. Люди медленно заполняли пространство.

Возле гроба стоял почётный караул – четыре мальчика в яркой парадной форме, с автоматическими винтовками. Когда караул сменялся, музыка стихала, и в тишине слышалось мягкое цоканье аккуратно опускаемых при ходьбе каблуков.

Народ шёл и шёл, выстраиваясь вдоль стен: два, три кольца, ещё и ещё. Вскоре стало ясно, что зал не вместит всех. Пришлось остановить людской поток и начать прощальный митинг. Только после всех речей впустили оставшихся на улице. Они шли и шли.

К концу я вроде бы успокоился, потому что слёзы должны были иссякнуть. Но когда основная масса вышла на улицу, и мне удалось снова подойти к гробу, слёзы потекли опять. Ни горечи, ни жалости, ни отчаяния – просто безостановочные слёзы. Мне казалось, что все мои чувства выключились, но слёзы не прекращались. Необъяснимое состояние.

Из ритуального зала гроб понесли к могиле. Вдоль аллеи стояли солдаты, чуть в стороне – милицейский автомобиль, люди в штатском с переговорными устройствами. Играл оркестр. Потом был залп, и одновременно грянул гимн. И словно колдовство какое-то: у меня опять хлынули слёзы. Теперь в последний раз. Всё кончилось. Черта подведена окончательно…

От прежней жизни осталась только память. Есть люди, с которыми я могу встретиться и поговорить. Но Шебаршина нет. Потеря невосполнимая. Вся моя сознательная жизнь так или иначе связана с ним. Он не стал мне другом, не был наставником, не заменил и не пытался заменить отца, но было что-то другое, что невозможно передать словами, что не вписывается в рамки обычных человеческих отношений и переходит в категорию метафизики. Наверное, Шебаршин был для меня ещё и воплощением всего значительного – в достижениях и ошибках, в личном и общественном, в человеческом и государственном, в открытом и закрытом, в правде и неправде. И конечно, он символизировал для меня моё прошлое: как конкретный человек из моей жизни и как собирательный образ разведчика. И ещё он воплощал собой Скрытность и Неискренность, против которых восставала моя душа…

20-23 октября 2012

Саша и Люба

Бородатый, с приглаженными волосами, с мягким взглядом, Александр Шеко удивил меня в первую же нашу встречу. Он достал рисунки, и я обомлел, потому что таких рисунков не бывает. Казалось, на бумагу упала тень каких-то далёких озёр и холмов, тень изогнувшейся сосновой ветви, тень православного храма, тень Валаама. Карандаш в его руке оставлял не просто тончайшие линии, а наполнял бумагу воздушностью.

Где с ним познакомилась моя тёща, понятия не имею. Так или иначе, но это она привела его в дом, расхваливая без устали. Слова оказались бесполезны, чтобы передать суть того, что делал Шеко. Он творил чудо.

Мы быстро подружились. Для меня и моей жены он стал просто Саша. Разница в возрасте не мешала нашему общению, хотя Саша Шеко стоял для меня на недосягаемой высоте. Всё, что он рассказывал, было важно и плотно укладывалось кирпичиками в фундамент моего ещё не сложившегося мировоззрения.

В то время ещё продолжал функционировать Горком графиков, располагавшийся на Малой Грузинской улице рядом с заколоченным протестантским храмом, обнесённым грязным забором. Ещё тот дом был известен тем, что там жил когда-то Владимир Высоцкий. Там, в Горкоме, проходили самые интересные художественные выставки. Только там можно было увидеть картины знаменитой Двадцатки. Я не знал ничего о Горкоме и скандальной Двадцатке. Но к нам пришёл Саша Шеко и в прямом смысле слова принёс нам свет из мира художников.

Однажды он повёл нас знакомиться с Любой Урицкой, его бывшей женой. Он говорил, что мы должны обязательно увидеть её фотографии. Неподалёку от Сухаревской (в то время Колхозной) площади мы свернули в крохотный переулок, затем нырнули во дворик и прошли в подъезд старого кирпичного дома. В квартире нас встретила Люба Урицкая, бывшая жена Саши. Тёмный коридор вёл в белую комнату: стены её были оклеены белой бумагой и потому служили замечательным фоном для экспозиции. Там была настоящая выставка. На стене справа от двери висели огромные чёрно-белые фотографии Любы Урицкой, а не противоположной располагались картины Саши Шеко (насколько помню, все из так называемого синего цикла).

– Это космический цикл, – объяснил Саша. – Теперь уж я не работаю в этой технике. Вы видели, какие тонкие вещи я сейчас рисую, почти прозрачные.

К моменту знакомства с нами Саша успел сменить несколько стилей. Ломаные авангардные формы остались позади, и ничего общего уже не было между художником, с которым мы познакомились, и тем Шеко, которым он был в молодости. Много позже он показал мне по секрету коробку с рисунками, спрятанную подальше от посторонних глаз. Тонкая жёсткая графика изображала обнажённые человеческие тела. Это был неизвестный широкой публике Шеко, который мне очень понравился. В то время я тяготел к чётко прорисованным линиям. Саша подарил мне один из тех «запретных» рисунков.

На стене перед нами висели полотна, которые мы не могли сравнить ни с чем, виденным ранее. Мощные, светившиеся белыми лучами и поглощавшие густой синевой, они казались бесконечными, хотя самая большая из них («Звезда») не превышала метра в длину и ширину, а самая маленькая («Пирамида») едва ли была более двадцати сантиметров. Эти картины втягивали в себя, каким-то непостижимым образом расслаивая пространство и поглощая зрителя в свои недра.

– Когда мы поселились здесь, – рассказывал Саша, – и я каждый день видел в окне перед собой кирпичную стену, меня потянуло вверх, в космос. Посмотрите в окно! Ну как тут жить с таким видом!

Стена дома, стоявшего в двух метрах напротив окна, отгораживала весь мир. От земли до неба – кирпич. Для человека, обожавшего просторы, такой вид из окна был равносилен крышке гроба.

– Здесь колодец, теснота! – восклицал Шеко. – Меня просто швырнуло вверх, в космос.

Он всегда начинал говорить очень тихо, почти неуверенно, но понемногу раззадоривался, входил во вкус, раскрывался, и речь его делалась бурной. Он рассказывал о своих переживаниях с азартом, с упоением, даже с восторгом, и это очаровывало, потому что он никогда не говорил о хлебе, о квартплате, о политике, а говорил только о рождении искусства. Он был носителем искусства, служил ему, воспевая божественность мира, поэтому его слова несли огромный творческий заряд. Пропущенные сквозь художника, эти слова превращались в творческую энергию, захлёстывавшую слушателей.

– Так вот и появились эти синие картины. Но сейчас я уже не пишу так. Они почти выжгли меня изнутри.

Он рисовал в основном карандашом, но иногда брался за масло, работая им, правда, в совершенно чуждой для масляной краски манере – он создавал почти акварельные рисунки. Невозможно было поверить, что он наносил на холст краску, предназначенную для сочных мазков. Его кисть превращала эту краску в почти прозрачную воду, даже не скрывавшую грубую фактуру холста. Главная тема того периода – Валаам, его водные просторы, его взгорбленные острова, его причудливо скривившиеся сосны. В Сашином исполнении всё это превращалось в синеватые тени, походившие то на корону, то на сгорбленные монашеские фигуры..

– Ты уже познакомил ребят с Аликом? – спросила Люба.

– Нет, – потупился Саша.

– Чего ты прячешь его? – засмеялась она. – Для себя бережёшь?

Саша ответил что-то невнятное. Мы с Ю не понимали, о ком шёл разговор. Но минуло какое-то время, и Саша представил нам Алика – таинственного Александра Фёдорова, о котором надо рассказывать отдельно и долго…

Несколько раз Шеко водил нас в гости к чудесному художнику по фамилии Козьмин, жившему совсем близко от нас. Потом он, к сожалению, погиб. Чем-то его картины перекликались с работами Шеко, но чем – не смогу сказать. На самом деле в них не найти ничего общего, но умение воплотить свой замысел в геометрических формах, обобщив контуры привычного мира до предела, роднило Шеко и Козьмина.

Сашины карандашные рисунки требовали повышенного внимания, в них надо было вглядываться. Обычно он ставил их в крышку от картонной коробки, чтобы создать ровный фон и отгородить рисунок от влияния посторонних форм. Это было целое действо, оно завораживало, требовало тишины. Затем Саша доставал маленькую флейту и начинал что-то наигрывать. Это было уже похоже на медитацию в каком-то восточном храме.

Чуть позже Шеко познакомил нас с Евгением Ванаевым, замечательным поэтом и фантастически талантливым композитором. К постоянно возникающей теме тесного мира, в котором мы все знаем друг друга, скажу, что племянник Жени Ванаева (Сергей Ванаев) учился в МАХУ, где я работал фотографом (правда, я не застал Сергея в училище, он уже выпустился к тому времени), а сам Женя дружил с семьёй Расторгуевых (это выяснилось на моём дне рождения, когда я пригласил Таню Расторгуеву, ещё учившуюся в МАХУ, и она сидела рядом с Ванаевым). Размышляя о таких вещах, мне хочется расспросить всех моих знакомых об их друзьях и знакомых, потому что обязательно отыщется ещё десяток-другой связующих звеньев, которые соединяют нас друг с другом.

Сложившаяся компания Саша-Женя-Алик периодически устраивала у нас дома маленькие концерты – флейта, гитара, клавишные. Ванаев дал Саше ласковое прозвище Шекончик, а его флейту называл сопелкой («Доставай свою сопелку, играть будем»). То было время непрерывного творчества. Каждый из них открывал шлюзы своих замыслов, и мы буквально утопали в множестве впечатлений.

Саша был учеником Смирнова-Русецкого, а поскольку тот был учеником Рериха, Саша мог считаться если не учеником Рериха, то уж точно продолжателем его школы. Но это всё очень условно, потому что каждый из них – неповторимый мастер своего дела, каждый создал свой мир, каждый оставил свой собственный след в искусстве.

