Антон Первушин, Майк Гелприн, Федор Березин, Игорь Вереснев, Мария Гинзбург, Анна Ветлугина, Наталья Лескова, Николай Немытов, Светлана Тулина, Максим Тихомиров

Фантум-2013

Между землёй и небом

Сборник

Земля

Мария Гинзбург

Ворота

Я видел мир, я вернулся назад,

Я хочу стать кем был, пришло это время.

Мои губы опускаются всё ниже и ниже,

Я ищу те ворота, откуда я вышел.

Я пришёл войти в те ворота, откуда я вышел,

Я пришёл целовать те ворота, откуда я вышел…

«Наутилус Помпилиус», «Ворота»

В ночь, последовавшую за бурным празднованием свадьбы, случилась небольшая заминка. Тогда Курт и сказал Эрике, что никогда – НИКОГДА! – не ударит её. Подросток слишком хорошо помнил слёзы матери и синяки, разрушившие её душу раньше, чем тело. По выражению глаз Эрики Курт понял, что она не поверила ему. Тогда парень набрался терпения и стал ждать. Манёвр принёс свои плоды, да такие, о каких Курт и мечтать не мог. В ту ночь, когда Эрика поняла, что в постели муж, не рассуждая, выполнит любое её желание, за Куртом пришли.

Чёрное знамя, висевшее на шпиле увитой лианами крепостной башни, поникло грязной тряпкой – в ту ночь не было ни ветерка. В джунглях за оградой жалобно мяукала пума. Шаги караула, ведущего Курта к храму, отдавались гулким эхом по старинной брусчатке плаца. На лицах дежурных ясно читалось, что они не ответят ни на один его вопрос. Впрочем, Курт и не собирался их задавать. Его время посвящения давно пришло. Алоиз с братом уже успели в Италии побывать, а он, Курт, до сих пор не мог участвовать в боевых операциях. Хотя до тех пор, пока Эрика не забеременеет, его всё равно не взяли бы. Но в этом-то направлении хоть что-то зависело от него самого; а время посвящения выбирал глава Шербе. Курт досадовал только, что столь знаменательное событие выпало именно на сегодня, когда он оглушён сладкой усталостью тела и не в силах прочувствовать торжественность момента. Когда они вошли в храм, часы начали бить полночь.

Окованная почерневшим железом дверь с заунывным скрежетом захлопнулась за караулом. Курт остался один в небольшой комнате. В камине потрескивали дрова. Блики играли на развешанных по стенам рыцарских доспехах, двуручных мечах и моргенштернах. Оружие было отнюдь не бутафорским. Он видел глубокие зазубрины на клинках и вмятины на старательно вычищенном, без единого пятнышка ржавчины панцире. Посредине комнаты стоял алтарь, накрытый чёрной тканью. На нём лежал человеческий череп, настолько огромный, что Курт цинично подумал, а не из пластмассы ли он. По обеим сторонам черепа горели две толстые свечи чёрного воска. В комнате было тепло, даже душно. Курт прислонился к выпуклой груди составленного из доспехов рыцаря. По задумке, эти несколько минут томительного ожидания должны были взвести посвящаемого до предела. Но вместо этого Курт заснул.

В глубине помещения хлопнула дверь. Курт вздрогнул и очнулся. Он ощутил запах шнапса, смешанный с цветочным ароматом женских духов, и поморщился. Перед алтарём появился высокий мужчина в чёрном балахоне с прорезями для глаз. Мужчина украдкой что-то дожёвывал. Проглотив, он спросил хорошо поставленным голосом:

– Юнкер СС Курт Эйхманн! Клянёшься ли ты всегда и во всём быть верным учению фюрера нашего и рейхсканцлера Адольфа Гитлера, а также поставленным им над тобой командирам?

– Клянусь, – вяло ответил Курт.

Мужчина покосился на подростка и выразительно кашлянул.

– Клянёшься ли ты, что покорно и радостно примешь смерть, если по трусости или злой воле ты нарушишь тайную клятву братьев Ордена Крови? – спросил мужчина в балахоне.

– Клянусь! – звонко ответил Курт.

– Клянёшься ли ты, – одобрительно кивнув, продолжал мужчина, – что только смерть освободит тебя от этой клятвы?

– Клянусь! – рявкнул Курт.

Мужчина указал рукой на стену, в которой тут же открылась дверь. В отличие от внешней двери, здесь петли были хорошо смазаны, и открылась она совершенно беззвучно. Курт направился туда. Там его ждала самая неприятная часть обряда. За дверью оказалась лестница, ведущая вниз и заканчивающаяся освещённым пятачком около метра в диаметре. Курт спустился и остановился в ожидании. Несмотря на кромешный мрак, чувствовалось, что этот подземный зал имеет огромные размеры. Курт услышал шорох и свист, как будто к нему приближалась большая змея. Он оглянулся в поисках оружия. «С этих придурков станется констриктора сюда запустить… или боа», – подумал Курт раздражённо. Шорох от движения чешуйчатого тела стал громче. Курт резко обернулся, пригибаясь. Нужно свернуть голову твари до того, как она набросит на него петли своего могучего тела.

Нет, это был не боа и даже не констриктор.

Несколько секунд Курт с изумлением и восторгом смотрел на чудовище. Змей был чересчур страшен для того, чтобы быть опасным. Слишком невероятен, чтобы быть сказкой. В огромном жёлтом глазу светилась мудрость, которой редко обладают такие силачи. Кольца его тела заполняли весь зал, но Курт ясно понял, что здесь только малая часть чудовища. Этот змей обвивал собой всю Землю…

Огромная пасть начала открываться. Перед лицом Курта пронеслись длинные тонкие клыки, ряды острых зубов за ними, раздвоенный алый язык, с которого капнула холодная слизь. Стали видны белые кольца пищевода – чудовище словно хотело вывернуться наизнанку. Тут Курт должен был обмочиться, наделать в штаны и умереть.

Но он смачно, со всхлипом зевнул в ответ.

Пасть захлопнулась. Жёлтый глаз с интересом уставился на Курта.

– Извини, что нарушил твой сон, – сказал он, поколебался в поисках подходящего титула, и слово пришло само: – О повелитель змеев. Сделай, что должно, и ложись спать.

Раздался скрип чешуи и шорох, а затем подросток услышал тихий, с присвистом, грустный голос:

У меня бессонница, не извиняйся.

– Может, это потому, что ты спишь один? – сочувствуя, спросил Курт.

Поток образов, невыносимых в своей яркости, обрушился на него.

Два огромных тела, сплетённые в невообразимый клубок, шар, по размерам сравнимый с Землёй, но шевелящийся…

Морские змеи, серебристые, зелёные, оранжевые и матово-синие, выскакивают из воды, ловко цепляют китов зубами, подбрасывают их вверх и подставляют распахнутые пасти. Один кит – один глоток…

Корабли, обвешанные парусами, как прачечная после банного дня, крохотные фигурки с короткими и толстыми копьями в руках. Люди охотились не на морских змеев, нет. Они в них даже не верили. Китовый ус, ворвань – вот что было их целью. Но не стало китов – не стало и прекрасных, могучих морских змеев…

Бескрайняя водная пустыня и огромный чёрный, кое-где погрызенный плавник, рассекающий безжизненную гладь…

– Хочешь, я тебе песенку спою? – сказал Курт. – Колыбельную?

Чудовище кивнуло.

Дитрих глянул на экран и уронил полную рюмку шнапса себе на брюки, но даже не заметил этого. Секретарь руководителя Шербе, Поль, проследил за его взглядом. Шнапс в бутылке, которую Поль держал в руке, мелкими волнами бился о стенки.

Курт висел в воздухе, на высоте около полутора метров над освещённым пятачком. Похоже, подросток вольготно расположился на чём-то мягком. Правой рукой он обнимал что-то круглое, очень большого диаметра.

– Если русский снайпер во мне не сделает дыру, если я со страха в окопе не помру… – донёсся из ретранслятора голос подростка.

– Он поёт «Лили Марлен», – пробормотал Поль.

– Не так важно, что он поёт, а кому, – хрипло ответил Дитрих.

…Он бросил кости. Руна, похожая на детский рисунок пальмы, стремительно закувыркалась в воздухе. Он ждал. «Лебен» – «жизнь», или «тотен» – «смерть». Значение этой руны менялось в зависимости от того, вверх или вниз разлапистым венчиком ляжет знак. И когда руна с костяным стуком коснулась стола, Курт понял, что неожиданно стал ею. Плотно сжатые ноги Курта образовывали нижнюю палочку руны, голова и раскинутые в стороны руки – расходящиеся веером палочки верхнего элемента.

Глаза, серо-зелёные, холодные и бездонные, как та дыра, в которую с края Мидгарда изливается море, смотрели на него с невыразимой высоты. Бог скривился от боли. Или он это так улыбался?

Мускулистое тело змея под Куртом и вокруг него дышало уютным теплом. Курт не знал, сколько времени он провёл здесь. Но некое чувство, встроенный будильник, который тикает в любом человеке, подсказало ему, что скоро рассвет. Он осторожно прополз по холмам и извивам огромного тела и выбрался на лестницу. На третьей ступеньке Курт вспомнил, что самого главного они так и не сделали. Несколько секунд он, колеблясь, смотрел на спящего змея, а потом сильно толкнул его ногой. Чудовище открыло один глаз и сонно посмотрело на Курта.

– Укуси меня, – сказал он. – И я уйду.

Открылся и второй глаз. Сна теперь в них не было ни капли.

– Я – тебя? – переспросил змей. – Я – ТЕБЯ?

По его телу прошла судорога. Чудовище затряслось так, что вслед за ним угрожающе задрожали стены зала, с потолка посыпалась крошка. Змей расхохотался. Алый язык вывалился из пасти и болтался туда-сюда в такт движениям уродливой головы.

– Я – ТЕБЯ! – повторило чудовище сквозь хохот.

Курт не видел в этом ничего смешного, но дружелюбно улыбнулся и кивнул.

– Именно, – сказал он.

Змей повернул морду так быстро, что Курт и не заметил. На этот раз чудовище не стало открывать пасть так картинно, как при встрече. Змей чуть разжал челюсти и прихватил зубами кожу Курта на предплечье, оставляя несмываемую метку – «88». Мир вспыхнул белым пламенем и исчез. В последний миг Курт успел подумать о том, что так и не увидел, как легла руна.

Волк поднял морду, с которой свисали клочья жёлтой пены, и тоскливо завыл. Казалось, от протяжного, полного боли звука завибрировало даже пуленепробиваемое стекло.

– Мне теперь нужен новый министр обороны, – раздражённо сказал Кайс.

Реджинальд Бенсон, руководитель секретного научного центра, в это время в полной прострации рассматривал велотренажёр, стоявший в углу комнаты. «Господи, какой же я идиот, – думал молодой учёный. – Прав был Эрик, тысячу раз прав, когда отказался участвовать в этом проекте. А я-то, дурак, обрадовался. Начальником проекта назначили, собственный научный центр дали…» Реджинальд вздохнул. Гений мог позволить себе капризы, мог выбирать, над чем ему хочется работать.

А он, Реджи Бенсон, – нет.

У Эрика до сих пор было норвежское гражданство и, помимо этого, прелестный домик где-то во фьордах, в котором предки гения отдыхали от резни и грабежей, – молитва, сложенная общими усилиями всего духовенства Европы специально для такого случая, иногда всё же доходила до адресата. А у Реджи был контракт на четыре года и разваленная ферма в Техасе, где хозяйничал вечно пьяный папаша. Возвращаться на ферму и крутить хвосты коровам всю оставшуюся жизнь Реджи не хотел.

Хэнкоку досталась львиная доля заразы, и с ним всё стало ясно в течение получаса. Вирус должен проявить себя за неделю; но президент США не имел лишних недель для того, чтобы торчать в научных лабораториях. Тогда Бенсон предложил ускорить процесс, и из спортзала для сотрудников принесли тренажёр. Кайс находился в неплохой физической форме, но не успел он проехать и двух километров при максимальной нагрузке, как из всех пор его тела хлынул пот. Президент потерял сознание, а очнулся уже на жёсткой кушетке в углу.

Но очнулся он человеком.

При словах Кайса Бенсон встрепенулся и беспомощно развёл руками. Тонкая полоска чёрных усиков придавала молодому учёному сходство с Лукасом из «Кармен» или мальчишкой-латиносом, моющим посуду в дешёвой забегаловке. Кайс поморщился. В последнее время всё, что напоминало о бесстрашных испанских конкистадорах, вызывало в нём глухую неприязнь.

– Ради бога, извините нас, господин президент, – заплетающимся от страха языком сказал Бенсон. – Это нелепая, трагическая случайность, заверяю вас. Перед тем как войти в лабораторию, надо было нажать кнопку сигнала на стене. Сотрудники работают с крайне опасными реактивами; и когда раздаётся звонок, все откладывают, если так можно выразиться, пробирки и запечатывают их. А когда узнают, в чём дело, возвращаются к работе.

В отличие от неудачливого тореадора Бенсон и не пытался взять быка за рога. Молодой учёный выбрал иную стезю, доказав, что не зря провёл всю молодость на ферме. Бенсон смог ухватиться за соски жирной коровы, носившей имя «Государственный стратегический заказ» и теперь крепко, двумя руками держался за них. А когда владелец фермы, недовольный надоями, сам приехал проверить, как идут дела, хозяина ткнули носом прямо…

«Прямо в дерьмо», – подумал Кайс. Перед ним снова промелькнул падающий на пол стеклянный сосуд странной формы. Над осколками взметнулся рой серебристой пыли. Тогда президент чихнул, а пыль, начхав на законы аэродинамики, завертелась в воздухе миниатюрным торнадо. Затем крохотные серые жуки разделились на две группы, и несколько секунд над полом висели два кручёных рога. А потом спирали, отливавшие сталью, бросились на президента и министра обороны.

Кайс снова посмотрел на волка. Тот лежал на брюхе, закрыв морду лапами, и тихо скулил.

Вовсе не такой результат требовался от учёных госдепартаменту США, когда из сильно прореженного войной бюджета выделяли астрономические суммы на исследования. «Лестница в небо» средней мощности, старшая сестра серого смерча, который атаковал президента, за час превращала в сухие гигиеничные мумии население города размером с Париж. От телкхассцев, чьими предками явно были инопланетные родственники гигантских кальмаров, оставались лишь сморщенные сухие шкурки.

Но «лестницы в небо» применялись не только против инопланетян. Спасения от них не было. Для наноботов самый плотный металл был всё равно что сыр с дырками. Госдепартаменту США крайне необходимы сотрудники, над которыми крохотные убийцы не были бы властны. За три месяца исследований проект сожрал столько же средств, сколько, по данным разведки, выделялось на подъём сельского хозяйства в Аргентине за год. А учёные смогли продемонстрировать только вольеры, в которых сидели лисы, медведи и волки со слишком умными для зверей глазами. Видимо, такой орешек по зубам только Химмельзону. Но норвежец категорически отказался заниматься этим проектом. Когда на него нажали, пригрозил, что уволится. И хотя уволиться из госдепартамента было не так-то просто, по крайней мере, из этого отдела, Химмельзона оставили в покое.

Впрочем, содержание добровольцев в таком виде требовало гораздо меньших затрат, чем в Сен-Квентине, где их всех и набирали. Самой дорогой частью проекта был бериллий, который требовался в жутких количествах. В остальном производство этой спецификации наноботов стоило дешевле электричества, пошедшего на освещение лабораторий научного центра.

Кайс сложно поморщился. Бериллий, проклятый бериллий…

На губах президента США вдруг заиграла улыбка.

– Он заразен? – спросил Кайс, указывая на печального волка. – Существа, которые войдут с ним в контакт, тоже изменят свой генетический код?

Бенсон поспешно кивнул. Президент буквально почувствовал, о чём он сейчас думает. Молодой учёный размышлял, согласятся ли члены Верховного суда заменить электрический стул на небольшой укольчик, хотя бы в качестве признания его научных заслуг? Когда Бенсон вспомнил о своих достижениях в области науки, дикий, животный ужас окатил его чёрной волной и вымыл из головы все мысли. Остался только сочный, с дымком запах барбекю.

Президент понял, что произошедшее – всё-таки не диверсия, а нелепая случайность. В которой, по большому счёту, виноват он сам. Кайс видел кнопку на стене, о которой сейчас бормотал Бенсон, и знал о её назначении. Но президенту США очень уж сильно хотелось увидеть, что за рояли прячут яйцеголовые в развесистых кустах своих формул.

– Вирус передаётся воздушно-капельным путём, это мы уже установили, – сказал молодой учёный.

– И вырвется волк, – нараспев произнёс Кайс.

– Никак нет, господин президент, стекло… – начал Бенсон.

– Это слова из одного примитивного стишка, претендующего на божественное откровение[1], – перебил его Кайс. – Впрочем, неважно. Вы неплохо поработали. Получилось нечто весьма неожиданное. Но даже истина – это только то, что можно использовать. Почему бы нам не найти применение этой любопытной технологии? Пройдёмте в ваш кабинет. Нам надо кое-что обсудить.

Бенсон неуверенно улыбнулся. Его смуглое лицо, ставшее от страха пепельно-серым, постепенно приобретало нормальный цвет. Он кивнул. Президент и учёный вышли в коридор.

За ними двинулась и волна запаха – едкого, вонючего запаха предсмертного пота. Дорогой костюм президента пропитался этим малоприятным амбре так, что теперь одежду оставалось только выкинуть. А уж о том, чтобы идти в этом костюме на запланированное через час совещание в Белом доме, и речи быть не могло. Но Кайса передёрнуло по другой причине. Запах напомнил президенту ту часть его жизни, с которой, как ему казалось, несколько лет назад было покончено навсегда.

– У вас нет какого-нибудь лишнего халата или комбинезона? – спросил Кайс.

– Не знаю, господин президент, сможем ли мы найти что-нибудь подходящее, – ответил Бенсон.

– Главное, чтобы размер подошёл, – сказал Кайс. – Я неприхотлив.

– Хорошо, мы постараемся что-нибудь подыскать, – ответил молодой учёный и вынул из кармана трубку внутренней связи.

Когда Бенсон объяснил клерку, что именно требуется, спутники уже подошли к кабинету молодого учёного.

– Разрешите один вопрос, господин президент, – сказал Бенсон, доставая пластиковую карточку-ключ.

– Пожалуйста, – сказал Кайс.

– Вы несомненно заразились, – произнёс Бенсон. – Но подобный исход я наблюдаю впервые. Ваш организм оказался в силах преодолеть болезнь. Это означает, что ваш генокод на редкость своеобразен, господин Кайс. Хотелось бы проследить закономерность, и тут сойдёт любая зацепка… Не встречалось ли в вашем роду каких-либо отклонений, чего-то необычного, господин президент?

Кайс глянул на него. У Бенсона почему-то закружилась голова, во рту пересохло. Он промахнулся мимо щели, в которую надо было вставить карточку. Жест получился до неприятного жалким.

– Нет, – сухо ответил Кайс.

Он вовсе не собирался водить врача по развесистым ветвям генеалогического древа, в тени которых прятался отвратительный уродец. Изъеденные язвами роговицы производили непрерывный поток слёз, но он был великим насмешником, этот монстр, одно плечо которого уверенно высилось над другим. Он всласть, до слёз похохотал над честолюбивыми планами Кайса в молодости. Уродец гордо, как какой-нибудь граф в средневековье, носил свой сложный титул – семейная дизавтономия Рейли-Дея.

Чудовище было изгнано при помощи наноботов Химмельзона. Тех самых сереньких жучков, которые, стаями вылетая из коробок, установленных в центре городов, в течение получаса превращали в беспомощных уродов даже телкхассцев, а через полчаса от всего живого оставались лишь не представляющие опасности эпидемий мумии…

Всё дело в концентрации.

Учёный наконец справился с электронным замком.

– Да, кстати, как вы относитесь к горам, Бенсон? – спросил Кайс, когда они вошли в кабинет. – Воздух там, говорят, не в пример чище. Горные лыжи, я думаю, психологически разгружают ничуть не хуже велотренажёров… Вы любите кататься на лыжах? Так, чтоб только ветер в ушах свистел?

– Адреналина мне хватает и на работе, – угрюмо сказал Бенсон.

Кайс хохотнул:

– Да уж… А если серьёзно, Реджи?

Бенсон указал президенту на обитое кожей кресло. Кайс сел. Учёный устроился напротив в точно таком же кресле.

– Я родился в Техасе, а местность в нашем штате плоская, как стол, – пожал плечами Бенсон. – Но, пока жил в Швейцарии, поддался жестокому обаянию фрирайда. А сейчас времени ни на что не хватает, да и доску я потерял при третьем или четвёртом переезде. А к лыжам, господин президент, я как-то равнодушен…

– Дело вкуса, – сказал Кайс. – Вам предстоит небольшая командировка, Бенсон. Место чуть поближе, чем Швейцария, но для фрирайда тоже подойдёт, я думаю. Так что купите себе самую лучшую доску из этих, новых, с электронными стабилизаторами. Я не хочу, чтобы одни из самых лучших мозгов, которые мы можем себе позволить за наши деньги, размазались на каком-нибудь живописном уступе.

Кайс снова засмеялся. На этот раз молодой учёный присоединился к нему.

Леон увидел идущих к нему двух санитаров. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Леон завыл, хлестнул себя хвостом по бокам. Эхо отразилось от стен полупустого вольера, пошло гулять по помещению.

– Тише ты, дьявол… А, чёрт!

Санитар, открывший дверь, успел отпрянуть. Зубы Леона клацнули в сантиметре от его кисти. Санитар проворно захлопнул решетчатую дверь. Закрыть на замок он не успел, просто прижал всем телом. Леон завыл – отчаянно, безнадёжно. Второй санитар с опаской посмотрел на парня, сидевшего в соседнем вольере, и сказал:

– Успокой его. Он же вроде тебя слушается.

Всего вольеров здесь было двенадцать – забранные крупноячеистыми решётками квадраты по обеим сторонам узкого прохода. С одной стороны проход кончался тупиком, а с другой стороны находился пост охраны, где сейчас сидели два охранника, и тяжёлая дверь с глазком. В помещении пахло мокрой шерстью, испражнениями и лекарствами. Десять вольеров пустовали. Не прошло и месяца, а Курт и Леон остались здесь вдвоём. Остальных, как с невыносимой корректностью выражался один из охранников, Хуан, уже «сактировали», то есть списали по актам. Вольер, где сидел Курт, отличался от остальных только койкой и синим бачком биотуалета в углу.

Курт поднялся, подошёл к решётке. Он посмотрел в глаза Леону. В жёлтые, слезящиеся глаза полубезумного волка.

Я НЕ ХОЧУ. Я ВСЁ ЗНАЮ, ВСЁ ПОМНЮ… Я ГОТОВ УМЕРЕТЬ, Я ВСЁ ПОНИМАЮ…

НО Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ТЕРПЕТЬ, КАК ОНИ ОТРЕЗАЮТ ОТ НАС ПО КУСОЧКУ!

Волк постучал по полу железной палкой с грубой имитацией ступни на конце, которой заканчивалась его передняя правая лапа.

УСПОКОЙСЯ. СЕГОДНЯ ТЫ УМРЁШЬ.

ПРАВДА?

ДА. СЕГОДНЯ – ТВОЙ ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ. ТЫ УМРЁШЬ С ЧЕСТЬЮ, КАК ПОСЛЕДНИЙ ВОИН…

А ТЫ?

Я? МНЕ ТОЖЕ НЕДОЛГО ОСТАЛОСЬ. ВСТРЕТИМСЯ В ВАЛГАЛЛЕ, ЕФРЕЙТОР ЛЕОН ШМИДТ…

Волк подошёл к двери и небрежно толкнул её мордой. Санитар, стоявший с другой стороны, упал. Второй потянулся к висевшему у него на поясе пистолету, да так и замер под взглядом холодных жёлтых глаз. Охранник привстал, стягивая с плеча автомат. Волк аккуратно переступил через тело и направился к двери, словно и не заметив угрожающей позы санитара. Железная нога стучала по полу. Миновав пост охраны, волк сел под дверью, покосился на санитаров и хрипло тявкнул. Один из них помог второму подняться, они подошли к зверю. Надели намордник, стянули шею жёстким ошейником на толстой цепи. Санитар открыл дверь, и они вывели Леона. На прощанье волк оглянулся совершенно человеческим движением – через плечо. Курт отдал ему честь резким, размашистым жестом. Дверь захлопнулась.

– А я? – спросил Курт. – Что у вас сегодня для меня?

– У тебя сегодня выходной, – ответил Хулио и сел, поставив автомат рядом. – Винченцо не приехал.

– Хочешь погулять? – спросил Хуан. – Или на спортплощадку сходить?

Курт задумался на миг.

– А здесь библиотека есть?

Пока волка распинали в зажимах стального стола, Маттео набирал жидкость в огромный шприц с толстой иглой. Стравил воздух, глянул в лежащую на столе распечатку, уточняя место инъекции. Учёный повернулся. Волк уже лежал на столе, у изголовья и у ног стояли санитары. «Ха, санитары, – подумал Маттео, глядя в совершенно пустые глаза того, кто стоял у головы волка. – Ребята польстились на прибавку к жалованью, но теперь они знают, что сидеть у пулемёта на вышке было легче». Врач трубно высморкался и подошёл к столу.

– Сегодня у нас для тебя нечто совершенно особенное, Леон, – промурлыкал он.

Волк увидел шприц и прижал уши, но не издал ни звука.

– Возьмите его за член, – распорядился врач.

Санитар запустил руку в шерсть между лапами волка. Движение челюстей мужчины, перекатывающих жвачку, оставалось таким же размеренным. Зверь взвыл.

– Но-но, – сказал Маттео, нацеливаясь. – Чем занимался твой предок, говнюк ты этакий? Можешь считать это кармической местью. Да не бойся, не серная кислота…

– Сеньор… – Санитар отшатнулся от стола и пытался ухватить волка за протез.

Но было поздно.

Волк переломил стальной стержень протеза о зажим стола, освободив культю. Зверь повернулся на бок. С душераздирающим скрежетом лопнул ещё один зажим. Что-то больно ударило врача в живот, он отлетел от стола. Перед глазами Маттео мелькнули жёлтые глаза, мощное плечо санитара. Серая шерсть мазнула по лицу. Раздался выстрел, затем ещё два. Тело у ног Маттео конвульсивно дёрнулось и затихло. На кафельном полу медленно расплывалась алая лужа.

– Вы в порядке, сеньор доктор? – спросил санитар.

Второй молча убирал пистолет в кобуру, так же размеренно продолжая жевать жвачку. Движения его челюстей гипнотизировали. «Животное, совершенное животное», – подумал врач. Затем брезгливо осмотрел свороченный стол, разбитый шприц, из которого уже вытекла сыворотка, кровь на полу, на стене, у себя на руках и на штанах санитара. Руку саднило – видимо, Маттео, падая, сильно ударился о крышку стола.

– Приберите здесь, – он поморщился. – И приведите мне другой образец.

– Это был последний из первой партии, – ответил санитар.

Маттео пожал плечами.

– Возьмите из второй.

Он двинулся к висевшей на стене раковине. Перчатка сползла с руки скользкими лохмотьями, которые стремительно окрашивались в розовое. Маттео сглотнул. «Это его кровь, – подумал он. – Здесь всё ею заляпано». Врач открыл воду, сунул руки под кран.

Струйка сбегавшей с ладоней воды покраснела. Маттео и сам уже видел неширокую, аккуратную дырку в кисти, между большим пальцем и остальной ладонью. Сзади взвизгнула молния – это санитары запаковывали труп в пластиковый мешок.

– Идите отсюда, – сказал он, не оборачиваясь.

Язык показался непривычно большим и неповоротливым. Ужас окатил Маттео жаркой волной. «Это же первый симптом», – подумал он. Врач мгновенно вспотел.

– Мы уходим, – отвечали сзади. – Уборщица сейчас придёт, замоет здесь…

– Не надо уборщицу! – взвизгнул Маттео. – Никого не надо!

Он замер, переводя дыхание. Сердце бешено колотилось в груди. «Это мог быть осколок стеклянного шприца», – подумал Маттео. Но он уже знал, что отметина на его ладони оставлена зубами волка.

– Воля ваша, сеньор, – прогудели сзади. – Так привести вам другой образец?

– Нет!

Дверь за санитарами захлопнулась. Кровь в ранке уже остановилась. Сказать по правде, она была совсем неглубокой, эта царапина от клыка. В окне, забранном лёгкой решёткой, непременным атрибутом всех окон медицинского центра, серело небо и витки колючей проволоки над забором. Человек сбежать отсюда не мог. А вот нечеловек…

Маттео покосился на свороченный стол, на пятна крови на полу. Голова у него закружилась. Только когда появились образцы второй партии, стало ясно, что первая партия находилась здесь исключительно по собственной воле, несмотря на вооружённых санитаров, зарешеченные вольеры и ток, пропущенный по колючке. Слава богу, что во второй партии ещё не появился ни один, подобный Эйхманну. Страшно даже подумать, чтобы здесь тогда произошло.

Маттео почувствовал, как что-то стекает у него по подбородку. Он машинально стёр струйку и лишь потом глянул на руку. В глазах у него потемнело. Молодой врач медленно опустился на пол. Боль запульсировала внутри него расходящимися волнами, скручивая тело Маттео от макушки до кончиков пальцев.

Карлос закрыл дверь на защёлку и огляделся. Они находились в просторной комнате, точь-в-точь напоминающей школьный класс, – коричневая доска, мел, закостеневшая тряпка и стеклянные шкафы с разноцветными моделями молекул у задней стены. Только вот парты здесь были слишком уж большого размера. Похожие мысли пришли в голову и Бенито, потому что лидер оппозиционной партии «Альтернатива за эгалитарную республику» пробормотал:

– Несмотря на решение президента о сокращении ассигнований на содержание колоний, образовательную программу в этой зоне сворачивать не стали…

– Спускайте шторы, – сказал Курт и нервным движением поправил майку.

Бретель была разорвана и всё время норовила сползти. Эухения подошла к ближайшему окну. Люсия следовала за матерью, прижимая к носу мокрый платок, с которого капали коричневые капли.

Лана задумчиво посмотрела на четыре глубокие вмятины на предплечье парня, образовывавшие собой подобие числа «88». Чуть ниже находился набор жёлтых, синих и чёрных полосочек неравной длины. «Два знака, а между ними – вся жизнь, – подумала Лана. – Раскалённым железом их клеймят, что ли?»

– Вы из Шербе? – спросила она.

Курт покосился на женщину.

– Уже нет, – сказал он. – Помогите Эухении.

Лана теперь и сама заметила чёрные тяжёлые шторы, свёрнутые в трубочки под самым потолком над каждым окном. Очевидно, в этом классе даже демонстрировали учебные фильмы.

– Зачем вы хотите задёрнуть окно? – спросил Бенито.

– Посмотрим, не затаился ли кто-нибудь здесь, – ответил Курт. – Этих тварей не видно на свету.

– Как это? – изумился Карлос. – Те, что напали на нас в столовой, не показались мне прозрачными.

Хуан вытер вспотевшую лысину крупным носовым платком в легкомысленных цветочках. Внимание Ланы привлекла крупная родинка на затылке охранника, похожая на кляксу. Охранник обернулся, заметил взгляд Ланы и сказал, оправдываясь:

– Это мне дочь подарила, она…

– Да мне-то что, – пожала плечами Лана.

Она направилась ко второму окну и рассеянно остановилась у него. Отсюда открывался вид на спортивную площадку. Футбольное поле отделено от административного корпуса высоким сетчатым забором. Сначала Лане показалось, что слева, между двумя покрышками, обозначавшими ворота, лежит сломанный гигантский кактус с мясистым алым цветком на макушке. В следующий миг она поняла, что это такое, и её чуть не вырвало.

– Они не прозрачные, – сказал Курт и заглянул под парту. – Они пользуются чем-то вроде гипноза, я думаю. А в темноте гипнотизировать трудней.

Хуан вздрогнул, неловко перекрестился – ему мешал висевший на груди автомат, с которым он не расстался вопреки судьбе.

– Дёрни за верёвочку, дверь и откроется, – пробормотала Лана себе под нос.

Она потянула за свисавшую с карниза петлю. Чёрное полотнище размоталось с тихим шелестом, и половина класса погрузилась в реденький сумрак. Эухения всё ещё возилась со своей шторой. Люсия засунула в рот угол платка и начала его сосать.

– Какая вкусная водичка, мама, – сказала девочка.

– Прекрати, – резко одёрнула её мать.

Люсия надулась.

– Когда мы отсюда выберемся, я куплю тебе большой-пребольшой стакан лимонада, – пообещала Эухения мягко. – А сейчас не высасывай его, ладно? Только дыши через платочек.

Люсия кивнула. Мать взяла её на руки. Курт ткнул в пустоту под партой автоматом, поводил им в воздухе и двинулся к следующей, где повторил в точности такую же процедуру. Лана отошла от окна, села на край учительского стола и начала болтать ногой в воздухе. Курт добрался до конца ряда парт и направился к соседнему. Лане наконец удалось разглядеть своего спасителя. Ничего романтичного в нём не обнаружилось. Высокий, худой, весь под кожей перекрученный жилами и какой-то недоделанный. Бритый налысо, но брови белёсые – блондин.

Лана отвела глаза.

Гепарды тоже кажутся драными кошками, когда сидят в вольере.

Лана опрометчиво встала рядом с оператором нового деревообрабатывающего станка, и заключённый запорол три детали подряд. Лана поняла, что зря надела в инспекционный рейд юбку. Когда же делегация во главе с начальником колонии вошла в столовую, стук ложек по алюминиевым мискам прекратился. Пока пятьсот мужчин в зелёных ватниках смотрели на неё в полной тишине, Лана испытала удушающий приступ ненависти к Бенито. Умберто, начальник колонии строгого режима, настойчиво предлагал визитёрам отобедать в его личном кабинете. Никто, кроме Бенито, лидера оппозиционной партии «Альтернатива за эгалитарную республику», не возражал. Но Бенито упёрся и заявил, что если ему не дадут попробовать той же еды, которой питаются заключённые, то на заседании парламентской комиссии он официально заявит, что «процветающие» колонии – пропагандистский миф. Оппозиция при каждом удобном случае выла об антинародной политике нового правительства и свёртывании социальных программ, хотя после перевода исправительных учреждений на самообеспечение при многих тюрьмах были созданы промышленные цеха, где заключённый мог заработать некоторое количество денег – и жить на них после освобождения. Отсылки к статистике и русскому философу, более века назад призывавшему к лечению трудом, не помогали. Президент Александр разрешил Бенито, а также Иеронимо, представителю старейшей демократической партии «Гражданский радикальный союз», посетить ближайшую к новой столице колонию, до которой рукой подать – надо только переехать мост через Рио-Негро и миновать сонный городок Кармен-де-Патагонес. Лана сопровождала политиков во время этого визита как помощник президента по связям с общественностью. На КПП колонии их встретил Карлос, старый друг Ланы и независимый, но обаятельный журналист. На вопрос, как он узнал о планируемом визите, Карлос только улыбнулся. Бенито его терпеть не мог, и именно поэтому Лана согласилась взять журналиста с собой.