Сашина манера рисовать меня не только воодушевляла, но и ставила в тупик. Мне не удавалось понять, каким образом его карандаш мог накладывать на бумагу едва уловимую серую пыль грифеля. Сколько раз пытался я повторить это! Ничего не получалось. И тогда я пошёл на хитрость.

– Саша, нарисуй мне какого-нибудь бойца из карате, – попросил его я и разложил перед Шеко множество фотографий, чтобы он понял, какие существуют стойки и удары.

Саша долго упирался, но всё-таки согласился. И тут я увидел, как он затачивал карандаш… Секрет изящества был раскрыт. Впрочем, карандаш карандашом, но рука художника остаётся рукой художника.

Когда грянули чёрные годы перестройки, а потом и бандитизма, мы надолго потеряли Сашу из виду. Он где-то был, что-то делал, но мы не встречались и не общались. Лишь однажды я дозвонился ему с предложением сделать о нём сюжет для телеканала. Шеко колебался, говорил что-то о нравственности, и я не сразу понял, что его удерживало. Со мной разговаривал не тот Александр, которого я знал и который был готов на любые творческие подвиги. Мне вспоминается, как маленький коллектив самодеятельной студии «Поглазей» периодически отправлялся в лес, иногда уезжал в Дубну на конюшню легендарного Тито Понтекорво, и мы снимали сцены из жизни Дикого Запада. Шляпы, револьверы, сапоги, перья, бороды… В одной из сцен я уговорил участвовать Шеко. Мы уехали в лес, забрели в глубокий овраг с живописно поваленными деревьями и отсняли проход двух ковбоев. Саша, застегнув на бёдрах ремень с кобурой, походил туда-сюда и сказал задумчиво: «Да, это всё не просто так… Это всё серьёзно… Тут совсем другие силы пробуждаются». Я понял, о чём он говорил: одежда нередко передаёт человеку эманации того мира, который она воплощает собой…

Но теперь-то я приглашал его не ковбоя изображать с револьвером на бедре. Я звал его сняться для моей программы «Краски», принять участие в сюжете о творчестве, сняться в роли самого себя. И Саша не согласился.

Я не настаивал, но огорчился. Позвонив Ванаеву, посетовал, что Шекончик упрямится. Женя не удивился: «Саша сильно ушёл в православие, иконы пишет. Какое тут телевидение! А вдруг ты там голых девок покажешь или ещё что, и как же ему рядом с такой темой? Нет, ему трудно сейчас»…

Прошли годы, прежде чем мы опять сошлись с Шеко. Он поменял ещё несколько стилей, выбрался из затворничества, начал понемногу участвовать в выставках. По телефону голос его звучал, как и раньше, ничуть не изменился. «Приходите на выставку», – позвал Саша. Оказалось, что выставка намечалась в выставочном зале библиотеки №27 – той самой библиотеки, где я часто бывал и где состоялась когда-то презентация моих первых книг. Ольгу Альбертовну Зазулину, директора библиотеки, я прекрасно знал. Из разговора с ней выяснилось, что некоторое время она даже брала уроки рисования у Саши! Да, мир удивительно тесен.

Потом мы ещё несколько раз бывали на его вернисажах. Он не утратил мастерства, научился новым тонкостям, пошёл по новому пути, осваивая совершенно другую технику и не свойственную ему цветовую гамму. Мастер никогда не останавливается. Мастер всегда идёт вперёд. Беседы с Шеко по-прежнему доставляли удовольствие. Но всё-таки это был уже не тот Саша, каким-то пугливым сделался, отдавшись православию. Чуть в разговоре забрезживали мистические мотивы, он настораживался: «Это опасно, не надо касаться этого», а если возникали эротические мотивы, он буквально открещивался.

– Саша, ты что! Мы же об искусстве говорим!

– Ну, Андрей, знаешь, искусство искусством, а все-таки… Ты вон в книге как прописал римские оргии. Я только краешком глаза заглянул в книгу, в магазине полистал её и сразу понял, какая сила. Это затягивает, это опасно. А ещё у тебя там магия и всё такое…

– Да, есть там оргии, масса голых тел. Но книга-то на самом деле о вечном, о Боге, об исканиях человеческих. С кем же мне обсуждать это, если не с тобой? Ты вон какой проделал путь, сколько поворотов сделал! Ты же лучше других понимаешь, что искусство, а что – пена.

Он кивал, довольный моей похвалой, и осторожно подключался к «скользкой» теме.

– Конечно, эротика всегда была. И сам я тоже… Ты же помнишь мои ранние рисунки… Но я же ушёл, поменялся…

Не знаю, каким Саша был во времена совместной жизни с Любой Урицкой, но мы познакомились с ним, когда он уже ступил на путь православия. Он уже рисовал храмы, но они ещё не стали центром его творчества, они составляли гармоничную часть окружающей нас природы (не городского пейзажа, не социальной жизни, а природы). Но людей на его картинах не было. Люди – женщины и мужчины – не существовали в его мире.

Трудно понять, как Саша уживался с Любой. Они были разные. Она крепко стояла на земле, она была похожа на хищника, а он стремился ввысь. Сначала высью для него был космос (как пространство), затем высью стал Бог. Люба так и осталась на земле, переключившись с искусства на детей. Творчеством для неё стали роды (один ребёнок, второй, третий) и борьба за жизнь. Саша остался художником. Плоть для него – только возможность не оборвать связующую нить с земным существованием. Он настолько мало уделял внимания пище, что довёл себя до крайней черты и однажды чуть не умер. Позже, когда мы навещали его в больнице, он с недоумением вспоминал, как потерял сознание и как сестра отправила его на «скорой» в клинику. Он до сих пор не ест, а клюёт что-то, до сих пор глотает какие-то таблетки, потому что здоровье подорвано основательно. Но ничто не сломало его творческий дух. Он был и остаётся Художником.

***

Если начинать распутывать клубок человек-человек-кто-когда-откуда, то обнаруживаются тысячи любопытных картин и жизнь открывается в таком неожиданном виде, в таких деталях, что сравнить её можно только со сложнейшей агентурной сетью, созданной не спецслужбами, а неведомыми человеку силами. Мы все играем в жизни друг друга важную роль, но никто не знает, какая роль ему отведена. Иногда мы просто приходим и рассказываем что-то, а наш слушатель (может, даже невольный, случайный) из всего разговора вычленяет одну-единственную фразу, и эта фраза постепенно совершает переворот в его сознании. А мы просто говорили, просто делились впечатлениями о чём-то незначительном…

Мы были молоды – моя жена и я – и смотрели на мир ненасытными глазами. Советская идеология ограничивает не меньше и не больше, чем любая другая жёсткая система, структурирующая нравственные и моральные догмы, и нам хотелось заглянуть за пределы этих границ. Картины Александра Шеко легко сорвали засовы с запертых ворот общепринятой живописи и впустили нас в пространство абсолютно свободного изобразительного искусства. Рассказывая о своём творческом пути, Саша знакомил нас с друзьями. Не мог он не познакомить нас и с бывшей своей женой.

Не единожды он вспоминал, как увидел Любу Урицкую впервые, и всякий раз в его голосе звучали удивление и восторг. Он работал на «Мосфильме» художником-декоратором и по делам зашёл однажды в фотоцех. Там на стене висел женский портрет – вытянутое лицо, глубокие большие глаза, длинные распущенные волосы. Странная фотография, чуть искажённая широкоугольным объективом. «Кто это сделал? Кто фотографировал?» – воскликнул Шеко, и через несколько секунд из дверей выскочила на его голос Люба Урицкая. «Это Зойка, её фотографировала я», – крикнула она.

Трудно говорить о внешности женщины, когда в ней нет ничего от привычного понятия «красота». И трудно понять, что может привлечь внимание молодого мужчины к женщине, у которой непропорционально сложена фигура, очень короткая шея, длинное лицо с тонкими губами и огромными глазищами… Впрочем, в ту минуту зародились отношения не мужчины и женщины, а двух гениев, хотя один гений обитал в мужской оболочке, а другой нашёл пристанище в женской. Словом, две эти души нашли друг друга и сосуществовали какое-то время.

Когда Саша повёл нас к Любе, мы не догадывались, кого и что предстояло увидеть. Мы вошли в старый дом, приткнувшийся окнами к соседнему дому. Вошли в старую квартиру. Увидели Любу – живую, маленькую, громкоголосую, с цепкими глазами. Она провела нас в белую комнату, где на одной стене висели синие картины Шеко, а на противоположной красовались большие чёрно-белые работы Любы. В соседней комнатке, служившей когда-то, видимо, кладовкой, спал грудной ребёнок.

– Можно говорить громко, мы ей не мешаем, – успокоила Люба.

Фотографии меня ошеломили – жёсткие, контрастные, почти без полутонов. Любой профессионал «классической школы» раскритиковал бы их в пух и прах, обвинив в пересветке и всяких иных огрехах. На самом деле в них не было брака, они были ясные, тонкие, детальные. Чернота была их сутью. Белизна – их оживляющим инструментом.

Потом на стол легли коробки и конверты с фотографиями меньшего формата. Мы смотрели, перебирали их, иногда я подносил их близко-близко к глазам, чтобы понять, как они сделаны, и Люба начинала смеяться: «Кто же так фотографии смотрит!», но я-то знал, что мне нужно именно так, а не иначе, потому что я разгадывал секрет. Но не разгадал.

– Ну что? – спросила Люба нетерпеливо, не слыша от нас отзывов.

– А разве можно что-то сказать? – растерялись мы, потому что впечатление от её работ было таким огромным, что оно лишило нас дара речи. – Надо переварить.

– Ну переваривайте, – и Люба принесла чай.

Они жили бедно, роскоши не знали никогда. Их питало творчество. О другом они и не думали. Сначала всё шло хорошо, но потом наметилось расслоение их совместного внутреннего мира. Конкретнее не могу сказать. Они разошлись, но остались друзьями. Саша перебрался к маме, Люба осталась в этой квартире, наполненной духом былого.

На одной из фотографий, висевших у Любы на стене, был запечатлён Элем Климов, режиссёр непростой судьбы, но мне известный в то время лишь по картинам «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещён» и «Спорт, спорт, спорт», которые я в силу обстоятельств знал почти наизусть и мог цитировать с любого места. Эта фотография (где он скрестил руки на груди) очень известна и в последнее время её бессовестно используют в документальных фильмах, даже не упоминая имени Урицкой. Также не упоминается Люба, когда публикуется известнейший снимок Елены Соловей, растиражированный в картине Михалкова «Раба любви». В действительности фотография сделана в качестве фотопробы Соловей для фильма Рустама Хамдамова.

В Любиной коробке с фотографиями хранились несколько фотоснимков со съёмок запрещённого к показу фильма «Агония» про Гришку Распутина: потрясающие по силе кадры, где императрица припала головой к бронзовой спинке кровати и портрет Распутина-Петренко. Кстати, сама Люба мелькнула на экране в сцене гуляния в ресторане, она сидела на полу среди цыган.

Личность Распутина меня в то время сильно интересовала, особенно после публикации журнальной версии романа Валентина Пикуля «У последней черты». Исходя из рассказов Любы, я был уверен, что «Агония» показала последние дни Распутина почти документально. Да и про сцены бани с голыми бабами много был наслышан. Мог ли я предполагать, что буду однажды не только здороваться с Элемом Германовичем за руку, но сидеть в его кабинете на «Мосфильме», а он будет уговаривать меня сниматься в его фильме?

Дело было так. После долгого простоя Климов запустился с фильмом «Иди и смотри». Люба, увидев мою жену, решила, что столь красивая девушка не имеет права оставаться вне поля зрения кинокамеры, повела нас к Элему Климову. То был мой первый визит на «Мосфильм» и первое соприкосновение с настоящим кинорежиссёром. Обстановка в его кабинете была спокойная, почти умиротворяющая. Ни я, ни моя жена ничуть не нервничали, поскольку не претендовали ни на какую роль и вообще не собирались сниматься. Климов неторопливо рассказывал о будущем фильме, и было приятно слушать его. У него был красивый голос. А потом Ю вдруг задала ему вопрос: «Вы любите вестерны?» Он улыбнулся и ответил: «Нет, я люблю остерны». И посмотрел на меня. «Не хотите сняться у меня, Андрей? Не хотите попробовать себя в кино?» Я решительно отказался, довольно нагло заявив, что готов попробовать себя в качестве оператора. «Нет, оператор у меня есть», – покачал головой Элем Германович.

В то время я бредил вестернами и мастерил своё собственное кино – со стрельбой, драками и откровенными любовными сценами. Я видел себя кем-то вроде Клинта Иствуда – с небритым подбородком и с небрежно зажатым в зубах огрызком потухшей сигары. Понятно, что выныривать из мира шляп и револьверов ради фильма о белорусских партизанах мне не хотелось. «Вы всё-таки подумайте», – мягко настаивал Климов, и я обещал подумать, хотя твёрдо знал, что сниматься не стану. Сегодня я даже не представляю, почему он предложил мне пробоваться, потому что на главную роль я никак не подходил (если исходить из того, что он взял Кравченко), а Климов говорил со мной о главной роли. Когда мы собрались уходить, ассистент по актёрам просила подождать немного. Через пару минут она вышла и сказала Ю, что Климов хочет её на роль немки. О какой немке шла речь, мы не понимали. Ю не хотела играть, но Климов уговорил её сделать фотопробы. Вот тогда мы впервые попали в фотоцех, где Люба познакомилась с Сашей Шеко.

Так я прикоснулся к миру крупнейшего советского режиссёра, так я упустил мою возможную актёрскую судьбу, отказавшись ухватиться за хвост птицы по имени Удача.

Второе моё появление на «Мосфильме» опять связано с Любой: она пригласила меня на закрытый просмотр фильма Иоселиани «Фавориты Луны». Впечатление от «Фаворитов» было сильным. Не потрясение, но очень глубокий след, в который я всматривался ещё долго-долго.

Люба умела удивлять. Нет ни одного человека, ни одной книги, с которыми она свела меня случайно. Всё имело глубокий смысл и своё развитие, особенно книги. Люба читала в основном эзотерическую литературу. Запрещённый в СССР Раджнеш ворвался в мою жизнь, как джин, выпущенный из Любиной квартиры. Первая его книга, попавшая в мои руки, называлась «Я – врата»; она привела меня в бешенство. Никак не мог я согласиться с логикой этого таинственного индийца. Он ломал всё моё представление о жизни, он выворачивал меня наизнанку, и я торопился к Любе, чтобы выплеснуть ей моё возмущение и призвать к ответу. Она пыталась объяснять, но безрезультатно. Раджнеша мог объяснить только Раджнеш. Требовалось время.

Потом я ушёл из Внешторга, а ещё позже – из разведшколы, сойдя с дороги, обещавшей надёжность, и растерянно остановился, не понимая, как жить дальше. Поиски работы, которая отвечала бы моим запросам, ничего не дали. Такой работы попросту не существовало. Для меня не существовало, потому что я хотел делать только Своё, а страна не желала, чтобы кто-то делал Своё. Это разрешалось только тем, у кого за спиной были соответствующие папы, мамы или очень хорошие друзья в высоких партийных креслах. Я хотел быть Художником, но непременно вольным.

И тут объявилась Люба Урицкая. Она числилась в то время фотографом в Московском Хореографическом Училище, но ушла в декретный отпуск. «Иди в отдел кадров, скажи, что я направила тебя. Должны взять», – посоветовала она. И меня взяли на ставку лаборанта. Платили девяносто рублей. После двухсот пятидесяти рублей за лейтенантские погоны я почувствовал себя почти нищим, но – счастливым нищим, свободным. Что такое работа фотографа в МАХУ? Сплошное удовольствие, потому что работа обрушивалась со всей силой только в период экзаменов. Всё остальное время я был отдан себе.

Устроив меня на работу, Люба посвятила меня в свои алхимические тайны, а их оказалось много. И важнейшей из них был её собственный рецепт проявителя. Овладев им, я перескочил с любительского уровня на ступень хорошо вооружённого художника. Впрочем, вспоминать об этом сейчас, в век цифровых технологий, нет смысла…

Прошло несколько лет, и Люба собралась в Израиль. Она давно вынашивала планы, но мне всё казалось, что это только разговоры. И всё же она уехала. Мы мало переписывались, несколько раз разговаривали по телефону.

Так закончилась её жизнь в мире фотографий. Она иногда берёт в руки аппарат, но снимки получаются «домашними», для семейного альбома. А ведь были портреты, ставшие хрестоматийными – Елена Соловей, Лариса Шепитько, Элем Климов… Много лиц, много натюрмортов, много всего…

Февраль 2007

Самвел Гаспаров

Судьба свела меня с Самвелом Гаспаровым, когда я ушёл из министерства внешней торговли. Внешторг сводил меня с ума, рутина иссушала мою душу. После очередного летнего отпуска я с трудом дожидался зимы и брал отпуск за свой счёт. В последний день работы перед отпуском я выпрыгивал из автобуса на остановке, где надо было сделать пересадку, бежал по глубокому снегу в лес и падал на спину в сугроб. Не было в те годы у меня минут более счастливых. Свободен! Пусть всего лишь на одну неделю, но абсолютно свободен! Прочь контору, прочь деловые письма, прочь контракты, прочь строгие костюмы и галстуки! Да здравствует фотоаппарат и кинокамера!

Я хотел попасть в кино, делать фильмы, но ничегошеньки не знал о том мире и о том, как подступиться к моей мечте. Я снимал что-то на любительском уровне, но понятия не имел, как становятся профессионалами. Это покажется странным, но лет до двадцати мне ни разу не приходила мысль о ВГИКе. Я был знаком с одним студентом, учившимся на операторском факультете, бывал у него несколько раз в павильоне; был знаком с Катей Бобровской, дочерью известного режиссёра, учившейся во ВГИКе на киноведческом. Но их присутствие в моей жизни почему-то не заставило меня задуматься о поступлении во ВГИК. Институт кинематографии был словно отгорожен от моих мозгов какой-то заслонкой. По необъяснимой причине я не думал о поступлении во ВГИК. О кино мечтал, но не ждал, что попаду туда.

Случилось вот что…

Жена моего приятеля заведовала распределением мест в каком-то гаражном кооперативе работников искусства. Она сказала, что к ним просится некий Самвел Гаспаров. «Давай я поговорю с ним, чтобы он взял тебя под своё крыло. Может, поработаешь с ним, опыта наберёшься», – предложила она. Разумеется, я согласился.

Неловко признаваться, но в то время я почти не знал фамилий режиссёров. Я хорошо знал фильмы (нередко помнил их по кадрам), но в большинстве случае понятия не имел, кто их создал. Моя необразованность была катастрофической.

С Гаспаровым мы встретились на студии им. Горького. Он был довольно угрюмого вида, с тяжёлым взглядом исподлобья, типично кавказской внешности, плотный, но не толстый, уверенный в себе. Мы ходили по пыльному пустынному коридору и разговаривали. О кино Самвел Владимирович рассказывал с удовольствием. Он только что возвратился из Вьетнама, где снимал «Координаты смерти», был весь в новых планах, собирался ехать в Африку. Студия намечала какой-то фильм совместно с ФРГ, Гаспаров хотел, чтобы в главной роли снимался Клинт Иствуд. Услышав имя Иствуда – моего кумира с раннего детства, я понял, что попал не только в нужное время в нужное место, но что жизнь приготовила мне почти невозможный подарок. Гаспаров сказал, что я буду при нём переводчиком.

– Мне предлагают на следующий год набирать свой курс, – рассказывал мне Самвел Владимирович. – Не во ВГИКе, а на Высших режиссёрских курсах. Если ты мне понравишься, я возьму тебя.