– Продолжать обедать! – рявкнул начальник колонии.

Он провёл гостей к столику в дальнем углу зала, между красно-белым автоматом с лимонадом и раздаточным окошком. Там Умберто предложил им располагаться и подождать, пока принесут суп и второе. Бенито решительно хотел проверить, что им нальют именно из общего котла, и Умберто пришлось сопровождать его в кухню. Рвение Бенито имело под собой корни, весьма далёкие от заботы о полноценном питании заключённых.

На последнем телевизионном «круглом столе», где обсуждался в том числе и вопрос содержания тюрем, Бенито бросил Александру в лицо: «Где-то мы уже слышали, что Arbeit macht frei… Ваш духовный предшественник дал приют этим выродкам на нашей земле, а вы и вовсе подчиняетесь голосам из Шербе!» «Я подчиняюсь только народу, избравшему меня, – невозмутимо парировал Александр. – А если у вас проблемы с голосами в голове, то разбираться с этим должен психиатр, а не президент». Теледебаты транслировались на всю страну, и рейтинг партии Бенито съехал с очень крутой горки.

– Зря Бенито кипешится, – сказал Карлос.

Он поправил цветок в пластиковой вазочке посредине стола.

– Я помню, что здесь было раньше, – продолжал он. – Небо и земля…

– Вы здесь бывали? – с интересом спросил Иеронимо.

– Пятнадцать лет назад здесь была колония для несовершеннолетних, – спокойно кивнул Карлос. – Ланочка, когда ты так долго молчишь, мне становится страшно… Скажи что-нибудь.

– Лучше бы мы пошли в корпус «F», – процедила сквозь зубы Лана. – У меня ещё в цеху юбка от взглядов засалилась, а сейчас мне кажется, что по мне стекают потоки виртуальной спермы…

В том, что вместо заявленного в документах «медицинско-исследовательского центра» гостям пришлось посетить деревообрабатывающий цех, был тоже виноват Бенито. У Ланы и Иеронимо давно оформлен допуск к материалам третьего уровня секретности, у Карлоса обнаружилось журналистское разрешение на второй уровень. Умберто был готов сделать вид, что просто ошибся при подсчёте количества палочек в римской цифре. А вот Бенито, как выяснилось, за четыре года активной политической деятельности не удосужился подать бумаги, необходимые для оформления допуска хотя бы к первому уровню секретности.

– Ничего, наша культурная программа подходит к концу, – хмыкнул Карлос. – Вот сейчас баланды похлебаем и поедем.

– По-моему, мы ещё должны присутствовать на концерте рок-группы заключённых, – заметил Иеронимо.

– К чертям концерты, – сказала Лана решительно. – Я уезжаю домой сразу после обеда.

– Подбросишь меня до Вьедмы? – спросил Карлос.

Лана кивнула.

Её внимание привлёк парень в грязной майке и поношенных штанах цвета хаки, сидевший за соседним столом. Его одежда не походила ни на униформу заключённого, ни на обмундирование служащих колонии, а других людей в столовой не могло быть просто по определению. С обоих концов стола нависало по охраннику. Они бдительно следили за тем, как парень ест. Иеронимо тоже обратил внимание на удивительного заключённого.

– Карлос, посмотрите вон на того прелюбопытнейшего субъекта, – сказал демократ журналисту. – В этом парне есть что-то очень неправильное, вы не находите?

– Да, действительно странно, – заметил Карлос. – Он сидит за столом, рассчитанном на восьмерых, совершенно один.

– Может, это родственник Умберто? – предположил Иеронимо. – Что охраняем, то и имеем?

– Не похоже, – покачал головой журналист.

Словно услышав, что речь о нём, парень посмотрел на гостей. Он вдруг клюнул носом вперёд и схватился за голову обеими руками. С кухни донесся пронзительный женский визг. Что-то громко зашипело.

– Похоже, наш Бенито перестарался, – усмехнулся Карлос.

Из дверей кухни появились люди в серых и чёрных меховых куртках, в грубо сделанных масках волков и лис. «Что за нелепый маскарад», – подумала Лана.

И вдруг она поняла, что это не маскарад. Мозг услужливо свёл увиденное к реалистическому минимуму. Но в столовую действительно ворвались волки, лисы и медведи. Они действовали слишком слаженно для диких зверей.

Странный заключённый обернулся и тоже увидел вошедших. Он протянул руку и налил себе кофе из алюминиевого кофейника. Лана услышала, как брякнула цепь, которой посуда была прикреплена к подносу.

Мир вокруг превратился в мешанину серых, чёрных и зелёных мазков. И на этом полотне безумного импрессиониста то тут, то там раскрывались алые цветы. Реальность быстрым скачком сузилась до размеров клыкастой вонючей пасти. Лана ударила коленом в мягкое. Чудовище прихватило её зубами за плечо и стиснуло так, что у Ланы потемнело в глазах. Лапы разжались, а на бедро ей хлынуло что-то горячее. Лана с яростью посмотрела вниз. Кровь хлестала из распоротого брюха чудовища прямо на руку Карлоса с ножом. Журналист обхватил её за талию и затащил под стол.

– Ты что, всегда с ножом ходишь? Как же ты пронёс его мимо охраны? – хохоча, спросила Лана.

В столовой стоял такой вой и грохот, что голос можно было не понижать.

– Обижаешь, Лана, – улыбнулся журналист.

Под стол сунулось огромное свиное рыло. Лана заехала ногой по пятачку. Кабан кинулся наутёк. За крышку стола уцепились огромные чёрные когти. Стол взмыл в воздух. Медведь неодобрительно глянул на людей. А потом вокруг стало очень много шерсти. Вонючей, мокрой шерсти. Зверь развернул женщину спиной к себе. Лана рванулась вперёд – быть насаженной на этот кол ей совсем не хотелось. Монстр рыкнул и сжал её плечо. Раздался оглушительный хлопок. Медведь отпустил женщину, осел назад.

Лана подняла глаза. Перед ней стоял тот самый любитель кофе. В одной руке он держал автомат, а вторую протягивал ей. У Ланы перехватило дыхание от ужаса и отвращения. Его рука по самое плечо была в бело-розовых ошмётках. С пальцев капала кровь. Заключённый вздохнул и вытер руку о штаны.

– А так? – спросил он.

На этот раз Лана не раздумывая вцепилась в кисть, всё ещё порядком скользкую. Парень сильно дёрнул и вытащил женщину из-под трупа монстра. Лана хотела выпрямиться, зацепилась ногой за лапу и упала. Заключённый подхватил её свободной рукой. Лана уткнулась носом прямо ему в грудь.

– Ты бывала на «лестницах в небо»? – спросил он, увидев шрамы на её ушах.

– Да, – пробормотала Лана.

– Курт, – раздалось откуда-то с пола. – Курт…

Лана отстранилась и поправила сбившиеся волосы так, чтобы прикрыть уши. Курт направился к куче мохнатых тел – она образовалась на месте того стола, за которым он обедал. Лана огляделась, ища Карлоса и Иеронимо. Столовая выглядела примерно так же, как Гоморра утром следующего дня после того, как её покинула семья Лота. Однако мёртвых людей на поле битвы осталось не так много.

– Куда же делись люди? – задумчиво произнесла она.

– Они увели их с собой, – сказал Курт и обратился к погребённому под трупами охраннику: – Брось автомат, Хуан, с ним ты не вылезешь, зацепился за что-то…

– Карлос! – крикнула Лана, не обнаружив в поле зрения никаких частей тела, которые могли бы принадлежать журналисту. – Иеронимо!

– Я не могу, – прохрипели из-под трупов. – Это же табельное оружие…

– Я здесь, – раздался голос журналиста за спиной Ланы.

Она повернулась и увидела Карлоса. С левой стороны его носа наливалась огромная слива. Карман пиджака, вырванный с мясом, висел на каких-то нитках. Грудь журналиста украшала смазанная кровавая пятерня.

– Похоже, что рок-концерт на сегодня отменяется, – сказал Карлос бодро. – Или это он был? Оригинальное звучание, ничего не скажешь…

Лана засмеялась и обняла его. Раздался звук, с которым пробка вылетает из бутылки, – Курт выдернул-таки Хуана из-под тел вместе с автоматом. Они подошли к Лане и журналисту.

– Слышь, ты, фанат тяжёлого рока, – сказал Курт, – нацеди-ка лимонаду. И струю сделай посильнее, чтобы пузырьков побольше было.

– Сам нацеди, коли охота, – сказал Карлос.

– Это не мне, – сказал Курт. – Это тебе.

– Я уж сам решу, когда и что мне пить, – заметил Карлос.

Курту надоело препираться. Он закинул автомат за спину и мгновенно оказался рядом с журналистом. Он сильно ударил Карлоса под дых. Тот согнулся. Курт схватил Карлоса за волосы, подставил лицо под кран и открыл его.

– Прекрати! – завопила Лана.

Она бросилась к журналисту, но Хуан поймал её за плечо.

– Тихо, сеньорита, – сказал он.

Лана увидела следы зубов на его волосатой руке. Кровь ещё не запеклась, и, когда охранник напрягся, выплеснулась из круглых ранок.

Коричневые струйки текли по лицу Карлоса и забирались за воротник. Журналист хрипел и отплёвывался. Наконец Курт решил, что достаточно, и отпустил его.

– Умойся, – Курт кивнул на чудом уцелевший у стены питьевой фонтанчик.

На этот раз Карлос не стал спорить. Ходить в липкой корке ему совершенно не хотелось. Пока он плескался, Курт вытянул из стаканчика на агрегате пару красно-белых соломинок и убрал в карман штанов.

– Мама, роди меня обратно, – вдруг сказал он с неподдельным изумлением в голосе. – Это ещё кто?

Лана заметила на пороге кухни маленькую, не старше трёх лет девочку в синеньком платьице с кокетливыми кружевами, хорошенькую как куколка. Личико девочки сморщилось, и она заплакала навзрыд.

– Да откуда она взялась? – спросил Курт.

– Это дочка Эухении, нашей поварихи, – сказал Хуан. – Люсия, ты почему здесь?

Та в ответ на его слова расплакалась ещё горше.

– Видимо, не с кем было оставить, – заметила Лана.

– Чёрт, – сказал Карлос, – в кухне же Бенито был…

– Так, ты умывайся давай, – сказал Курт журналисту. – Тщательнее. А ты, Хуан, дуй в кухню, проверь, может, там и остался кто живой. Респиратор только свой отдай Карлосу.

– Я с тобой не спорю, Курт, но ты хоть скажи, зачем, – пробормотал охранник.

– А чтобы он в такое же дерьмо не превратился, – ответил тот и небрежно махнул рукой в сторону убитых монстров.

Хуан побледнел и шумно вздохнул. Карлос уже вытирался бумажными полотенцами. Услышав слова Курта, журналист вздрогнул и начал тереть кожу так, словно хотел содрать её. Дешёвая серая бумага расплылась под его пальцами. Карлос яростно потянул из держателя на стене следующую порцию.

– А почему вы мне не предлагаете? – спросила Лана.

Курт покосился на неё:

– А вам ни к чему. Он же вас укусил. Теперь как повезёт. Но если вы умоетесь, вреда от этого не будет. А пользы может оказаться очень много.

Лана молча подошла к агрегату с красно-белыми полосами на боках и нажала кран.

– Курт, – подал голос Хуан. – Можно и я…

– Можно.

Когда она плеснула горсть белых пузырьков себе на плечо, рану неприятно защипало.

– Что ты всё под партами шаришь? Ведь уже задёрнули всё, и никого не видно, – раздражённо сказал Бенито. – У тебя что, мания преследования?

Сидевший на корточках около парты Курт поднял голову и сказал:

– Угадал, остряк.

Он произнёс это очень спокойно, но Лана тут же ему поверила. Карлос хохотнул. Через респиратор это прозвучало так, словно в кастрюле булькал суп.

– Только этого нам и не хватало до полного счастья, – сказал Карлос.

– Лучше бы у тебя была мания величия, – пробормотала Лана.

– Одно без другого не бывает, – заметил Курт.

– Я ещё не сошла с ума, чтобы с тобой спорить, – сказала Лана вежливо.

Курт вздыбился, как богомол. Люсия пискнула и спряталась за мать.

– Не подкалывай меня, – Курт пусто и страшно смотрел сквозь Лану. – Поняла?

Лана смерила его независимым взглядом. Хуан, чувствуя, что сейчас с её языка сорвётся какая-нибудь гадость и всё окончательно пойдёт вразнос, поспешно сказал:

– Не обращай на неё внимания, Курт. Бабы, что с них взять.

Лана испытала нечто, напоминающее короткий укол совести. «Чёрт, – подумала она, – мало ли, ЧТО он сейчас видит, но ведь старается, держит себя в руках».

– Давай договоримся, – мягко продолжал Хуан. – Если захочешь пострелять, Курт, предупреди нас сначала, ладно? Просто предупреди.

– Ладно, – угрюмо ответил Курт.

Парень похлопал себя по многочисленным карманам и извлёк пакет с чем-то белым. Следом появилось круглое металлическое зеркальце. Курт сел за парту, положил зеркальце перед собой. Смущался он при этом не больше, чем если бы перевязывал распустившийся шнурок на ботинке.

– Карлос, дай свой ножик, – попросил он.

– Лови, – усмехнулся журналист.

Курт резко вскинул голову. Карлос, который вовсе не собирался кидать нож и как раз протягивал его, пошатнулся.

– Ты так больше не шути, – мрачно сказал Курт и взял нож из его рук.

– Мама, что дядя делает? – спросила Люсия.

Эухения прижала её к себе.

– Не надо смотреть на это, – сказала она.

Голос её из-под респиратора звучал глухо. Курт отдал поварихе свой респиратор, когда Хуан вытащил женщину из-под обломков плиты. Лана ещё тогда задумалась, зачем и заключённым, и охранникам в этой зоне выдают респираторы, но манеры Курта не располагали к расспросам.

– Пойдём, лучше в окошечко поглядим, – предложила Эухения дочери.

– Только по пояс не высовывайтесь, – сказал Курт.

Он разровнял порошок, вытащил красно-белую соломинку, приложил её к ноздре и нагнулся.

– А-а-а… Мама, роди меня обратно, – всхлипнул он, выпрямляясь.

Остальные подавленно молчали. Вдруг он вскинул автомат. Лана проворно спрыгнула на пол, уходя с линии огня.

– Курт, мы договорились! – закричал Хуан.

– Там он, там! – рявкнул Курт, указывая в противоположный угол класса. – Отойдите!

– Он совсем рехнулся! – завопил Бенито.

Место, на которое указывал Курт после того, как шторы были задёрнуты, стало самым тёмным во всем помещении.

– Надо дать ему по башке и отобрать автомат, пока он нас не перестрелял! – прокричал Бенито, лидер либеральной оппозиции.

Чёрное дуло плюнулось огнём. Лана зажала уши. Раздался страшный грохот, усиленный стенами класса, с потолка посыпалась штукатурка. Люсия закричала. Потрясённая Лана увидела, как из пустоты в углу брызнула кровь, а затем резко проступили очертания странного тела. Курт перестал стрелять. Карлос осторожно приблизился к трупу, пнул его ногой.

– Готов, – заключил он. – Смотрите-ка, этот какой-то другой. На козла смахивает.

– А вы молодец, Курт, – сказал Бенито. – Извините меня.

– Засуньте себе в задницу свои извинения, – ответил тот.

Лана поднялась на ноги, отряхнула юбку и пробормотала:

– «Я же говорил вам, что это русский танк, а вы всё – глюк, глюк…»

Курт неожиданно засмеялся. Лана покосилась на него и невольно улыбнулась тоже. Неожиданно она поняла, что Курт намного моложе, чем выглядит.

– Bist du aus Scherbe auch? – спросил он.

Лана отрицательно покачала головой.

– Я из того самого танка, – ответила она.

– Так у вас тут недавно праздник был, – усмехнулся Курт.

– А у вас, я так понимаю, этот день – до сих пор день национального траура? – вежливо осведомилась Лана.

– Мне на это давно насрать, – пожал плечами парень.

– Мама, смотри, там люди и страшные дяди! – закричала Люсия.

Улыбка исчезла с лица Курта.

– Отойти от окна! – рявкнул он.

Эухения попятилась.

– Пойдём поиграем, милая, – она потащила дочь к шкафу.

Курт покосился на изуродованное тело в углу и пробормотал:

– Так вот кому он сигналил…

– Он подал своим товарищам какой-то знак? – с интересом спросил Карлос. – И вы его по этому знаку и засекли?

– Да, – сказал Курт устало.

Карлос перевёл взгляд с трупа на окно и обратно на Курта. Лана восхитилась – она и не думала, что эта кудрявая голова снабжена таким мощным процессором.

– Разрешите мне всё-таки посмотреть, – попросил Карлос. – У меня ведь такая профессия.

– Только не фотографируйте, знаю я вас, – хмуро ответил Курт.

– Не беспокойтесь, – заверил тот парня и протиснулся к окну.

Лана последовала за Карлосом. Подбадривая людей пинками, карикатурные фигуры с автоматами в руках загоняли их на футбольное поле. Большая часть людей носила зелёные ватники арестантов, но некоторые были в белых халатах. Так же среди пленных оказались несколько человек в гражданском платье. Среди чудовищ Лана насчитала трёх «волков», двух «лисиц» со слезящимися глазами и одного «кабана». Увидев свёрнутый набок пятачок, Лана поняла, что это те же самые, что напали на столовую.

– Смотрите, это же Иеронимо! – воскликнул Бенито.

Лана и не заметила, как он подошёл к ним.

– Надо его освободить! – продолжал Бенито.

– Не городите чепухи, – сказал Хуан. – У нас два автомата на четверых, с нами две бабы и ребёнок. А у меня магазин почти пустой. Самим бы уйти…

«Кабан» ударил клыками под коленки ближайшему человеку, полному мужчине с окровавленным лицом, одетому в рваный белый халат. Человек упал. «Волки» и «лисицы» засуетились. Поднимая к небу вытянутые морды, они открывали и закрывали их. Отрывистый лай доносился даже через стекло. Монстры явно пытались дать людям какие-то команды. Наконец до пленников дошло, чего от них хотят. Люди начали садиться на землю.

– Что они делают? – спросил Карлос.

– Они заставили людей сесть? – лениво поинтересовался Курт.

– Да.

– Сейчас будут обращаться, – Курт вытащил из кармана пачку сигарет. – Эта музыка на полчаса, не меньше. Переждём и пойдём дальше.

– Можно подумать, вы это уже видели, – нервно сказал Бенито.

– Видел, – безразлично ответил Курт. – Хуан, дай прикурить, я свою зажигалку посеял где-то…

Охранник подошёл к нему. Парень склонился над пламенем зажигалки.

– Чего у тебя руки трясутся, не опохмелился, что ли? – сказал Курт недовольно.

По людям на футбольном поле пробежала волна боли. Кто-то схватился руками за голову, кто-то, скрючившись, катался по грязной траве. Иеронимо, отказавшийся сесть, пустился в пляс. Он судорожно дёргал конечностями, неестественно выгибая их, словно механический паук, в котором что-то разладилось. Огромный механический паук в твидовом деловом костюме.

Лана передёрнула плечами и отошла от окна.

По классу медленно плыли колечки вонючего дыма от дешёвых сигарет Курта. Тихо смеялась Люсия, собирая из обучающего конструктора молекулы самых невообразимых веществ.

На футбольном поле перед зданием администрации колонии обращались монстры.

Генерал Рамирес нажал «пуск», и на экране старенького визора появилась комната с обшарпанными стенами. В стене напротив было видно окно с мощной решёткой. Свет солнца, рассеченный на квадраты, лежал на столе в центре комнаты, словно скатерть в жёлто-коричневую клетку. За столом сидели двое мужчин, один в форме офицера внутренних войск Аргентины, другой в брюках цвета хаки и рубашке без погон. Нижнюю часть кадра занимал чей-то жирный бритый затылок с тёмно-фиолетовой родинкой, походившей на медузу. Александр решил, что камера установлена прямо над головой охранника, возможно, в вентиляционной шахте.

– Назовите своё имя, звание и должность, – сказал офицер.

– Курт Эйхманн. Последнее звание, которое я носил, – по-моему, лейтенант Объединённых Космических Сил Южной Америки, стрелок-наводчик.

– А до этого, позвольте узнать, чем вы занимались?

– Не позволю.

– Эйхманн, вы же не в детском саду. Ваш биометрический паспорт у нас есть. Вы профессиональный снайпер. Ваша «Дикая команда» числится в списке самых высокооплачиваемых наёмников. Вы знаете, что наёмничество считается военным преступлением, за которое полагается смертная казнь. И в ваших интересах отвечать на мои вопросы чётко и ясно, потому что мы можем выдать вас и ваших ребят международному суду ООН. По моему личному мнению, ничего другого вы не заслуживаете, как, впрочем, и ваши предки. У вас что, семейная традиция – так доставать человечество, что только международный суд может вас успокоить?

– Выдавайте кому хотите, хоть всемирному трибуналу в Гааге. Впрочем, я сомневаюсь, что вы на это пойдёте. Моего деда, между прочим, никто не судил, никаким судом – его просто выкрали посреди бела дня и вздёрнули, хотя в той стране в то время был мораторий на смертную казнь. Но как бы там ни было, чем бы ни занимались мои предки, это не основание ставить меня на одну ступень с ними.

– Бросьте, Эйхманн, яблоко от яблони недалеко падает. Ваш дед скрещивал еврейских женщин с немецкими овчарками, а вы…

– Из какого класса церковно-приходской школы вас исключили? – перебил его Курт. – Явно до того, как начали проходить вторую мировую! Моя фамилия Эйхманн, а не Менгеле!

– Нашёл, чем гордиться…

Курт лучезарно улыбнулся:

– Так, мне это надоело.

Он рванулся вперёд так быстро, что камера передала лишь расплывчатую тень. Из серого пятна на миг показались худые руки в наручниках. Они опустились на затылок допрашивающего с отчётливым хрустом. Эйхманн схватил стол за края – раздался надсадный треск – и с грохотом опрокинул его на офицера.

– А почему это у вас столы в помещениях для допросов не прикручены к полу? – спросил Александр.

– В том-то всё и дело, что прикручены, господин президент, – тихо ответил Рамирес.

– …auf Schwanz! – рявкнул Курт.

– Что он такое говорит? – с живым интересом спросил Александр. – Мигель, вы у нас шпрехаете по-немецки, как по-испански…

Секретарь не был готов к такому вопросу.

– Э-э-э, – пробормотал он. – Ну…

– В этих пределах я тоже знаком с немецким. И насколько я помню, – сказал Рамирес спокойно, – к генетике это не имеет отношения.

– Ну… – сказал Мигель. – Только если самое опосредованное…

Бритый затылок с крупными каплями пота на нём заполнил собой весь экран, а затем его перечеркнул чёрный толстый штрих – охранник замахивался дубинкой. Визор на короткий миг погас, а затем пошла следующая запись. Курт на этот раз оказался у окна, скрученный в три погибели и прикованный наручниками к батарее. Правая сторона лица Эйхманна была чёрно-фиолетового цвета, и глаза там не просматривалось. В кабинет вошёл офицер. Александр отметил про себя, что это уже другой – темноглазый спокойный крепыш лет сорока.

– Теперь вести беседу буду я, – сказал вошедший. – Меня зовут Рамон.

– Как зовут меня, вы знаете. Извините, что сорвался, – произнёс Курт мрачно. – Я уже три дня без кокса. Я просил, но мне…

Офицер выложил на стол пакетик с белым порошком. Эйхманн изменился в лице.

– Так, – сказал он сквозь зубы. – Теперь мне будет намного сложнее.

– Вы знаете, мы, хотя говорим по-испански, всё-таки не инквизиторы, – ответил Рамон. – Если вам так нужно – пожалуйста, примите, я подожду. Мне как раз надо переписать одну… протокол одного допроса.

– Как я, интересно, приму, если я скован по рукам и по ногам?

– Если вы обещаете больше не выкидывать фортелей, я прикажу освободить вас. Но если вы меня обманете, разговаривать с вами по-хорошему, скорее всего, больше никто не будет.

– Понятно, – сказал Курт. – Старая игра «злой коп – добрый коп». Хорошо, я обещаю.

Рамон покосился в камеру. Её заслонила широкая спина охранника, который шёл к Эйхманну. Солдат снял с арестованного наручники. Курт с наслаждением потянулся, затем подошёл к столу и взял пакетик. Повернувшись спиной, Эйхманн произвёл на подоконнике необходимые манипуляции, потом сел на пол рядом с батареей и закурил. Курт закрыл глаза. Лицо его приобрело бессмысленно-счастливое выражение. Смотреть на Эйхманна было неприятно. Костистый и нескладный пленный напоминал чучело, которое истрепалось настолько, что его уже сняли с огорода. Рамон стал что-то переписывать с листков, которые разложил перед собой, в толстую клеёнчатую тетрадь.

– Кстати, в следующий раз вы не могли бы обойтись метадоном? – спросил он.

– Не могли бы.

– У вас очень дорогие привычки, Эйхманн.

– Я и сам недёшев…

– Да, меня вот тоже интересует, на какие деньги приобретён кокаин? – спросил Александр. – Неужели выделяемых из бюджета денег достаточно, чтобы…

– Недавно раскрыли целую сеть колумбийских драгдилеров, – быстро произнёс генерал Рамирес. – И ребята из управления по борьбе с оборотом наркотиков предоставляют нам кокаин совершенно бесплатно…

– Ясно… – усмехнулся Александр.

– Вы пишите протоколы допросов вручную?

– И не говорите, прямо каменный век. Хорошо хоть, не гусиными перьями.

Курт неожиданно ясным взглядом посмотрел прямо в камеру, усмехнулся и чуть помахал рукой.

– Он догадался, что всё это маскарад! Что его снимают! – воскликнул Александр.

– Ну, что вы хотите, – буркнул Рамирес. – Эйхманн, конечно, подонок, но он всё-таки профессионал…

Курт вернулся за стол.

– Ну, вы успокоились? – спросил Рамон. – Можете продолжать беседу?

– Да я спокоен, как могила, – Эйхманн картинно зевнул. – Но если вы тоже намерены обсуждать моих предков…

– Нет, не намерен. Где вы служили?

– В космических погранцах. Эти ребята рассекают в стратосфере в консервных банках, которым давно пора в утиль. Лишь благодаря им вы до сих пор не вкалываете на плантациях серайи двенадцать часов в сутки под бдительным надзором телкхассцев.

– Я знаю, Эйхманн, кто такие космические пограничники, и в ваших объяснениях не нуждаюсь. Мы проверили по базе – вы действительно служили в Объединённых Космических Силах. Но вы и ваши террористы занесены в список пропавших без вести два года назад, после нападения телкхассцев на лунную базу Аделаида. Вы были в плену?

– Да. Вы же видели клейма.

– А вы можете объяснить, каким образом неделю назад вы оказались в непосредственной близости от нашей земной государственной границы? И что вы можете сказать о пятнадцати трупах, прямо на которых вы и ваши люди были арестованы?

– Эти люди, штатники, выкупили нас у телкхассцев. Последние полгода они держали нас на своей базе, по другую сторону Анд.

– Позвольте спросить, с какой целью?

– Штатники разрабатывали новый вирус, превращающий человека в хищную, но совершенно безмозглую тварь. Действует на клеточном уровне. Инкубационный период длится примерно неделю. Когда им это удалось, нас заразили, накачали психотропным и повели через границу. Штатники хотели доставить нас в Шербе, чтобы мы там всех перезаражали и чтобы мои бывшие соплеменники, потеряв человеческий облик, напали на мирное население.

– Каким способом передаётся болезнь?

– Как насморк. Так вот, восстание в Шербе позволило бы штатникам ввести сюда «корпус миротворцев» и сместить президента Александра. Вы же знаете, что он в контрах со штатниками. Он их выпер из…

– Понятно. Но почему вы воспротивились этому? Вы ведь, насколько я заключил из ваших слов, уже были заражены? Что вы-то теряли?

– Видите ли, мне решительно нечего делать в Шербе. Пять лет назад я бежал оттуда…

– Ах вот как…

– Да. Я убил троих человек. У нас тоже есть свои законы. Судьи иногда бывают такими юмористами… Ещё когда я жил там, у нас одного парня сварили в кипящем масле. Я не стал дожидаться очередного всплеска фантазии у судей. И у всех моих ребят схожие проблемы.

– И кого вы убили, или вы мне этого не скажете?

– Почему же, скажу. Тогдашнего руководителя крепости Дитриха Руделя, его телохранителя Герхарда Фьесса и секретаря Поля Шеффера.

– Позвольте узнать, за что вы их убили?

– Вас это не касается.

– Этого так и не удалось выяснить? – спросил Александр.

– Удалось, господин президент, – ответил секретарь.

– Ну так не молчите, Мигель. Остановите запись, Рамирес, послушаем.

– Идеология нацеливает нацистов исключительно на деторождение, на репродуктивные отношения, но вы же знаете, мораль для масс и мораль для элиты обычно разительно различается. Бонзы Шербе… – Секретарь замялся, но продолжил: – В общем, Рудель вместе с ближайшими товарищами по партии нашёл себе такую забаву – они брали мальчиков, ну, не то чтобы совсем детей, но подростков, и… в общем, живыми этих ребят больше никто не видел.

Александр сплюнул.

– Какая дрянь. И долго они так развлекались?

– Точно известно, что погибло восемь мальчиков.

– Что же было потом?

– Девятым как раз и был Курт Эйхманн.

– Я сейчас заплачу, – саркастически сказал Александр.

– Господин президент, у Эйхманна были основания поступить так, как он поступил, – заметил Винченцо.

– Бросьте, Паоло, – сморщился президент. – Идею, что все преступники – несчастные жертвы обстоятельств, происхождения и окружения, придумали они сами, чтобы требовать снисхождения к своим поступкам. Ничем они не отличаются от наших профессиональных безработных, которые живут на социальное пособие и в ответ на требование кураторов найти себе работу начинают рассказывать, сколько раз их в детстве ударили головой об косяк…

– Но Эйхманна-то – не головой и, извините, не об косяк, – сказал Рамирес.

– Да я не об этом, – возразил Александр. – У него были причины прикончить тех троих; но потом Эйхманн вошёл во вкус, как я погляжу… Давайте вернёмся к записи.

– Ну, не касается так не касается, – сказал Рамон. – Но я-то, собственно, спрашивал о другом. Вы говорите, что вы были заражены и что вас накачали психотропным. Но, во-первых, указанный вами инкубационный срок уже прошёл, а вы всё ещё в человеческом облике. Во-вторых, почему на вас не подействовали наркотики? Я видел, что вы сделали с теми, кто вёл вас в Шербе…

– Я-то пока внешне похож на человека, но вы сами знаете, во что превратились мои ребята… Но меня они всё ещё слушаются… в некоторой мере.

– Так это началось ещё тогда! – воскликнул Александр. – И вы молчали, Винченцо!

– Господин президент, не хотелось вас пугать… – пробормотал учёный. – Если бы факты стали известны широкой общественности, то последствия были бы ужасны… Мы рассчитывали поподробнее изучить этот феномен…

– Напишите об этом статью, – ядовито сказал президент. – Прогремите на весь учёный мир.

– Я думаю, – продолжал Курт, – что до сих пор сохранил человеческий облик потому, что отношусь к группе А по качеству генетического материала, а мои товарищи были из теста попроще. И психотропное на меня не подействовало именно поэтому.

– Что это за группа А?

– Генетические комбинации делятся по качеству. Я начну с низких показателей. Например, из тысячи детей с генами группы G семеро будут с врождёнными дефектами. Никто не сможет предсказать, с какими именно, но то, что они будут, – это непреложно. В вашей стране, например, генетические комбинации держатся на уровне D – то есть четыре-пять генетически порченных детей на тысячу новорождённых[2].

– А вы, значит…

– Да. Группа А – это один неполноценный ребёнок на две тысячи новорождённых.

– Эйхманн, да вы почти что бог, я погляжу.

– Ну, я не бессмертен, если вы об этом.

– Давайте подытожим. Вы утверждаете, что штатники выкупили вас у телкхассцев…

– Как фамилия этого вашего офицера? – спросил Александр. – Он умён и заслуживает поощрения.

– Это не мой офицер, – ответил Рамирес.

– Гонзалес его фамилия, – пробормотал Винченцо.

– …для того, чтобы заразить вас жуткой болезнью и таким образом спровоцировать на территории нашей страны гражданские беспорядки. А самим прибыть тут как тут в качестве смелых освободителей, единственных борцов с заразой, и заодно перетрясти наш государственный строй.

– Да. Штатники хотели свалить всё на телкхассцев, как я уже говорил. На мне и моих ребятах остались клейма военнопленных.

Рамон покачал головой.

– Вы не объективны, Эйхманн. Вот вы, например, верите в то, что одна нация лучше другой, а штатники верят только в себя и в наличные деньги. Но они не безумны…

– Вы хотите сказать «в отличие от меня»…

– Я этого не говорил, Эйхманн. Вы производите на меня впечатление вполне здравого человека, хотя то, что вы говорите, действительно невозможно. И эту загадку я намерен вскоре разрешить.

– Разрешайте. Только имейте в виду, на лепонекс у меня аллергия. И не забудьте, что «комплекса Христа» у меня нет. А об объективности любого человека говорить вообще глупо. Человек всегда субъективен, такова его природа. И, конечно, когда на мне поставили опыты и превратили чёрт знает во что, мне трудно оставаться объективным. Что же касается штатников, то вы верно заметили, что они верят только в свои деньги. А эта вера опаснее, чем вера в то, что одна нация лучше другой.

Рамон засмеялся, как мальчишка.

– Так вы уже сталкивались с препаратами, которые применяются в психиатрии… И давно вы догадались, что я не офицер, а врач?

– Давно. У вас слишком умные глаза для военного. Да и манеры…

– Что ж, спасибо за комплимент. Но давайте вернёмся к нашей теме. Вопросы веры я с вами обсуждать не намерен, но генетической эпидемией – назовём это так – очень сложно управлять, и никто на это не пойдёт. Даже штатники, во что бы они ни верили. Как мне кажется. Да и потом, вы сами говорите, инкубационный период занимает около недели. За это время можно приготовить вакцину. И ещё такой вопрос, технический. Как же вас заразили? Вам сделали инъекцию или что?