Я готов был из кожи лезть, чтобы понравится. Приезжал к Самвелу по первому его зову. Он снимал квартиру около метро Новые Черёмушки. Одна или две комнаты в «хрущёвке» – этого я не помню. Иногда я уходил от него очень поздно, троллейбусы уже не ходили, приходилось брать такси.

Однажды Гаспаров позвонил мне и спросил, разбираюсь ли я в видеомагнитофонах. Он получил постановочные за «Координаты смерти» и хотел купить видеомагнитофон. В то время они стоили, как автомобиль, и продавались только в сети валютных магазинов «Берёзка». Помню, как мы зашли в сберкассу, и Самвел достал несколько пачек денег в банковской упаковке. Я таких денег не видел раньше и впервые задался вопросом, сколько же получает кинорежиссёр (правда, спросить не осмелился). Гаспаров поймал такси и мы отправились на Сиреневый бульвар, где продавалась зарубежная техника. По дороге он рассказывал о своём последнем фильме. Ничего из его рассказов не отложилось у меня в памяти. Запомнилось только, как он возмущался насчёт невоспитанности вьетнамцев, приводя в качестве примера один случай, когда кто-то из вьетнамцев решил сходит по малой нужде и стал отливать прямо в присутствии нашей актрисы, отвернувшись, правда, в сторону. Самвел Владимирович страшно возмущался такой дикостью. И ещё он ворчал на таможенников из-за того, что во Вьетнаме ему подарили джип, а на таможне за ввоз джипа потребовали какую-то огромную пошлину, и Самвел махнул на машину рукой, хотя ему очень хотелось получить джип…

Возле «Берёзки» Гаспаров потратил не более пяти минут на покупку с рук «чеков» (так называлась валюта, на которую торговали в «Берёзках»), и это меня крайне удивило. Он был решителен и ничего не боялся, а ведь возле тех магазинов шныряло множество блюстителей закона в неприметной одёжке. Мы выбрали видеомагнитофон и победно вернулись домой. Начались каждодневные просмотры фильмов.

Как-то вечером я приехал к нему и привёз кассету с моим вестерном. Прекрасно понимая, что фильм, мягко выражаясь, слабенький, я решил показать Гаспарову только самые выгодные сцены. К тому моменту я уже выяснил, Гаспаров режиссировал хорошо знакомые мне фильмы «Забудьте слово смерть», «Хлеб, золото, наган», «Шестой» и понимал, что он тяготел к вестернам. Стало быть, мои перестрелки и драки он мог оценить по достоинству. Мы пили чай и смотрели мой опус. Меня била нервная дрожь. Но когда на экране грянули выстрелы и в грязном салуне, устроенном в обычной советской квартире, на куски разлетелись одна за другой несколько бутылок, Самвел Владимирович пришёл в восторг.

– Это здорово! Я тебя беру к себе на курсы! Вот такие люди и должны снимать боевики. Как вы это всё сделали?

На седьмом небе от счастья – это было слишком малая высота для описания моего состояния. Я объяснил Гаспарову, в каких условиях мы снимали, как делали пламя револьверов, как били посуду, как строили декорации и на какую камеру снимали. Он слушал, словно я рассказывал сказку: ведь я снимал кино почти в подпольных условиях, отдавая этому процессу всё свободное время (вечером, ночью, в выходные), при этом каждый день отсиживал с девяти утра до шести вечера на своей официальной работе, занимаясь контрактами на импорт медикаментов.

В тот вечер я познакомился с женой Самвела (насколько я понял, он только-только женился).

– Моя жена – Наташа Вавилова. Знаешь такую актрису? – спросил он.

Наташа Вавилова! Александра из фильма «Москва слезам не верит»! Разве был в Советском Союзе хоть один человек, который не знал её?

Она пришла домой усталая, тихая, присоединилась к нашему чаепитию. Гаспаров смотрел на неё с нескрываемой нежностью. Казалось, не было для него ничего ценнее Наташи. Он как-то спросил её при мне: «Ты же не бросишь меня, правда?» Наташа с улыбкой отвечала: «Ну что ты, Сёма». Среди своих он был просто Сёма, но я обращался к нему только по имени-отчеству. Наташа была точно такой, какой я видел её на экране, и мне казалось, что я знаком с ней много лет – такой «привычной» были её лицо, голос, глаза. Мне почему-то не мешала большая разница в их возрасте. Лишь однажды, когда в гостях у них находился Наташин отец, я осознал, что Самвел годится Наташе в отцы.

Он поделился со мной своим желанием снять Наташу в фильме по повести Айвазяна о предвоенной и военной жизни Тбилиси. Он даже дал мне почитать книгу Айвазяна. Мне показалось, что роли для Вавиловой там нет, потому что речь в повести шла о школьнице, но в сценарии можно всё сделать по-другому.

Проверяя мою пригодность для кинематографа, Самвел поручил мне однажды написать сцену погони для сценария того боевика, который должен был сниматься совместно с Германией. Я дал волю воображению, отпечатал четыре или пять машинописных листов и на следующий день принёс их Гаспарову. Самвел прочитал всё внимательно, пока я с нетерпением ждал на соседнем стуле.

– Это очень много, – вынес он свой приговор. – Тут получится целая часть.

Что такое «часть» я не знал в то время. Позже, учась во ВГИКе, я выяснил, что «часть» – это десятиметровый рулон киноплёнки. Но я понял, что в целом Самвел Владимирович одобрил ход моих мыслей.

– Ты сохрани это обязательно, – сказал он.

– Зачем?

– Не выбрасывай ничего из того, что пишешь.

Но этого «сценария» я не сохранил. Какая в нём ценность, если он не нужен для конкретной работы? Будучи молодым, я легкомысленно относился к таким вещам. Сколько всего выброшено – что-то со зла, что-то от отчаянья, что-то по неаккуратности…

Забегая вперёд, скажу, что моё сотрудничество с Гаспаровым так и не состоялось. Мне жаль, потому что в то время я мечтал делать именно то, чем занимался он.

Гаспаров любил кино, любил приключения, любил работу. Поскольку он был единственный киношник среди моих знакомых, мне казалось, что он лучше всех разбирается в кино и глубже всех пронизан творческим духом. Его критиковали за то, что он формально подходит к проработке характеров, уделяя внимание исключительно действию и стремительности сюжета. Это так, конечно, однако можно ли критиковать юмориста за то, что он не выступает с грустными историями, или наоборот? Гаспаров делал замечательные боевики, выдерживая их в строгом соответствии с классическими вестернами. Повторяю: он любил кино. Как-то он сказал: «Фильмом надо заниматься, пока горишь желанием. Это как заниматься любовью с женщиной – только пока есть страсть, пока не перегорел. И кино без страсти делать нельзя». Мне показалось, что это прекрасное определение.

Высшие режиссёрские курсы, куда Самвел обещал взять меня, не состоялись. Что случилось, мне не известно доподлинно, но Гаспарову отказали по каким-то причинам в наборе слушателей. Мой лотерейный билет оказался без выигрыша. Наши дороги разошлись. Возможно, это к лучшему, потому что понемногу я охладел к боевикам и стал тяготеть к совсем иному кинематографу.

Минуло более двадцати лет, когда я решил встретиться с Гаспаровым. Случилось это потому, что я случайно наткнулся, переключая телевизионные каналы, на фильм, который никогда прежде не смотрел. Трудно поверить, но я сразу подумал, что это фильм Гаспарова, хотя там не стреляли, атмосферу наполняла лирика и нежность. Более того, я почему-то подумал, что этот фильм снят по повести Айвазяна. Когда закончились концевые титры, я полез в Интернет, проверил телевизионную программу и убедился, что я прав – Гаспаров и Айвазян. Фильм назывался «Как дома, как дела?».

Немедленно я бросился к книжному шкафу, там стояла книга Агаси Айвазяна, которую много лет назад дал мне Самвел Владимирович. Он не дарил мне её, одолжил почитать, но наши пути разошлись, и книга осталась у меня. На титульном листе была дарственная надпись Айвазяна. И вот жизнь деликатно напомнила мне про книгу и про Самвела Владимировича.

Я решил найти его, раздобыл через киношников его домашний телефон. Трубку взяла Наташа – прежний голос, ничуть не изменившийся. На меня повеяло прошлым. Она меня вспомнила, сразу дала мобильный номер Самвела, и на следующий день я подъехал к нему в офис. Он вышел мне навстречу, поприветствовал так, словно мы не виделись лишь пару дней. Он по-прежнему носил кепку, и мне показалось, что он совсем не постарел, и это было удивительно. Мы долго разговаривали, он рассказывал о своих делах, я – о моих. Никаких неловких пауз, как это часто случается с людьми, которые разговаривают принуждённо. По большому счёту, нас ничто не связывало, кроме нескольких месяцев очень плотного общения и… книги Айвазяна. И вот я возвратил ему ту книгу. Самвел открыл её, увидел автограф Айвазяна, заулыбался, обрадовался.

А потом мы простились. «Приезжай», – сказал он. Я кивнул, но уже знал, что мы больше не встретимся. Мы шли разными дорогами, хотя эти дороги, наверное, вели всё-таки в одну сторону.

Март – Апрель 2010

Леонид Латынин

С Леонидом Александровичем Латыниным меня познакомил мой школьный приятель Володя Сидоров, которого все называли просто Вовочка.

В интернате Вовочка был известен прежде всего тем, что учился играть на скрипке. Его сосед по комнате тоже учился в музыкальной школе, но по классу гитары. И если гитара для нас в то время символизирована «настоящую» музыку («Beatles», «Deep Purple», «Slade» и д.п.), то скрипка не значила ровным счётом ничего. И ничего удивительного не было в том, что Вовочка, вырвавшись из-под родительского крыла, забросил скрипку подальше и взялся за гитару. В его руках этот инструмент всегда звучал прекрасно, они любили друг друга. Но Вовочка не только перебирал струны, он ещё и пел – душевно, с удовольствием. В его исполнении я впервые услышал «Арину» и «Как странно заходить в знакомый дом». Песни меня покорили.

– Очень талантливый поэт, – сказал Вовочка. – Мы с ним знакомы. Леонид Латынин. Знаешь?

Я не знал этого имени, как не знал почти никого из поэтов, будучи равнодушен к стихам.

И вот однажды Вовочка пригласил меня в какой-то институт на заседание литературного клуба.

Мы встретились на автобусной остановке близ станции метро «Каширская». На остановке нас ждал Леонид Александрович Латынин. Моросил противный осенний дождь, светили фонари, на мокром асфальте густо лежали мокрые кленовые листья. Латынин что-то увлечённо рассказывал. Услышанной информации было так много и подавалась она с таким изяществом, что я едва не захлёбывался от удовольствия. Помню, что на заседании клуба Латынин расхваливал свою дочь, восторгался её работоспособностью.

– Ни я, ни моя жена не успеваем за ней, а ведь мы профессионалы, – говорил он. – Юля удивительно талантлива.

И ещё помню, что он, представляя собравшимся Володю Сидорова, назвал его комсомольским работником. Так и было: Вовочка пошёл по комсомольской линии, делал карьеру в райкоме комсомола. Это вызвало у слушателей негативную реакцию, и Вовочка потом пенял Латынину: «Не следовало о комсомоле-то…»

Непослушные, чуть растрёпанные, седеющие, курчавые над ушами волосы, слегка удивлённые и восторженные глаза, безудержная речь – таким он запомнился в тот раз. Таким он остался для меня навсегда.

На той, первой нашей встрече Латынин рассказал мне о своём романе «Гримёр и Муза» и, узнав, что я немного рисую, предложил мне сделать иллюстрации к его книге. Через несколько дней мы встретились, и я получил на руки тяжеленную пачку зачитанных машинописных листов. Первые же строки оглушили меня. Страница за страницей я читал, проваливаясь в кошмарный, какой-то сновиденческий мир. О такой книге я мечтал давно, и вот она явилась, прорубив окно в страну поэтических ужасов. Поразило всё и не в последнюю очередь – обилие эротики, зачастую физиологичной, а иногда и омерзительной (как в сцене с дряхлыми стариками, насилующими девочку).

Рисунки у меня не получились. Только один мне понравился, он же приглянулся и Латынину («Таможенник», – назвал он его).

Когда роман был опубликован в 1988 году, на обложке стояло другое название: «В чужом городе». И у книги исчезло начало, так поразившее меня при чтении рукописи. На помещённой внутри фотографии автора виден за его спиной мой «Таможенник». Леонид Александрович очень хотел видеть в книге этот рисунок. Оставляя мне автограф, он написал: «Андрей, спасибо за Таможенника»…

Латынин обожал рассказывать о себе. Не о своей реальной жизни (встречах, поездках, работе), а о внутренней жизни. Она у него была безбрежная, насыщенная и, как должно быть у подлинного художника, она перетекала в нашу реальность. Мне доставляло огромное удовольствие слушать, и порой мне кажется, что он всегда был гораздо интереснее мне как рассказчик, чем как писатель. Как-то раз он делился своими впечатлениями о какой-то вечерней прогулке по Арбату (ну что в этом вроде бы может быть увлекательного?), и я заслушался: так много красок, так много впечатлений. И среди прочих деталей он упомянул о каком-то окне, где горел свет, на третьем этаже.

– Я остановился и не мог оторвать глаз от этого окна, – рассказывал Леонид Александрович. – Меня буквально тянуло туда. И я знал, что это окно, эта комната были мне близки и важны. Я знал, что в той квартире жила женщина, которую я любил однажды. Не этот я, не в этой жизни, но всё-таки я…

В ту минуту я прочувствовал Латынина до конца – его чувственность, его мистицизм, его абсолютную поэтичность. Да, как человек, делившийся со мной своими чувствами, он был важнее для меня, чем писатель.

Однажды я пригласил его на просмотр знаменитого фильма «Калигула». Это была так называемая экранная версия, без порнографических кадров, но и она шокировала советского человека. Во время лесбийской сцены в потаённой комнате (один из сильнейших эпизодов фильма, в котором звуковой ряд – монотонный шум дождя и раскаты грома – имеет куда большее значение, чем обнажённые тела) Латынин задумчиво произнёс, вглядываясь в обнимавшихся голых женщин: «Бесполые кадры, совсем бесполые».

Через несколько дней Вовочка Сидоров пригласил нас в гости. Латынин пришёл раньше других, и между ними завязался разговор об эротике и порнографии. Напомню, что речь идёт о конце 1980-х, когда людей арестовывали за хранение фильма «Последнее танго в Париже», не имеющего никакого отношения к порнографии, а уж за «Эммануэль» срок был гарантирован. Разговор плавно перешёл в просмотр немецкой порнографии, где всё показано подробно и неторопливо. Когда пришёл я, Леонид Александрович сидел перед телевизором и был похож на младенца, перед которым добрый волшебник совершал настоящие чудеса с помощью волшебной палочки. Он был потрясён увиденным, загипнотизирован движениями на телеэкране.

– Надо же, как это выглядит! – повторял он, словно не мог определится со своими впечатлениями.

Я понимал его, поскольку сам в своё время был так же ошеломлён порнографией. То, что происходит на экране – вторжение мужчины в женщину, не приукрашенное никакими художественными эффектами – шокировало советского человека. Не столько сам секс, сколько его антипоэтичность била по чувствам художника: вот эта всепоглощающая бездна, вот этот макрокосмос человеческой плоти…

Латынин сыграл в моей жизни важную роль, не менее важную, чем Шебаршин, который поддержал моё желание пойти учиться в разведшколу, и не менее важное, чем Стрелецкий, который рискнул опубликовать сразу три мои книги.

К моменту нашего знакомства я уже радикально изменил мою жизнь: ушёл из Внешторга, отказался от карьеры разведчика, превратился в фотографа, надеясь когда-нибудь стать кинорежиссёром. Я уже сделал несколько подпольных короткометражных фильмов, придумав собственную технологию, и даже принял участие в фестивале «параллельного кино», но от моей мечты меня отделяла непреодолимая пропасть. Узнав о моих фильма, Латынин попросил показать их ему.

Мы опять встретились у Вовочки. Здесь необходимо сделать одно важное уточнение: никто из моих друзей не желал принимать мои увлечения всерьёз. Меня называли бездельником и себялюбивым эгоистом. Кино, в котором с удовольствием снимались друзья, в их глазах оставалось обыкновенным хобби. Почему-то никто не желал увидеть в этом профессию. Я мечтал о режиссуре и шёл в ту сторону, где она, как мне представлялось, ждала меня. Если бы у меня получилось, мои друзья вынуждены были бы признать, что я не зря отказался от того, чем так дорожили они – от карьеры, от благополучия.

И вот Латынин сел смотреть моё кино. Фильмы коротенькие (в среднем по тридцать минут), время пролетело быстро. Латынин смотрел с удовольствием, и Вовочка раздражался из-за этого: ведь Леонид Александрович был для него непререкаемый авторитет. Если Латынину нравится, то это бьёт прямо по позициям Вовочки… А Латынину нравилось!

После просмотра Леонид Александрович вышел к нам на кухню и сказал: «Очень хорошо! А тот кадр, где окурки плавают в посуде, просто гениален!»… Мнение Латынина было для меня как лавровый венок над головой императора во время триумфа.

А через год я приехал к Леониду Александровичу на Патриаршьи пруды, где всегда скрипели старые паркетные полы и царила атмосфера какой-то таинственности. Мы долго сидели за кухонным столом, говорили об искусстве и я жаловался на то, что у меня ничего не получается: всюду стена. Он внезапно встрепенулся: «А давайте я Маргарите Тереховой позвоню. Может, она посоветует что-нибудь». И позвонил. Терехова в тот же день связалась в Альгисом Арлаускасом, который преподавал во ВГИКе, и он согласился посмотреть мои фильмы… Потом были вступительные экзамены… Меня взяли сразу на второй курс… Впрочем, это уже другая история…

Если бы не он, я бы не попал во ВГИК и не прошёл бы тот удивительный путь, который наметился в моей судьбе после того разговора на Патриарших прудах.

Работая на ТВ, я делал с Димой Менделеевым программу «Империя сна». Блуждая в поисках материала, пытаясь нащупать нужное и определиться в непонятной для нас самих задаче, я вспомнил про Латынина. Кто лучше всего рассказывает? Конечно, Леонид Александрович! Мы нагрянули к нему с кучей съёмочной техники, возили камеру на колёсиках, высвечивали софитами уголки комнаты, а я, высчитав сложную траекторию движения камеры, заставлял Латынина рассказывать свои сны, пересаживая его с место на место в процессе рассказа. Он не мог понять, чего я хочу и зачем такие сложности. Я не мог объяснить, потому что многие вещи я объяснить не могу… Жаль, что не сохранилось копии той передачи. Это был серьёзный эксперимент.

В 1991 году я закончил мой первый роман. Не зная, что с ним делать и опасаясь отдавать его в чужие руки, я позвонил Леониду Александровичу. «Не украдут ли в издательстве?» – спросил я. «Никому ваш роман не нужен», – ответил Латынин, даже не поинтересовавшись, о чём книга. Принимая меня как режиссёра, он категорически не желал видеть во мне писателя. Правда, на тот момент я написал только один роман и какие-то невнятные повестюшки, но Латынин даже не захотел слушать о них. Почти с раздражением он сказал: «Всё равно не напечатают». Возможно, он испугался, что я пишу слишком хорошо и составлю ему конкуренцию. Или боялся обнаружить, что я пишу отвратительно и придётся подыскивать какие-то слова, объясняя это… Да и вообще…

Время промчалось, изменив всех до неузнаваемости и расшвыривая по планете. Многие вообще исчезли с лица Земли. А некоторые живут где-то, довольные собой, но скучные и неинтересные. Давно я не слышал ничего про Леонида Латынина, лишь как-то раз промелькнул он в телевизионной передаче Виктора Ерофеева. Но почему-то мне кажется, что он остался прежним, со своими красочными мыслями, со своими воодушевляющими рассказами…

Хотелось бы и мне быть таким же интересным для сегодняшней молодёжи, каким для меня был Леонид Латынин.