– Нет. Нас оставили в комнате, в которой стояло ведро с серебристой грязью, вышли и закрыли все щели. И эта серая грязь, пыль такая, знаете, вылетела из ведра и бросилась на нас, и впиталась в нас, не знаю, как объяснить. Вирус внедрился в наши митохондрии и меняет нас на клеточном уровне. А инкубационный период теперь намного короче – инфекция передаётся от человека к человеку гораздо быстрее, от заражения до «превращения» пройдёт не более получаса. Я видел это всё в лагере.

– Где, простите?

– Ну, в лаборатории тех вивисекторов.

– Итак, вы заразны, и вас нужно изолировать.

– Да.

– Ну что же, я не генетик, как и вы, и поэтому мне трудно оценить вашу теорию на прочность. С точки зрения психиатрии же…

– Я и сам всё знаю. Есть такое слово «паранойя».

– Вы, конечно, мерзавец, Эйхманн… но не лишённый шарма, чёрт подери. В любом случае, вы добились, чего хотели. Вас изолируют и будут, гм-м…

– Изучать, пока я, гм-м, не умру.

– И после этого Эйхманна отправили в спецлечебницу, – заключил Александр. – Но не в центр генетических исследований, как он просил, а в дурдом.

– Не совсем так, господин президент, – отвечал Рамирес. – Здесь находится многопрофильный научный центр.

– Находился, – произнёс Александр мрачно.

Раздалась приятная музыка – зазвонил мобильный Мигеля.

– Господин президент, это вас, – сказал секретарь. – Ваша супруга.

Александр дёрнул щекой. Секретарь нажал приём вызова, поднёс трубку к уху и сказал голосом, в котором одновременно звучало и сочувствие, и призыв к снисходительности:

– Сеньора Алисия, он сейчас не может говорить.

Мигель убрал телефон.

– Ну что же, психиатра мы послушали, теперь хотелось бы узнать мнение генетика, – сказал Александр. – Что вы можете сказать о вирусе, который изменяет метахондрии, Винченцо?

– Митохондрии, господин президент, – ответил Винченцо и потёр висок. – Так они правильно называются… Для модификации единичных геномов зародышевых клеток применяются специальные транспортные вирусы, встраивающие нужные последовательности нуклеотидов в нужные места цепочки ДНК. Соплеменники Эйхманна, судя по его рассказу о качественных группах генов, широко применяют этот метод. Однако этот способ не годится для изменения организма сформировавшегося – часть клеток останется неизменённой просто по теории вероятности, часть сумеет победить чужака, и, возможно, иммунная система организма просто уничтожит все или большую часть впрыснутых вирусов. Да и генетический вирус, передающийся воздушно-капельным путём, – это смешно. Такого рода агенты должны быть очень крупными и нестойкими к внешним воздействиям, таким как свет и температура… Да, господи, даже к углекислому газу, выделяемому при дыхании…

– Я не медик, – возразил Александр. – Но я знаю, что, например, при чуме инкубационный период человека, заразившегося через воду, гораздо больше, чем когда болезнь передаётся от человека к человеку.

– Ну, вы понимаете, это так называемая лёгочная форма…

– Меня больше волнует вот что. Эйхманн сказал, что его заразили не путём инъекции, а из какого-то ведра с серебристой грязью, – перебил его президент. – Что он имел в виду?

– Скорее всего, это были наноботы, – сказал Винченцо. – В США исследования в этом направлении действительно проводились, ещё до нападения на Землю телкхассцев. И сейчас ведутся, а мы, конечно, стараемся не отставать. Первым в этой области был Химмельзон со своими «лестницами в небо». Вы удивитесь, но он создал их для того, чтобы спасти свою мать, умиравшую от редкой генетической болезни…

– Я уже ничему не удивлюсь, – сказал Александр.

– Химмельзон в данном случае был подобен человеку, который лупит молотком по микросхеме, чтобы наладить работу прибора.

– Извините, что я вмешиваюсь, – заговорил до сих пор молчавший Мигель. – Вы знаете анекдот, сеньор Винченцо, – «а девяносто песо за то, чтобы знать, где ударить»?

– Никто не отрицает, что Химмельзон – гений, которые рождаются, наверно, раз в тысячу лет, – сухо ответил учёный. – Но он выпустил из бутылки такого джинна, который не отказывается исполнять наши желания, но понимает их весьма своеобразно. Да и вы сами, наверно, видели, что происходит с теми, кто побывал на «лестницах в небо», особенно на самых первых, которые вообще не имели никакой защиты по радиусу… Если же вернуться к нашей теме, помимо сложности с генетическим программированием, есть ещё и такой фактор, как иммунитет. Иммунная система организма всегда настороже и ищет подлежащих уничтожению чужаков. Иногда её удаётся обмануть, но чаще всего – нет. И если даже мутация клеток в организме окажется удачной и позволит ему функционировать дальше, немедленно последует аутоиммунный ответ. Все силы организма окажутся брошены на уничтожение воспринимающихся как «чужаков» мутантов. В результате либо модифицированная ткань будет съедена лейкоцитами, либо иммунная система истощит себя в бесплодной борьбе, в результате чего организм окажется беззащитным перед внешними инфекциями и быстро погибнет.

– И этого «быстро» им вполне хватит для того, чтобы порвать всех нас… – сказал Александр.

Он услышал невнятный гул и посмотрел в окно, словно ожидал увидеть мутантов перед гостиницей, в которой расположился импровизированный штаб операции. Но увидел нечто иное.

– А это что такое? – воскликнул он.

Через главную площадь Кармен-де-Патагонес двигались четыре БТРа с белыми крестами на бортах. Возглавлял процессию старинный лендровер, сопровождаемый кортежем из мотоциклистов. На правом рукаве каждого красовалась чёрная свастика в белом кружочке. Солнце на миг выглянуло из-за туч. Раскалённое серебро заклёпок на куртках мотоциклистов и сдвоенных молний на бампере лендровера плеснуло в глаза Александру.

– Очевидно, это делегация из Шербе, – сказал Мигель.

– Они же никогда ни во что не вмешиваются, – удивился Винченцо.

– Кажется, на этот раз вмешались, – усмехнулся Рамирес и добавил с уважением: – На машину для своего генерала они не раскошелились, ездит на модели прошлого века, как она не развалилась только ещё. А вот боевые машины у них очень хорошие. Это бразильские БТРы, модели «Кайман». Их прямо с конвейера раскупают, я смог только на третий квартал следующего года договориться…

– Это я и сам уже вижу, – сказал Александр. – Как они здесь оказались?

Мигель отвёл глаза.

– Вы понимаете, когда это началось, я взял на себя смелость сообщить…

– Больше никогда не возьму на работу человека с немецкой фамилией, – сказал Александр.

Из узкой улочки на площадь вынырнул ещё один «Кайман». Водитель при повороте задел угол дома, который тут же окутался белым облачком слетевшей извёстки. Из стены вывалилась пара кирпичей, державшихся за свои места ленивее остальных.

Когда все люди «обратились» и монстры ушли с поля, Курт заявил, что ему надо пробраться на крышу здания для того, чтобы сориентироваться. Четырёхэтажный административный корпус был самым высоким зданием в колонии. Компания добралась до третьего этажа без помех. На площадке ход наверх преградила сетчатая дверь, запертая на замок. Хуан спустил с рук Люсию, вытащил связку ключей и стал пробовать их по очереди. На Лану навалилась слабость, в ушах гудело, а ноги были как ватные, и поэтому её очень обрадовала эта неожиданная передышка. Лана присела на ступеньках, борясь с подступающей тошнотой. Она видела справа от себя клетчатый подол Эухении и полосу белых кружев платья Люсии. Очертания предметов расплывались, как будто Лана смотрела через чужие очки.

– Мама, он колю-ю-ючий, – захныкала Люсия.

Перед тем как покинуть класс, Эухения распустила волосы дочери и соорудила из лент и платка подобие респиратора. Очевидно, лимонад засох и платок стал царапать девочке лицо.

– Потерпи, доченька, – мягко, но непреклонно сказала Эухения.

– Господи, да откуда же взялись эти чудовища? Кто они такие? – с отвращением сказал Бенито, стоявший на нижней площадке.

Его голос ввинчивался в голову Ланы, словно сверло. «Я заразилась, – чувствуя, как бешено стучит сердце, с отчаянием думала Лана. – Я сейчас „обращусь“, и Курт застрелит меня!»

– А мне всё равно, – заметил Карлос.

Он прислонился к перилам напротив Ланы.

– Как отправить этих чудовищ обратно в ад, из которого они по недосмотру вырвались, – это гораздо более важный вопрос, – продолжал он. – Забавно и странно, конечно, что они превращаются в разных зверей – получается, что мы не все произошли от обезьян…

– Хуан, чего ты там возишься? – спросил Курт недовольно.

– Так это же не мой сектор, ни один ключ может и не совпасть, – виновато ответил охранник.

– Господи, как же здесь душно, – пробормотал Бенито и потянул узел галстука. – Поскорее никак нельзя?

– Мне тоже что-то грудь сдавило, не продохнуть, – пожаловался Хуан.

Лицо охранника посерело, по коже катились крупные капли пота.

– Дай-ка мне свой свитер, – сказал Курт. – Я совсем замёрз. А тебе, глядишь, будет не так душно.

Хуан прислонил автомат к стене и потянул с плеч форменную куртку. Под ней обнаружился чёрный шерстяной свитер. Охранник снял его, оставшись в одной синей рубашке, и протянул свитер Курту. Но прежде чем парень успел его взять, охранник страшно захрипел. Рука Хуана разжалась, и свитер упал на пол. Лицо охранника пошло зыбью, заколыхалось, как кисель. Из-под человеческих черт проступила безобразная морда. Эухения с Люсией закричали хором, Лане было уже всё равно. Курт навёл автомат на лицо того существа, которое переставало быть Хуаном. Оно попятилось и протянуло руку к стоящему у стены автомату. Курт нажал курок.

На лестничной площадке стало очень грязно.

Бенито взрыкнул и припал на четвереньки, готовясь к прыжку. Карлос отшатнулся, уже чувствуя на своём горле зубы. Но глаза, горевшие алым огнём, были устремлены не на него.

– Сзади, Курт! – закричал Карлос, приседая на корточки и закрывая руками голову.

Курт, не оборачиваясь, перекинул через плечо автомат и выстрелил в тот миг, когда галстук Бенито проехался по волосам Карлоса. Выстрелом тело отбросило вниз. Бенито ударился об окно в пролёте и медленно сполз по нему, оставляя за собой кровавый след.

Курт с видимым удовольствием содрал с себя заскорузлую от крови рваную майку, поднял с пола свитер и надел его. Эухения пыталась успокоить заходящуюся криком Люсию. Курт услышал характерные звуки – кого-то жестоко тошнило. Парень обернулся.

– Извините, – пробормотала Лана, вытирая рот.

Её снова согнуло. На этот раз изо рта женщины пошла обильная белая пена. Курт взял второй автомат и начал спускаться к Лане.

– Нет! Не торопись, Курт! – Карлос встал между ним и женщиной. – Это может быть просто шок, а если даже не шок – я видел на футбольном поле парня в белом халате, который человеком пришёл – и ушёл человеком, хотя колбасило его, как и всех остальных…

– Мне без разницы, шок так шок, – Курт пожал плечами. – Но ходить она теперь не сможет, полчаса минимум. А мы не можем ждать, пока Лана переломается. Пара выстрелов могла и не привлечь ничьего внимания, их могли даже не услышать, но это было бы слишком большой удачей. Надо убираться отсюда как можно скорее.

– Я останусь, – сказал Карлос твёрдо.

– Как раз и нет, – сказал Курт. – Ты выведешь отсюда повариху с ребёнком. И не спорь со мной. Ты сможешь пройти только по тому пути, что покажу тебе я. А я тут знаю все входы и выходы и смогу вывернуться, так или иначе.

– Если ты всё тут знаешь наизусть, зачем потащил нас на крышу? – насупившись, спросил Карлос.

– Когда человек превращается в эту тварь, – сказал Курт спокойно, – он помнит всё, что знал до мутации. Чудовища вырвались из корпуса F и пошли в промзону. Им нужно захватить как можно больше людей и обратить их. Потом монстры двинутся на город. Я хотел провести вас через корпус F, потому что там сейчас точно никого нет. Но мне совсем ни к чему, чтобы на полпути кто-нибудь из вас обратился и связался со своими новыми дружками. Этот вирус быстро проявляет себя, но я ему немного помог – заставил вас всех подняться по лестнице, чтобы ускорить кровообращение. Удовлетворён?

Карлос заколебался.

– Делай так, как он говорит, Карлос, – услышал он слабый голос Ланы. – Кто-то должен выбраться и рассказать всё, как было.

– Что ж, показывай путь, – сказал Карлос.

Они спустились в пролёт.

– Видишь забор? – спросил Курт, указывая рукой в окно.

Карлос кивнул. Трёхметровая бетонная стена, накрытая сверху острым козырьком из колючей проволоки, отлично просматривалась между углом здания и длинным деревянным бараком.

– Вот и дуйте прямо к нему.

– А это ты видишь? – сказал Карлос, указывая на стоящую метрах в трёх перед бетонной стеной загородку из колючей проволоки. – А между ними, насколько я помню, в траве ещё путанка должна валяться… И дойдём мы даже до забора, дальше-то что?

Лана корчилась в жестоких судорогах – Карлос слышал глухие удары, когда она ударялась головой об пол. Не выдержав, он обернулся. Эухения скрутила трубочку из своего носового платка и как раз закладывала её Лане под язык.

– Это не твоя забота, – сказал Курт. – Иди вперёд и ни о чём не думай, понял?

Карлос усмехнулся:

– Яволь, мой фюрер…

Курт повернулся к Эухении.

– Когда будете стоять около забора, – сказал он, – отдашь ребёнка ему, и сама его обнимешь, как будто это твой самый лучший любовник. Приказ ясен?

Эухения поспешно кивнула.

– Дай автомат, – потребовал Карлос.

– Не дам.

– Если бы я только мог поверить, что ты не пристрелишь Лану и не смоешься, едва мы скроемся из виду, – сказал Карлос.

– Вот ты спросил, почему люди превращаются в разных зверей, – усмехаясь, ответил ему на это Курт. – Дело в том, что настоящих людей очень мало. И под воздействием вируса каждый становится тем, кем является на самом деле – ленивым медведем, грязной свиньёй или хитрой лисой. Или волком позорным. А я был заражён одним из первых, как ты уже, наверно, догадался. Так не заставляй меня думать, что, если бы не респиратор, на меня сейчас смотрел бы трусливый шакал.

– Слишком поэтично, – покачал головой Карлос. – Должно быть какое-то другое объяснение, простое и приземлённое. Ладно. Эухения, Люсия, поднимайтесь.

До барака Карлос и его подопечные добрались без приключений. Не успел Карлос подумать, что всё слишком хорошо идёт, как увидел волков. Мутанты вывернули из-за барака и столкнулись с людьми почти нос к носу. Удивились они меньше, чем журналист. Но и обрадовались тоже, чего никак нельзя было сказать о людях. Карлос схватил Люсию на руки и побежал к забору. Эухения держалась рядом. Волки завыли и залаяли на разные голоса.

С вышки ударил пулемёт. Карлос присел от неожиданности. Он совсем позабыл об охранниках. Он знал, что служба безопасности является совершенно самостоятельным подразделением и происходящее в зоне её вряд ли затронуло.

– Скорее, скорее, сеньор Карлос! – закричала Эухения, подбегая.

Карлос рванулся вперёд, как спринтер. Сзади выли волки. Пулемёт ударил ещё раз, и ещё. Журналист остановился перед заграждением из колючей проволоки и оглянулся. Несколько серых тел раскинулись в пыли, но пятеро уцелевших монстров были так близко, что он видел слюну, капавшую с их клыков. Карлос спустил Люсию на землю, вытащил нож и шагнул вперёд, закрывая собой женщину и девочку.

– Мама, дырка! Нам надо туда! – закричала Люсия, проявив сообразительность, изумительную для трёхлетнего ребёнка.

Карлос увидел, как в проволочном заборе засияло радужное отверстие. С треском вырывая траву, над землёй вставали стальные петли путанки. Поднявшись вертикально, они застыли по обеим сторонам расчищенной полосы, лохматые и зловещие, как триффиды. Эухения подхватила девочку и вместе с Карлосом вбежала за забор. Но и волки следовали за ними. Пулемёт на вышке больше не стрелял – видимо, преследуемые оказались в мёртвой зоне или стрелок боялся попасть по людям. Карлос домчался до бетонной стены, прижался к ней спиной.

Стоявшая проволока рухнула вниз, опутывая сунувшихся в прорыв волков словно колючая паутина. Чудовища завыли, но по их телам уже шли следующие. Окно на третьем этаже административного здания распахнулось, из него высунулся автомат. От первого выстрела один из волков взвыл и шарахнулся в сторону, но следующие два были удачнее. Голова уже мёртвого монстра ткнулась в ноги журналисту, и он брезгливо оттолкнул её. Карлос обнял Эухению. Раненый волк поднялся и, волоча перебитую лапу, поскакал к людям. Журналист почувствовал, что почва уходит у него из-под ног, и задел локтем забор.

– Мама, мы летим! – изумлённо закричала Люсия. – Как птички!

На несколько секунд люди зависли в полуметре над землёй. Раздался выстрел, и последний волк рухнул на траву. Карлос увидел четырёх лис на крыльце барака. Одна из них стояла на двух лапах. На груди у неё висел автомат. Вооружённая лиса повернулась в ту сторону, откуда беглецов поддержали огнём. «Вот они и нашли Курта», – с отчаянием подумал Карлос. Подъём тем временем продолжался. Мимо проплыл козырёк из колючей проволоки. Карлос, Эухения и Люсия плавно перелетели над забором. Спускались гораздо быстрее. Примерно в полуметре от земли Карлос ощутил, как разжалась невидимая рука, державшая их. Карлос грохнулся коленями о гравийную дорожку между бетонными заборами, похожими, как близнецы. Сверху на него всеми своими семидесятью килограммами обрушилась повариха. Да и Люсия весила килограммов пятнадцать, и от объединённого удара у журналиста хрустнули кости.

– Простите меня, – пробормотала женщина, сползая с него. – Муж тоже всё время говорит – сядь на диету да сядь на диету, а я так булочки люблю… Свежие…

В сторожевой башне открылась дверь, и оттуда появился охранник в респираторе. Он проворно подбежал к людям и помог журналисту подняться на ноги.

– Вот так, сеньор Карлос, вот так, – заботливо приговаривал он. – Всё хорошо, сейчас мы уйдём отсюда…

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – удивился Карлос.

Лицо охранника стало таким, как будто он пытался вспомнить что-то очень важное, но никак не мог.

– Но вы ведь Карлос? – сказал он растерянно. – Репортёр?

– Да, – ответил тот. – Но публикуюсь-то под фамилией, а не под именем…

Эухения и Люсия были уже на полпути к вышке.

– Пойдёмте, – повторил охранник.

Карлос задумчиво посмотрел на забор, из-за которого доносились выстрелы, и тяжело опёрся на плечо мужчины.

Из горячего сине-чёрного марева, окружавшего Лану, выплыл загорелый профиль на белом фоне, чёткий, как на новенькой монете. Синий глаз был прищурен – Лана поняла, что человек целится. Сразу вслед за этим, словно в ответ на её мысли, из горячего мрака появились руки в чёрном свитере и автомат, который стрелок упирал в плечо. Раздался сухой щелчок, парень чуть дёрнулся, гася отдачу. Откуда-то донёсся протяжный, полный боли вой.

– Блядское оружие, – пробормотал парень.

«Так это же Курт», – подумала Лана.

Курт перевёл какой-то рычажок. Щелчки раздавались непрерывно, сериями по три, словно по подоконнику колотил град. Вопли прекратились – видимо, теперь выстрелы ложились точно в цель.

По подоконнику?..

Да, Курт стоял рядом с открытым окном. Лана поняла, что его силуэт кажется зыбким из-за старого, перекошенного стекла. Центр распахнутой рамы занимало жёлтое пятно, окружённое красно-коричневыми потёками. Мозги и разводы крови Бенито на стекле напомнили Лане витражи готических соборов.

Курт опустил автомат, чуть наклонился вперёд. Лицо у него стало, как у штангиста, поднимающего предельный вес, глаза сузились. Лана хотела спросить: «Карлос и остальные спаслись?» – но вместо этого лишь что-то невнятно пробормотала. Её окатил холодный ужас.

– Хочешь поговорить – вынь жгут изо рта, – изломанным от напряжения голосом сказал Курт. – Тебе Эухения подложила, чтобы ты языком не подавилась.

Лана с трудом вытащила измочаленный платочек.

– Они ушли? – нетвёрдо спросила она.

Голос женщины прозвучал очень тихо, но Курт услышал её.

– Ещё нет, – ответил он, вскинул автомат и выпустил короткую очередь.

Автомат защёлкал впустую. Курт положил не нужное больше оружие на подоконник. Лицо парня снова приобрело мучительное выражение.

– Вот теперь да, – сказал он после паузы.

Раздался близкий выстрел. Стекло обиженно вскрикнуло, на нём расцвела звездчатая дыра. Курт закинул на спину второй автомат и опустился на колени. Затем на четвереньках прополз под окном прямо по трупу Бенито. Оказавшись рядом с Ланой, Курт вытащил уже знакомый ей пакет с белым порошком.

– Не надо, – слабо воспротивилась Лана.

Следующий выстрел угодил в плафон на потолке, который с прощальным стоном взорвался.

– Надо, – сказал Курт, раздвигая ей губы и втирая кокаин в дёсны. – Мы сейчас будем бежать быстро. Даже очень быстро.

Огромный волк раздул ноздри и повёл косматой головой из стороны в сторону, принюхиваясь. Его глаза налились кровью. Волк поддел лапой кожаный диван и опрокинул его. Второй мутант, до омерзения смахивавший на козла, встревоженно мемекнул.

Под диваном обнаружилась только толстая полоса серой пыли.

Козёл поднял ногу и покрутил копытом у виска. Волк что-то смущённо прорычал в ответ, и они двинулись дальше.

Когда монстры скрылись за поворотом, Лана шевельнулась. Они с Куртом стояли у стены за шкафом с документами. Последний коридор до развилки Курт тащил обессилевшую Лану на руках, а сейчас придерживал, чтобы она не упала. Лана уже чувствовала себя в силах стоять самостоятельно, однако Курт не выпустил её, а, наоборот, сильнее прижал женщину к себе, указывая глазами в сторону ушедших монстров. Свитер Хуана болтался на нём, как мешок, но жёсткое и горячее тело заключённого чувствовалось даже через тонкую шерсть. «Сколько он не был с женщиной?» – подумала Лана с интересом.

– Три месяца и четыре дня, – не глядя на неё, тихо проговорил Курт.

Лана смотрела, как шевелятся его губы. Она смутилась – ей казалось, что она не произносила своего бестактного вопроса вслух. «А губы у него, наверно, горькие, – подумала Лана. – Он же курит… Тьфу, как меня накрыло… Какая дрянь этот кокаин». Она ещё додумывала эту мысль, а Курт уже наклонился и целовал её. Губы у него и впрямь оказались горькие, а язык – горячий и влажный. Потом он разжал руки, отпуская Лану, запрокинул голову и упёрся затылком в стену.

– Мама, роди меня обратно, – чуть задыхаясь, сказал Курт.

– Ты всё время это повторяешь. Ты на самом деле этого хочешь? – спросила Лана, глядя на его острый кадык, покрытый светлой щетиной.

– Знаю, что это невозможно, – Курт усмехнулся. – Но я знаю, что делать, когда мне станет совсем невтерпёж и захочется обрести покой и счастье.

– А сейчас ты, значит, ещё можешь терпеть?

– Пока да. Так, а сейчас мы пойдём…

– Нет, – решительно перебила Лана.

– Не понял.

– Мы прекратим эту бестолковую беготню и позвоним одному человеку.

– Где ж ты прятала мобильник? – удивился Курт.

– Очень смешно, – скривилась Лана.

Она носила телефон не в сумочке, которая осталась в разгромленной столовой, и не на шее, чем лишила монстров возможности полюбоваться на свои выкатывающиеся от удушья глаза, а в чехле на поясе. Лана достала мобильник, немного опасаясь, что во всей этой кутерьме от него остались рожки да ножки. Но замшевый пиджак смягчил большую часть ударов, и телефон, к восторгу Ланы, оказался не только в целости и сохранности, но даже ловил сеть.

Пока президент и остальные выходили из гостиницы навстречу нацистам, Рамиресу сообщили, что монстры накапливаются возле ворот колонии. Дорога, как признался генерал, туда вела такая, что на легковушке президента они бы добрались к завтрашнему утру. Если бы добрались вообще. Полицейских машин в городе уже не оставалось – все были около колонии. Руководитель Шербе, седой мужчина с волевым лицом, предложил всем доехать на его джипе. Александр охотно согласился. В лендровер грузились в спешке и чуть не потеряли Винченцо.

Глава нацистов вёл старенький джип так, что всем стало ясно – деньги, выделяемые на содержание дорог возле Рио-Лимай, разворовываются, даже не доходя до Санта-Карлос-де-Барилоче. Александр понял, почему руководитель нацистов до сих пор не приобрёл другую машину. Это не банальная нехватка финансов – салон был отделан красной кожей и сосной, – а ощутимая аура, которой обладал этот приехавший из прошлого века джип. Президент искоса рассматривал серо-чёрный мундир нациста с серебряным шитьём. Это торжество помпезности и дурного вкуса обильно украшали нагрудные знаки. Александру оказался знакомым только один орден в виде небесно-голубой звезды. Это была высшая награда, которой правительство Египта удостаивало иностранных военных – участников последнего конфликта с Израилем.

– Как же вы так быстро добрались? – спросил Александр.

– У нас есть телепортационная установка, – сухо ответил руководитель Шербе. – А рядом с мостом через Рио-Негро есть фиксированный выход.

На заднем сиденье тихо крякнул Рамирес. Александр и сам примерно представлял, сколько должна стоить установка, позволяющая перебросить на такое расстояние колонну БТРов. Серый забор приблизился, стали отчётливо различимы маленькие фигурки с автоматами, суетившиеся около сине-белых машин, и серебристый купол лаборатории, расколотый надвое. Из чёрной трещины, как рёбра, торчали куски арматуры.

Мобильник в кармане Александра заиграл. Президент вытащил его, увидел, кто его вызывает, и чуть не выронил телефон.

– Привет, Лана, – обрадовался он. – Ты цела? Ты одна? А его фамилия, случайно, не Эйхманн?

Лендровер резко занесло. Машина нырнула в колдобину, поджидавшую свою жертву под слоем густой грязи, как в пасть крокодила. Перед Александром мелькнул придорожный кустарник, словно свитый из колючей проволоки, и безумные глаза водителя в зеркале. Президент больно ударился грудью о переднюю панель. Локоть руки, в которой он держал телефон, прострелило яростной болью, но Александр его не выпустил.

– Дайте я с ним поговорю! – прокричал Рамирес сквозь визг тормозов.

– Да нет, у нас тут ничего не происходит, – сказал Александр. – Эйхманн согласится нам помочь?

Джип остановился посреди огромной лужи – до её дальних берегов ещё не дошла поднятая им волна. Александр передал мобильник назад.

– Генерал Рамирес, – представился военный. – Вы умеете обращаться с «пружинами в коробке», Эйхманн?

– Что это такое? – спросил Александр.

– Последняя модификация «лестниц в небо», господин президент, – тихо ответил Мигель. – Не очень мощные, но надёжные…

– Она находится в четвёртом блоке, в корпусе D, – продолжал Рамирес. – Да, в операторской… Вы можете туда попасть?

– С каких это пор исправительные колонии снабжаются оружием массового поражения? – спросил президент. – И, интересно, зачем?

– На случай бунта заключённых, чтобы уничтожить всю зону сразу, – сказал Винченцо.

– Она уже настроена, – говорил Рамирес в трубку. – Нужно только включить. Таймер автоматически стоит на пятнадцати минутах, но вы можете выставить выдержку побольше, если хотите. А потом выходите к западным воротам, охранники ещё держат периметр и выпустят вас…

– Разрешите мне поговорить с ним… – вдруг сказал глава нацистов.

– Вы будете говорить с… руководителем Шербе? – спросил Рамирес.

Как и Александр, он сообразил, что в суматохе они не успели познакомиться с главой нацистской крепости. Рамирес протянул телефон водителю.

– Курт, ты не ранен? – спросил руководитель Шербе.

Александр вздрогнул от нежности, звучавшей в его голосе.

Глава нацистов опустил руку с мобильником и несколько секунд смотрел на него так, словно перед ним был гроб Гитлера. Нагнавший их БТР призывно просигналил, но глава последнего нацистского оплота будто и не слышал.

– Позвольте? – сказал Александр.

Руководитель Шербе взглянул на него непонимающим взглядом.

– Мой телефон.

– Ах да, – он отдал мобильник президенту.

– Хотелось бы узнать ваше имя, – сказал Рамирес. – В этой кутерьме…

– Кай Эйхманн, – представился глава нацистов.

Несколько секунд в джипе стояла густая, как масло, тишина. Эйхманн опустил стекло, высунулся в окно и что-то прокричал по-немецки. БТР, по самую крышу заляпанный грязью, выполз на обочину слева от лендровера и остановился.

– Пересядьте, господа, – сказал Кай Эйхманн. – Я завяз накрепко, мои ребята меня выдернут, а вы езжайте…

Защёлкали замки в дверцах. Винченцо, Рамирес и Мигель выпрыгнули из лендровера и побрели к «Кайману», по колено проваливаясь в грязь. Александр обошёл машину, цепляясь за капот и с трудом вытаскивая ноги из липкой грязи.

– Сильнее, чем тебе, это ещё никому не удавалось, – Курт нажал сброс.

Он вернул мобильник Лане, прислонился к стене и медленно провёл рукой по лицу, ощупывая его словно чужое.

– И не такой уж большой у Александра, – рассеянно сказала Лана. – Да не в этом дело…

Она вздрогнула и осеклась.

– Теперь мы можем выдвинуться? – сказал Курт. – Нам тут таких задач нарезали…

Они пошли по коридору.

– Ты слышишь мои мысли. А я – твои, – не спрашивая, а утверждая, сказала Лана.

– Пока ещё не все, – ответил Курт.

– Значит, я всё-таки…

– Да.

Около центральных ворот была страшная сутолока – там выгружался только что прибывший отряд специального назначения. У военных хватило ума сообразить, что от полиции, обученной только разгонять безоружных демонстрантов, в подобном деле будет мало проку. Карлос выпил стакан спирта, который ему любезно предложили, с радостью принял бушлат – его куртка осталась в кабинете начальника колонии. Но пройти в белую машину с красным крестом на боку Карлос вежливо отказался. Он решил прогуляться вдоль периметра, чтобы прийти в себя и заодно вникнуть в обстановку. Первую линию обороны составляли БТРы с чёрной свастикой на бортах. Карлос почему-то не удивился, увидев их, и узнал марку – «Кайман». Метрах в пятидесяти за БТРами стояли брошенные как попало полицейские машины, а пространство между двойным оцеплением пока пустовало. Кое-где мелькали голубые полицейские мундиры.

Не дойдя до западных ворот колонии метров ста, Карлос заметил около «каймана» полного мужчину. Из-под бушлата, точно такого же, что был сейчас на нём, виднелся серый от грязи халат. Врач болтал с двумя бритоголовыми парнями в нацистской форме. И хотя кровь с его лица смыли, а ссадины уже запеклись, журналист сразу узнал в нём единственного мужчину, который ушёл с футбольного поля человеком. Карлос подошёл к БТРу и спросил прикурить, а затем и разговорился с молодыми арийцами. Врач назвался Рамоном. Услышав, что Карлос журналист, он сказал:

– Хочешь, подарю первую фразу для репортажа?

– Сделай милость, – кивнул тот.

– «Впервые после захода „Бигля“ в Кармен-де-Патагонес что-то произошло», – с выражением произнёс Рамон.

– Что верно, то верно, – усмехнулся Карлос. – Да, знал бы Дарвин, как далеко зайдут его последователи…

Рыжий и шумный Адольф оказался водителем-механиком танка, а его брат Алоиз – стрелком-наводчиком. Но основная специальность у него была другая – тихий веснушчатый Алоиз был профессиональным диверсантом-подрывником. На БТР близнецов перевели в качестве дисциплинарного наказания. Как выразился Адольф, они «немного хватили через край» на последней операции в Иерихоне. Cудя по нашивкам на рукавах, за свои двадцать с небольшим лет братья побывали не только в земле обетованной, но и в Кампучии, Ираке и Италии. И не в туристических поездках. Отличить рыжих и веснушчатых близнецов можно только по рубчатому шраму на виске Адольфа. Они даже смеялись одинаково. Карлос невольно задумался о том, как же братьев различали до того, как на лице Адольфа появилось это украшение. Но до журналистских баек Алоиз и Адольф оказались охочи не меньше, чем их сверстники, видевшие БТР, которым управляли братья, только в кино.

После очередной истории Рамон захлопал себя по коленям и присел от смеха.

– Не обращайте внимания, ребята, – сказал он, вытирая слёзы полой халата. – Охранники затащили меня к себе и обе ноздри кокаином набили, до сих пор отойти не могу…

Перед глазами Карлоса встала красно-белая соломинка, собирающая с круглого металлического зеркала полоски белого порошка.

– Весёлые у вас тут охранники, – заметил Адольф и выпустил клуб дыма.

Рамон снова согнулся в приступе хохота.

– Холодно сейчас, наверное, валяться на грязной траве? – сказал ему Карлос.

Рамон выпрямился, глаза его стали ясными.

– Ты тоже был там? На поле? – спросил он.

– Мы спрятались в классе, ну, знаешь, на первом этаже который, – покачал головой Карлос. – Там ещё есть конструктор, молекулы собирать… Как же ты наружу просочился?

– Я всегда шагаю в ногу, – пожал плечами Рамон. – Только потом начинаю шагать на месте, а потом в другую сторону. А ты как?

– Там один парень был из заключённых, Курт, – объяснил Карлос. – Так вот Курт перебросил нас через забор.

Лица Адольфа и Алоиза вытянулись, как будто близнецы хотели отдать честь. Алоиз даже выронил сигарету. Рамон же очень обрадовался и воскликнул:

– Так он ещё жив?

– Вы знакомы с Куртом? – очень почтительно спросил Адольф.

– Я его лечащий врач, – сказал Рамон.

– Как он? – спросил Адольф у Карлоса.

– Насколько я могу судить, у него всё под контролем, – ответил тот. – А вы тоже знаете Курта?

Ребята закивали, как игрушечные собачки.

– Курт больше с ним дружил, – Адольф показал на Алоиза. – Ну и со мной тоже…

– Герр генерал за ним и приехал, – сказал Алоиз.

– Чем же Курт для него так важен? – полюбопытствовал Карлос.

– Курт его сын, – пояснил Адольф.

– Да только он никогда не вернётся в Шербе, – произнёс Алоиз очень грустно.

Карлос хотел спросить, почему, но с изумлением почувствовал, что не может открыть рта.

– Неужели вы будете над ним смеяться? – спросил Рамон.

– Смеяться… – повторил Адольф и усмехнулся. – Вот эту карябину видите? – Он показал на шрам. – Это мы когда с Куртом форель ловили, он случайно в ведро с рыбой сел. Я засмеялся, а он мне банкой с наживкой как заехал…

– Курт боится, что мы будем его жалеть, – тихо сказал Алоиз.

Ничего не понимающий Карлос растерянно молчал.

– А тебе его жаль? – мягко спросил Рамон.

Алоиз опустил глаза:

– Мне очень стыдно, но да…

– В этом нет ничего стыдного, – сказал Рамон.

– Настоящий ариец не знает жалости, – грубо отрезал Алоиз и бросил бычок на землю. – Где-то простудился я, блин…

Шмыгая носом, он стал размазывать окурок по грязи носком сапога. «Так, значит, не так уж много истинных арийцев даже в Шербе», – подумал Карлос и нарушил неловкую тишину:

– Курт при мне одну историю рассказывал, а я не всё успел послушать. Знаю только, что кончается так: «Я вам говорил, что это русский танк, а вы всё – глюк, глюк!» Вы не знаете такую?

Братья переглянулись.

– Так, наверное, вот эта, – вспомнил Адольф. – Однажды, уже в конце войны, русские танкисты накурились опиума, а тут как раз в бой надо идти.

– Ну, они и поехали, а что делать, – философски заметил Алоиз.

Рамон чуть не поперхнулся от подтекста, прозвучавшего в этих словах.

– Музыку врубили, всё как всегда, – продолжал Адольф. – И вот наводчик говорит: «Товарищ командир, вижу немецкий танк в зоне поражения». Командир ему в ответ: «Да я сейчас самого Господа Бога вижу, отстань, это глюк». Проехали ещё немного. «Товарищ командир, немцы едут на нас». «Да говорю тебе – глюк это, глюк!» – ответил командир, уже немного рассердившись. Когда наводчик завёл свою пластинку в третий раз, командир не выдержал и говорит: «Ну стрельни, твою мать, стрельни».

– И что? – с большим интересом спросил Карлос.

– Когда дым рассеялся, – продолжил вместо брата Алоиз, – русские увидели перед собой развороченный немецкий танк…

– «Тигр», – дополнил Адольф.

– Какой «тигр», «шерман» это был… В нём лежали верхняя половина тела командира немецкого танка и наводчик с оторванной рукой, – скучным голосом произнёс его брат. – И тогда русские услышали, что кричит немецкий наводчик.

– «Я вам говорил, что это русский танк, а вы всё – глюк, глюк!» – закончил Адольф.

Рамон и Карлос засмеялись.

– Ребята, – сказал Карлос, – а разве вам не было бы приятнее рассказывать наоборот? Чтобы немцы остались живы?

Братья задумались.

– Приятнее, – согласился Адольф. – Зато неправда.

– Шухер, – сказал Алоиз.

Карлос увидел приближающегося к линии БТРов высокого седого мужчину в сером мундире. Судя по обильному серебряному шитью на воротнике, это был кто-то из высших чинов Шербе. Адольф проворно запрыгнул в люк.

– Пойдём отсюда, – забормотал Рамон. – Ещё припишут ребятишкам тайные сношения с врагом…

Карлос покрепче запахнул на груди бушлат. Они двинулись прочь от «каймана», преодолевая порывы ледяного ветра.

– Герр доктор, – раздался тихий голос с брони.

Рамон обернулся.

– Что с Куртом? Чем он заболел? – спросил Алоиз.

– Не волнуйся, – внимательно глядя на него, сказал Рамон. – У Курта всё хорошо, всё под контролем. Кроме одного объекта…

Алоиз усмехнулся:

– Себя.

– А ты хорошо его знаешь, – задумчиво проговорил Рамон.

Он нагнал Карлоса около полицейской машины. Карлос смотрел на ворота, покрытые краской такого цвета, что немедленно хотелось завыть, бревенчатые вышки по обеим сторонам от шлюза и серое небо над ними, по которому неслись грязные лохмотья облаков.

– Сигарету? – предложил Рамон.

Карлос кивнул, и они закурили. На вышке виден пулемёт. Лента с патронами обвивала его стальное тело, напоминая сидящего на стволе дерева удава-констриктора.

– Скажи, ты на «лестницах в небо» не бывал? – внезапно спросил Карлос.

– Бывал, – удивлённо ответил Рамон. – Ещё на одной из самых первых, в Соледаде.

Он отвёл волосы, показывая грубый шрам на ухе.

– И на спине ещё есть, – добавил Рамон. – Но показывать не буду…

– Мутация по классу «нетопырь»… Так ты, наверное, до сих пор в темноте видишь лучше, чем на свету, – задумчиво проговорил Карлос.

– А что ты вдруг заинтересовался?

– В зоне подруга моя старинная осталась, – неохотно ответил Карлос. – Лана заразилась, когда мы уходили, её ломало как раз… Так вот Курт знал, что Лана больна. И он её первым делом спросил – а не бывала ли Лана на «лестницах в небо». А Лана и впрямь бывала, на парижской. И мутация у неё такая же после этого пошла, как у тебя – ушки, крылышки, когти. Вот я и думаю, можно ли преодолеть этот вирус, и если можно, то от чего это зависит. Курт сказал, что только с помощью силы духа, да что-то не верится мне в это…

– Ну, Эйхманн мистичен, как все нацисты, – заметил Рамон. – Однако твоя догадка имеет смысл. Понимаешь, «лестницы» – это гвоздь, забитый в череп одним ударом, а вирус Эйхманна – это шуруп, который вворачивают в ухо.

– Этой болезни уже и имя дали, – усмехнулся Карлос. – Да, ни к чему хорошему эта фамилия просто не прилепляется, как я посмотрю…

– Мало кто выживает после «лестниц», – продолжал Рамон. – Ещё меньше среди нас тех, кто остался в ясном уме. Но если организм выстоял после первой, гораздо более жёсткой атаки, при повторном воздействии он мог применить уже выработавшийся механизм защиты.

Врач перевёл взгляд на журналиста и добавил:

– Так что ты снова увидишь свою подругу, а не драную лису.

– Ты генетик? – спросил Курт.

– Я психотерапевт, – покачал головой Рамон. – Просто я последний месяц провёл здесь, с ребятами Винченцо.

– Здорово же ты наблатыкался, – сказал Карлос задумчиво.

– Расскажи о своей догадке Винченцо, они давно над вакциной бьются, – Рамон махнул рукой в сторону неприметной машины тёмного цвета, на которой было написано «Лаборатория».

Рядом с ней неподвижно стояли люди в белых халатах и тоже смотрели на колонию. Карлос поспешно двинулся в ту сторону. Пространство между «кайманами» и полицейскими машинами вдруг заполнилось военными, между которыми ловко маневрировал журналист.

– Они выходят! Всем приготовиться! – услышал Рамон чей-то крик.

Он бросил окурок на мокрую траву, поднял ворот бушлата и зашёл за машину.

– Штайнбреннер, вернитесь.

Алоиз нехотя отпустил замок люка и спрыгнул с брони.

– Восемьдесят восемь! – гаркнул он и прищёлкнул каблуками так, что грязь полетела во все стороны.

– Восемьдесят восемь, – тоном ниже ответил Кай Эйхманн. – Они сейчас выйдут. Уговори Курта вернуться домой, разговаривать со мной он вряд ли захочет…

– Кочерга в заднице Дитриха давно уже остыла, – сказал Алоиз, не глядя на генерала. – Но остыли ли угли в голове Курта, на которых он её нагрел, – это вопрос…

Эйхманн провёл рукой по лицу.

– Я тебя очень прошу, Алоиз.

– Так точно, герр генерал! – рявкнул Штайнбреннер. – Разрешите занять боевую позицию?

– Разрешаю, – утомлённо ответил Эйхманн. – Выполняйте…

Охранники заметили бегущих людей раньше, чем монстры. Внутренние ворота начали бесшумно открываться. Лана и Курт ворвались в шлюз и бросились через него ко вторым, внешним воротам. Лана услышала душераздирающий скрежет и обернулась.

Огромный медведь держал распахнутую створку ворот. От обмотки мотора сыпались искры, приводной механизм выл не хуже волков, которые вкатывались в шлюз сплошной серой массой. Лана кинулась вперёд и тут заметила, что Курта рядом нет. Она растерянно оглянулась на бегу. Ещё когда Курт умывал Карлоса, Лана заметила, что заключённый может двигаться очень быстро, когда этого хочет. Но в этот раз Курт просто исчез, а появился уже у самых ворот. Он вынырнул из пустоты, как возникает на фотобумаге изображение при проявке. Заключённый открыл маленькую, в рост человека дверцу. Полоса света упала в приоткрывшуюся створку. Курт шагнул туда. Дверца закрылась.

У Ланы было не так уж много времени, чтобы поверить в это. Чьё-то вонючее дыхание уже касалось её щеки. Она поняла, что Курт её бросил. Так воры бросают кость глупой собаке, чтобы пройти в дом. Лана захлебнулась от ярости и обиды. «Да чтоб тебя разорвало, скотина», – подумала она. Раздался сухой хлопок. Лана обернулась лицом к настигавшим её чудовищам с твёрдым намерением немного позабавиться напоследок. Череп ближайшего к ней волка лопнул, как перезрелый гранат. Во все стороны разлетелись сочные алые семечки. Остальные монстры, поскуливая, жались метрах в двух от Ланы, словно перед ними была верёвка с красными флажками. Лана, изумлённо моргая, смотрела на них. Самые умные из зверей уже обходили жертву с флангов. Они осторожно совали морды к невидимой преграде, но тут же с воем отдёргивали их. Мир в глазах Ланы дёрнулся, как это бывает с изображением на старом, заезженном диске, а затем она увидела то, что монстры заметили раньше неё.

Пылающую полосу вокруг себя.

Лана воспрянула духом. Пятясь, она отступала к воротам. Звери неотступно следовали за ней, но раскалённую границу не пересекали. На вышке застрекотал пулемёт. Пыльные фонтанчики взметнулись в двух шагах от Ланы. Она ойкнула, споткнулась и упала. Круг исчез. Чудовища, воя, бросились к ней. Пулемётчик замолчал, боясь, очевидно, задеть в свалке ту, кого хотел спасти.

Лана услышала скрип ворот.

– Выходят! Они прорвались! – возбуждённо закричал кто-то.

Рамирес покачал головой:

– Времени хватит, чтобы мог проскочить только один человек.

– И Эйхманн об этом знает? – отрывисто спросил Александр.

– Конечно, господин президент, – ответил генерал. – Он ведь профессионал.

Курт несколько секунд смотрел на БТРы со свастиками на бортах, на толпившихся за ними людей в респираторах, а затем стал спускаться им навстречу. За спинами солдат, у сине-белой полицейской машины Курт заметил мужчину в дорогом деловом костюме. Но узнал его не сразу, хотя это лицо смотрело с передовицы почти каждой газеты.

Возможно, потому, что на тех фотографиях президент всегда улыбался.

А здесь – нет.

Президент что-то сказал стоявшему рядом солдату, тот почтительно козырнул и отдал автомат. Президент вышел за оцепление. Вслед за ним бросился мужчина в мундире с генеральскими погонами. Александр сделал ещё несколько шагов, на ходу прижимая приклад к плечу, и остановился прямо перед БТРом.

Курт слишком часто видел мир таким образом, как сейчас президент, чтобы испугаться по-настоящему. Эйхманн застыл на месте. Он смотрел в эти голубые глаза, побледневшие от ненависти, словно в какое-то чудовищное зеркало. Александр слишком долго целился; автомат заплясал в его руках. Даже если бы президент сейчас выстрелил, он бы и в ворота не попал.

Эйхманн зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть, повернулся спиной к застывшим от напряжения людям и неторопливо пошёл обратно к воротам.

Лана едва успела закрыть глаза. Шлюз накрыло волной белого пламени. Первым упал медведь, и ворота шлюза наконец-то закрылись. Волки залаяли. Лай перешёл в высокий, невыносимый визг – чудовища умирали. Лана открыла глаза, когда всё стихло. Она поднялась на ноги, отряхнула юбку.

На этот раз Курт ждал её у открытой двери. Лана быстрыми шагами подошла к нему и замахнулась. Она хотела влепить Курту затрещину, не такую, как в романтических фильмах, а по-настоящему, от души. Так, чтобы полетели сопли и клацнули зубы. Но он перехватил её руку.

– Хочешь меня ударить? – усмехнулся он. – Ударь. Но я не из тех, кто подставляет вторую щёку. Или ты думаешь, что я тебе не отвечу? Отвечу, Лана, отвечу. С удовольствием… Там, где я родился, мужчина, не избивающий свою жену до синяков хотя бы раз в неделю, не считался мужиком…

– Нацистский выродок! – прохрипела Лана, пытаясь вырвать руку. – Отпусти меня!

– А я-то надеялся услышать что-нибудь новое, оригинальное, – сморщился Курт.

Он стиснул её запястье так, что Лана чуть не закричала от боли. Он прикрыл глаза.

– Кто-то лысый перед тобой на коленях… А, так это я… – изменённым голосом произнёс он.

Лана с изумлением ощутила горячую волну, поднимающуюся от бёдер.

– Я умоляю о пощаде, я весь в слезах… Буйная у тебя фантазия – этого даже я себе представить не могу…

– Прекрати, – севшим голосом пробормотала Лана.

Её дыхание участилось.

– Ты меня отталкиваешь… Я вцепляюсь в твою юбку… Я поднимаю её…

Она застонала и согнулась пополам, уткнулась в грудь Курту.

– Так что, отпустить твою руку? – спросил Курт. – Или, может, дать тебе вторую?

Лана усилием воли выпрямилась.

– Чёрный квадратный колодец, – вдруг сказала она, прищурясь. – А, это монитор радара… На нём зелёные треугольнички – корабли телкхассцев…

Курт отшатнулся. Он хотел вырвать руку, но Лана крепко вцепилась в неё.

– Лана, прошу, не надо, – пробормотал он. – Мне…

– Ты ловишь их в алый кружочек прицела, – торжествующе продолжала она.

– Нет! – простонал Курт.

– Ты нажимаешь гашетку, и снаряд сходит с направляющих… Ворота… Стальные ворота открываются… Так что, выпустить твою руку или, может, дать вторую?

– Продолжай, – севшим голосом сказал Курт. – Я нашёл тебя губами…

– Снаряд уходит в чёрную пустоту…

– Я целую тебя, – сказал Курт. – ЦЕЛУЮ ТЕБЯ…

– Тьма становится ослепительно белой, клокочущей…

Для Ланы перестало существовать всё, кроме его руки. Курт откинулся назад, всей спиной навалившись на ворота.

– Один-один, – прохрипел он. – Так, может быть, всё-таки выйдем отсюда?

Курт толкнул дверцу ногой.

– Всё равно я тебе это запомню, – сказала Лана. – Что ты меня бросить хотел…

– Запомни, – ответил он устало. – Но запомни и то, что я вернулся.

Дверца машины захлопнулась за Ланой. Разбрасывая вокруг себя фонтаны грязи, полицейский «форд» помчался к городу.

– Почему задержались около ворот? – спросил Рамирес. – Эйхманн, вы меня слышите? С вами всё в порядке?

Курт отвёл глаза от машины, скакавшей по кочкам и выбоинам не хуже пампасского оленя, и столкнулся взглядом с Александром. Президент стоял рядом с генералом и пристально смотрел на Курта, ожидая ответа.

И хотя винтовки в руках у Александра больше не было, выражение его глаз не изменилось.

– У женщины был шок, – сухо сказал Курт. – Подкосились ноги…

– Вы смогли активировать «пружину»? – спросил генерал.

Курт кивнул.

– Раскроется она минут через десять, – сказал Эйхманн. – Монстры попытаются выбраться из зоны. Основной прорыв пойдёт через центральные ворота. Разрешите мне помочь людям там.

– Вас отвезут, – кивнул Рамирес и потерял к нему всякий интерес.

Курт побрёл к ближайшей машине.

Рамон увидел, как полицейский «форд» затормозил рядом с БТРом братьев. Выбравшегося покурить Адольфа по пояс заляпало жидкой грязью. Немец сказал что-то очень выразительное, но неслышное за шумом мотора. Из «форда» вышел парень, в котором Рамон с большой радостью узнал Курта. Лицо Адольфа расплылось в улыбке. Курт что-то объяснил водителю, и тот уехал.

– Мама, роди меня обратно! Какие люди! – воскликнул Курт.

Друзья размашисто обнялись. Рамон тоже хотел поговорить с Эйхманном и направился к парням.

– Алоиз, вылезай! – подходя, услышал Рамон голос Адольфа. – Ты глянь, кто явился!

Из люка показался хмурый Алоиз. Увидев Курта, он весь расцвёл и поспешно спрыгнул на землю.

– А по рации передали, что ты к центральным воротам уехал, – Алоиз обнял друга.

– Монстры перехватывают радиопереговоры, – сказал Курт. – Мне надо было, чтобы они так и подумали.

Алоиз покачал головой.

– Мастак ты наводить тень на плетень…

– Потому и жив до сих пор.

– Как сам? – спросил Адольф.

– Я очень устал, – признался Курт.

– Пойдём, посидим в «каймане», – предложил Алоиз.

Вдруг братья вытянулись во фрунт. Курт оглянулся. Рамон тоже заметил бегущего к БТРу давешнего генерала и понял, что это старший Эйхманн. Высокопоставленный нацист растерял всю величественность и надменность. Он выглядел так же нелепо, как петух, которого разгневанная хозяйка гоняет по двору поганой метлой за то, что он клюнул её ребёнка. Врач, не желая вмешиваться в семейную сцену, остановился, не доходя до БТРа метров пяти.

– Курт, – закричал генерал. – Курт!

Младший Эйхманн передёрнул автомат и с выражением безмерного отчаяния на лице ткнул ствол себе под подбородок. Генерал замер на месте.

– Курт… – повторил он растерянно.

Рамон, опомнившись, бросился вперёд и цепко схватил генерала под локоть:

– Назад! Отойдите, я прошу вас!

Старший Эйхманн невидящим взглядом посмотрел на него и сделал шаг назад.

– Ещё отходим, – сказал Рамон, увлекая его за собой.

Старший Эйхманн не сопротивлялся. Рамон пристально посмотрел на Алоиза через плечо. Тот что-то мягко сказал Курту. Слов Рамон не разобрал, но интонации Алоиз выбрал верные – младший Эйхманн медленно опустил автомат. Завизжав тормозами, рядом с Рамоном и отцом Курта остановился сине-белый «форд». Из окна высунулся Рамирес.

– Поедемте к центральным воротам, Эйхманн, – сказал генерал. – Говорят, там будет главный прорыв…

Рамирес не заметил Курта за спинами рыжеволосых братьев. Старший Эйхманн молча открыл дверцу и сел в машину. «Форд» зарычал, выбираясь из лужи, и стронулся с места. Рамон обернулся. Курт стоял у «каймана», закрыв глаза и тяжело опираясь на автомат, как на костыль.

– Завязывайте с кокаином, Эйхманн, – гневно бросил Рамон. – Я вам это как врач говорю!

– Вы слишком строги к нему, герр доктор, – мягко сказал Алоиз. – Иногда случается, что…

– Давайте вы не будете говорить, что мне делать, а я не скажу вам, на что сесть[3], – поморщился Курт.

Алоиз с тревогой посмотрел на врача, но Рамон неожиданно усмехнулся:

– А я уже давно там сижу, и ножки свесил.

На лице Алоиза появилась неуверенная улыбка. Ухмыльнулся даже Курт. Адольф шумно, с облегчением выдохнул.

– Не спорю – иногда попадёшь в такую передрягу… – сказал Рамон. – Но, может, лучше не загонять себя в тупик, чем потом всякую дрянь жрать?

– Вы совершенно правы, герр доктор, – произнёс Алоиз почтительно.

Курт вдруг скривился, словно от боли.

– Извините нас, мы на минутку, – сказал Алоиз.

Он обнял Курта за плечи и повёл за БТР. За машиной друзья остановились. Адольф забрался внутрь. Рамон ощутил влагу на лице и непроизвольно облизнулся. Дождь, собиравшийся с самого утра, наконец начался. Врач ещё увидел бритый, измазанный чёрт знает в чём затылок Курта, когда младший Эйхманн, вздрагивая всем телом, уткнулся лицом в плечо Алоизу.

А затем башня «каймана» развернулась, скрывая друзей от взглядов назойливых чужаков.

Утомлённый Алоиз сидел на мокрой земле, прислонившись к колесу. Курт стоял спиной к нему и курил, пряча от дождя сигарету в кулаке. Алоиз смотрел, как на бритом затылке друга оседают капли дождя. Они повисали на коротких светлых волосах, собирались в струйки и стекали за шиворот набухшего от влаги чёрного свитера. Курт передёрнул плечами, выходя из глубокой задумчивости, и провёл рукой по голове, стирая воду. Алоиз воспользовался моментом и тихо спросил:

– Может, хватит быть в контрах со всем миром?

Курт выпустил дым и покачал головой:

– Нет, в контрах со всем миром я был раньше. Теперь осознал, что это глупо. Теперь в контрах только с его определённой частью. Тоже глупо, но уже умнее.

– Курт, а не пора ли тебе стать тем, кто ты есть? – осмелел Алоиз.

Курт обернулся и посмотрел на него очень странным взглядом. Приободрённый, Алоиз продолжал:

– Вернуться к началу?

Курт отвернулся.

– Вряд ли мне удастся снова войти в те ворота, – сказал он жёстко. – Но твоя помощь, Алоиз, скоро будет мне нужна.

– Всё, что угодно, Курт, ты же знаешь, – ответил Алоиз.

– Ты можешь раздобыть немного пластита?

– Да хоть вагон. Какой объект?

– Примерно такой же, – Курт махнул рукой в сторону зоны.

– Ну, пластита не пластита, а что-нибудь подходящее найду, – кивнул Алоиз.

– А кто сейчас работает на телепортационной установке?

– Толстый Фриц.

– Ты можешь с ним договориться на переброску, но так, чтобы это не фиксировалось нигде? Деньги у меня есть.

– Не, он нас запалит, – покачал головой Алоиз. – А тебе вообще далеко надо? Может, на этом доберёмся?

Он похлопал по ободу колеса. От удара несколько размокших комков грязи сорвались и рухнули в колею. Курт задумчиво осмотрел машину.

– А кто материально ответственный? – спросил он. – Не хотелось бы никого подставлять, если…

– Машина записана на меня, – сказал Алоиз спокойно.

– Значит, договорились, – произнёс Курт.

– Охранники покидают периметр! – пронеслось по цепи. – Расчётное время раскрытия «пружины» три-пять минут! Всем занять свои места!

– Там какая «пружина», типа А или В? – спросил Алоиз.

– В.

– И то хорошо, хоть трупы убирать не погонят.

– Полезли, – сказал Курт.

В глазах Алоиза плеснулось тёмное счастье. Курт поднял руку, словно защищаясь, и произнёс:

– Конечно, я с вами поеду… А ты что думал?

Обойдя БТР, Курт заметил в толпе Рамона. Врач стоял, опершись на бампер полицейской машины, и курил. Невозмутимый Рамон среди бегущих в разные стороны солдат казался глазом урагана. Курт поманил его рукой.

– Какой феерический писец, – рассеянно сказал Рамон, глядя за спины друзей.

Они обернулись. Над зоной стремительно и бесшумно росла вверх сияющая зелёная спираль. Она заметно качалась из стороны в сторону, как вырвавшаяся из матраса пружина, отчего и получила своё название.

– Ты как будто первый раз это видишь, – Курт пристально глядел на Рамона.

– На Мальвинах была не «пружина в коробке», их тогда ещё не разработали, а «зиккурат», – ответил Рамон.

Достигнув заданного размера – чуть выше здания администрации колонии, – спираль на миг застыла, сменила цвет с салатно-зелёного на цвет болотной тины, и заполнилась внутри розовой дымкой.

– Ну, сейчас начнётся, – пробормотал врач.

Спираль выплюнула в небо ядовито-розовый поток. Дым, на глазах твердея, устремился вниз. Когда розовые потёки достигли земли, стало очевидно, что основанием пирамиды является периметр колонии. Спираль заискрилась.

– Если ты знаешь, что здесь сейчас начнётся, – тихо сказал Курт, – так бери ноги в руки и чеши отсюда!

Рамон оторвался от созерцания спирали, которая начала крутиться. Она крутилась всё быстрее, постепенно расширяясь в основании. Врач отрицательно покачал головой.

– Курт, я в Буэнос-Айресе родился. И гулял там не только по площади Сан-Игнасио… С обрезом как-то справлялся, неужели ты думаешь, что автомат в руках не удержу?

– Тогда поедешь с нами. Поможешь мне, – сказал Курт.

Алоиз ловко забрался на броню и откинул люк. Рамон недоверчиво посмотрел на Курта.

– Я до сегодняшнего утра был человеком, – сказал врач тихо.

– Выбирать не приходится, – вздохнул Курт. – И кстати, имей в виду – мы с тобой заразны.

– И что теперь? – тихо спросил Рамон.

– Охранники угостили тебя кокаином? – Последовал кивок. – Тогда дня три в запасе у тебя есть…

Врач покачал головой и ухватился за скобу, чтобы залезть наверх.

– Иезус Мария, – пробормотал он. – Что это такое?

Ворота колонии побелели, словно раскалившись. Стальные листы вспучились огромным пузырём. В них появилась сияющая дыра. Края отверстия, сначала бывшего не больше футбольного мяча, стремительно расползались в стороны. Сквозь свет отчётливо видны серые лохматые морды.

– Монстры пошли на прорыв! – закричали рядом. – Со штабом не связаться, сплошные помехи!

– На такое волки и свиньи не способны. Такие штуки могут откалывать только подобные нам, – сказал Курт.

Рамон сплюнул.

– И нам с тобой придётся загнать их обратно. Я могу или стрелять, или защищать себя; тебе придётся меня прикрыть.

Рамон запрыгнул на броню и скрылся в люке. Загрохотал мотор – Адольф завёл «кайман». Курт запрыгнул в БТР и закрыл люк.

– Поехали, – сказал он Адольфу.

Сначала всё шло как всегда – Адольф вёл, Алоиз косил противника из пулемёта, а пассажиры сидели на полу и помалкивали. Вдруг у Рамона зашумело в ушах, как это бывает при резком повышении давления.

– Чёрт, – пробормотал Адольф и стал ожесточённо тереть нос.

Алоиз перестал стрелять. Курт проворно поднялся на ноги и стащил его с места стрелка. Гул в ушах Рамона нарастал. Когда шум стал нестерпимым, врач непроизвольным движением отгородился от него – словно опустил на окне звуконепроницаемую штору. Адольф упал лицом вперёд. Рамон воспользовался случаем и приник глазами к освободившемуся видоискателю.

Площадка перед воротами колонии представляла собой кровавое месиво из тел. Адольф, теряя сознание, заглушил мотор, но не все водители «кайманов» успели сделать это. Прямо на глазах Рамона два неуправляемых БТРа столкнулись лоб в лоб. Рамон развернул видоискатель. Никто не стрелял; монстры шли по трупам, а люди, ожидавшие их за «кайманами», катались в судорогах по земле. Чудовища играючи рвали солдат, которые были не в силах ответить им ничем.

Рамон снова крутанул ручку и наконец увидел дирижёров этого спектакля.

Они неторопливо вышли из ворот колонии, оставив за своими спинами всё сильнее разгонявшуюся темно-зелёную спираль. Их было пятеро, трое мужчин и две женщины. Двое носили тёмно-зелёные ватники заключённых. Увидев на одной из женщин изумительно элегантное тёмно-синее пальто и шляпу с пером, Рамон испытал краткое, но мощное чувство нереальности происходящего. Однако он быстро сообразил, что женщина, очевидно, приехала на свидание к мужу или любовнику. Оставшихся двоих он узнал. Это была секретарша Винченцо Элоиза и его же младший лаборант, Маттео. Эти двое о чём-то переговаривались между собой. Рамон видел, как шевелятся их губы. Элоиза засмеялась.

– Ты готов? – спросил Курт.

– Да, но я же не знаю, как…

– Рамон, бля, а я не знаю, как ты всё это видишь. Сделай уж как-нибудь!

Рамон оторвался от видоискателя и представил на голове Курта каску.

– Давай, – сказал врач.

Он не слышал, как Курт выстрелил, потому что в тот же миг на его собственную голову опустился пудовый молот. Его мозги словно бы брызнули через уши. Врач непроизвольно зажал уши руками, плача и воя от боли. Но он не переставал думать о каске, нацистской каске с рогами времён второй мировой, нахлобученной на голову Курта. Рамону казалось, что сейчас его голова разорвётся. Но вдруг всё кончилось так же внезапно, как и началось.

Адольф сел и посмотрел на Рамона безумными глазами.

– Что это было? – спросил он.

Врач не успел ответить. Мягкая темнота обняла его, и он грузно осел на пол.

– Рехнуться можно, – изумился Адольф.

Но тут многолетние навыки взяли своё. Адольф посмотрел в видоискатель и тут же позабыл о Рамоне. Двигатель зарычал, и «кайман» закрутился на месте. Время от времени Адольф бросал его из стороны в сторону, словно бешеную блоху на раскалённой сковороде. Алоиз ударился головой о сапоги Рамона и очнулся.

– Ты не можешь вести поровнее? – недовольно спросил он брата.

– А ты не мог бы пострелять немножко, а то мне, знаешь, приходится давить их! – огрызнулся Адольф.

Алоиз изменился в лице и стащил Курта с сиденья. Быстро проверив пульс, Алоиз убедился, что друг жив, и осторожно опустил его на пол.

– Ему нужен свежий воздух, – сказал знакомый голос прямо в ухо Рамону.

– Ему уже ничего не нужно, – возразил другой.

Врач почувствовал, как его поднимают. Он открыл глаза и увидел надвигающийся сверху сияющий круг.

– А я не верил в эти байки про свет в конце тоннеля, – пробормотал Рамон.

Внизу кто-то хихикнул. В центре круга появилось лицо Адольфа.

– И правильно делали, док, – он ухватил врача за плечи и вытащил из БТРа. – Осторожно, ножками, вот так…

Дрожащий Рамон привалился к «кайману» – ног он ещё не чувствовал. Наверху что-то загрохотало, и в грязь рядом с ним спрыгнул Курт. Последними спустились близнецы. Адольф молча достал флягу, сделал несколько глотков и передал брату. Алоиз пить не стал, но вопросительно посмотрел на Курта. Тот отрицательно мотнул головой.

– Хотите шнапса, герр доктор? – спросил Алоиз.

Рамон кивнул. Алоиз протянул ему фляжку. Он сделал несколько глотков. Шнапс обжёг пищевод, и в глазах у Рамона прояснилось. Он огляделся.

В тучах над зоной зиял узкий овальный колодец. Из него лился серенький свет усталого солнца. Применение «пружин» всегда вызывало такой эффект. Всё вокруг было завалено сплетёнными телами людей и монстров. Рамон несколько секунд смотрел на тела пятерых людей – двоих заключённых, даму в элегантном пальто, Маттео и Элоизу. Они, точнее то, что от них осталось, – а осталось немногое, Курт стрелял очень хорошо – лежали посреди пустого пятачка у самых ворот. Рамон ощутил приступ тошноты и отвёл глаза. Три БТРа гоняли по полю с десяток уцелевших монстров, направляя группку от одного к другому короткими очередями с башен. Так опытные футболисты пасуют друг другу мяч. Водители явно забавлялись. Чудовища метались из стороны в сторону, воя от ужаса и обречённости. Рамон вернул флягу и тут увидел радостных, возбуждённых людей, со всех сторон идущих к их БТРу. Курт очень быстро понял, что они намерены делать.

– Да не надо, ребята, – сказал он. – Ещё уроните, блин…

Рамон выскользнул из толпы. Ему был необходим свежий воздух.

Кай Эйхманн помчался к западным воротам колонии на своём лендровере, едва тёмно-зелёная спираль и розовый защитный контур «пружины» растаяли в воздухе. Кай увидел дыру в воротах, распластанные тела и толпу людей около одного из «кайманов». Там кого-то качали с энергичными криками, длинное тело то и дело взмывало в воздух. Эйхманн остановился перед опрокинутым полицейским «фордом». Отсюда Кай не мог видеть, кого там качают, но думал, что знает, кто это. Эйхманн вышел из джипа. На броне своей машины стоял один из близнецов Штайнбреннеров и вопил во всё горло. Кай прищурился. Это оказался тот из братьев, кого Кай и искал – на лице у парня не было шрама. Алоиз тоже заметил руководителя Шербе и отрицательно покачал головой.

Эйхманн прислонился к боку лендровера, стащил с головы пилотку и вытер лицо.

Вот и всё. Можно ехать домой.

Из-за перевёрнутой легковушки прямо на руководителя Шербе вышел темноглазый мужчина в грязном белом халате. Эйхманн узнал его – это он оттащил его от Курта. Врач тоже узнал его и сказал приветливо:

– Ваш сын сегодня прямо герой дня.

– Вы его врач?

Мужчина кивнул.

– Кай Эйхманн, руководитель Шербе, – глава нацистов протянул руку.

– Рамон Гонзалес, психиатр, – представился тот, отвечая на рукопожатие.

– Хотелось бы побеседовать с вами, Гонзалес, – сказал Кай. – Пойдёмте в джип.

– Вы понимаете, что я не всё могу вам рассказать? – Рамон пристально смотрел на руководителя Шербе.

– Что-то лучше, чем ничего, – Эйхманн криво усмехнулся. – Прошу.

Он сел в лендровер. Рамон обошёл машину. Эйхманн перегнулся через сиденье и открыл пассажирскую дверь.

Кай Эйхманн задумчиво постукивал крагой по рулю.

– Вот, значит, как обстоят дела, – заговорил наконец руководитель Шербе.