Март 2010

Игорь Савостин

Первая наша встреча произошла осенью 1988 года в Ленинграде.

Я приехал на фестиваль «параллельного» кино по приглашению Игоря Алейникова, основателя «параллельного» кино. Фестиваль проходил под эгидой Союза кинематографистов Ленинграда. На улице было сыро и серо. Я безумно нервничал как в ожидании показа, так и в ожидании обсуждения. Там многие говорили, но тёплого и дружеского общения единомышленников не получилось. Из Ленинграда я увёз в тот раз только одно знакомство – Игоря Савостина.

Тот «параллельный» кинофестиваль сильно смазан в моей памяти. Какая-то сумятица. Я показывал «Большой сон – большая жизнь». Много ожиданий. Бесконечные разговоры, но больше – пустые. Интервью с какими-то журналистами, задающими вопросы типа «почему вы отказались от официального кинематографа». Я-то не отказывался, я просто делал то, чего требовала моя душа. И вот появился Игорь Савостин, шагнул ко мне из гудящей толпы и заговорил так, словно успокаивал меня. Он сказал, что хочет организовать в Калининграде фестиваль альтернативного кино. Мне казалось, что Игорь волновался, его голос слегка дрожал. Совсем не помню, как он выглядел в тот день. Кажется, он был с короткой стрижкой, лысеющий, в пиджаке поверх свитера. Я с готовностью принял его приглашение.

С Игорем мы регулярно созванивались.

Весной 1989 года состоялся фестиваль альтернативного кино в Калининграде. Съехались «звёзды» подпольного кинематографа: Борис Юхананов, Евгений Чорба, Роман Смирнов, Сергей Добротворский…

Игорь встретил меня на вокзале и сразу повёз в видеоцентр, который был сердцем и мозгом фестиваля. Площадок для показов было много: клубы, кафе, кинотеатры. Каким образом Игорь смог организовать всё это, я не понимаю. Правда, публика не везде ждала нас. Так, например, в кафе, никто вообще не знал, что предстоят какие-то арт-хаусные показы, туда шли провести время в своё удовольствие, а тут вдруг появлялся некто и начинал рассказывать что-то о своём творчестве, после чего демонстрировал это творчество на экране телевизора. Ориентироваться приходилось на месте: что имеет смысл показывать, а что лучше не включать. Помню, как зрители в кафе «притухли» на показе моих фильмов. Они перестали есть и пить, пытаясь ухватить нить фильма. Я поставил для начала «Дом», потому что он хоть чем-то напоминал сюжетное кино, там были убийства, бдительный инспектор и, конечно, секс. Потом я показал «Большой сон». На этом закончил, пожалел собравшихся… Но начался мой марафон в первый вечер в видеоцентре.

Я бродил по коридору, слыша за спиной чьи-то негромкие голоса: «Это тот, который снял „Большой сон“. Говорят, у него есть какой-то странный фильм „Дом“…» У меня была тяжелейшая полоса в то время, чёрная полоса. Сплошная трясина, а не полоса. На фестиваль я привёз не только «Сон» и «Дом». Главным на тот день был фильм «Пересилие». Я в прямом смысле слова выблевал этот фильм, начав его со сцены умирания главного героя в грязной ванной. Эту роль я исполнил сам. И сцена такая действительно имела место. Весь фильм – своего рода реконструкция реальный событий. Впрочем, реконструировать особенно нечего было. Я перемежал сцены из моих прошлых неполучившихся фильмов с новыми, специально снятыми сценами. И я говорил о себе, даже не говорил, а кричал. Мне казалось, что жизнь моя кончена. Перед показом «Пересилия» я так и сказал, что это, мол, мой последний фильм.

Зал слушал меня в глубоком молчании. То было первое настоящее внимание ко мне. Собравшиеся в киноцентре зрители были элитой интеллигенции Калининграда. О такой публике, взыскательной и одновременно открытой для всего нового, можно только мечтать. Когда фильм начался, я вышел из зала. Не люблю смотреть самого себя. Медленно шагая туда-сюда по коридору, я подумал, что познал славу. Она ведь, эта слава, не обязательно должна быть мировой, с толпами ошалевших поклонников, букетами цветов и любовными письмами. Её качество не меняется от количества. Голова может закружиться в любой момент: на первой ступеньке лестницы или на последней. Я поставил ногу на первую ступеньку. Дальше можно было не подниматься.

Эту славу мне подарил Игорь Савостин. Он пригласил многих, но полюбил именно меня. Его любовь была по-настоящему нежной, трогательной. Как-то раз я спросил его, что он думает о моих фильмах, и он привёз мне большую статью (рукописную), и она показалась мне поэтической поэмой, а не критической статьёй. Я не понял ровным счётом ничего. Я бы даже сказал, что там не было ничего ни обо мне, ни о моих фильмах, но там было нечто иное. Там был уголок Игоря Савостина, выделенный из большого мира Игоря Савостина, и этот уголок жил целиком красками моих фильмов. Эта статья была про внутренний мир Игоря, но нет сомнений, что эта она не появилась бы, не будь меня. Он посмотрел мои фильмы и увидел там то, что позволило ему сотворить что-то своё, устроить настоящий фейерверк из слов и чувств. Игорь творил себя.

Я понял это гораздо позже. Понял, когда он делился своими впечатлениями о фильме Дерека Джармена, который был снят и на видео, и на кино. Эта несочетаемость, этот почти непрофессионализм привёл Игоря в восторг. Он говорил о фильме долго и безостановочно. Не погрешу против истины, сказав, что более увлечённой речи мне не доводилось слышать никогда. Но я не смог бы передать ничего из его слов. Он говорил, а я думал, что это настоящий бред, что он выдумывает свои впечатления, импровизирует, сочиняет на ходу своё произведение под названием «Впечатления». А потом вспомнил, как он говорил мне про меня: он видел то, чего не видел я в себе. Он видел, вероятно, гораздо шире, чем видел автор, прикованный к своим личным переживаниям и не способный оторваться от них…

В те годы мы жили видеокассетами. В восьмидесятые годы они дорого стоили. Очень дорого. В Москве, в центральном видеосалоне на Арбате, клиентам выдавали кассеты на прокат, предварительно заполнив анкету, где указывались не только паспортные данные, но и модель видеомагнитофона (владельца светских видеомагнитофонов кассеты не выдавались, дабы они не повредились). Я отправлял Игорю кассеты со всеми моими фильмами. Разумеется, нельзя называть словом «фильм» то, что я делал тогда, дорвавшись до видеокамеры. Но Игорю мои видео нравились почему-то больше, чем то, что я снимал на киноплёнку.

Ещё несколько слов о его добрых чувствах ко мне.

Я слепил фильм под названием «Потуги на любовь», где был эпизод с текстом письма о любви: «Когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко»… Пока звучало это письмо, в кадре была моя жена со своей подругой и своим младшим братом. Они бродили по полю, позади гуляли лошади, ветер трепал золотистые волосы моей жены. Признаюсь, письмо не адресовалось никому. То был просто выброс чувств. Но Игорь почему-то решил, что письмо предназначалось ему. Мне об этом рассказал кто-то из наших общих знакомых, вернувшихся из Калининграда: «Игорь убеждён, что письмо ты написал ему!»

Вот такая случается любовь. Вспоминаю об этом с приятной грустью и с сожалением, что не придал этому значения в то время. Я жил слишком внутри себя. Любовь и поклонение принимал как должное. Теперь уж нет Игоря. Невозможно пожать его руку, невозможно сдвинуть с ним рюмки, невозможно восхититься чем-то вместе, невозможно искренне поговорить о кино, наслаждаясь разговором, как наслаждаются вкусным вином. В то время рядом со мной было много людей, беззаветно преданных киноискусству. Боря Юхананов внушал мне, усевшись у меня за спиной: «Смотри всё подряд. Смотри без разбору. Напитывайся этим». А Женя Чорба повстречался мне снова, когда я учился во ВГИКе; Женя носился из одного просмотрового зала в другой. Он не учился там, он просто смотрел кино. Точно так стал бегать и я, потому что надо было наполниться кинофильмами, сделать кино своей душой.

С Игорем Савостиным мы оказались на одной волне. Мы искали новое, не отказываясь от прежнего. Но только в кино. Литературу мы не трогали вовсе. Почему-то. Хотя я уже тогда много уделял времени писательству. Разумеется, до профессионального уровня мне было далеко, как, собственно, и в кино, но с кинокамерой я управлялся легче, я ней сроднился. Возможно, это чувствовал Игорь. Он знал, что в кино я готов пойти на всё, там для меня не существовало ограничений. Мою литературу он видел только как составную часть моих фильмов. Он даже сказал мне однажды: «У тебя текст живёт своей жизнью, а изображение – своей, они у тебя в разных плоскостях». Он уловил суть.

Однажды, когда он был в Москве, я привлёк его к участию в фильме с дурацким названием «Програлизм-Фактор». Видео – поэтому неограниченное время. Не получилось что-то – можно без сожаления стереть. Я экспериментировал в те дни с актёрской импровизацией. По сути, это были актёрские этюды: каждому персонажу я ставил свою задачу, не объявляя общего замысла сцены. Вполне себе студенческие этюды, но с большой долей эротики, чего не допустило бы ни одно театральное училище. Вот к такому этюду я и привлёк Игоря. С эротикой там ничего не получилось, девушка смутилась и в первую же минуту выскользнула из постели. В общем – брак. Но Игорь остался на видео. На память. Слышен его голос, видна мимика. И ещё я попросил его прочитать мой текст про Христа: «Иисус был страшен…» Он пробежал по нему глазами, сделал несколько поправок и начал читать. Я нацепил на Игоря парик. Так что есть кадры, где Игорь Савостин лохмат, как американский хиппи…

К сожалению, так получилось, что в нашем общении всё внимание было акцентировано на мне (мой эгоцентризм тех лет), поэтому я ничего не знал про Игоря. Много позже, уже после его смерти я обнаружил, что он был замечательным актёром, режиссёром, филологом. Я же думал, что он – критик. Понимаете, какое это горе и сколько я потерял?! Общаясь с Игорем, я совершенно не знал его! Рядом со мной находился талантливейший человек, про которого я ничего не знал! Быть может, это стало одной из тех крупинок равнодушия, собравшихся в пирамиду, с вершины которой Игорь Савостин скатился однажды в пасть смерти.

В стране происходили всевозможные перемены, усердно давила горбачёвская перестройка. Народ верил, что перемены – к лучшему, но мне казалось, что жизнь понемногу увядала, Советский Союз катился в какой-то овраг. Я к тому времени бросил работу в Министерстве Внешней Торговли и устроился фотографом в Московском Академическом Хореографическом Училище. Эта работа давала мне массу свободного времени, и я мог посвятить себя моему кино. Разумеется, я фотографировал. Фотографий у меня скопилось много, но не все интересные.

Осенью 1989 года Игорь попросил меня переслать ему несколько моих фоторабот, чтобы опубликовать их в газете «Калининградский комсомолец». Этот номер (суббота, 14 октября, №41) до сих пор хранится у меня. Признаюсь, публикация фотографий в газете стала для меня большим событием. Целая полоса! Я словно шагнул в какое-то новое пространство. Игорь радовался. Он получал огромное удовольствие от того, что помогал кому-то.

Мы с женой дважды отдыхали в Калининграде. В первый наш приезд мы остановились в Зеленоградске. Игорь приехал навестить нас, принёс две бутылки портвейна. Сидели в тесном дощатом домике и разговаривали, за стенами выл ветер и шумел дождь. Игорь возил нас куда-то, что-то показывал. Возможно, тогда и зародилась у него идея с моими фотографиями, потому что он заставил меня познакомиться с кем-то из «Калининградского комсомольца» (не помню, с кем именно и где мы встречались: то ли в редакции, то ли на какой-то квартире). Игорь был неугомонный.

Во второй наш приезд в Калининград мы с женой остановились у Игоря дома. Он выделил нам комнату. Мне почему-то кажется, что в комнате не было ничего, кроме кровати и книг вдоль стен. Наверняка там стоял письменный стол, стулья, но они стёрлись из памяти. Остались только кровать (для сна) и стены книг. Книги, книги, книги. Много о русской культуре, о русском языке… В то лето он вывозил нас на дачу. Надо сказать, что дачный отдых выдался тяжёлым, с чрезмерными возлияниями. И это оставило тягостные чувства. Там гостил ещё кто-то из его близких друзей. И котёнок был, которого Игорь спас. Он рассказывал, что этот крохотный пушистый комочек проглотил с голодухи кусок рыбы с костью и что кость застряла в его желудке. Она торчала так, что её было видно под шерстью; затем началось нагноение, кончик кости прорвал кожу котёнка. Тогда Игорь просто выдернул эту кость, как иглу, из несчастного животного. «И он выздоровел», – улыбался Савостин, показывая нам котёнка.

В то лето он пригласил нас в свой видеоцентр. Я пишу, что это «его» видеоцентр, потому что он, конечно, был его душой, хотя наверняка не только его силы были вовлечены в создание этого центра. Игорь бы не в духе, что-то давило на него. Он предложил нам посмотреть какой-нибудь фильм. Мы сели в отдельной комнате. Он включил фильм, а сам и ушёл в другой кабинет. Какое-то время мы смотрели, но фильм, видимо, не понравился, и мы отправились искать Игоря, открывая все двери поочерёдно. Нашли. Он грустно посмотрел на нас. На экране крутилось что-то типа Тинто Брасса. «А я вот порнуху смотрю», – грустно сказал он. Он не рисовался, не пытался спрятаться за фактом, он просто смотрел порно. Я хорошо понимаю его: когда меня начинает глодать усталость от навалившейся пустоты, усталость от надоевших замечательных фильмов (нельзя же смотреть их по сто раз), я включаю красивую (именно красивую) порнографию. Она предельно честна и не предназначена для размышлений. Она восхищает и возбуждает своей простотой. Она гипнотизирует линиями голых тел, её физиологичность пробуждает во мне мысли о безбрежном космосе, её разнообразное однообразие поражает.

Через несколько минут кто-то позвонил в дверь. Игорь открыл, поговорил с кем-то и вернулся. «Твои поклонницы, – соврал Савостин. – Спрашивали, когда можно посмотреть твои фильмы». Он хотел сделать мне приятное. Я сделал вид, что поверил. Меня тронула его наивная ложь.

В тот же год меня позвали в Ригу, в их видеоцентр, чтобы подписать договор о прокате моих фильмов. Узнав об этом, Савостин примчался туда. Как только я разобрался с официальными делами, Игорь повёл меня с женой в русский театр. Он не мог удовлетвориться лишь тем, что познакомил нас с некоторыми актёрами, он повёл нас гулять по Риге, а потом мы отправились на спектакль (что-то по Бергману). «Смотрите внимательно», – шепнул нам Игорь в какой-то момент. Мы навострили глаза и уши. Сцена накалялась, голоса актёров повышались, а потом внезапно свет погас и после некоторой паузы в темноте, разрываемой вспышками молнии, появились две обнажённые фигуры, обнимавшие друг друга. Когда вспышки прекратились и вновь нас объяла тьма, я почему-то подумал, что Игорь имеет к этой сцене какое-то отношение…

В последний раз я видел Игоря, когда он приезжал на семинар в Москву. Мне кажется, что он жил у нас в те дни, но появлялся только вечером. Много рассказывал про фильмы. Поглядывая на вино, он очень трогательно бормотал: «Мне нельзя, я обещал мамочке вести себя хорошо». Я думал, что это шутка, но он, наверное, и впрямь обещал маме вести себя хорошо.

Савостин был окружён множеством людей, но я остро чувствовал его одиночество. Каждый человек живёт сам по себе, даже если есть соратники, друзья, помощники. От одиночества никуда не деться, от него можно только прятаться. Кто-то прячется в работе, кто-то – в шумных компаниях, кто-то в – в алкоголизме. В творчестве люди заняты идеями, пытаются выразить их, превратить в реальное дело, но нередко идеи остаются в утробе души. Иногда – до конца жизни. Мне кажется, что Игорь свою главную идею так и не выносил, она так и осталась в нём зародышем. Он прилагал все свои силы, чтобы сделать мир интереснее, но обессилел, не родил свою главную идею. Возможно, он и сам не успел родиться до конца.

Благодаря этим воспоминаниям я окунулся ненадолго в прошлое и удивился, насколько насыщенной была наша жизнь. Игорь был неотъемлемой часть той интересной жизни.

Сентябрь 2015

Александр Ващенко

Рассказывая о ком-то, всегда хочется вспомнить первую встречу, начало знакомства.

Как ни странно, моя первая встреча с Александром Владимировичем Ващенко не стала началом нашего знакомства. Я даже не знал, с кем встретился. Фамилия Ващенко не говорила мне ровным счётом ничего.

Дело было в 1992 году. Один из моих знакомых индеанистов попросил меня помочь какому-то человеку оборудовать зал для намечающейся лекции. Мы приехали на Гоголевский бульвар и долго ждали возле входа в усадьбу Замятина-Третьякова. Вскоре подкатил автомобиль. Расплатившись с водителем, вышел немного взлохмаченный мужчина в очках и пожал каждому из нас руку. В каждом его движении чувствовалось нервное возбуждение. Это и был Александр Владимирович Ващенко. «Спасибо, что приехали. Картины большие, надо перенести всё и расставить». Оказалось, то были картины Скотта Момадея – его знаменитые щиты, о которых Ващенко выпустил на следующий год переведённую им тоненькую книжку Момадея «В присутствии солнца».

Мы перенесли картины в дубовый зал. Александр Владимирович долго примеривался, как лучше расставить их: то на полу, то на стульях, то на подоконниках. На фоне тёмных и довольно угрюмых деревянных стен бледные картины Момадея выглядели «подслеповатыми». Ващенко, вероятно, чувствовал это и никак не мог успокоиться, пытаясь найти для них наиболее выгодное положение. А потом как-то сразу остановится, успокоился, сказал: «Ладно, пусть так». На этом мы расстались. О чём была лекция и кто такой Ващенко, в тот день мне не удалось узнать. Но фамилия его запомнилась.

Чуть позже я узнал, что он был переводчик. Обнаружил, что у меня на полке стоит книга «Призраки бизонов» со вступительной статьёй Ващенко. И повесть «Человек, прозванный Лошадью», переведённая им, тоже стояла на моей книжной полке.

В том же году мне удалось снять мою первую телепередачу об индейцах. Она называлась «Пророчества, которые сбываются». Там промелькнули кадры приезда в Москву Клода Смита и вождя по имени Большой Орёл. В телепередаче об их приезде лишь упоминалось, но многие рассказывали мне детали той памятной поездки, которую Ващенко организовал чуть ли не нелегально. Это был ещё один этап моего заочного знакомства с Александром Владимировичем…

В 1994 году я начал снимать документальный фильма «Голоса». Неожиданно мне позвонил Ващенко. Он говорил сбивчиво, будто боясь, что я неправильно истолкую его, постоянно поправлял себя, уточнял что-то. Он хотел, чтобы мы «помогали друг другу». Он звонил телевизионщику и, видно, не был уверен, что телевизионщик откликнется. Он, возможно, слышал что-то о моих интересах или о моей телепередаче «Пророчества», но не без оснований мог полагать, что я ничуть не отличаюсь от других журналистов и режиссёров, которые видели в индейцах лишь «раскрашенных чудаков в перьях». Он боялся, что я не захочу слушать его. И это меня поразило: что такое был он (профессор, доктор филологических наук) и что такое был я (просто человек с телекамерой на плече). Ващенко позвонил, чтобы сообщить мне о приезде индейской делегации. Он робко предположил, что это заинтересует меня, поэтому и сказал, что мы должны помогать друг другу. Телевидение должно помогать людям. Телевидение должно поднимать культуру. Фактически он просил о помощи, ведь телевидение не рассказывало об индейцах…

Александр Владимирович сказал, что в Москву приехала делегация Оджибвеев и что было бы желательно хоть каким-то образом запечатлеть их приезд. Сегодня мало кто сможет понять, что такое в те бандитские годы означало появление этнографического материала на телевидении. А уж разговор о духовности и поклонении Природе, когда все поклонялись доллару, вообще был невозможен. Но я поговорил с индейцами, и та встреча стали важной вехой не только для меня, но и для многих людей.