– Да. Общую картину я вам обрисовал, – ответил Рамон. – Ничего фатального в этом нет. Но наблюдаться надо. И, безусловно, сменить образ жизни. Больше Курту так жить нельзя.

– Вы подтвердите свои слова об этом учёном перед президентом Александром? – спросил Кай.

– Хоть сейчас.

– Тогда поедем, – Эйхманн завёл машину.

– Ваш сын был красивым подростком? – спросил Рамон.

В жёстком лице главы нацистов что-то сломалось. Волевые черты поплыли, как снег на дороге весной.

– Так он вам и об этом рассказал, – прошептал Кай Эйхманн.

Рамон смущённо потёр переносицу.

– Нет. Я не думаю, что Курт может обсуждать эту тему с кем бы то ни было, – сказал Рамон. – Но если я скажу, что увидел те события в голове одного из ваших парней, вы мне вряд ли поверите.

– Поверю, – выдохнул Эйхманн. – Вы удивительный человек, Гонзалес. Да и я видел, как вы разговаривали с Алоизом Штайнбреннером.

– Что Курт с ними сделал? – тихо спросил Рамон. – Как…

– Курт был очень хорошим гранатомётчиком, а стрелковое оружие никогда не любил. Говорил, что он не девчонка, чтобы вышивать бисером, – с трудом произнёс Эйхманн. – Но в доме Руделя была старинная винтовка, трофейная… Никто уж не узнает, как Курт до неё добрался. Фьессу и Шефферу он прострелил… самый низ живота. А Руделю вогнал в задний проход раскалённую кочергу и запер их, ещё живых, умирать в подвале.

– Если бы какие-нибудь выродки потребовали моего ребёнка, чтобы сотворить с ним такое, – негодовал Рамон, – я бы его застрелил или сам лёг, но не отдал бы! Или, может, вас не было в Шербе, когда это произошло?

– Я был дома, когда это случилось. Но я ничего не мог сделать, – сухо выговорил Эйхманн. – Между кланами Руделей и Эйхманнов старая вражда. Во время войны Рудель был в вермахте, а мы – в СС. Они взяли его… для того, чтобы раздавить меня.

– Им это удалось, – сказал Рамон безжалостно.

Президент и его секретарь стояли напротив раскуроченных центральных ворот колонии. Это направление прорыва было ложным, но бились монстры по-настоящему. Президентская свита куда-то исчезла. Винченцо умчался, скорее всего, потрошить трупы в поисках Нобелевской премии. Эйхманн уехал за сыном сразу, как только спираль отработала. Рамирес сказал, что такое дело надо отметить, и ушёл за тем, чем обычно отмечают. Александр только сейчас заметил электрошокер, который секретарь неуверенно крутил в руках.

– Где вы это раздобыли, Мигель? – спросил президент.

– Мне дал один парень из оцепления, – смущённо ответил тот. – Сказал, что вид у меня какой-то слишком ботанический…

Александр хмыкнул. Из-за угла колонии вывернул джип руководителя нацистов. С другой стороны появились Винченцо и Рамирес с бутылкой в руках. Они оказались рядом с Александром одновременно с лендровером Эйхманна. Винченцо раздавал пробирки, протирая их полой халата. Руководитель Шербе выпрыгнул из джипа.

– Присоединяйтесь, – предложил ему Рамирес.

– У нас не принято пить за рулём, – отказался Кай Эйхманн.

Александр увидел на пассажирском сиденье человека.

– Ну пусть хоть Курт с нами выпьет, – сказал президент.

Эйхманн дёрнул щекой. Дверца открылась. Из джипа выбрался полный мужчина в бушлате и очень грязном халате. Александру он показался смутно знакомым.

– Я уж и не чаял увидеть вас в живых, Гонзалес, – сказал Винченцо.

Александр сообразил, что видел Гонзалеса в записи допроса Курта.

– Говорят, вы с Куртом во время прорыва отмочили нечто невероятное? – Президент протянул Рамону свою наполненную пробирку.

– Это всё Курт, – ответил Рамон. – Я только прикрыл его.

– Обеспечение тылов – одна из самых важных стратегических задач во время боя, – наставительно произнёс Рамирес.

Александр взял себе пробирку из рук Винченцо. Учёный сердито покосился на Гонзалеса – из-за него он остался без тары. Президент и его свита выпили молча, без тостов.

– Нам пора возвращаться, – сказал Кай Эйхманн.

– Разрешите поблагодарить вас, – начал президент. – Правительство Аргентины в моём лице готово…

– Мне ничего не нужно, – перебил его Эйхманн.

Рамирес от такой дерзости поперхнулся спиртом.

– Я приезжал сюда за сыном. Но он отказался вернуться домой, – продолжал Эйхманн. – Я знаю, что по вашим законам Курт считается преступником. Нельзя ли как-нибудь решить этот вопрос… амнистия, например.

– Меня тоже бы очень устроило, если бы ваш сын уехал в Шербе, – вздохнул Александр. – Хорошо. За то, что он сегодня сделал, многое простится. Я думаю, даже всё. Но как же нам быть дальше? Один такой человек, как Курт, находящийся на свободе, опаснее всех этих монстров… – Он пнул валявшийся рядом труп медведя.

– При президенте Пероне существовал пост советника президента по делам идеологических меньшинств, – подал голос Мигель. – И если руководство Шербе утвердит кандидатуру Курта Эйхманна…

– Утвердит, – заявил Кай.

Рамирес налил всем по второй.

– Вот и замечательно, – сказал Александр. – Вы уверены, что не хотите выпить с нами? Посадите за руль кого-нибудь…

– Ничего, что из моей пробирки? – спросил Рамон.

Эйхманн махнул рукой и взял пробирку у молодого врача. Винченцо совсем потемнел лицом – уже второй круг его обходили.

– Прозит, – и Эйхманн выпил.

– Я вас очень прошу, – голос нацистского руководителя прервался, но он справился с собой и продолжал: – Не ставьте над Куртом больше никаких… опытов.

– Так это ведь не мы, герр Эйхманн, – начал Александр.

Кай Эйхманн молча посмотрел на учёного.

– Винченцо? – спросил президент.

Тот опустил глаза и забормотал:

– Ну, вы понимаете, мы хотели изучить этот вирус… Мы искали вакцину…

– И для этого били бедного парня током? – безжалостно спросил Рамон.

Рамирес тихо крякнул. Александр прищурился, лицо его стало жёстким.

– Мигель, – обратился он к секретарю, – дайте-ка эту штучку герру Эйхманну.

Винченцо попятился.

– Прекратите! – визгливо прокричал он. – Научный интерес…

Мигель подал главе нацистов электрошокер.

– Валяйте, Эйхманн, – сказал Александр. – Отведите душу. У вас был тяжёлый день, но у Курта-то таких дней было гораздо больше…

Президент посмотрел на Рамона и добавил:

– Если у вас возникнут проблемы на работе, Гонзалес, обращайтесь прямо ко мне.

Винченцо закричал.

Ветер взметнул к небу столб серого пепла, закрутил его в карикатурном подобии отработавшей «пружины» и понёс развеивать по пампасам останки живых существ, по несчастливой случайности в тот день оказавшихся в исправительной колонии рядом с Кармен-де-Патагонес.

Огромная чёрная машина выкатилась из ворот федеральной телепортационной установки в Санта-Карлос-де-Барилоче перед самым рассветом. Низкий гул – словно заходил в пике тяжёлый бомбардировщик – накрыл деревушку. Джип промелькнул по главной улице, плеснул водой из луж и исчез в джунглях. Дорогу на Рио-Лимай так и не заасфальтировали. Грунтовка хорошо укатана, и вести «хаммер» одно удовольствие.

– Как на новой должности? Осваиваешься? – спросил Карлос.

Он сидел на переднем пассажирском сиденье и с интересом осматривал окрестности.

– Да, вникаю потихоньку, – ответил Курт.

Джип Курта промчался по пустому пляжу, разбрызгивая мокрый песок. Машина остановилась около неприметного бунгало в дальнем конце пляжа. Помощник президента по связям с общественностью назначила здесь сегодня встречу помощнику президента по вопросам идеологических меньшинств. Мотивировала это тем, что, когда она последний раз посещала с деловым визитом квартиру последнего, с ней уже поздоровались соседи. Да и обсуждение дипломатических процедур, связанных с ожидавшимся на следующей неделе прибытием делегации из США, требовало сосредоточения и уединённости.

Курт заглушил мотор и некоторое время смотрел на толстые разводы, струящиеся по стеклу. Он никак не мог привыкнуть, что может быть так много воды сразу. На космическом корабле вода всегда сочилась из-под крана тонкой струйкой. Душ казался даром богов. Перегнанная по восьмому циклу питьевая вода отдавала тухлятиной, несмотря на все ухищрения инженеров. Когда стали добавлять лимонную отдушку – тухлым лимоном.

Курт вышел из джипа и немного постоял, чувствуя, как вода стекает по голове за шиворот, как намокает рубашка и холодные струи текут по телу, а затем побрёл к полосе прибоя. Курт вошёл в океан – в ботинках и так уже хлюпала вода – и дождался, когда его накроет очередной волной. Вода оказалась прямо-таки ледяной. Порезы, оставшиеся на лице после утреннего бритья и о которых он уже забыл, вспыхнули огнём. Курта потянуло вслед за уходящей водой, но он выстоял. Он чуть расслабил губы. Он знал – не помнил, а знал, – что океанская вода очень солёная, но хотел ощутить это сам. И Курт ощутил.

Он попытался развернуться и понял, что его сейчас опрокинет водой. Курт, пятясь, как краб, выскочил на пляж. Ботинки оказались в каком-то дерьме. Курт подумал, что Лана опять будет воротить нос, но снова войти в воду и помыть обувь оказалось выше его сил. Он вернулся к джипу, взял валявшееся на переднем сиденье пальто и вошёл в бунгало.

– Привет, – сказал он размытому силуэту на кушетке.

– Восемьдесят восемь, – лениво откликнулась Лана. – Фу, где ты был, у тебя ботинки, как у бомжа… Ты купался, что ли? А тебе не говорили, что одежду перед этим снимают? Раздевайся, брось всё на калорифер и иди сюда. Обсудим этикет международных встреч…

Курт бросил пальто на стул, присел на корточки у стены и закрыл лицо руками. Лана приподнялась на локте. Клетчатый плед сполз с неё, и оказалось, что Лана лежала на кушетке полностью одетая, в деловом пиджаке и строгой белой блузке.

– Что с тобой, Курт? – спросила она.

Он молчал. Лана спустила ноги на пол, начала надевать туфли, но не смогла справиться с замочком, и подошла к парню босиком. Курт обхватил её ноги, уткнулся лицом чуть выше места, где кончалась короткая юбка.

– Я сейчас вошёл в океан, и мне вода в рот попала, – сказал он. – Она такая на вкус… как гнилая кровь. И я увидел… кровь течёт из трупов, лежащих на полях сражений, собирается в ручейки, и Рио-Негро рыжеет, а океан становится алым…

Лана вздохнула, погладила его по голове.

– Ну, Рио-Негро всегда такая, ржаво-красная, Курт. Это не из-за крови, а из-за почв, по-моему, по которым она протекает. А вообще, конечно, вовремя ты сменил работу.

Курт поднялся на ноги.

– Теперь ты готов слушать, как нужно вести себя на официальных приёмах?

– Подожди, – он направился к своей сумке. – Сначала кокс.

Он вынул из сумки круглое металлическое зеркало, соломинку и перекрученный проволокой пакетик.

– Я не хочу, – капризным голосом сказала Лана у него за спиной.

– Ты же не хочешь, чтобы Александр стал таким, как мы? – спросил Курт, делая четыре дорожки. – И причём таким он не станет – он ведь на «лестницах» не бывал, – а превратится в козла какого-нибудь…

– Это вредно… Мы от этого умрём… Должен быть другой способ.

– Скажу тебе даже больше – он наверняка есть, – сказал Курт. – Но мы с тобой благополучно откинем копыта задолго до того, как его обнаружат. От рака или от кокса. По крайней мере, так говорил тот умник из лаборатории.

Закончив приготовления, Курт повернулся. Надувшаяся Лана стояла около окна. Он подошёл к ней.

– Ну давай, – и протянул соломинку. – Дорожку за маму, дорожку за папу… Вот так, умничка, – сказал Курт, глядя на склонившуюся перед ним белокурую голову.

Лана села на подоконник и закрыла глаза. Он положил зеркальце на подоконник рядом, взял у неё соломинку и придвинул стул.

– Бля, как наждачкой по мозгам… – пробормотал Курт через секунду, вытирая выступившие на глазах слёзы. – Больше не буду брать кокс у этого урода – не иначе как мелом бодяжит, пидор…

Он выкурил сигарету, глядя, как дождь хлещет его джип. Чёрные бока машины блестели от воды, словно кожа косатки. Услышав его мысли, Лана, не открывая глаз, произнесла:

– Зря ты купил его. Многие в администрации считают, что для молодого парня это слишком дорогая игрушка.

– Срал я на этих многих, – сказал Курт небрежно и выпустил дым. – Они разве на велосипедах ездят?

Курт бросил окурок в угол и положил лицо ей на колени.

– Ты меня вымочишь, – сердито сказала Лана.

– Разве?

Лана почувствовала, что рубашка парня, с которой только что лило ручьями, уже сухая.

– Как ты это сделал? Температуру тела поднял? Но кровь ведь сворачивается при сорока двух…

– Я заставил воду уйти, – ответил Курт. – Давай помолчим.

Он ощутил мягкую, тёплую ладошку Ланы у себя на голове и закрыл глаза. Лана нежно провела рукой по коротко стриженным волосам.

– У тебя красивый затылок, Курт.

– Ты ещё скажи, что у меня уши красивые, – пробурчал он.

– Ну, уши у тебя тоже ничего, – заметила Лана. – Я имею в виду, у тебя вообще череп удачной формы. Не каждому пойдёт стричься под лысого – знаешь, у людей там бывают шишки и какие-то наросты, ну чисто Париж после атаки телкхассцев. А у тебя голова такая ровная, гладкая…

– Что ж ты хочешь, – усмехнулся Курт. – Семьдесят пять лет генетической селекции.

Движения руки, ласкавшей его, замедлились. Парень услышал, как Лана всхлипнула, и поднял голову.

– Ты чего?

– Знаешь, – сказала Лана, – в Древнем Китае была такая мода – детей почти сразу после рождения закатывали в вазу изящной формы. Кормили, поили, ребёнок рос и заполнял вазу своим телом. Потом вазу разбивали, и человека помещали в покоях как предмет интерьера – ни ходить, ни вообще самостоятельно двигаться он уже не мог, кости застывали. Хотя продолжал расти, конечно…

– Я тебе такого ребёнка напоминаю, что ли? – сказал Курт. – Так это неточное сравнение. Я свою вазу разбил. Теперь и для украшения интерьера не гожусь, и ходить толком так и не научился…

Лана всхлипнула. Он вздохнул, потянул её юбку вверх и наклонился.

– Не надо, – она хихикнула. – Перестань, щекотно. Давай лучше за руки возьмёмся…

– Лана, я от этого очень устаю, – сказал Курт. – Это то же самое, как если бы я десять раз подряд кончил…

– Пожалуйста, Курт, – заканючила Лана. – Я так люблю смотреть, как танцует твой этот бог… А я тебя на звездолёте покатаю…

– Вот нечто новое и оригинальное, о да, – проворчал он. – А потом что? Мне опять по полу ползать, извиваясь, как параличному? Тебе же не поднять меня…

– Ну, я здесь подмела, вообще-то… Пока тебя ждала.

Курт расхохотался.

– Молодец. Но давай лучше приляжем.

Они прошли к кушетке, слишком тесной для двоих. Курт запнулся о сумочку Ланы, стоявшую у изголовья, и повалился вниз, увлекая девушку за собой.

– Может, всё-таки традиционно попробуем? – Он ловко расстёгивал её блузку.

– Не-е-е! Но и ты тогда рубашку сними, – сказала довольная Лана.

Они улеглись рядом, и он взял её за руку.

– Курт, дай вторую.

– Не будь жадной. Хватит тебе и одной. Вот лопнет у меня в башке жилка какая-нибудь в самый интересный момент, знаешь, как тебя скрючит?

– Курт, ну пожалуйста… Это ведь то же самое, как «я войду только наполовину, и ты наполовину останешься девочкой».

– Ха-ха… уговорила.

– «Он сказал: „Поехали!“ и махнул рукой…»

– Ты каждый раз это повторяешь, хоть бы объяснила, что это значит.

– Это слова первого звездолётчика в мире, Курт.

– А, ну да, он же был из ваших…

– Смотрите, как стартует Курт!

– «Мы любим жизнь, – низким, не своим голосом начал он, – но не потому, что к жизни, а потому, что к любви мы привыкли…»

– ЗВЕЗДОЛЁТЧИК КУРТ!

– «В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума».

– ЗВЕЗ-ДО-ЛЁТ-ЧИК КУРТ!

– «И я бы поверил только в того бога, который умеет танцевать…»

– ЗВЕЗ-ДО-ЛЁТ… Я больше не могу! Курт, я тебя не чувствую…

– Глупая, я же как старинная ракета-носитель, я могу только вывести тебя на орбиту и отвалиться…

– Продолжай! «И когда… пойдёшь к женщинам…»

– «…тех звёзд, что видишь ты, мне не увидеть…»

– ВОЗЬМИ С СОБОЙ ПЛЕТЬ!

– Никогда! Ни-ког-да! НИКОГДА-А-А-А…

Впереди мелькнула синяя лента реки. Курт вспомнил, как он в детстве ловил форель с мостков.

– Говорят, ты был удачливым рыбаком? – в такт его мыслям спросил Карлос.

– Не то чтобы очень, – ответил он.

Курт увидел впереди высокую стену, сложенную из толстых брёвен и утыканную поверху стальными прутьями.

– Вот мы и на месте, – сказал он.

Курт свесился с кушетки и достал сигареты из валявшейся на полу чёрной шёлковой рубашки.

– Раскури и мне, – попросила Лана у него за спиной.

Он зажал губами две сигареты. Раскурить удалось не сразу – у него сильно дрожали руки. Наконец он справился и протянул сигарету Лане.

– А ведь ты думаешь совсем не о космосе, – задумчиво проговорила она, выпуская струю дыма в потолок. – Ты думаешь о каких-то деревянных воротах, больших, утыканных кольями. Но это не шлюз в Кармен-де-Патагонес – тот был из стали… Ты хочешь вернуться домой?

– Нет, – сказал Курт утомлённо.

Он сел и натянул рубашку. Лана смотрела на его лицо, стёртое от наслаждения, как профиль на старинной монете.

– Скажи, у тебя дети есть? – спросила она совсем другим голосом.

– Гм… Не уверен.

– А у меня нет. И никогда уже не будет. Мне ещё после Парижа врачи сказали, что для этого должно произойти чудо, а уж теперь…

Лана сломала сигарету, бросила её на пол и отвернулась. Курт вздохнул, тоже затушил сигарету и наклонился к женщине.

– А я что, совсем не тяну на чудо?

Лана повернулась лицом к Курту. Глаза у неё были заплаканные. Она обняла его за шею.

– Поцелуй меня, – сказала она. – Чудо не чудо, но целуешься ты чертовски хорошо.

– Лана, я так хочу тебя, что если ты мне не дашь, я сейчас просто умру…

– Да вы шантажист, герр Эйхманн.

– Ja…

Курт бросил окурок в ров и рассеянно проследил за его полётом. Алая точка на конце сигареты напомнила ему калорифер в бунгало. Обогреватель светился ровным, мягким светом, когда их с Ланой тени метались на стене.

Пышная ряска во рву успокоилась. Парень подошёл к мощным деревянным воротам и прижался к ним. Курт вдохнул аромат смолёных досок и словно кот потёрся о ворота всем телом. «Всё-таки это жуткая головная боль, когда женщина слышит мои мысли, – подумал он. – Хоть первый раз в жизни повезло – мне Лана досталась…»

– Ну и хитрюга же ты, Курт, – засмеялась Лана. – Ракета-носитель, недоступные звёзды…

Довольный Курт показал ей язык.

– Вот будет Александру теперь на ком потренироваться в стрельбе, – добавила Лана.

– Брось, – лениво сказал Курт. – Он не боец.

– С чего ты взял?

– Был бы боец – уже женился бы на тебе.

– Развод для президента вообще сложная штука, а в католической стране – просто невозможная, – грустно сказала Лана.

– А я бы развёлся, – сказал Курт. – Попрут с президентского кресла? Ну и чёрт с ним. У меня такая профессия, что голодать я никогда не буду. И тебе на тряпки хватит, не боись. Потом ещё сами придут, будут просить, чтобы вернулся. Он тебя просто не любит. А я – люблю.

Лана приподнялась на локте.

– И всегда вы, нацисты, бросаете своих любимых мутантам, чтобы спасти свою жалкую шкуру? – Она прищурилась.

– Не путай мягкое с тёплым, а личное – с государственным, – спокойно заметил Курт. – Если мне из-за интересов страны придётся отказаться от единственного человека, которого я люблю, с которым я могу быть счастлив, – я это сделаю. Но и с молоденькими помощницами «по связям с общественностью» похоть тешить никогда не буду, поняла? Человеческая жизнь – не самый ценный товар. Но моя тогда была дороже твоей, вот и всё. Я должен был оттуда выйти, кроме меня, никто не сможет… а, ладно.

– А я тебя и сейчас не люблю, – процедила Лана сквозь зубы.

– Только, пожалуйста, трахайся так же, как сегодня, – мечтательно произнёс Курт. – А без любви я как-нибудь проживу.

Парень поднялся и стал одеваться.

– Ты ещё вот над чем поразмысли, – жёстко сказала Лана. – Ты этого не сказал, но я твою мысль слышала – от тебя тоже когда-то отказались, да попросту предали… ради высших интересов… А ты этого человека уважаешь теперь? Счастлив он? Или готов бежать хоть на край света за тем, чего уже никогда не вернуть?

Взгляд Курта стал пустым и страшным, как в тот миг в классе исправительной колонии, когда Лана посмеялась над его безумием. Курт молча надел кашемировое пальто и пошёл к двери, но покинуть бунгало не успел. Обнажённая Лана появилась в воздухе между ним и выходом.

– Прости меня, – она обняла его. – Прости, Курт… Я же не знала, что тебе всё ещё ТАК больно…

– Ты знаешь, и как меня предали? – неестественно ровным голосом спросил Эйхманн.

– Да ну что ты, Курт, – сказала Лана. – Это же очень глубоко в тебе сидит. Так, мелькнула тень от винтовки, и всё… Ну, ещё кочерга какая-то…

Курт согнулся пополам. Лане было не по силам удержать его, и они оба оказались на полу. Он, задыхаясь, уткнулся лицом ей в шею. Лана почувствовала, как что-то горячее потекло по её плечу. Сказать ему что-нибудь ещё она боялась; она прижала его к себе и ждала, пока Курт выплачется.

Он последний раз глубоко вздохнул и вытер лицо рукавом пальто.

– Извини. Мне последнее время чего-то очень уж сильно башню рвёт, – сказал Курт и высморкался. – Никогда не плакал, а тут за неделю второй раз. Схожу к Рамону.

Лана, понимая, что третий раз может закончиться только её смертью, спорить не стала. Она очень осторожно улыбнулась Курту и промолчала. Он посмотрел на неё и горько усмехнулся.

– Ну вот, – он вытащил из кармана носовой платок и вытер плечо, грудь и руку Ланы. – Теперь и ты меня боишься. Странные вы всё-таки люди, русские.

Курт поднял на неё глаза:

– Обычно меня боятся, когда я сержусь.

– Я боюсь не тебя, – сказала Лана. – А за тебя, Курт.

– Разве сейчас не сбылась твоя самая шокирующая эротическая фантазия? – спросил Курт.

Она покачала головой.

– Нет? – Он приподнял брови. – А какая же тогда?

Лана наклонилась к его уху и что-то прошептала.

– Можно, конечно, – хмыкнул Курт. – Но сколько же это народу потом грохнуть придётся?

Лана вздохнула и пожала плечами, мол, нет так нет. Её внезапно пробила дрожь.

– Да ты совсем замёрзла, – Курт поднял её с пола и отнёс на кушетку. – Я поеду – пора…

Он укутал Лану пледом.

– Так и не поговорили о приёме делегации…

– Всё равно я вряд ли смог бы присутствовать там.

И тут Лана поняла.

– Лагерь… – прошептала она. – Вот что это было за дело, которое не сможет никто, кроме тебя…

– Принимай кокс не реже, чем раз в три дня, – сказал Курт, целуя ее. – Очень тебя прошу.

Курт попятился и с диким видом посмотрел на ворота – они вдруг сами собой дрогнули и подались внутрь. За ними оказался БТР братьев Штайнбреннеров. Алоиз – это он открыл ворота изнутри – подошёл к другу. Эйхманн и Штайнбреннер посторонились, давая дорогу «кайману». Алоиз протянул Курту какую-то бумагу, густо уляпанную печатями.

– Это ещё что? – спросил Курт, когда БТР проехал мимо и снова стало можно разговаривать.

– Свидетельство о разводе, – сказал Штайнбреннер. – Ты же просил.

Курт убрал документ в карман пальто.

– Как там Эрика-то? – спросил он.

– Да, они сошлись с Гансом, года два как. Ну, помнишь, такой, всё песни пел. Теперь поженятся, наверно. Ей же не давали развода и вдовой не признавали, герр генерал отказывался выдать свидетельство о твоей смерти… А с Эмилем всё в порядке.

– Она его всё-таки в честь дедушки назвала, – пробормотал Курт. – Ну, в порядке так в порядке.

– Мы можем осмотреть крепость, если хочешь, – сказал Алоиз мягко. – Пока все спят. К Эрике зайдём. Ведь ты уже перешёл этот мост…

Курт покачал головой:

– Вот Ганс-то обрадуется. Да и мой мост давно рухнул в воду… и там нет ни брёвен, ни даже крохотной соломинки, за которую я мог бы ухватиться.

– Курт, – сказал Алоиз, – твой отец не мог поступить иначе.

– Но я же смог, – возразил Курт. – Поехали.

Адольф заглянул в джип.

– Привет, Карлос, – сказал он, усаживаясь за руль. – У тебя пересадка. Или ты приехал написать репортаж о Шербе?

– В следующий раз, – усмехнулся журналист.

Карлос открыл дверцу, выпрыгнул из машины и направился к БТРу, стоявшему с открытым люком.

Утром Рамирес вызвал Рамона для беседы с глазу на глаз. Ничего хорошего от подобных бесед врач не ожидал, но на этот раз дело оказалось необычным. Рамирес признался Рамону, что боится разговаривать с Эйхманном без него. А именно генералу поручили забрать Курта с его квартиры перед отправкой президентского кортежа в Пуэрто-Мадрин. Туда сегодня прибывала делегация из Соединённых Штатов. Рамон оценил мужество Рамиреса – далеко не каждому генералу хватило бы духу признаться в подобном. Да Рамону и самому хотелось посмотреть, как живёт Курт, и он согласился сопровождать генерала.

Курт снимал квартиру в одном из старых кварталов Вьедмы. Водитель Рамиреса плохо ориентировался в этом районе, практически не затронутом переносом столицы, и «мерседес» долго колесил по тихим улочкам. Нужный дом нашли только по огромному чёрному джипу, припаркованному во дворе. Его заднюю дверцу покрывал толстый слой свежей грязи, из которой торчали какие-то сучья и ветки. Рамирес, Винченцо и Рамон вошли в дом и поднялись на лифте на один из самых верхних этажей.

Дверь квартиры Курта открылась. За ней стоял хозяин. Из одежды на нём были только чёрные джинсы, а обнажённый торс был примерно такого же цвета. Винченцо искал взглядом на теле Курта хоть одно живое место. На лице учёного медленно проступало выражение двоечника, обнаружившего, что Амазонки на карте Африки нет. Первым опомнился Рамирес.

– Эйхманн, вы совсем с ума сошли? – возмутился он. – Штатники вот-вот приземлятся в Трелеве, а у вас такой вид, будто три дня напролёт рожали и грузили цемент!

Курт взял лежавшую на полочке под зеркалом помаду и написал на нём:

Я буду в П.-М. к 14.00. В надлежащем виде.

Рамон очень задумчиво посмотрел на помаду. Она была того цвета, который подошёл бы женщине со светлыми волосами. Ну, или с рыжими.

– Вы уверены? – спросил Рамирес.

Курт кивнул.

– Хорошо, тогда мы поехали. Если уж не успеваете на космодром, подъезжайте сразу к четвёртому причалу, планируется прогулка с китами, – сказал генерал.

Курт посмотрел на Рамона.

– Разрешите мне остаться, – сказал тот.

– Разрешаю, – кивнул Рамирес.

Винченцо достал из кармана пальто пластмассовую баночку с яркой этикеткой витаминов.

– Ребята синтезировали препарат, – он протянул её Курту. – Догадка того журналиста, Агильеры, оказалась верной. Принимайте по одной капсуле в неделю. На этикетку не смотрите, просто другой банки под рукой не нашлось, чтобы отсыпать. На вкус страшная гадость. Но всё лучше, чем кокаин.

Курт принял банку, выразительно прижал руку к груди и чуть поклонился. Генерал вместе с Винченцо пошли к лифту. Рамон шагнул через порог. Курт закрыл дверь и махнул рукой в сторону комнаты, а сам направился на кухню.

– Извини, что я спрашиваю, Курт, – сказал Рамон, снимая пальто и вешая его на крючок. – Ты когда в последний раз принимал кокаин?

Курт остановился и жестом поманил врача к себе. Рамон вошёл в кухню вместе с ним. Курт открутил крышку с банки, вручённой ему Винченцо, вытряхнул оттуда капсулу и торжественно показал её Рамону. Свободной рукой Эйхманн открыл кран с водой. Затем отправил капсулу в рот, наклонился и запил.

– А что ты всё молчком? – осведомился Рамон.

Курт открыл рот. Обнаружилось, что передних зубов у него просто нет, ни на верхней, ни на нижней челюсти. Эйхманн выдвинул ящик стола, вытащил пакет, в котором по виду было никак не меньше трёх граммов кокаина, и высыпал в раковину, прямо под струю. Рамон глядел, как вода размётывает белый порошок, а потом поднял глаза на Курта. Тот, совершенно довольный собой, смотрел на врача, ожидая реакции.

– Я бы с радостью погладил тебя по голове, – сказал Рамон. – Но боюсь, что тебе это будет неприятно.

Курт ухмыльнулся так, что врач увидел торчащий из верхней челюсти обломок клыка, и наклонил голову. Рамон очень осторожно коснулся ладонью его головы и провёл от затылка ко лбу. Когда он хотел уже отнять руку, Курт вдруг схватил его за запястье. Рамон замер. Курт прижался лицом к его ладони и несколько мгновений стоял так, задыхаясь и дрожа всем телом.

Рамон знал, что сейчас надо обнять Курта. Но он знал и то, что даже думать об этом нельзя.

Курт отпустил его руку и, улыбаясь, посмотрел на Рамона. Куда-то пропало тёмно-синее, почти такого же цвета, как и глаза Курта, разбитое лицо; исчез жуткий чёрный провал между дёснами. В какой-то краткий миг врач увидел его таким, каким Курт был до того, как первый раз взял в руки винтовку.

Лицо Эйхманна сразу, рывком потемнело, словно опустилось забрало на средневековом шлеме. Рамону даже показалось, что он слышит скрежет ржавых шарниров. Курт повернулся спиной, открыл холодильник и присел перед ним на корточки. Рамон взглянул на свою руку – пальцы у него дрожали – и засунул кисть в карман брюк. Зазвенело стекло. Курт выпрямился. В руках он держал четыре бутылки пива. Эйхманн захлопнул холодильник ногой, и они прошли в комнату. Пол-стены занимал визор. Рамон очень обрадовался его серебристой отделке – визоры в чёрных корпусах стоили столько же. Врач глянул на стоявший у стены диван и даже прищурился от беззвучного цветового взрыва. На жёлтом фоне велюровой обивки мощно цвели огромные оранжевые орхидеи. Диван был из тех, что раскладываются вперёд, и в разобранном виде должен был занимать почти всю комнату. Рамон перевёл взгляд и обнаружил на окне оранжевый тюль в жёлтых цветочках, который чуть колыхался под ветром из открытой балконной двери. Врач покачал головой, и не только потому, что открытый балкон для зимы был очень смелым жестом.

Квартиру обставлял не Курт.

Точнее, не один Курт.

Он указал врачу на дверь балкона.

– Надень что-нибудь, – сказал Рамон и отобрал у него пиво. – Сверхлюди тоже простужаются…

На балконе Рамон нашёл пару старых плетёных кресел и хромоногий столик, на котором стояла обрезанная жестяная банка, наполовину забитая окурками. Врач поставил пиво на стол и опустился в кресло. Пришёл Курт в чёрном свитере, который болтался на нём, как на вешалке, принёс открывашку, про которую сначала позабыл. Эйхманн сел во второе кресло и откупорил пиво себе и Рамону. Ожидать, что Курт завяжет беседу, не приходилось. Рамону тоже ничего не лезло в голову. Так они молчали, время от времени делая по глотку пива и глядя на совершенно безрадостный вид внизу. Когда врач открыл себе вторую бутылку, скопище лохматых облаков у самого горизонта вдруг почернело. Их восточный край нестерпимо засиял. На бледно-серое небо выкатилась раскалённая монета – солнце.

– Это хорошо, что сегодня солнце, – сказал Курт. – Я его давно не видел.

Рамон покосился на него. Лицо Эйхманна стало нормального розового цвета, от кровоподтёков не осталось и следа. Курт совершенно не пришепётывал; врач успел заметить между его губами полоску ровных, белых зубов.

– А что плохо? – спросил Рамон.

Курт отхлебнул из бутылки:

– Алоиз погиб.

– Он был счастлив умереть за тебя, я думаю, – помолчав, сказал Рамон.

– Это всё понятно, – мрачно произнёс Курт. – Вот только жить со мной почему-то никто не хочет.

Рамон понял, откуда ветер дует, и невольно улыбнулся.

– Перестань, Курт, – сказал он. – Мужчин с большим будущим обычно любят женщины с тёмным прошлым. Так что вы с Ланой идеальная пара.

– Так ты думаешь, что у меня большое будущее?

– Конечно, Курт. Это очевидно.

Тот недоверчиво хмыкнул, но развивать тему не стал.

– Лана скоро придёт к тебе на приём, – сказал он. – Сделай для неё всё, что сможешь.

– Хорошо, Курт.

Рамон увидел, как на скулах парня перекатились желваки.