В гостинице «Молодёжная», в номере у индейцев, собралась целая толпа индеанистов. Некоторые ребята приехали из Петербурга. Кажется, была даже девушка из Германии. Сидели на полу. Увидев огромную телекамеру, индейцы насторожились: «Для кого эта съёмка?» Я объяснил, что фильм будет «для нас». Они не стали уточнять, что значит «для нас» и, с некоторой неохотой приняв микрофон из моих рук, они начали отвечать на мои вопросы. Я даже предположить не мог, насколько серьёзным получится разговор.

Ващенко так и не появился в тот день…

Моё с ним сближение произошло позже. Ващенко всячески пытался «пробить» в каком-нибудь издательстве серию об индейцах и случайно услышал от кого-то из ребят, что я сочиняю что-то типа вестернов. Он поинтересовался, не дам ли я ему почитать что-нибудь из «индейского», и я принёс ему три книги. Я не ждал особых похвал, но Александр Владимирович не просто засыпал меня похвалой, но и обещал написать вступительные статьи для книг, если они будут издаваться. Такая реакция оказалась для меня неожиданной.

В 2001 году три мои первые книги вышли в свет, «Тропа» и «Хребет Мира» начинались с предисловий Ващенко, которые он озаглавил «Тропою души» и «Индейская мера». Так Александр Владимирович по-настоящему вошёл в мою жизнь. Мы будто сразу сдружились, хотя внешне это никак не проявилось, но общение стало новым, полноценным. Его внимание к моему творчеству пробудило моё внимание к нему. Мне внезапно открылась в нём глубокая артистическая натура. Он был не просто хороший преподаватель, не просто знаток своего дела, но поэт, не устающий воспевать природу и пропагандирующий мир традиционной культуры.

Настоящее потрясение я испытал, когда Александр Владимирович организовал приезд Скотта Момадея и читал его тексты. Точнее, свою книгу «Разговор Медведя с Богом» читал на английском языке Скотт Момадей, а Ващенко переводил. У них разные голоса, разная внешность, но они будто слились в том чтении. Кто из них звучал весомее? Кто был точнее? Понимаю, что без Момадея не было бы голоса Ващенко, но без Ващенко мы не услышали бы и слов Момадея. А для многих, не знающих английского, Момадей был просто голосом, глубоким, бархатистым, льющимся, но всего лишь голосом. Ващенко же превращал его голос в слова, мысли, чувства. Я слушал обоих и не мог понять, кто лучше формулировал мысль, Момадей или Ващенко. Момадей был первоисточник, он написал свой текст, свою книгу, вложил туда своё сердце. Но мне казалось, что и Александр Владимирович написал свой текст, свою книгу, а не перевёл чужое. Наверное, это потому, что он всегда вкладывал своё сердце, наполнял чужие книги своим теплом.

В течение многих лет Ващенко служил мостом между традиционной культурой наших северных народов и культурой американских индейцев. Он не уставал рассказывать и показывать, он не переставал зазывать молодёжь на семинары, делился со всеми своей любовью к тому, что скрыто от глаз современного городского человека. Он не делал ничего формально, он был поэтом в своих делах.

Мне вспоминается одна встреча в библиотеке МГУ, когда Ващенко рассказывал студентам о книге «Говорит Чёрный Лось». Он принёс индейскую трубку и, вынув её из свёртка, стал показывать, как индейцы молились с помощью курительной трубки. Студенты затаили дыхание. Они смотрели на Александра Владимировича и видели не профессора в пиджаке и галстуке, а человека оттуда, из неведомого им мира краснокожих воинов. Он не был в ту минуту человеком городской цивилизации, он был полнокровным представителем древних культур. Мягким голосом он будто гипнотизировал, как шаман, приглашая всех за собой в иные пространства. Он говорил так, что невозможно было не верить ему. Он рассказывал о себе, хотя говорил о других. «Великая Тайна объединяет всех нас. Давайте же откроем для неё свои сердца»…

Однажды на праздновании его дня рождения в библиотеке на Новодевичьем проезде, где проходили семинары по индейской культуре, был устроен большой стол. Выпивка, закуски, шумная толпа. Я не собирался засиживаться, пришёл только для того, чтобы поздравить Ващенко и сразу незаметно улизнуть. Но Александр Владимирович усадил меня рядом и, легонько толкнув меня локтем, попросил: «Скажи что-нибудь». Я растерялся, так как не люблю выступать на публике. Ну что обычно говорят в таких случаях: желают успехов в работе, здоровья и счастья «вообще». И тут я почувствовал, что надо на самом деле сказать что-то про Ващенко – не по случаю юбилея, а потому что пришло время понять, в чём же его особенность, в чём удивительность.

Не знаю, удалось ли мне выразить достаточно точно мою мысль, но я сказал, что чем ближе я узнавал Александра Владимировича, тем больше он удивлял меня. Удивлял не своими знаниями, а своей душой. Он был, пожалуй, единственный человек, от которого я ни разу не слышал плохого слова ни о ком и ни о чём. Если ему что-то не нравилось, он даже не упоминал об этом, критикой не занимался. Александр Владимирович относился к чужому творчеству (от литературы и резьбы по дереву до игры на флейте и вышивания бисером) не просто с вниманием, а с восхищением. Он умел понимать и ценить. Он умел восторгаться. В самом, казалось бы, незначительном он умел открыть что-то самобытное и важное. И он обладал редким даром объяснять и тем самым передавать своё восхищение другим. В этом он был художник и поэт…

Через некоторое время я попал на запись его лекции для программы «Академия». Меня заворожило его выступление. Мне и в голову не могло прийти, что о мифах можно говорить столь увлечённо и увлекательно. И я впервые пожалел, что мне не посчастливилось быть студентом Александра Владимировича.

Когда мы возвращались со съёмок «Академии», речь зашла о материалах для очередного номера альманаха «Индейская Америка». У меня лежала готовая статья, посвящённая Дмитрию Сергееву, больше известному под именем Танцующий Лис. Александр Владимирович грустно покачал головой, сожалея о ранней смерти Танцующего Лиса, и сказал, что обязательно поставит статью в номер, потому что мы должны помнить друг о друге и рассказывать о талантливых людях тем, кто не успел застать их при жизни. И вот уж чего я не мог представить в ту минуту, так это того, что мне придётся когда-нибудь писать про Александра Владимировича Ващенко в связи с его уходом из жизни.

В тот день мы заехали после съёмок к нему домой, а потом он предложил сходить в какое-нибудь кафе, посидеть, выпить пива. Нас было четверо: Александр Ващенко, Денис Воробьёв, Игорь Шишков и я. Мне показалось, что уже весь день пролетел и пора домой, поэтому я отказался. Но получилось, что больше я не встречался с ним (мимоходом на концерте Карлоса Накая – не считается). Ничего особенного нет в том, чтобы поболтать за кружкой пива. Это не великое событие. Ничего важного, кажется, не упущено. Мы должны были встречаться ещё и ещё, жизнь продолжалась. Однако важным оказывается то, что больше никогда не случается. Хороший разговор с хорошим человеком – что может быть важнее? Этого больше не случилось. Александр Владимирович посвящал себя своей работе, а я – своей. Мы уже не встретились…

Июнь 2013

PS

Времена меняются. Люди уходят. Всё уходит.

Мне казалось раньше, что, погружаясь в воспоминания, я рассказываю о себе. Я был уверен, что мною движет желание оставить хоть какой-нибудь след о моей жизни, но недавно я понял, что на самом-то деле я рассказываю о людях, которые оставили след в моей жизни. Рассказываю о людях, о которых, быть может, не расскажет больше никто. Рассказываю, чтобы хотя бы несколько строк о них было вписано в гигантскую литературную память человечества.

Мне нравится вспоминать людей, окружавший меня быт, идеи и настроения, царившие в годы моей юности и годы моей зрелости. Вчерашняя атмосфера никогда не повторится, и это меня огорчает, если не сказать, что угнетает. Прекрасно понимаю, что нет никакой возможности передать свои чувства, испытанные когда-то, и это означает, что значительная часть жизни, вшитая богатым узором в эмоциональный слой каждого дня, умрёт вместе со мной. И мне грустно от этого.

Знаю, что память вовсе не является надёжным хранилищем информации и что она предательски изменчива. Память меняется даже быстрее, чем окружающая нас действительность. Память податлива настроению, податлива чужим речам, податлива всему вокруг. Память легко перекрашивается, и то, о чём вчера мы говорили в одних тонах, завтра будет вспоминаться совсем по-другому, хотя речь будет о том же. Если не вспомнить о чём-то сегодня, то однажды может настать момент, когда об этом вспомнить не получится вовсе, потому что память затворит двери и не пустит туда, где живёт наше прошлое. Память накажет нас за нашу беспечность к ушедшим временам. Всё, о чём не будет оставлено письменных свидетельств, исчезнет бесследно.

А я не хочу, чтобы время, в котором я жил, исчезло. Поэтому я пишу, когда у меня есть силы…

Content

Андрей Ветер
Между тишиной и шумом