– Она любит, когда её держат за руку, – с усилием выдавил Курт. – А ещё лучше – за обе руки сразу.

– Я понял тебя, – сказал Рамон.

– Не думаю, – пробормотал Курт. – Впрочем, неважно. Просто помни, что я тебе сказал.

Эйхманн встал и с наслаждением, так что хрустнули кости, потянулся. Рамон заметил полоску розово-белой кожи, когда свитер на животе Курта приподнялся.

– Спасибо, что побыл со мной, Рамон. Ты настоящий врачеватель душ, – сказал Эйхманн. – Но мне нужно собираться, если я не хочу нарушить дипломатический протокол. Ты обязан сопровождать меня в Пуэрто-Мадрин?

– Совершенно нет.

– Тогда оставайся дома. Посмотри вечерний выпуск международных новостей по главному каналу. Там Карлоса должны показывать. Он хвастал, что нарыл нечто сенсационное…

Рамон вздрогнул и молча кивнул.

Эйхманн направился с балкона в комнату. Вслед за ним поднялся с кресла и Рамон.

Огромный раздвоенный хвост обрушился в воду. Взметнулся сноп прозрачных брызг. Тёмно-карий глаз размером с голову Курта оказался прямо напротив него. Курт пристально посмотрел на кита. Несколько мгновений гигант держал голову на одном уровне с лицом Курта. Затем зверь фыркнул, выбросив вверх струю воды в форме латинской пятёрки, и перед глазами парня прошёл серый блестящий бок. Курт перегнулся через поручень и медленно погладил шероховатую упругую шкуру.

– Рискованный ты парень, – услышал он за спиной голос Александра. – Капитан ведь сказал, что их нельзя трогать. Киты хоть и миролюбивые животные, но слишком уж большие…

Курт обернулся. Президент стоял у лесенки, ведущей в кают-компанию, совершенно один. Он подошёл к борту и опёрся на поручни рядом с Эйхманном.

– Я готов поклясться, что ты говорил с ним, – заметил Александр.

– Так и есть.

Александр с интересом посмотрел на него.

– И о чём вы разговаривали?

Курт пожал плечами:

– Слишком другой разум, иные символы… Очень сложно перевести в нашу кодировку. Если вкратце, он сказал мне, что я опасен.

– Да, это бросается в глаза, – усмехнулся президент.

– Не для него, – сухо сказал Эйхманн. – Сам для себя. Очень мудрый оказался зверь…

Кит на прощанье ударил хвостом по воде, развернулся и поплыл прочь. Туда, где на безопасном расстоянии от яхты резвилась целая стая его сородичей – несколько тяжёлых самцов, самки и разнокалиберные подростки.

– И почему такие умные звери не живут на суше? – сказал Курт задумчиво.

– Земля не держит титанов, Эйхманн. Они ломают её.

– А динозавры? – возразил Курт. – Я ещё когда жил в Шербе, мы такой огромный череп в окрестностях Рио-Лимай нашли… Я мог в пасти не сгибаясь стоять.

– Так о чём я и говорю, Курт. Жили-были динозавры, да все вымерли. Кстати, – сказал Александр, – тебе Винченцо отдал пилюли? Ты их принимаешь?

– Какая трогательная забота о моём здоровье, – усмехнулся Эйхманн. – Да.

– Мне, честно говоря, наплевать, когда ты сдохнешь, – дружелюбно улыбаясь, ответил Александр. – Но дело в том, что ты такой здесь не один. Ладно, пойду я. Между прочим, Кайс про тебя уже два раза спрашивал. Я не могу бесконечно выражать ему своё сочувствие по поводу очередного налёта телкхассцев на Вашингтон. Давай подтягивайся.

– Разрешите, я присоединюсь к вам чуть позже, – ответил Курт.

Александр пожал плечами и ушёл. Но Эйхманн недолго был один. Курт услышал стук каблучков, чуть наклонил голову и улыбнулся.

– Так вот ты где, любимый – сказала Лана, обнимая его. – А я уж думала, ты не приехал. На алюминиевом заводе ты же с нами не был…

У Курта задрожали губы.

– Любовь моя, тебе нельзя ходить в костюме, – засмеялась Лана. – Ты выглядишь, как мальчишка, удравший со школьного выпускного…

Она заглянула ему в лицо.

– Опять? Океан крови? – испугалась Лана. – Пойдём отсюда, в кают-компании даже иллюминаторы зашторены. Пойдём…

Она взяла его за руку и потянула за собой. Курт не сдвинулся с места.

– Да что с тобой, любимый? – Лана уже по-настоящему встревожилась.

– Лана, – сказал Курт с усилием, – я бы тоже был бесконечно благодарен человеку, который доставил мне такие острые эротические ощущения, но не надо вот этого: «любимый…» Что, так трудно запомнить моё имя?

Он посмотрел на серое море и добавил тихо:

– Мне слишком больно.

– Но это правда, Курт, – сказала Лана спокойно. – Я тебя люблю.

Он перевёл взгляд на неё:

– Что-то новенькое. Ещё три дня назад ведь не любила.

– Не всё сразу, Курт…

– И надолго это? – осведомился он.

– Это не от меня одной зависит, – очень серьёзно ответила Лана.

Он наклонился и стал целовать её. В недрах яхты застучал двигатель. Прогулка с китами подходила к концу. Капитан заводил машину, чтобы вернуться в порт. Полоса белой пены, вырывавшейся из-под мотора яхты, ощутимо изогнулась, и волна, поднятая самим судном, толкнулась в борт. Лана, задыхаясь, прижалась к Курту. На пиджаке парня висели крошечные солёные капли, которые кольнули её лицо, словно иголочки.

– У тебя что-то в нагрудном кармане, – пробормотала она.

– Это тебе, – Курт отдал Лане банку с яркой этикеткой мультивитаминов.

– Зачем мне это? Это жевательные таблетки для детей.

– Это лекарство. Вместо кокса.

– Ух ты, как здорово, – сказала Лана. – Ты себе оставил?

Курт кивнул, и она спрятала баночку в карман. Эйхманн облокотился на поручни. Лана стояла рядом.

– А океан крови я, наверно, потому вижу, что воду давно не люблю, – сказал Курт. – Самые крупные неприятности на свою задницу я словил на рыбалке…

– Поймал себя на блесну, что ли? – смеясь, спросила Лана.

– Не я. Алоиз, мой лучший друг, – ответил Курт. – А когда я извлекал крючки из его задницы, нас увидели трое местных охотников за мальчиками. Это их сильно распалило. Мы шли по главной улице. Все знали, зачем они ведут меня к себе.

Улыбка Ланы погасла; она смотрела на него и слушала, не перебивая.

– И мой отец видел нас. Но он отвёл глаза. Тогда в Шербе как раз были выборы, и он был одним из кандидатов. Если бы он только поднял руку на Дитриха, охранники скрутили бы его, и участвовать в выборах отец точно бы не смог. И Дитрих остался бы руководителем ещё на пять лет, а мы от него уже и так волками выли… Алоиз шёл за нами всю дорогу, он плакал и умолял, и кричал: «Отпустите его, ведь это я стоял на карачках с голой задницей, возьмите меня, ну что вы к нему пристали?» И тогда Дитрих сказал мне: «Смотри, как он тебя любит. Трахни его, а мы будем смотреть. И на этом всё, мы вас отпустим». На его слово можно было положиться, такие случаи уже бывали. А если бы они взяли одного из нас, то просто убили бы потом. И Алоиз сказал, что согласен. А я сказал, что нет. Тогда Дитрих спросил: «А меня трахнешь?», – и я сказал да. И он сказал: «А потом я тебя». Да и кроме него желающие нашлись… А потом…

Курт думал, что Лана сейчас развернётся и уйдёт в кают-компанию, где даже иллюминаторы зашторены. Но она сказала задумчиво:

– Кочерга и винтовка. А твой отец выиграл выборы за отсутствием других реальных конкурентов и сел в кресло правителя Шербе… Молодец, что ещё скажешь… А ты…

Курт закрыл глаза и стиснул зубы. Лана смотрела на это лицо, жестокое и беззащитное одновременно.

– Ты убил троих грёбаных мудаков, после чего в Шербе стало намного легче дышать, отдал себя и потерял родину. Но друга не предал, – закончила Лана.

Курт вздрогнул и обернулся.

– Мама, роди меня обратно… Ты поняла, – пробормотал он таким голосом, которого она у него ещё никогда не слышала. – Ты поняла, почему я так сделал.

Он усмехнулся:

– А то все обычно говорят, что сочувствуют, а сами меня в таких позах представляют, какие Дитриху и не снились.

– Если думал, что я этого не пойму, зачем ты мне это рассказал? – спросила Лана. – Напугать, что ли, хотел? Думал, что я не буду спать с… э-э-э… в общем, больше не буду с тобой спать?

Курт пожал плечами.

– Ты бы всё равно узнала. Александр в курсе. Удивляюсь, почему он до сих пор тебя не просветил на мой счёт.

Некоторое время они молчали, глядя на оставшихся у горизонта китов. Те играли – выскакивали из воды и зависали в воздухе, приплясывая и изгибаясь. Гигантские серые запятые словно брали небо в кавычки. Затем с грохотом, напоминающим артиллерийский залп, могучие тела рушились обратно. Звери явно соревновались между собой, тела подлетали всё выше. Тусклый свет солнца серебрил их серые шкуры.

– А что скажут твои родители? – обратился Курт к Лане.

– О чём ты? – удивилась она.

– Ты ведь русская, а я – нацист.

– А твой дедушка воевал в России? – спросила Лана. – Какой дивизией СС он командовал?

– Нет. Мой прадед вообще не воевал. Адольф Эйхманн командовал концлагерями. Он евреями занимался, в основном.

– Уж лучше бы он воевал в России… – покачала головой Лана.

– Так данная кандидатура нам не подходит?

– Подходит, – сказала Лана. – Отец мой одного боится – лишь бы я паранджу не надела, а мать говорит, был бы человек хороший. Надеюсь, ты лично никого в газенвагенах не жёг?

– Нет.

– И то хорошо. А твои родственники что скажут? Мы считаемся неполноценной расой или как?

– Нет худа без добра. После моих приключений с Дитрихом и его дружками женщины Шербе стали недоступны для меня, – объяснил Курт. – Предполагается, что я могу научить их плохому… Так что я могу жить с кем хочу.

На берегу впереди замелькали разноцветные дома Пуэрто-Мадрина.

Люстра, похожая на перевёрнутый хрустальный айсберг, гляделась в своё ослепительное отражение в начищенном паркете. По главному банкетному залу отеля «Пенинсула Вальдес» сновали вежливые официанты, разнося напитки и сигары. Звучала негромкая музыка – приглашённый из Буэнос-Айреса оркестр разыгрывался. Сначала планировался фуршет. Но гости, нагулявшие аппетит во время морской экскурсии, так набросились на закуски, что хозяйка отеля живо смекнула, что этого будет мало. На столах появились горячие блюда и бадейки с супами, из ресторана принесли стулья. В воздухе висел гул очень разных разговоров.

Рэндол Кайс, президент США, посетивший Аргентину впервые после избрания Александра, вяло ковырял вилкой тушённого в пиве цыплёнка.

– Не нравится мне это, – тихо сказал он по-английски своему министру обороны Салливану. – В столицу не пригласили, катают нас по водным экскурсиям, водят на заводы, как обыкновенных туристов… Фуршет этот…

– Да бросьте вы, Кайс, – ответил Салливан.

Он отрезал ломоть жареного мяса, лежавшего у него тарелке.

– Возможно, во Вьедме просто негде достойно принять гостей. Столицу перенесли всего полгода назад…

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Рэндол. – Что это вы такое едите?

– Представляете, здесь тоже умеют готовить барбекю, не хуже, чем у нас, – сказал Салливан и приложился к бокалу с красным вином. – Только называют их «асадо».

Алисия, выглядевшая так, как и должна выглядеть жена президента Аргентины, изящно помешала ложечкой в чашке с бульоном и разломила мягкую булку. Алисия неодобрительно покосилась на Лану. Помощница Александра сидела напротив неё и уплетала простецкие чоризос с тушёными бобами. Карлос, устроившийся рядом с Ланой, отважно боролся с помидорным супом и эмпанадос. С другой стороны от Ланы сидел незнакомый Алисии бритый налысо мрачный парень и неторопливо ел жаркое по-аргентински. Было видно, что он крайне неловко чувствует себя в деловом костюме. Алисия же сидела одна. Александр воспользовался спешкой, в которой размещали гостей, и сел не рядом с женой, а вообще в другом конце стола, вместе с Рамиресом.

Карлос налил себе сидра из графина, в котором плавали кусочки ананасов, и решил поухаживать за дамой.

– Лана, ты что будешь пить? – спросил он.

– Мате, – ответила девушка.

Карлос налил ей зелёного чая, воткнул в стакан трубочку.

– А ты, Курт? – обратился он к бритоголовому парню.

«А, так это и есть тот самый нацист из Шербе», – подумала Алисия.

– Рислинг, пожалуй, – ответил тот.

Алисия поморщилась. Карлосу уже призывно махали с дальнего края стола. Журналист протянул Курту бутылку, чтобы он налил себе сам, подхватил свой бокал и умчался. Тяжёлая серебряная печатка на среднем пальце Курта привлекла внимание жены президента, когда он взялся за бутылку.

– Можно узнать, что это значит? – спросила Алисия, указывая на вытисненную на перстне однобокую ёлку.

Курт посмотрел на Алисию. Глаза у него оказались неожиданные – тёмно-синие, словно бархатные.

– Это руна хайльзехен, – пояснил он. – Говорят, приносит удачу и успех.

– И что, правда помогает? – заинтересовалась Алисия.

– Пока я прихожу к выводу, что мне следовало бы носить руну, притягивающую неудачу и поражения. Но такой, к сожалению, нет.

Алисия засмеялась. Курт улыбнулся:

– Вам очень идёт это платье.

– Оно так молодит вас, – подключилась к беседе Лана. – Кто скажет, что вам уже далеко за сорок? Больше тридцати и не дашь…

– Ваш сарафанчик тоже весьма мил, – благодушно сказала Алисия. – Жаль, что мой уровень интеллекта никогда не позволял мне носить подобные вещи.

– Как вы самокритичны, – вежливо сказала Лана.

Алисия задохнулась от злости, но ответить ничего не успела. Оркестр заиграл танго. За стулом Ланы возник генерал Салливан.

– Позвольте пригласить вас на танец, – на хорошем испанском произнёс он.

Курт в это время со скучающим видом смотрел в сторону, да и Лана не замешкалась с ответом ни на миг. Но у Алисии мелькнуло ощущение, столь же отчётливое, как и ни на чём не основанное, что какой-то краткий обмен мнениями между Куртом и Ланой всё же произошёл, и дело решилось в пользу генерала. Лана с улыбкой поднялась. Салливан заметил Алисию и сказал:

– Я видел вашего мужа, пока шёл сюда. Он так налегает на устрицы, что я просто завидую вам, мадам!

Алисия закусила губу и нервно стиснула салфетку. Александр, безусловно, готовился к сегодняшней ночи. Но старался он совсем не для жены. Когда она подняла глаза, пара уже присоединилась к танцующим.

– Грубый казарменный юмор, – сказал Курт. – Забудьте. Вина, может быть?

Алисия кивнула. Курт налил ей рислинга.

– За товарищество по несчастью, – он поднял свой бокал.

И хотя Алисия не думала, что после всего случившегося что-нибудь может её рассмешить, она засмеялась.

– Скажите, а все нацисты такие душки? – спросила она, берясь за ножку бокала.

– Ну, почти, – усмехнулся Курт.

Кайс был немного сутуловат, да и ростом чуть не дотягивал до среднего. Вместе с Куртом, высоким и стройным, как сосна, они смотрелись как два персонажа с карикатур Геббельса.

– Позвольте представить вам Курта Эйхманна, – сказал Александр.

– Это не ваш предок заведовал решением «еврейского вопроса» в Третьем рейхе? – спросил Рэндол.

– Мой.

Кайса передёрнуло.

– Извините, что не подаю вам руки, – сухо произнёс он.

– А почему вы думаете, что я бы вам подал руку? – сказал Курт.

Александр сделал ему страшные глаза – Кайс явно не полез бы за словом в карман. Положение спас Салливан, подошедший к собеседникам.

– Ах, какая женщина, – сказал он размягчённо, глядя вслед Лане. – Как вы говорите? «Фемина»?

– Мы говорим – die Frau, – ответил Курт.

– А, так вы и есть помощник президента Александра по идеологическим меньшинствам? – уточнил Салливан. – Извините, запамятовал вашу фамилию… Эйхманн, кажется?

Курт кивнул.

– А вы, кажется, Джон Салливан? Это не вы командовали прорывом под Кампонгчнангом в двадцать шестом году?

– Я, – ответил приятно удивлённый генерал. – Постойте, так вы Курт Эйхманн?

Кайс нахмурился. Александр беспомощно наблюдал за беседой, идущей под откос, как подорванный партизанами поезд. Он растерянно взял с подноса пробегавшего мимо официанта бокал с вином.

– Хорошая идея, – Салливан тоже потянулся к подносу.

– По-моему, вам уже хватит, Джон, – сказал Кайс.

Генерал ткнул бокал с вином прямо ему в руки, и Кайсу пришлось его взять – иначе бы бокал упал на пол. Салливан взял вина себе и Курту.

– Господа, – торжественно обратился он к присутствующим. – Я предлагаю выпить за этого смельчака, который спас тридцать вторую особую бригаду во время беспорядков в Кампучии! Эйхманн со своими ребятами ударил по красным кхмерам с фланга, когда эти косоглазые обезьяны уже вешали себе на шею верёвки для сбора наших ушей… Я и не думал, что вы живы, Эйхманн, чёрт вас возьми! Мы вас потом везде искали, чтобы вручить медаль Конгресса «За отвагу», но так и не нашли…

– При выполнении манёвра моему отряду пришлось пройти под «лестницей в небо», – ответил Курт. – Тогда их ещё не экранировали, и поэтому нам это удалось. Но моим ребятам и мне требовалась срочная госпитализация. Нас эвакуировали сразу после боя.

– Я так рад, – Джон сердечно чокнулся с Эйхманном и остальными.

Все четверо выпили, Курт с Салливаном – залпом, Кайс – неохотно, а Александр – с искренней благодарностью небу за то, что оно так вовремя послало им этого старого служаку.

– Мы должны пробыть здесь неделю, по-моему, – продолжал Салливан. – Я постараюсь за это время оформить необходимые документы…

Вино смягчило президента США, и он попытался выправить положение.

– Извините меня, Курт, – сказал Кайс. – Если бы ваш предок оказался порасторопнее, мы бы сейчас с вами не разговаривали. Но, в конце концов, сын за отца не отвечает, а тот Эйхманн должен приходиться вам по меньшей мере дедом. Главное, что теперь вы вместе с нами сражаетесь за свободу и демократию. В глобальном, так сказать, масштабе.

– В свободу от чего бы то ни было я вообще не верю, – рассеянно ответил Курт. – А вот демократия кажется мне достойной целью.

Александр поперхнулся вином. К счастью, Кайс не знал, что Курт был снайпером, и двусмысленности не понял.

– Но на глобальный масштаб нам и правда одним не потянуть, – закончил Эйхманн.

Кайс удовлетворённо кивнул:

– Эти косоглазые совсем оборзели. Азия уже трещит от них по всем швам, так они к нам лезут. Вы не можете себе представить, что творится у нас в Штатах, Эйхманн! Я попробовал ужесточить законы об иммиграции – так все эти так называемые защитники прав человека подняли такой вой…

– Не думаю, что вы можете себе представить, что я в состоянии себе представить, – вежливо, но снова крайне двусмысленно ответил Курт и обратился к Александру: – Господин президент, разрешите пригласить на танец вашу жену. Она очень скучает, как мне кажется.

Александр вяло махнул рукой.

Курт кивнул на прощание и отошёл.

– Да, он производит сильное впечатление, – сказал Кайс, задумчиво глядя вслед Эйхманну. – И как вы только умудряетесь держать его в руках?

– Вы ещё не видели других моих помощников, – улыбнувшись, ответил Александр.

– Кстати, – Кайс пристально посмотрел на Александра. – Я слышал, в вашем государстве была буря возмущения в ответ на ваше требование, чтобы исправительные учреждения были переведены на самообеспечение? Я-то вас поддерживаю обеими руками. С какой стати общество должно содержать ублюдков, которые портят жизнь нормальным людям? Но говорят, у вас тут были чуть ли не восстания в тюрьмах…

– У вас неверная информация, – сказал Александр спокойно. – Ваш агент перепутал Аргентину с Бразилией. У них действительно недавно заключённые взбунтовались и захватили одну из колоний. Политика здесь ни при чём. В той колонии ожидал смертной казни крайне влиятельный криминальный авторитет. Скажите своему человеку, чтобы он подзубрил географию.

– Америка такая большая, – вздохнул Кайс. – Что ж, я рад, что ошибся.

Александр вежливо кивнул.

Приём шёл своим чередом. Утолив голод, часть гостей отправилась любоваться видом залива Нуэво. Карлос обнаружил Курта в оранжерее. Музыка сюда почти не доносилась, и вообще людей было мало. Эйхманн в полном одиночестве лежал на диване под араукариями и курил. Пиджак Курт подложил под голову, скрутив его в подобие подушки, а галстук повесил на мощный кактус.

– Как вы лихо сейчас отплясывали с Алисией, – Карлос присел на банкетке рядом с другом. – Александра не боишься?

– Он, по-моему, вообще готов поменяться, – усмехнулся Курт.

Карлос засмеялся:

– Я бы на твоём месте не соглашался.

Журналист заметил напротив горящего закатом окна стройное деревце в кадке. Оно совершенно терялось среди своих экзотических и не очень соседей, и с другого места Карлос его вообще не заметил бы. Из-за освещения дерево казалось чёрным.

– А ты хотел бы оказаться на моём месте? – спросил Эйхманн.

– Успокойся, Курт, – сказал Карлос. – Я тебе не конкурент. Видишь ли, Лана любит героев, а какой из меня герой? Так, продажная журналистская шкура…

Курт сел и метнул что-то в Карлоса. Журналист машинально поймал предмет и увидел, что это ключи от джипа Эйхманна с брелоком в виде черепа.

– Сейчас тебе представится такая возможность, – сказал Курт. – Забирай Лану и уезжайте. Скажешь ей, что я так решил.

Он потёр висок:

– Нехорошо как получилось. Ничего я Лане так и не подарил. Ведь и деньги были…

Курт огляделся по сторонам и оторвал веточку араукарии.

– Пусть хоть это будет.

Карлос вдруг понял и моментально протрезвел.

– Курт…

– Кайс – такой же, как я, – устало сказал Курт. – Я это сразу понял, а остальные ещё нет. И сам Кайс пока не догадался насчёт меня. Александр твёрдо намерен посмотреть твой репортаж в присутствии гостей. Стульев вон на всех не хватило, а здоровенный визор ещё вчера на стену банкетного зала повесили. Я пытался его отговорить. Докладную сразу подал, когда вернулся. Но всё без толку. Не поверил мне наш президент.

Курт потушил окурок и выбросил его в урну, стоявшую около дивана.

– Не та репутация у меня, чтобы мне верили, – сказал он мрачно.

– Он поверил тебе, по крайней мере, наполовину. Александр же не потащил штатников во Вьедму, – заметил Карлос.

– Знаешь, поверить наполовину – это то же самое, что наполовину остаться девочкой, – хмыкнул Курт. – Как только твоя морда замелькает на экране, тут такое начнётся… Я бы не стал вмешиваться. Но дело в том, что Кайс хочет убить Александра, а свалить всё на меня.

– У Александра, конечно, отношения со Штатами хуже, чем у Сальватореса были, – покачал головой Карлос. – Но не до такой же степени.

– До такой, – сказал Курт. – Ты вспомни, когда телкхассцы начали бомбить дядю Сэма?

– Три года назад примерно, – рассеянно ответил журналист.

– Правильно. Когда Александр с долгами перед МВФ рассчитался. Ну вот смотри, Карлос. Был такой милый президент Сальваторес, либерал, занимался демократией и правами человека, с Соединёнными Штатами дружил, а под это дело долгов набрал у МВФ по стоимости на пол-Аргентины. А потом пришёл Александр, перонист, долги отдал, новые брать не хочет, и занялся вместо демократии тяжёлой промышленностью и сельским хозяйством. И до кучи выпер штатников с урановых рудников. А конца в войне с телкхассцами, между прочим, не видать. Штатникам же летать теперь не на чем. Дейтерий они и сами производить могут, конечно, но это ведь целую отрасль перестраивать надо. А во время войны это ещё тот геморрой. Химмельзон сейчас работает на них, но даже это Соединённые Штаты уже не спасёт. «Лестницы в небо» из трёх пальцев не закрутишь, бериллий нужен.

Карлос, слушавший с большим интересом, усмехнулся.

– Знаешь, я когда тебя первый раз увидел – в столовой, над кучей разорванных монстров, – мне и в голову не могло прийти, что ты так здорово в геополитике разбираешься…

Курт поморщился.

– Карлос, я же не мальчик, которого научили бегать с автоматом и стрелять. Я профессиональный военный, в третьем поколении.

– Да нет, – сказал журналист задумчиво, – ты профессиональный руководитель в третьем поколении, Курт. Ну хорошо, ты всё правильно говоришь. Но не будет Кайс сам мараться, он же не дурак. Подослали бы каких-нибудь убийц…

– А вот здесь Кайс дал маху, – сказал Курт спокойно. – Этими убийцами должны были стать жители Шербе – нас же туда вели, чтобы мы там всех перезаражали…

Карлос вздрогнул.

– Я всё никак не мог понять, почему Кайс до Шербе докопался, – продолжал Курт задумчиво. – Почему ему так хотелось уничтожить заодно и нас. А сейчас узнал, что у Кайса к нам личный счётец был. И видимо, немаленький.

Журналист покачал головой.

– Это, по-моему, третий еврей на президентском посту за всю историю Соединённых Штатов, – сказал он. – Да, Курт, хорошенькую свинью нам подложили твои предки…

– Я этого не понимаю, – сказал Эйхманн. – Фюреру были нужны деньги, а большая часть активов в то время была сосредоточена в руках евреев. Просто так свои деньги никто не отдаст. Ну а сделать исключение для бедных евреев мы не могли, это было бы нечестно… Но зачем смешивать личное с государственным?

– Не тебе судить, – сухо сказал Карлос.

– А кому, как не мне? – возразил Курт. – После войны Германия оказалась в глубокой жопе, мы вообще на другом свете, я Новый Свет имею в виду. А евреи, между прочим, получили свою землю обетованную. И они ещё будут к нам претензии предъявлять? Мы, нацисты, от долгов не отказываемся. Если бы Кайс смог отделить личное от государственного, если бы он не тронул нас, дельце скорее всего выгорело бы. А так… Оплатим в полном размере, с процентами, что набежали почти за сто лет.

– Может, Рамиресу скажем? – предложил журналист.

– Не маленький, сам справлюсь.

– Что ты намерен делать? – спросил Карлос.

– То, что умею лучше всего, – ответил Курт.

– Понятно, – пробормотал журналист. – Убивать…

Курт покачал головой.

– Нет, Карлос. На этот раз – умирать.

– Помнишь, Курт, – сказал Карлос, глядя на ключи и пушистую веточку у себя в руках. – В колонии, когда я боялся, что ты нас бросишь? Ты тогда сказал, что настоящих людей очень мало? Так вот ты, несмотря на всё, смог остаться человеком.

– Да брось ты, – Курт поморщился. – Какой из меня человек? Я нацистский выродок, которому в приличном обществе даже руки не подают.

Карлос покачал головой. Потом сунул ключи и веточку араукарии в карман и пошёл к выходу из оранжереи. Курт поднялся с дивана, подошёл к тому самому дереву, которое привлекло внимание журналиста, и коснулся ствола рукой.

– Кстати, как называется это деревце? – спросил Карлос.

– Берёза, – ответил Курт.

– Какая экзотика, – пробормотал журналист.

На подъездной аллее к отелю Карлос и Лана столкнулись с Винченцо.

– Вы тоже возвращаетесь во Вьедму? – спросила Лана. – А что так рано?

– Да, завтра рано вставать, – вежливо ответил учёный. – Много работы.

Служитель как раз подогнал его машину.

– Желаю вам приятно провести вечер, молодые люди, – сказал Винченцо и хлопнул дверцей.

Карлос посмотрел ему вслед и смачно харкнул на посыпанную гравием дорожку.

– Вам тоже машину? – спросил служитель в песочном сюртуке, униформе «Пенинсулы Вальдес».

– Чёрный «хаммер», – сказал журналист, отдавая ключи.

Парнишка расплылся в улыбке.

– Так это ваш зверь, сеньор! Чёрный, мощный! Прямо ух! Как кит… Мне так нравится. Он был очень грязный, так мы его помыли. И трещина там на заднем стекле, сеньор, вы его совсем не бережёте…

– Надеюсь, стекло вы не заменили? – перебил восторги парня Карлос, доставая кошелёк. – Сколько с меня?

Парнишка махнул рукой, взял ключи и вскоре вернулся с машиной. Пока они ехали по ярко освещённым улицам Пуэрто-Мадрина, Карлос и «хаммер» крайне осторожно выясняли, кто же из них будет вести. Джип отнёсся к незнакомому водителю недоверчиво, но не враждебно. К тому времени, когда они выбрались на почти пустую трассу, ведущую во Вьедму, Карлосу удалось вызвать симпатию у «хаммера». Только тогда журналист обратил внимание, что Лана с момента отъезда из отеля ни разу не раскрыла рта. Карлос покосился на неё и увидел заголовок книжки, торчавшей из сумочки Ланы.

– Борхесом увлеклась? – спросил он. – Чувствуешь себя в саду расходящихся тропок?

– Борхес не нравится мне, он зануда, как все латиносы, – ответила Лана.

– Сдаётся мне, ты хочешь меня обидеть, – засмеялся Карлос.

Про себя же он подумал: «С кем поведёшься – с тем тебя и расстреляют…»

– Ты наполовину француз, – возразила Лана. – А Борхеса я купила потому, что это был единственный справочник по германским мифам, какой я смогла найти.

Она вытащила книгу, чтобы показать Карлосу.

– А, я знаю эту серию, – произнёс он, краем глаза взглянув на обложку. – Недорогие пособия для студентов, с претензией на основательность… Но зачем она тебе?

– Должна же я знать, по каким перегонам идут мысли в голове Курта, – ответила Лана.

– Ты бы лучше «Майн Кампф» купила.

– Не так-то просто найти в Аргентине «Майн Кампф» на русском или хотя бы на испанском, – резонно возразила она. – Но я заказала, к концу недели должны привезти.

– И по каким же перегонам грохочут мысли в голове нашего общего друга?

– Пока я ещё не очень разобралась, – призналась она. – Но сильно напрягает то, что у всех сказок плохой конец. Прямо нация эсхатолистов…

Карлос неловко улыбнулся и прибавил скорость. Мимо промелькнули огни придорожной деревушки, и «хаммер» снова нырнул в темноту.

– Что-то ты сегодня к шапочному разбору появился, – сказала Лана. – Ни на заводе, ни на яхте тебя ведь не было с нами… Теряешь нюх?

– Не оскорбляй меня, – усмехнулся Карлос. – Нос – самая чувствительная часть моего тела. Я тут чего-то на лыжах захотел покататься. Взял да и смотался в Чили. А с их стороны Анд как раз лавина сошла позавчера, напротив Сан-Карлос-де-Барилоче. Я поехал со спасателями и такой материал нарыл, пальчики оближешь. Сегодня вечером по первому каналу пойдёт, в международных новостях. Мы с ребятами готовили запись к эфиру, то да сё, вот я и припозднился.

– И что за материал? – спросила Лана.

Карлос поколебался секунду, но ответил:

– Помимо курорта горнолыжного, до которого я так и не добрался, рядом еще какую-то сверхсекретную базу накрыло. Оказывается, там такие опыты ставили над людьми, что Менгеле нервно курит в сторонке. А особая пикантность заключается в том, что база находилась на территории, выкупленной государственным департаментом США, и большая часть погибших – американские граждане… Международный скандал!

Он засмеялся и добавил:

– Меня чилийской визы лишили на полгода.

– Карлос, мне-то можешь не заливать, что ты со спасателями поехал, – сказала Лана устало.

Он промолчал. Некоторое время они оба смотрели на несущуюся навстречу полосу изборождённого трещинами асфальта. В свете фар старое покрытие казалось не чёрно-серым, а белым.

– Совсем забыл, – пробормотал Карлос.

Он вытащил из кармана пальто веточку араукарии:

– Это тебе от Курта.

Лана взяла смятую веточку, расправила её. До символического значения ели в германской мифологии, если она имела таковое, девушка ещё не добралась. Вдруг Лана вспомнила смысл, который ель имела в мифологии славянской, и вздрогнула.

– Поворачивай, – чужим голосом произнесла она. – Мы возвращаемся в Пуэрто-Мадрин.

– Ланочка, смертным не место в битвах титанов, – ответил журналист.

– Поворачивай, я сказала!

Карлос отрицательно покачал головой и нажал на газ. Одновременно тормоза сами собой втопились в пол. Завизжали колодки, джип потащило на встречную полосу. Карлос изумлённо посмотрел на Лану. По глазам ему полоснуло светом от выскочившей из-за поворота машины.

Карлос вывернул руль.

Кайс ждал, когда на экране появятся слова «Property of U. S. Prohibited area», сжимая лежавший в кармане «вальтер». Время словно застыло. Замерли и люди в банкетном зале отеля «Пенинсула Вальдес», смотревшие выпуск последних международных новостей. Гости и хозяева перестали, кажется, даже моргать. Да что там – Кайс знал, что они сейчас и дышать перестали. В банкетном зале сидели опутанные телепатической паутиной куклы. Они слышали голос репортёра и видели всё то, что происходило на экране – изуродованные мутациями тела, оборудование, ещё вчера бывшее сверхсекретным, густо исписанные формулами листы.

Но самого главного они видеть не могли.

Надпись заполнила собой весь экран. Кайс неторопливо поднялся и приставил пистолет к затылку сидевшего рядом Александра. Потом баллистики несомненно придерутся, скажут, что Эйхманн не мог стрелять в упор, потому что находился в другом конце зала. Или что, по показаниям свидетелей, он вообще был в оранжерее в то время, когда президенту Аргентины разнесло голову. Въедливые ребята эти баллистики.

Потом…

Если оно будет, это «потом».

Сухо щёлкнул курок – осечка. Кайс дёрнул щекой и нажал ещё раз.

– Табельное оружие у нас давно другой марки, – раздался в мёртвой тишине насмешливый голос. – Лучше надо изучать противника, Кайс.

Кайс поднял глаза и увидел Эйхманна. Курт стоял в дверях оранжереи, вольготно прислонившись к косяку. И ещё президент США увидел, что все собравшиеся, включая самого Александра, смотрят на него полными страха и непонимания, но совершенно ясными глазами. А в следующий миг Кайса ослепили вспышки. На приёме было много журналистов, и никто не собирался упускать свой звёздный час.

Президент США взвыл и попытался отдёрнуть руку, но воздух превратился в клей. Александру по понятным причинам очень быстро надоело позировать. Президент Аргентины спустился со стула и на четвереньках прополз под рукой застывшего, как манекен, Кайса. Тот понял, что ему всё-таки удалось повлиять на собравшихся в зале людей – до сих пор никто не кричал, всё происходило в жуткой тишине. Кайс с ненавистью посмотрел на Курта.

– Ты там что-то говорил о свободе? – ухмыляясь, сказал Эйхманн. – Так вот, я давно не чувствовал себя так свободно, как сейчас… Мой прадед действительно оказался нерасторопен. Но я-то пошустрее буду.

– Его вздёрнули, а на тебя даже верёвку тратить не придётся, – хрипло ответил Кайс.

– Дай людям уйти, – сказал Курт. – Это же касается только нас с тобой, паршивая еврейская свинья…

– Ты сам понимаешь, бош, что отсюда уже никто не уйдёт, – произнёс Кайс.

Что-то тяжело затрещало. С потолка посыпалась извёстка – из него, как корни, выдирались балки и провода, на которых висела люстра. Свет последний раз мигнул и погас. Раздались запоздалые крики ужаса. Но огромная конструкция в полном противоречии с физическими законами отказалась рухнуть прямо вниз. Люстра медленно проплыла в воздухе, позвякивая подвесками, развернулась и превратилась в наконечник огромного копья. И нацелено оно было на фигуру в белой рубашке, стоявшую в дверях оранжереи. Хрустальное массивное копьё устремилось к Курту. Над его головой оно зависло, словно застряв в воздухе, хотя уже успело разогнаться до скорости, достаточной, чтобы превратить Эйхманна в утыканное осколками кровавое пятно на стене.

Эйхманн зевнул.

Люстру метнуло в обратном направлении с такой силой, что потоком воздуха со столов сорвало скатерти с остатками угощения. Тарелки и салаты брызнули в разные стороны. Люстра с тяжёлым грохотом врезалась в стену над Кайсом. Масса перекрученной арматуры и превратившегося в крошку хрусталя погребла под собой президента США.

Александр, как во сне, посмотрел на сосновую панель, оказавшуюся в узкой полосе света из оранжереи. Дерево покрыли кляксы чёрных звездчатых трещин. В самой верхней из них дрожал, разбрасывая вокруг брызги искр, хрустальный обломок размером с ладонь. Картину с испанским галеоном разрубило точно пополам. На обрывке, оставшемся на стене, трепетали под вечным бризом паруса на фоне синего неба.

– Он мёртв? – раздался в темноте голос Рамиреса.

Словно в ответ на его слова, прозрачная куча на полу зашевелилась.

– Нет, – сказал Курт. – Уводите людей, генерал. Долго мне его не удержать.

Карлос открыл глаза. Сначала журналист увидел лишь темноту. Но вот зрение сфокусировалось, он заметил в ней блестящие капли звёзд и понял, что над ним небо. Карлос удивился – он ожидал найти над собой крышу джипа или белый потолок палаты, но тут заметил Рамона и очнулся окончательно.

– Как вы? – спросил врач.

Карлос вяло махнул рукой, сел и обнаружил себя на обочине дороги. Чуть впереди стояла «тойота» Рамона, нависая над кюветом передним колесом. Карлос покрутил головой, ища джип, хотя фары машины Рамона светили прямо на «хаммер». Помятый, искорёженный джип находился в конце широкой просеки в колючем кустарнике. Журналист отчётливо помнил, что перекувырнуло их не меньше двух раз, но в конечном итоге джип встал на колёса. Пассажирская дверца оказалась открыта.

– Где Лана? – спросил Карлос.

– Думаю, мы нагоним её на пути к Пуэрто-Мадрину, – ответил Рамон.

Карлос попытался встать, но это оказалось не таким простым делом. Врач помог ему. Они вытолкнули «тойоту» обратно на дорогу.

– Подождите, Рамон, а как вы здесь оказались? – спросил Карлос. – Решили проведать свою тётушку? На ночь глядя?

– Мне показалось, что Курту нужна моя помощь, – тихо ответил тот.

Карлос пристально посмотрел на него:

– Очень нужна.

Рамон сел в машину. Карлос, припадая на левую ногу и морщась от боли, которая простреливала лодыжку каждый раз, когда он на неё наступал, начал спускаться в кювет.

– Вы куда? – крикнул Рамон.

Карлос добрёл до джипа, забрался в него и вытащил ключи, путаясь в обрывках подушки безопасности. Спрыгнув на землю, журналист захлопнул дверцу. Уцелевшая фара моргнула, когда Карлос включил сигнализацию. Журналист вернулся к «тойоте».

– Раз так, джип может ему ещё понадобиться, – пояснил он, садясь на переднее сиденье.

Рамон завёл мотор, и они поехали. Карлос не сводил глаз с обочины, но когда «тойота» миновала деревушку, начал тревожиться.

– Может, Лану уже кто-нибудь подобрал? – пробормотал он себе под нос.

Рамон покачал головой:

– Мимо нас никто не проезжал, пока я возился с вами.

Карлос заметил светлый силуэт метрах в пятидесяти.

– Вот она! – воскликнул журналист и начал опускать стекло.

Рамон сбросил скорость. Когда Карлос высунул голову в окно, фигура исчезла.

– Что за шутки, – растерянно сказал Карлос. – Рамон, но вы-то её тоже видели?

Он посмотрел вперёд и снова увидел Лану. Теперь не оставалось никаких сомнений, что это именно она – второго плаща такой расцветки в окрестностях Вьедмы было не сыскать. Девушка вынырнула из пустоты, словно улыбка Чеширского Кота.

– Лана! – закричал Карлос.

Она обернулась. Рамон подъехал к ней.

– Садись, – сказал Карлос и повторил нетерпеливо, увидев сомнение на её лице: – Садись, так всё равно будет быстрее.

Лана хлопнула дверцей, забираясь в салон.

– Какой элегантный способ передвижения – и туфельки не пачкаются в грязи, – сказал Рамон, когда они снова тронулись.

– Это не ваше дело, – отрезала Лана.

– Его, – сказал Карлос. – Это Рамон Гонзалес, психиатр Курта.

– Извините, – сказала Лана гораздо дружелюбнее.

– Рамон, а почему ты решил, что Курт сейчас нуждается в тебе? – осторожно спросил Карлос.

– Он попросил подержать Лану за руку, когда она придёт ко мне на приём, и обещал, что это будет уже скоро, – ответил Рамон.

Карлос непонимающе посмотрел на него.

– Курт знал, что не вернётся! – воскликнула Лана со слезами в голосе.

Тут ей в голову пришла другая мысль.

– Но как вы… Неужели есть ещё кто-то, кроме меня…

Рамон смущённо потёр переносицу.

– Я взял свою левую руку правой и представил оранжевые орхидеи на жёлтом фоне, – сказал он.

Огни Вьедмы приближались. Карлос поискал глазами – на месте высотного здания отеля в стройной симфонии фонарей чернел провал.

Отель трещал по всем швам и шатался из стороны в сторону, как перебравший вина гаучо.

Лана ворвалась в толпу, как разъярённая фурия. Рамон и Карлос следовали за ней. Лана оттолкнула женщину в халате и с бигудями на голове, протиснулась между чьим-то жирным обнажённым плечом и плечом в тёмно-зелёном мундире. Погон царапнул её щёку так, что в лицо Рамону брызнула кровь, но Лана, похоже, этого даже не заметила. Полицейский из оцепления что-то хотел сказать, но Карлос сунул ему под нос журналистское удостоверение. Они нырнули под жёлтую ленточку. Рамон увидел чуть в стороне Александра, Рамиреса и ещё одного мужчину в непривычной, хотя точно военной форме.

– Перед любым судом, господин президент, – услышал врач взволнованный голос неизвестного военного. – Я подтвержу, что Кайс напал на вас!

«А, это военная шишка из США», – сообразил он.

– Спасибо, – отвечал Александр и обратился к Рамиресу: – Помогите Курту, Паоло!

В окнах здания одно за другим, словно хлопушки, лопались стёкла. Стеклянный дождь брызнул на мостовую. Толпа – постояльцы отеля, приглашённые на фуршет гости и просто любопытствующие – застонала, ахнула и подалась назад.

– Нам лучше отойти… Я готов, господин президент. Но я не знаю, как и чем. Я с подобным сталкиваюсь первый раз, – ответил Рамирес. – А если мы навредим Эйхманну? Если Кайс вырвется, от города мало что останется.

– Неужели никто, ничем не может ему помочь? – воскликнул Александр.

– Почему же, – пробормотал Рамон себе под нос.

Он двинулся по подъездной дорожке к отелю. Сзади ему что-то кричали, но он уже не слушал. Врач вошёл в холл, наполненный розовым искрящимся туманом, и остановился.

– Курт?

По ушам Рамона ударил совершенно нечеловеческий рёв – Кайс тоже услышал его. Дверь за Гонзалесом с грохотом захлопнулась.

Я УЖ ДУМАЛ, ПРИДЁТСЯ УМИРАТЬ ОДНОМУ.

– Нет, малыш. Я тебя не брошу.

ПОТЕХА В САМОМ РАЗГАРЕ. ПРИСОЕДИНЯЙСЯ.

– Как? – спросил Рамон.

ВЫХОДИ ИЗ ТЕЛА.

Рамон не стал спрашивать, сможет ли он вернуться.

Он знал ответ.

Кто-то грубо схватил Лану за предплечье. Девушка обернулась и увидела отражение своего перекошенного яростью лица в глазах Александра.

– Пусти! – закричала она. – Он убивает Курта!

С грохотом и треском взорвалась оранжерея, хотя взрываться там было совершенно нечему. Александр стиснул руку Ланы ещё сильнее.

– Ну, Курт его тоже не ласкает… – сквозь зубы сказал Карлос.

Они с Алисией стояли метрах в пяти от парочки, рядом с полицейской машиной.

– Пусти! – завопила Лана и рванулась. – Я не хочу оставаться одна!

Огромный кусок стекла с тихим свистом обрушился на крышу машины. Карлос схватил Алисию за плечи и оттащил в сторону. Осколок не разбился о машину; он пробил крышу, проткнув старенький «форд» до самого руля, и застрял в металле.

– Одна, значит? – сказал Александр чужим голосом.

Он отпустил девушку, сделал шаг назад. Лана бросилась к зданию, по фасаду которого, всё расширяясь, уже змеилась трещина. Из машины, шатаясь, выбрался полицейский. Он сидел со стороны пассажира и только поэтому остался жив. По плечу форменной рубашки стекала кровь. Глаза у парня были совершенно круглые, а брюки спереди – мокрые.

– Позвольте, – сказал Александр и взял пистолет у него из рук.

– Прощай, Лана, – пробормотал президент и сунул ствол себе в рот.

Лана всё же услышала его, обернулась на бегу, да так и застыла.

– Стой! Это нечестно! – закричала она.

Александр опустил пистолет и сказал:

– А на фига мне это всё сдалось без тебя?

Алисию так сильно передёрнуло, что Карлос наконец заметил, что у него в руках кто-то есть. Он отпустил её.

– Здесь очень опасно, – он понимал, что несёт несусветную чушь. – Вам нельзя здесь находиться, пойдёмте…

И тут отель «Пенинсула Вальдес» взорвался.

Карлос отшвырнул какую-то доску и выбрался из-под завала. В свете горящих останков отеля журналист увидел Александра и Лану. Обнявшись, они сидели на земле около перевёрнутой полицейской машины. Президент гладил Лану по голове.

– Это моя вина, – сказал Александр. – Я должен был ему поверить. Должен был! О господи…

– А я тебе говорил, хрена ли делать в этой Аргентине! – раздался над разгромленной улицей сердитый мужской голос. – Нет, заладила, как попугай, – пампасы, киты! Нагляделась на своих китов? Лучше бы мы гараж купили!

Раздался отчётливый звук удара в мягкое, а потом тяжёлый шорох оседающего тела.

– Достал… И новый компьютер тебе, конечно, – произнёс женский голос не так громко, но вполне отчётливо.

Мимо Карлоса прошла женщина в разорванном шикарном платье. Журналист узнал Алисию. Каблук одной туфли подломился. Алисия сильно прихрамывала, но не утратила своей величественности. Она приблизилась к перевёрнутой полицейской машине и остановилась, не доходя до Александра и Ланы метров двух.

– Теперь ты будешь иметь её, но «всего», похоже, придётся лишиться, – процедила Алисия сквозь зубы. – Я даю тебе развод.

– Обязательно надо было, чтобы для этого умер такой славный парень? – ответил Александр.

Что-то кольнуло ладонь Карлоса. Журналист разжал руку и увидел, что держит в ней ключи от джипа Курта. Теперь уже никогда не узнать, что заставило его ухватиться за ключи в миг, который вполне мог оказаться последним.

– Да, Курт, умирать ты умеешь, – сказал Карлос, глядя на пластмассовый череп.

Журналист перевёл взгляд на догорающие развалины.

– Очень жаль, что жить тебя никто не научил…

Анна Ветлугина

Направление льва

Посвящается моему петербуржскому другу Павлу Фильченко и московскому другу Нине Молодцовой

Три фигуры нависли над ним в ожидании – тёмные, брючно-стрелочные, парадно-офисные, одинаковые… Роман пытался смотреть им в глаза, но лица неуловимо двигались куда-то, как тусклые воды Обводного канала. Тогда он перевёл взгляд на воду и спросил:

– А если я откажусь сотрудничать с вами?

– Тогда будете иметь дело со свободой воли. Это – дело трудное и неблагодарное, коллега.

– Я отказываюсь, – твёрдо сказал Роман, глядя поверх канала вдаль, где виднелся силуэт краснокирпичного храма Воскресения Христова, и подумал: «Вот так, наверное, и погиб Бонифаций». Он ждал толчка в спину…

А ведь до чего весело и непринуждённо всё когда-то начиналось!

Глава первая. Безслов

– Заметь, Ромушка! От твоей славы человек получает ровно то же удовлетворение и чувство собственной значимости, что и от денег. Твое противопоставление смешит меня, простите, до колик!

Осик вещал, лёжа на продавленной сетчатой кровати. Ноги он задрал на её облупленную ржавую спинку, украшенную оловянными шариками, вероятно, по моде времён Первой мировой войны. Всё в Осике было тонко. Тонкие губы, тонкие брови, тонкая оправа очков. Глаза под очками смотрели с весёлым ехидством. Он учился на факультете политологии, по специальности «политический пиар». Его оппонент – сосед по комнате Роман, будущий философ – был, наоборот, крупный и размашистый. Дискутируя, он возбуждённо мерил пространство большими шагами. Комната имела потрескавшиеся потолки под два человеческих роста и разноградусные углы, какие встречаются в старинных питерских квартирах.

Это и была питерская коммуналка на первом этаже бывшего доходного дома. Её окна, заросшие вековой пылью, смотрели на Обводный канал. Студенты СпбГУ снимали здесь задёшево комнату на двоих, устав от общежития с его шумом и тупыми комендантами. Коммуналка состояла из трёх комнат. Одна всегда заперта. Её хозяин жил в другом месте. Скорее всего, ему надоела хозяйка двух оставшихся комнат, Рая, которой студенты платили свои копейки. Сейчас она бухала кашлем в коридоре, явно приближаясь.

– О-ох! – вздохнул Роман. – Кажется, нас ждёт визит!

Действительно, за дверью раздалось стыдливое царапанье. Запас стыдливости, однако, быстро иссяк, и дверь начала сотрясаться от ударов ногой.

– За-анято! – пропел Осик.

Кстати, совершенно бессмысленно. Если хозяйка Рая решила войти – она войдёт.

– Мальчики, помогите! – просипела она, вбредая.

Лицо её, как у резиновой куклы. Последние следы индивидуальности смыты волнами недельного запоя.

– Червончик не хватает. В смысле, четыре. Сотенку дайте, я, как штык, верну… как штык, клянусь, ё-мое!

Осик нехотя встал с кровати. Дружески приобнял хозяйку, одновременно развернув её лицом к двери.

– Идите, Рая! Кризис. Мальчики сами ищут, где бы им свести концы с концами.

Хозяйка мутно озиралась, но уходить не спешила.

– А если я вас… ик… выгоню!

– В таком случае вы лишитесь ежемесячного дохода, – объяснил Роман. – Вряд ли кто-то ещё согласится с вами жить!

– Мы хорошие мальчики, Рая! – поддакнул Осик, снова ложась и задирая ноги на спинку. – Слушайте, что я вам говорю, не прогадаете!

Хозяйка неуверенно топталась, собираясь уходить. Вдруг у неё появился аргумент:

– Чё говоришь – хорошие? Цветы вон мне засушили совсем! Мама моя над ними дышала, а теперь чё? Ё-мое, ё-мое, ё-о-о…

– Вообще-то в кухне, где вы сами поливаете, они выглядят не лучше. – Роман начал раздражаться. Осик подмигнул ему.

– Польём, Рая, все польём, как штык! И – здесь! И – на кухне! Не волнуйтесь!

Хозяйка покинула комнату. Сообщила из коридора:

– Пойду к соседу, стрельну, ик…

Гулко прошаркала и хлопнула входной дверью. Осик задумчиво пошевелил пальцами ног.

– Друг мой, Ромушка! Нам нужен червончик. Или четыре, лучше с нулями. Пятью или шестью. Или слава, которую таки можно продать.

– Отстань! – Роман яростно шуршал конспектами.

Ему не везло в последнее время с работой. Летом люди хотят моря, а не статей, хоть умных, хоть рекламных.

Будущий философ, втайне мечтающий создать собственную философскую систему, никак не меньше, о деньгах думать не любил. Их тяжёлая материя мешала высоким абстракциям чистого разума. Но назад в общежитие тоже не хотелось. Роман покрутил, разминаясь, внушительными кулаками и предложил Осику:

– В конце концов, если ты будущий пиарщик, пойди и пропиарь кого-нибудь.

– Хорошая мысль! А пропиарю-ка я тебя! Сходим к Безслов, я ей внушу, что брата с друзьями нужно иногда кормить.

Роман скривился, но при мыслях о еде в животе у него истошно булькнуло.

– Вот-вот, – констатировал Осик, – твой желудок тоже не понял сегодняшнего доширака.

Безслов звали Ирку, сестру Романа. Это было её любимое словосочетание. Оно выражало смесь удивления и негодования по поводу несовершенства мира. Поскольку требования к миру у Ирки были высокие – выражаться так ей приходилось часто. Окончила она консерваторию по классу скрипки, но не простой, а барочной. При звуках обычной скрипки Ирка кривилась и произносила своё коронное «без слов». Романа ещё в детстве, в Пскове, мама тоже пыталась приобщить к музыке. Он спустил это дело на тормозах, хотя до сих пор с удовольствием тренькал на гитаре. Как музыка может быть делом жизни, он не понимал.

Как всегда, потратив уйму времени на поиски парных носков, студенты удовлетворились случайно совпавшими и вскоре выползли на улицу. Там происходила классическая питерская погода. Морось мелкая, но холодная и беспросветная. Самое беспросветное в ней было то, что на дворе стояла середина августа – мёртвый сезон для статей, пиар-акций и прочих интеллектуальных подработок.

Отчаянно ёжась, друзья брели на улицу Декабристов.

– Декабристка, кстати, твоя Безслов, – объявил Осик. – И, отдельную бросив квартиру, с благоверным своим разделила коммунальную жуткую участь… Сколько, говоришь, у них там комнат? Двадцать? Или сорок?

– Семь. А то ты не знаешь. – Роман давно привык к Осиковой манере выражаться и даже подыгрывал товарищу, но летнее безденежье не шло на пользу чувству юмора. Злясь на себя, он добавил: – Отдельность нашей квартиры в Пскове весьма условна, я тебе говорил. Две комнатушки на нас с мамой. И Бонифаций – пока ещё не муж моей сестры. Твой старческий склероз становится порой невыносимым!

– А ещё Волга впадает в Каспийское море! Я помню, помню! – радостно сообщил Осик, зачем-то пытаясь ладонью отогнать морось от своего носа.

– Лучше зонтик раскрой! – посоветовал Роман. – Хотя здесь, наверное, спасёт только скафандр с антидепрессивной подсветкой. Вообще у нас c тобой райончик – один из самых весёлых в Питере. Я вчера прочёл где-то, что Обводный канал лидирует по количеству самоубийств.

– Ай, да что там они понапишут! – поморщился Осик. – Не смешите мои промокшие кроссовки! Район наш прекрасен, они просто не умеют им пользоваться. Вот, допустим, рядом с домом нашей бесподобной хозяйки Раи под землёй есть языческое капище. И что? Разве она когда-нибудь принесёт туда, как полагается, барашка, или вкусных плодов, или хотя бы какого-нибудь слишком умного студента? Нет! Она таки будет сидеть на жопе и проспиртовываться, хотя место в Кунсткамере ей вроде бы не обещали!

Роман даже остановился от возмущения.

– Ну что за бред! Вам, пиарщикам, историю вообще, что ли, не читают? Не было здесь никаких капищ! Только болота. И Пётр маниакальный.

Осик приложил палец к губам.

– Тихо! Не ори, Ромушка! Мы рядом с синагогой. В этом месте Петербурга Осип Блюменфельд должен выглядеть прилично.

И он осторожно пригладил указательными пальцами несуществующие пейсы.

– Ох, достал ты меня… – тихо вздохнул Роман.

Дом на Декабристов, где жила Безслов с пока не мужем Бонифацием, был исполнен мрачного серого величия и живой непосредственной обшарпанности. По двухсотлетней лестнице друзья поднялись на третий этаж и позвонили в гламурный фиолетовый звонок, нагло торчащий посреди других звонков – классически чёрных и замызганных. Послышались шаги к двери, потом от неё. Чуть погодя шаги всё-таки вернулись, и дверь открылась.

– Без слов, – констатировала Ирка, оглядывая мокрого брата и его товарища. – Позвонить, прежде чем заявиться, не пробовали? Приличные люди, вообще-то, так делают.

Она гневно откинула назад короткую толстую косу, из которой выбивались мелкие русые кудряшки. Сама Безслов тоже была малость толстовата. И пальцы толстые, несмотря на скрипку. А брови так разрослись вширь, что казались главным предметом на лице. Выщипывать их она упрямо отказывалась, говоря, что природное не может быть безобразным.

– Здравствуй, Иринка! – выдвинулся вперёд Осик. – Мы так рады тебя видеть!

– Опять, что ли, пожрать нечего? – цинично предположила она. – Без слов! Ладно, заходите.

– Бонифаций-то дома? – спросил Роман для поддержания беседы.

– Саша? – строго переспросила она. Лохматый, как нарисованное детское солнышко, Бонифаций получил свою кличку в честь льва из мультика. Безслов была единственным человеком, звавшим его по имени. – Саша дома. А ты что, к нему? Или всё-таки к своей сестре?

Роман тихо гневно засопел. Осик шепнул ему в самое ухо:

– Мужайся, Ромушка! Помни: ты тоже бываешь нуден!

По загогулистому коридору они прошли к двери, украшенной дорожным знаком «Земляные работы». Знак, разумеется, повесил Бонифаций. Комната была простая четырёхугольная, но с пугающе высоким потолком. Создавалось впечатление, что все люди в ней – тараканы, зачем-то залезшие в пустой гроб. Бонифаций задумчиво курил на подоконнике. Левую, свободную от сигареты руку, он погрузил в свою львиную шевелюру. Завидев Романа с Осиком, заметно оживился.

– О! Здрасьте. Так, может, выпьем?

– Без слов, – отрезала Ирка. Подумала и добавила: – Нет, ну просто нет никаких слов!

Обедать начали молча, под её гневное сопение. Потом Бонифаций всё-таки достал водку из шкафа. Осик, как всегда, отказался. Роман тоже не предполагал напиваться – только что ему в голову пришла неплохая темка для статьи. Если быстро состряпать статью, то к концу августа вполне можно сунуть её в один журнал. Но раздражение на Ирку, Осика и весь мир вдруг нахлынуло на него. Действительность стала совершенно непереносима без анестезии. Роман протянул руку и налил себе целый двухсотграммовый стакан водки. Ирку это так возмутило, что она даже забыла сказать свое коронное «без слов», только молча пожала плечами. После водки разговоры Бонифация исполнились для Романа важнейшего смысла. Бонифаций говорил про какой-то натуральный строй. Бонифаций был мастером-реставратором музыкальных инструментов. И у Бонифация была своя мастерская в крутом филармоническом доме.

…В мастерскую они пошли, когда водка закончилась совсем. То есть, когда выпили ту бутылку из шкафа, бутылку из-под кровати и ещё мутный пузырь вроде бы самогону, нашаренный в глубине антресолей. Накатило, видимо, на всех. Перестал отказываться Осик. Даже Безслов, сердито дёргая себя за косу, потягивала самогон из чашки в горошек. У всех к этому времени питьё закончилось, и ей предлагали помочь, но помощь она с негодованием отвергла.

Закончив борьбу с алкоголем, четверо представителей интеллигенции вышли в питерскую ночь. Погода там продолжала оставаться классической. То есть мерзостно мокрой и ветреной. Но побеждённые литры окутали каждого странника тем самым уютным скафандром с антидепрессивной подсветкой, о котором говорил Роман по пути сюда.

В темноте было трудно разобрать, в чем состоит крутость и филармоничность дома, где располагалась мастерская Бонифация. Дом как дом, и до филармонии от него далеко. Они спустились в подвал, покрытый коростой потёков и устрашающих граффити. Бонифаций долго воевал с амбарным замком.

– Там же сыро! – удивился Роман, вспомнив, как Ирка бережёт свою скрипку от влажности.

– А у меня влажнóметр есть! – сообщил Бонифаций с таким важным видом, как будто его мастерскую охраняла от влажности швейцарская гвардия. Наконец вошли.

Внутри оказалось неожиданно чисто и даже солидно. Стены обшиты серебристыми панелями, на полу серый ковролин. Осик посмотрел на Бонифация с уважением. Из маленькой прихожей они прошли в такую же серебристую комнату побольше. Там пахло деревом и клеем, стоял большой стол, заваленный инструментами. Вдоль одной стены тянулся захламленный стеллаж, другая стена была сплошь увешана музыкальными инструментами. Ирка с дежурным возмущением метнулась к стеллажу, заметив на нём сразу несколько немытых чашек. Бонифаций подвёл гостей к стене с инструментами.

– Это вот – восемнадцатый век, – он показал на совершенно обычную обшарпанную скрипку. – А это – покруче Страдивари…

Осик проявлял к скрипкам неподдельный интерес. Вспоминал своего дядю, игравшего еврейскую музыку в Одессе. Роман скучал. Скрипками он был сыт, благодаря Ирке, с детства. Впрочем, у Бонифация были не только скрипки, но ещё и гитары, полуразобранная лютня и даже какие-то совсем неизвестные Роману струнные инструменты.

– А это что ещё такое?

На столе перед Романом лежало нечто, похожее на лиру, сделанное из длинных рогов какого-то животного и панциря черепахи.

– А-а-а… Это античная кифара, – отозвался Бонифаций с лёгким раздражением в голосе. – Какой-то чудак принёс мне её на склейку, торопил, торопил и пропал с концами. Полгода уж прошло. Столько клея осетрового извёл на эту дуру, понимаешь! Клей-то ладно, а вот хороший заказ скрипичный профукал, пока с ней возился.

– Так это же такой раритет! – восхитился Роман.

– Раритет, конечно, а пользы, понимаешь, ни на грош! Продать я её не могу – вдруг вернётся чудак-то этот. Играть на ней тоже проблематично.

– Почему? – спросил Роман. – Ты же её починил, насколько я понимаю.

– Что ты вообще понимаешь в музыке! – вмешалась Безслов. – Сказал тебе мастер – нельзя играть, значит нельзя!

Роман вскипел.

– Если у человека есть интеллект, то он разберётся и в музыке. Причём без тупой ежедневной долбежки!

– Ой-ой-ой! – издевательски пропела сестра.

– Ай-ай-ай! – передразнил ее Роман. – Спорим, я настрою это чудо и за месяц научусь играть.

Осик оживился.

– О! Таки вы решили поспорить! А нэшнл рашен развлечений мордобой есть в программ?

– Не дождётесь, Рабинович, – отрезал Роман. – Бонифаций, а ты не одолжишь мне это чудо на некоторое время? Для опытов.

Бонифаций даже обрадовался.

– Да бери на сколько нужно. Если чудак вдруг вернётся – отдашь. Мне она, понимаешь, не нужна.

– Месяц, значит, – ехидно прикидывала сестра. – Чему ж ты собираешься выучиться за месяц? Дёргать пальцем одну струну?

Роман уже ушёл в свои мысли, поэтому ответил спокойно:

– Собираюсь досконально изучить, как именно на ней играли в античности, и исполнить не меньше одной композиции.

– И что у тебя будет называться композицией? Трынь-брынь по корпусу?

– Нет. Это будет законченная музыкальная мысль, звучащая убедительно и профессионально.

– Профессионально? У тебя язык поворачивается так говорить? Ну давай-давай… Проспоришь – больше никогда не накормлю, – пообещала сестра, – вот, Осип свидетель моих слов.

– Хорошо, – сказал Роман, – если выиграю – будешь кормить всегда.

– Идёт… – нерешительно согласилась Ирка и добавила: – Ну вообще… Без слов.

Бонифаций невозмутимо выдал для транспортировки кифары огромный серый пакет с надписью «Евродизайн». Правда, кончики рогов чудо-инструмента всё же не поместились и угрожающе торчали из пакета.

Глава вторая. Кризис и возрождение античного жанра

Придя домой, Роман осторожно положил кифару вместе с пакетом на кровать. Потом, презрев ворчание Осика, соскучившегося по сайту знакомств, залез в Интернет и долго шарил там, отыскивая информацию про кифары и античную музыку. Ближе к утру он бросил это занятие. Тяжело засопел и склонился над кифарой, шепча что-то явно малоцензурное.

– Ой, забодает тебя Безслов! – ехидно напророчил Осик.

– А ты не радуйся! – У Романа тоже накопилась порядочная порция ехидства. – Она, если что, и тебя кормить перестанет!

– Боюсь, в свете нынешнего кризиса, Осипу Блюменфельду таки придётся тратить свой мозг на чужие проблемы! Тащи сюда свою балалайку!

– Ну давай, скрипач! – Роман вытащил античное чудо из пакета «Евродизайн». – Бог ты мой, сколько ж выпил Бонифаций?

Кифара дошла «с античных времён до наших дней» не целиком. Перекладину между рогами, на которую натягивались струны, явно выпилил Бонифаций и сделал это довольно аккуратно. Но вот струны он почему-то натянул сикось-накось не в те дырки, как ребёнок, застёгивающий шубу не на ту пуговку. Струн было всего пять. Хотя дырочек семь.

– Здесь ваятель понял, что бабло ушло, и враз утратил вдохновенье, – Осик позёвывал, но кифару осматривал с интересом. – Ой, а эти две струны из чего?

Роман захохотал:

– Эх ты, скрипач! Это ж жильные струны! Для барочных скрипок! Писк души аутентиста! Ирка про них часами может говорить.

– Подожди, Ромушка! Насколько я знаю, писки души дорого стоят. А ведь тут не хватает целых пяти писков. Мы сможем привести в чувство этот раритет без них – нормальными гитарными струнами, на которых бренчат нормальные люди?

– Что есть норма, дорогой Осик? Будем пробовать.

Роман схватил свою гитару и начал быстро раскручивать колки, чтобы снять струны. И вдруг остановился.

– Нет, товарищ Блюменфельд, так не пойдёт. У неё ж строй не как у гитары! И вообще неизвестно какой – во всяком случае, я не нашёл никаких ссылок.

– Ну и навязывай, как попало. Да оставь гитару в покое, у тебя ж два запасных комплекта есть, я помню.

Роман посмотрел на Осика, как на невменяемого.

– Я же не бабушку с рынка должен убедить, а свою сестрицу. С абсолютным слухом и абсолютной упёртостью! Кифара должна звучать божественно!

– И что ты собрался делать?

– Думаю, надо настроить по какому-нибудь древнегреческому ладу – их схемки мне удалось скачать. Ну и самое хитрое – высчитать толщину и натяжение. О, где моё техническое образование!

– Зачем оно тебе? Давай лучше мозгами работай. Ты ж философ – значит, претендуешь на наличие мозга.

– К сожалению, как раз сегодня масса мозга в моём спирту сильно уменьшилась. Как же меряют эту толщину, это ж школьная программа, ё-мое…

Осик подошёл к древнему письменному столу, порылся в его бездонных ящиках. Торжествующе вытащил какую-то хреновину.

– Дорогой друг Ромушка! Это господин Штангенциркуль, он спасёт тебя от позора.

– Замечательно! – одобрил Роман. – Теперь ещё только придумать, как будем мерить натяжение. Это ведь динамо-машина нужна!

– Что ты ругаешься, Ромушка! Где я возьму твою динаму? – спросил Осик и задумался. – Натяжение, говоришь? А нет ли подходящего приборчика у нашей дивной Раи?

– Если ты заявишься к ней в комнату в пять утра – тебе придётся на ней жениться, – пробормотал Роман.

– Зачем в комнату? – удивился Осик.

Он вышел в коридор, потопал в сторону кухни, погрохотал там чем-то и явился с безменом. Вонючим, заляпанным древним жиром, но вроде бы целым.

– Ну что? – Осик явно гордился собой. – Натянем конкурентов? Цепляешь крюком за струну, и вот тебе сила натяжения. Правда, не в джоулях, а в презренных килограммах.

– Да уж! – с завистью сказал Роман. – Плохой солдат Рабинович, но ведь как старается!

Изо всех сил отгоняя сон, они измерили гитару. Штангенциркулем – толщину струн. Безменом – их примерное натяжение. Ничего не поняв, честно вырубились.

На следующий день, едва проснувшись, вернулись к вопросу, несмотря на похмелье. Выяснилось, что гитарные струны слишком резко разнятся по толщине. По-хорошему из них античный звукоряд не сложить. Мешать гитарные со скрипичными – вообще варварство. Осик задумчиво почесал тонкий нос под тонкими же очками.

– Слушай, Ромушка! А что ты думаешь об античной рыболовной леске? Они, лески-то, очень разные бывают. Мой дедушка рыбачил, так он на каждую рыбку свою толщину подбирал. Ну, как идея?

– Да можно, я думаю. Бонифаций тоже иногда на лютни лески вяжет, когда ему струн из Европы забывают привезти. Я помню, он жаловался.

Наскребли по карманам мелочи и пешком потащились в какой-то рыболовный магазин – почти у Петроградской стороны.

– Кого ловить собрались? – спросил продавец.

– Нам бы 0,4 миллиметра. И чтоб самая качественная! – велел Осик.

– О-о-о! – Продавец явно зауважал их. Даже начал делиться своими рыболовными достижениями.

– Оська, – тихо сказал Роман, – 0,4 – будет самая высокая струна. Нам бы ещё в серёдку добавить.

– А в два раза толще есть? – прервал излияния продавца Осик.

Тот посмотрел на него, как на предателя.

– Не, если крокодилов ловить – это уже сетями. Это не ко мне!

Вернулись домой всё же с тремя катушками лесок. Роман скачал программку с виртуальным пианино. Знающие люди на форуме обещали карьеру Моцарта любому, обратившемуся к этой программе. Нажимая мышкой клавиши на экране, Роман начал крутить кифарные колки, сделанные Бонифацием. Ему удалось привести кифару в приблизительное соответствие с одним из древнегреческих ладов. Это был дорийский. Греки называли его «мужественным» и вдохновляли им воинов перед битвой.

– Круто, Ромушка, – одобрил Осик, послушав античное бренчание, – зачем тебе вообще философия? У тебя же, как выяснилось, слух есть!

Роман отмахнулся.

– Отстань! Представляешь, у них еще есть скорбные и страстные лады. А в Древнем Китае вообще было министерство музыки, которое следило за правильной настройкой инструментов!

– Ну и чем тебе не тема для диссертации?

– Не путайтесь, товарищ! Я – философ. Бренчателей в нашем роду и без меня хватает.

Осик заскучал.

– Ну и ладно. Главное – Безслов, посрамлённая, будет кормить нас до конца дней.

Роман, раздражённо отодвинув кифару, опять полез в Интернет.

– Если удастся настроить. Это ведь приблизительная настройка. Пианино – темперированный инструмент. Там всё искусственно поделено на равные ноты. А в античности музыка существовала только в натуральном строе. Этот строй подчиняется законам акустики, и ноты в нём поделены неравномерно. Помнишь, что говорил Бонифаций?

Осик вытаращил глаза.

– О не-ет! Это без меня. Осип Блюменфельд не будет перегревать свой мозг бесплатно!

Весь следующий день Роман вычислял звуки натурального строя. Дёргал гитару, вслушиваясь в обертоны. Метался между гитарой и виртуальным пианино – надо же было понять, чему хоть примерно соответствуют найденные звуки, чтобы выстроить из них античный лад. Писал корявые схемы и злобно матерился. Настроения не было. Еды осталось – только перловка и доширак. Да ещё приближался срок оплаты Рае. К счастью, Осика пригласили сделать презентацию каких-то австрийских спа-процедур. Там нашлось дело и Роману – переводить с немецкого рекламные «телеги».

Почувствовав себя спасёнными, друзья решили во что бы то ни стало победить эту проклятую кифару. Ну и вредную, нудную Безслов, разумеется. Для проверки натуральности строя у них был только слух Романа, флажолеты на вконец издёрганной гитаре и многочисленные примеры из Интернета, разной степени сомнительности.

Кифара упиралась. Звучать-то она звучала, но как детские игрушечные гусельки, не лучше. Роман уже раскаивался, что ввязался в эту авантюру. Профессиональное звучание! Да сестра за одно только это слово его теперь с потрохами съест!

И вдруг, после очередной настройки, что-то произошло. Аккорды зазвучали гулко и красиво, как на фирменных европейских записях. Звуки струн как бы соединились между собой, и то, что получалось, – хотелось слушать, несмотря на неопытность кифареда.

– Уф! – Роман плюхнулся на кровать так, что она зазвенела. Главное сделано. Теперь только бренчать научиться!

– Вот Лидусю свою порадуешь! – сказал Осик. – Она ведь через неделю уже приедет?

Роман даже забыл про Лидусю. Она считала себя его девушкой, хотя и не навязчиво. Работала Лидуся в аптеке. Там они и познакомились, когда пришлось спасать Бонифация от очередного похмелья. Великий реставратор умирал, но опохмеляться не желал – что он, алкоголик, понимаешь! Не желал он и презренного аспирину, а требовал таблетку «с ветеринарным названием», которого, разумеется, не помнил. Друзья тогда безуспешно мотались по разным аптекам. И только в старинном доме на Василеостровской их выручила милая фармацевт Лидия. Она догадалась, что «ветеринарное название» это – Упса, шипучий аспирин.

Потом студенты ещё не раз ходили и ездили в эту аптеку. Осик старательно клеился к Лидусе, но та твердо и непоколебимо выбрала Романа. Философа это не слишком порадовало. Он хотел себе девушку утончённую. Правда, знакомиться, в отличие от Осика, был не горазд. Зато у Лидуси имелось чувство юмора, повышенные требования к гигиене и профессиональная решительность медика.

Неделя прошла хорошо. Роман научился ловко перестраивать кифару из одного лада в другой. В каждом ладу у него намечались композиции. Таким образом, план посрамления сестры был даже перевыполнен. Переводы тоже шли, хотя со скрипом. Уж очень косметическая лексика далека от философской. Осик целыми днями мотался по своим презентациям.

Как-то утром Роман проснулся от певучего женского голоса за стеной. Голос интересовался делами хозяйки Раи. Та, не привыкшая к такому вниманию к своим делам, бормотала что-то невразумительное, наполовину состоящее из «ё-мое».

– Лиду-уся прибыла! – протянул Осик, сползая с кровати. У него как раз оказался выходной.

Роман впрыгнул в джинсы. И вовремя – через минуту раздался четкий и решительный стук в дверь, а потом появилась сама Лидуся – румяная, пахнущая свежестью. Свои короткие волосы она выкрасила в жестокую блондинку.

– Ну, как вы тут без меня? Небось, вредными привычками занимаетесь с утра до вечера? Знаю я вас! – Она погрозила наманикюренным пальчиком и пошла чмокать обоих.

– Ну, что у вас тут нового? Ничего себе! – воскликнула она, подходя к подоконнику. – Вот это да! Вы что с цветами сделали?

– Ну… Мы… это, – промямлил Роман.

Цветы они, за время Лидусиного отсутствия, кажется, не удосужились полить ни разу. Роман подошёл к окну, прикидывая, что говорить хозяйке, и удивлённо выпучил глаза. На подоконнике за грязными занавесками безудержно бушевала зелень. Растения выглядели, как образцы из личной оранжереи агронома Тимирязева.

– Вот, поливали! – гордо сказал Осик.

Но Лидуся, хорошо знавшая студентов и к тому же обожавшая комнатные растения, возмутилась.

– Ребят, не врите, а? Для такого вида поливать мало. Тут ухаживать надо!

– Оська, ну, в самом деле, не ври! – сказал Роман. – Мне даже интересно, что с ними случилось!

Осик отмахнулся.

– Ну что, что! Рая ухаживала! Поняла, наконец, что от нас толку не будет.

– Скорее всего, – согласилась Лидуся, – пойду на кухне посмотрю – тоже, наверное, ожили.

С кухни она вернулась бегом и шепотом сообщила:

– ТАМ – просто сено!

– Странно! – Осик почесал под очками. – Таки… необъяснимо даже!

Роман глубокомысленно наморщил лоб.

– Или в комнате без нас тусуются гринписовцы, или…

Лидуся с истинно врачебной строгостью в голосе закончила:

– Или вы тут занимаетесь чем-то крайне полезным для растений!

– М-м-м… – задумался Роман. – Дуэли на водяных пистолетах?.. Вроде не совершаем.

– Может, окно открывали и их дождиком полило? – размышляла вслух Лидуся. – Да нет, это вряд ли! – прервала она сама себя, оглядывая шпингалеты, покрытые вековой пылью.

– Ромушка, – сказал Осик, – а как насчёт кифары? Ты уже тут неделю бренчишь с маниакальной божественностью! Может, цветочки таки прониклись?

Роман поморщился.

– Больно уж напоминает советские околонаучные статейки, которые писались для борьбы с тлетворным Западом. Цветам играют «плохую» рок-музыку – те вянут, играют «хорошего» Моцарта – радостно цветут.

– Моцарт тоже не с Востока, – пожал плечами Осик, – и вообще я не понимаю, что в нём нашли. Гершвин, по-моему, круче. А сыграй на своём чуде! Лидуся послушает. И я что-то соскучился по божественности.

Роман проверил гитарными флажолетами натуральность строя и сыграл в «скорбном» миксолидийском ладу. Из Лидусиного карего глаза выползла долгая слеза.

– Ребят! – жалобно пискнула Лидуся. – Я прям ощутила воздействие на организм!

Студенты переглянулись и злодейски захохотали.

– Пора к Безслов идти! – подытожил Осик.

Тут раздался телефонный звонок. Звонила как раз Ира.

– Рома! – Ее голос настолько изменился, что Роман чуть было не спросил «кто это?». – Я у мамы в больнице. Ты должен срочно приехать в Псков. Ей совсем плохо.

– Что с ней? – испугался Роман.

– Без слов. Нет, вообще, без комментариев! – надрывно закричала она. – Ты что, не знаешь, что твоя мать больна?

Хорошо, что сестра далеко. Роман почувствовал неудержимое желание ударить её. Сказал нарочито чётко:

– Да. Не знаю. Мне не доложили. Сейчас соберусь и пойду на вокзал.

– Хорошо, – вдруг сдулась гордая Безслов и шмыгнула в трубку носом.

Роман положил трубку и объявил:

– Посрамление переносится. Наша мама заболела, Ирка у неё. Я сейчас тоже поеду в Псков.

Осик подошёл к Роману и тихонечко толкнул его плечом, явно подлизываясь.

– Ромушка, ты ведь настоящий друг?

– Что надо, Рабинович? У тебя же корысть на лице написана!

– Да нет, – вздохнул Осик, – таки жаль, комната простаивать будет… Можно, я приглашу объект своих тайных воздыханий, пока тебя нет?

Забытая всеми Лидуся строго спросила:

– Как зовут твой объект?

Осик растерялся.

– Зачем тебе, свет моих очей?

– Надо. Скажи. Жалко, что ли?

– Ну… возможно, Лилия. Или не Лилия…

– Осик! – Лидуся рылась на столе в поисках чистой бумаги. – Ты вообще знаешь о вреде случайных связей? Ко мне такие селезни в аптеку бегают, лечатся от этого! Ладно! Обойдусь без имени.

Лидуся села за стол и, сдерживая корявость врачебного почерка, достаточно разборчиво и крупно написала:

«Гражданин Человек!

Если ты на самом деле Человек и умеешь читать – полей, пожалуйста, эти цветы».

– Жалко же цветы! – объяснила она. – Только оклемались – и опять будут мучиться. Те, на кухне, наверное, уже не спасти. Хотя…

Она подумала и дописала:

«И те несчастные, что на кухне, тоже полей. Спасибо!»

Она сделала из листа что-то вроде крыши домика и поставила на видное место перед компьютером. Роман к этому времени как раз успел собраться.

Глава третья. Учёные баталии

У мамы оказался запущенный холецистит. Пока Роман доехал – ей сделали операцию. Жизни её теперь ничего не угрожало, но болезнь нанесла моральный удар. Всю жизнь мама верила в свою бедную гордую независимость – когда одна растила детей, когда теряла и находила работу. Теперь во взгляде её читалась растерянность, теперь она нуждалась в уходе. К счастью, продолжалось это недолго. Усилием воли она встала на ноги и вскоре велела детям возвращаться в Петербург. В поезде Ирка была тихая и задумчивая. Даже ни разу не сказала своё любимое «без слов».

Рано утром Роман шел по Обводному каналу, в очередной раз мучительно ища тему для диплома. В конце концов, уже четвёртый курс начался. Пора определяться.

Будущий философ перегнулся через ограду канала. Тусклая чёрная вода почему-то манила неотвязно. Чему там манить? Канава и канава. Правда, по легенде, вырытая на месте языческого капища. Осик уже все уши прожужжал про это капище. Кстати, о легендах! А мифология Петербурга – чем не тема? Наверняка уже её сильно копали, но если подойти со стороны онтологии…

Роман вошёл в квартиру. На всякий случай постучал в дверь комнаты – вдруг там оргия? Оргии не наблюдалось. Пустая комната. Обе кровати аккуратно застелены. Роман подошёл к цветам. Те пожелтели и скуксились, хотя земля вроде сырая. Зато кухонные ожили и зазеленели. Странные эти цветы! К обеду приполз злой Осик, поссорившийся с «объектом». Подтвердил, что «объект» цветы поливал регулярно вплоть до вчерашнего дня. Студенты сошлись во мнении, что комнатные цветы похожи на женщин полным отсутствием логики.

– Ничего они не странные! – уверенно сказала пришедшая вскоре Лидуся. – Происходит абсолютно нормальная реакция. Кухонные растения начали оживать от воды, а у тех, что в комнате, – мощный стресс. Они уже успели подсесть на кифару, а тут бац – и ты уезжаешь!

Роман поморщился.

– Ну, это уже вообще какой-то детский сад! Цветы влюбились в кифару!

– Ромушка! – напомнил Осик. – Мы посрамлять-то Безслов будем? Тогда тебе таки нужно учить уроки, а то сестра твоя… разве сестра это? Чистый дракон!

Посрамление назначили на среду. Решили проводить его на Обводном – чтобы не тащить гитару, необходимую для «натуральной» настройки кифары. Шёл дождь, а у гитары не было непромокаемого чехла. У кифары, естественно, тоже никаких чехлов. Купили коньяку – чтобы привлечь Бонифация на свою сторону. Посрамляемая с экспертом пришли, опоздав на целый час, наверняка из-за Бонифация. Ирка вообще не умела опаздывать. Она сердито сопела. Как видно, пока шли – ругались. Увидев Лидусю, выкрашенную в блондинку, стала ещё сердитей. Лидусина простота её бесила.

– Мы не надолго! – строго сказала Ирка, выразительно глядя на Бонифация. Обернулась к брату: – Давай, показывай, что ты там наковырял, и мы пойдём. Дел много.

Но коварный Осик уже метнулся к радиоле 50-х годов, на которой стояла большая бутылка коньяку.

– Ирочка! Ну что вы такое говорите! – гостеприимно вскричал он, незаметно указывая на бутылку Бонифацию. – Конечно, все пойдут к своим делам. Но не раньше, чем мы покушаем чаю.

Чайник вскипел, бутылку открыли. Осик поставил перед всеми крошечные рюмочки. Бонифаций, привыкший к гранёным стаканам, опечалился, но, взглянув на Ирку, промолчал. Роман начал проверять настройку кифары.

– Он уже так круто научился! – похвалилась Лидуся.

Ирка презрительно поджала губы.

– Смотря что понимать под словом «круто».

Роман закончил настраивать и принялся ритмично перебирать струны в «мужественном» ладу, потом быстро перестроил одну струну и стал обыгрывать «скорбный» лад. Бонифаций, беспрерывно поглощавший коньяк, аж весь вытянулся от любопытства.

– Слушай… она же у тебя в натуральном строю, понимаешь!

– В натуральном, – подтвердил Роман и победно посмотрел на сестру.

Та сосредоточенно жевала кончик своей косы.

– Ну… настроил ты инструмент, конечно, неплохо, – медленно начала она, – только то, что ты сыграл, вряд ли можно назвать композицией. Ведь дай тебе сейчас ноты – ты и простую мелодию не сыграешь.

– Иринка! – прервал её Бонифаций. – Не во всех музыкальных культурах вообще используют ноты. Вспомни хотя бы индийские раги.

Безслов упрямо мотнула головой.

– Не будешь же ты говорить, что он сыграл индийскую рáгу!

– Это гармонично звучит, понимаешь? Значит, это – музыка. Мы не знаем: так ли древние греки использовали эти лады, но ты слышишь, это, правда, действует.

– Коньяк на тебя действует, – прошипела Безслов. – Ладно, – тряхнула она косой, – мне-то что? У нас с тобой кошелёк общий. Хочешь – будем кормить. Надеюсь, они не рассядутся на нашей шее и не начнут погонять!

– Ну что ты, сестрёнка! – сладко улыбнулся Роман. – Для меня моральное удовлетворение превыше телесного.

– Без слов, – вздохнула Ирка.

Всё это время Лидуся примеривалась задать Бонифацию интересующий её вопрос. Наконец она дождалась паузы.

– Скажите…

– Он Бонифаций, – напомнил Роман.

– …Бонифаций. А эта… кифара может влиять на рост комнатных растений?

Бонифаций наконец решился налить себе коньяку прямо в чайную чашку и, прямо-таки сияя от собственного поступка, начал:

– Сама-то кифара, конечно, нет. А вот древнегреческие лады, особенно если строй натуральный, могут сильно воздействовать, понимаешь… Греки это знали. Вот про Пифагора есть история. Идёт Пифагор и видит, что какой-то чудак дом собрался поджечь. Уже хворосту натащил. Выясняется, это – дом его девушки, чудак её сильно приревновал к другому чудаку. Пифагор быстро разыскал музыканта, не помню какого, кифареда, я думаю, и велел ему играть в лидийском ладу. А все мы помним, что это у нас мягкий женственный лад. Ну и после прослушивания, чудак, понимаешь, забирает свой хворост и мирно уходит. Уж если маньяка можно правильной музыкой урезонить, что ж тут про цветы говорить. Цветы, понимаешь, тоньше чувствуют.

Лидуся, не сдержавшись, вскочила и захлопала в ладоши.

– Вот! Вот! Я права! А вы надо мной смеялись!

– И в чём же это ты права? – кисло поинтересовалась Безслов.

– Ну, ребята летом цветы не поливали, – стала объяснять Лидуся, – всё засохло. Потом Рома начал играть на этой… кифаре – они без всякой воды зазеленели. А когда вы в Псков уехали – их поливали, а у них стресс без музыки, как ломка у наркомана, наверное. Видите, какие жёлтые? Ой! Идите сюда все!

– Эти бездельники даже цветы полить не могут! – проворчала Безслов, вставая.

Компания столпилась у подоконника, разглядывая мощные зелёные побеги, щедро выпущенные всеми растениями. Лидуся торжествовала.

– Вот! В их организме был стресс из-за отсутствия музыки. А теперь лечение, тьфу ты… музыку возобновили, и у них положительная динамика!

Бонифаций с истинно коньячной яростью встрепал и без того лохматую шевелюру.

– Слушай! А это интересная мысль, понимаешь! Други, а проверьте её! Вам нетрудно, а мне любопытно!

– Да нам самим любопытно! – сказала польщённая Лидуся и сообщила Роману: – Вот, Ромчик, видишь? Я тоже могу умные мысли выдавать!

Безслов сосредоточенно давила пальцем крошки печенья. Ноготь на этом пальце был радикально обгрызен. Как, впрочем, и на других.

– Всё-таки это поверхностно! – вдруг выдала она. – Нельзя так подходить к музыке! Почитали в Интернете, побренчали, Пифагора приплели! Несерьёзно!

– Ира! А почему всё должно быть серьёзно? – спросил Роман. – Разве ты не знаешь, что самые большие глупости делаются с серьёзным лицом?

Ирка вскипела:

– Ты – болтун! Ты вообще не знаешь, что такое труд и профессионализм! Философия вообще не профессия!

Роман тоже начал заводиться, как всегда, когда говорил с сестрой. Потом решил: хватит. Философ он или истеричка? Поэтому заговорил совершенно спокойно.

– Значит, ты считаешь, что в профессии главное – труд? Не интуиция, не умение ладить с людьми, не природная склонность, даже не говоря про талант, а именно труд? Ты так считаешь?

– Это не я считаю! – взвизгнула Ирка. – Это так и есть!

– Хорошо. Берём за аксиому, – продолжал Роман ещё спокойнее, – но почему же тогда ты пилишь скрипку всю жизнь, а не смогла устроиться ни в один приличный оркестр?

Ирка вскочила, осыпав всех крошками.

– Да потому, что… потому, что… я ненавижу тебя! – прокричала она и выбежала из комнаты.

Хлопнула входная дверь. В комнате образовалось неловкое молчание.

– Нет, мордобой таки был бы гуманнее! – подумав, сказал Осик.

– Ребят! Нужно её вернуть! – забеспокоилась Лидуся. – Дождь же! Простудится человек!

Бонифаций зашарил вокруг себя.

– Други, вы мои ключи не видели? Да-да, вернуть, простудится, понимаешь! Пойду, поищу её…

Уже у двери, протягивая руку Роману, он жалобно сказал:

– Такая вот она, понимаешь! Как с ней быть? А вы кифару проверьте, очень любопытно, ей-богу!

Нашарил пьяно дверь и ушёл в классическую питерскую ночь.

Глава четвёртая. Опыты, сыновья ошибок

Лидусю охватил исследовательский азарт. Она заставляла Романа играть на кифаре, а сама то приносила цветы с кухни, то уносила их обратно. Даже притащила какое-то растение из своей аптеки. Научный результат не получался, ведь все экземпляры находились теперь в хорошем состоянии. Никакой динамики. Для чистоты эксперимента нужно было специально угнести некоторую часть растений. Но Лидуся, как врач и цветовод-любитель, никак не могла решиться на такую вредную для цветочного здоровья операцию. И вообще цветы начинали надоедать. Хотелось масштаба. В смысле – человеческих жертвоприношений на алтарь науки. К несчастью, у Лидуси не было подходящих знакомых, а Роман с Осиком наотрез отказались делать подопытных крыс из своих сокурсников.

Но случай всё же представился.

Доходный дом на Обводном, где жили студенты, стоял вблизи от казарм подводного училища. Время от времени морячки изыскивали секретные фарватеры для выхода в самоволку. Находясь в самоволке, личность морячка приобретала противоречивость. Его буквально пёрло и от воли и от самости. В то же время в его животе возникал острый мерзкий привкус незаконности предприятия. В день, когда всё произошло, Лидуся принесла медицинского спирту. Принесла она его потому, что Осик как-то сказал:

– Безобразие. Аптекари каждый день ходють, а спирта медицинского в доме нема.

Надо так надо. Послушная Лидуся и принесла сразу два флакона. Очень удивилась, когда на неё начали ругаться. Ругались, правда, недолго. Роман сходил в кухню и принёс три чашки и кипяченой воды для разбавки. Пошло хорошо. После некоторой чашки Роман даже начал восхищаться Лидусей, а восхищаться было чем. Она без запинки произнесла слово «экзистенциализм», что в трезвом виде ей не давалось. Попив ещё немного, все трое пошли гулять. На дворе стояли осенние сумерки, пропитанные холодком. Осику сразу же захотелось попи́сать, а возвращаться – плохая примета. Вполне можно было бы найти какую-нибудь подворотню, уголок, в конце концов, но пьяного Осика пробило на пафос. Он объявил, что не относится к тем, кто ссать хотел на культурное наследие. Зачем-то припомнил блокаду и еврейские песни Шостаковича. После чего ушёл в самоотверженный поиск кустиков. Роман в это время находился в экзистенциональных размышлениях по поводу горячей Лидусиной груди. Для её исследования тоже требовалось подходящее место. Как-то случайно рядом оказались кустики – густые, несмотря на осень. Над ними, сосредоточенно блестя очками, плыла верхняя часть туловища Осика.

Доплыв до подходящего места, Осик остановился и стал смотреть вниз. Вдруг из кустов закричали и полезли люди в косухах, банданах и тельняшках. «Мамочки!» – сказал Осик и схватился за очки. Философ понял, что товарища бьют. Бросил Лидусину грудь. Как воин-освободитель, ворвался в кусты и с чувством вмазал морячку, разбившему Осиковы очки. Роман был широк и крупен, а кулаками махал редко, поэтому удара не рассчитал. Курсант-подводник, матёрый самовольщик, вылетел из кустов, как мешок. Падая, ударился затылком о поребрик и затих. Косушные и банданные куда-то делись.

Товарищи в полном ужасе собрались над телом павшего врага. Лидуся искала пульс.

– Жив, – объявила она и деловито продолжила осмотр, – травм, несовместимых с жизнью, тоже пока не вижу.

– Вот и хорошо, – мрачно сказал Роман, – пошли, пока нас милиция не загребла.

– Ты что! – возмутилась Лидуся. – У человека может быть отёк мозга. А ещё сегодня заморозки! Он простудит себе почки и не сможет иметь детей!

– Дети, значит, теперь почками делаются? Ну и что ты предлагаешь? Скорую вызвать?

– Только с уличного телефона вызывайте, чтоб не вычислили, – посоветовал Осик, осторожно платочком стирая кровь со щеки – порез от разбитых очков.

– Где ты найдёшь тут телефон? – зло сказал Роман. – Только на Балтийском. А там сплошные менты.

– И что тебе менты? – удивился Осик. – Ты разве с мешком наркотиков?

– Дур-р-рак! Я нетрезв. Мы все нетрезвы. А ты к тому же весь в крови!

– Ребят, нельзя ему скорую! – подала голос Лидуся. – Он же явно в самоволке! У него неприятности на службе будут. Давайте его в дом занесём, я попытаюсь привести его в чувство.

– Чего? – не поверил своим ушам Роман. – А лучше ты ничего придумать не смогла?

– Ромушка, – с пьяной вескостью сказал Осик, – кончай быть гнилым интеллигентом, не отвечающим за свои поступки. Конечно, мы сейчас берём этого человека и таки тащим к нам домой.

– Н-да… а что мы говорим встречающимся соседям и работникам милиции?

– А это возьмёт на себя Лидуся. Она будет проверять – свободна ли дорога.

Курсант, к счастью, оказался невысоким и щуплым. До дома было совсем близко. Никто им не встретился, что не удивительно. Немного найдется желающих гулять осенней ночью по Обводному каналу, любуясь тёмными зарешеченными окнами складов и казарм XIX века.

На свету курсанта разглядели, как следует. Он был белобрыс и прыщав. Его положили боком, на кровать Романа, как главного виновника происшествия. Вот уж точно, не одно доброе дело не остается безнаказанным! Роман, сердито сопя, шагал по комнате. Лидуся наколола льда в годами не размораживаемом холодильнике и обкладывала этим льдом затылок курсанта.

– Ромушка, ну прекрати же наконец мельтешить! У меня уже шумит в ушах от твоего мельтешения! – пожаловался Осик. – Поиграй лучше на кифаре. Хоть нервы успокоишь.

У Романа не было желания продолжать спор. Он начал настраивать кифару. Курсант в это время шевельнулся и начал делать губами «пф».

– Кажется, тюрьма утешилась. Больше по нам не плачет, – тихо, одними губами произнёс Осик, – играй, Ромушка!

– В каком ладу? – спросил Роман.

– В лидийском, конечно! – велела Лидуся. – В честь меня. И вообще, он называется «женственный», я запомнила.

Роман начал играть. Лидуся заварила зелёного чаю, который должен был нейтрализовать действие медицинского спирта. Впрочем, это было лишним. Происшествие и так протрезвило всю компанию. Утомившись лидийским ладом, Роман собрался перестроить кифару, как вдруг морячок вскочил с кровати.

– Так! Стоять! – скомандовала Лидуся. – Это симптом сотрясения, когда так быстро вскакивают. Как тебя зовут, помнишь? Тошнит? Свет раздражает?

Будущий подводник смотрел на неё, как на акулу, зачем-то оказавшуюся в кают-компании.

– Помню, конечно! Дмитрий я, Димон можно. У вас тут так клёво! Я ещё, пожалуй, полежу!

– На спину – не смей! Только на бок, – скомандовала Лидуся, – язык может запасть!

– За какую пасть, что ты гонишь? – удивился курсант. Он явно протрезвел меньше всех, – а у вас так клёво было! А сейчас… не так клёво.

– Играй опять! – шепнула Лидуся Роману.

– Воо… Ща – клёво, – сказал блаженно курсант и закрыл глаза.

Лидуся ловко перевернула его на бок. Роман продолжал извлекать из кифары лидийские благозвучия. Курсант опять попытался встать.

– А где я, кстати? Вы – сектанты?

– Сектанты, сектанты. Спи! – успокоила Лидуся. – Тебе сейчас заснуть надо. Мы тебя каждый час будить будем.

– Меня? Каждый час? Вот ур-роды! Но клёво у вас! – И он опять улёгся.

– Зачем ты собралась будить его каждый час? – шёпотом, не переставая играть, поинтересовался Роман.

– Чтоб вопросы задавать. И выяснять – не путается ли сознание.

– Оно таки уже! Причём – давно! – одними губами, страшно гримасничая, произнёс Осик, но друзья его поняли.

– Когда у них там перекличка, кто знает? – деловито поинтересовалась Лидуся.

Никогда не служившие студенты дружно пожали плечами.

– Наверняка бесчеловечно рано, – предположил Осик.

– Да! – вдруг громко ответил курсант Димон, не открывая глаз. – У нас жестоко. Мы – нас-стоящие морские волки потому что!

– Ромушка, – тихо сказал Осик, – ты там, что ли, в мужественный лад перешёл?

Ближе к утру морского волка пришлось безжалостно выгнать. Лидуся объяснила ему, что это для его же пользы.

– Есть, капитан! – отрапортовал курсант и побрёл искать свои казармы.

Лидуся встревоженно сказала:

– Симптомы иногда на следующий день проявляются. Ему нужно еще наблюдаться.

– Только не здесь, пожалуйста! – негостеприимно пробурчал Роман, оглядывая свои пальцы. От слишком продолжительного музицирования на них появились мозоли.

Курсанта Димона наблюдать повторно всё же пришлось. Ближе к вечеру он заявился, причём не один, а с двумя крупногабаритными товарищами маргинального вида в штатской одежде. Лидуси не было, а Осик обрабатывал данные социологического опроса на тему новых подгузников. Политических деятелей ему опять не досталось. С морским волком пришлось беседовать Роману. Курсант Димон, стараясь быть интеллигентным, просил вчерашней «дури». По его словам, ничего в жизни его ещё так не «торкало» и не делало «ваще совсем клёво», как то, что было вчера ночью.

– Да не было ничего! – грубо ответил Роман и хотел закрыть дверь, но один из шпанистых верзил успел поставить в проём ногу в гигантском говнодаве, и теперь втягивался в коридор сам. Руку, которой он держался за косяк, покрывала густая разноцветная вязь фантастических татуировок.

– Вы всё-таки лучше вспомните, что там у вас было. Мы заплатим, если что, – сказал он почти дружелюбно.

– Подождите здесь, – попросил Роман и метнулся в комнату. – Оська! Что делать? Припёрся этот вчерашний с друганами. Требует наркотиков. Он уверен, что у нас они были вчера.

– Наркотиков хочут? Их есть у меня! – бодро отвечал Осик, вылезая из-за компьютера. – Ромушка, зови народ к нам. К сожалению, тебе опять придётся прикинуться Аполлоном, играющим на кифаре.

– У меня уже на пальцах мозоли, – проворчал Роман.

– Ничего не поделаешь, Ромушка! За выгодную сделку люди иногда и головы лишаются, не только пальцев. Но заметь, это таки не самые умные люди! Поэтому быстро делаем умные лица и работаем!

Роман привёл сомнительную троицу в комнату. Осик, сидящий вполоборота за компьютером, выглядел важно, как сановитый работник жилищно-коммунальной службы.

– Здравствуйте! – холодно молвил он. – Я вас слушаю.

– Ну, это… – начал Димон.

Татуированный верзила мягко отодвинул щуплого курсанта и поинтересовался:

– У вас тут средство хорошее имеется, насколько я понял?

– Много чего на свете имеется, – уклончиво ответил Осик, – вы как: сами по себе или от кого-то?

Верзилы переглянулись. Димона они явно игнорировали, несмотря на его форму.

– Сами по себе мы, – пробасил второй в бандане с черепами.

– Клёво вчера было! – встрял Димон. – Я друганам сказал.

– Замечательно! – кивнул Осик банданистому, игнорируя Димона. – Всегда приятно общаться напрямую. Тут такое дело. Секретная разработка наших учёных генетиков специально для правительства. Кайф без побочных эффектов. Единственное – затратно это и громоздко. Придётся всё делать прямо здесь. Готовы?

Произошла немая сцена. Верзилы испытывающе посверлили взглядами курсанта. Тот закатил глаза, изображая ожидающий их кайф. Они покивали. Причём в кивании читалось и согласие на эксперимент, и обещание съесть курсанта с нечистотами, если результат эксперимента им не понравится.

– Роман! – официально-приказным тоном велел Осик. – Подготовьте помещение. Шторы задвинуть, музыкальный инструмент настроить. А вы, пожалуйста, присаживайтесь!

Он усадил всех троих на свою кровать, умягчив её подушками и одеялом с кровати Романа. Сам неторопливо вышел за дверь. Потом с кухни послышался грохот. С невозмутимым лицом Осик вернулся, неся спички, и возжёг ароматические палочки, невесть откуда взявшиеся. Подошёл к безмолвной троице.

– Ну и последняя формальность, так сказать, прежде, чем начнём. Дмитрию-то мы вчера бесплатно помогли, как пострадавшему от хулиганов.

– Сколько? – мрачно спросил татуированный.

– Да по тысяче с человека и хватит! Я же вижу, вы люди небогатые.

Собрав дань со всех троих, Осик с утроившейся гибкостью выскочил в коридор и вернулся с Раиным пузатым металлическим кофейником, ситечком и тремя чашками. Через ситечко разлил по чашкам горячую коричневатую, пахнущую смутно знакомым, жидкость.

– А вчера ничего не давали пить! – возмутился Димон.

– А вчера другой расклад был, – объяснил Осик и повернулся к своему товарищу. – Начинайте, Роман! Всё, как вчера, пожалуйста. А вы, пожалуйста, примите катализатор.

– Чего? – буркнул банданно-черепастый.

– Процесса. Катализатор процесса. Чтоб процесс шёл лучше.

Роман меланхолически терзал лидийский лад, Осик подливал клиентам сомнительного пойла. Они пили, никак не выражая своих ощущений. И тут в комнате вдруг появилась Лидуся.

– Ребят, а у вас дверь не закрыта! Ой, Дмитрий пришел! Как там симптомы? Новых не было?

Один из верзил повернулся к Осику.

– Директор! Скажи вашей тёлке, пусть помолчит. Мешает очень.

Лидуся, ойкнув, закрыла себе рот ладошкой. Верзилы с каменными лицами допили катализатор, немного ущемив при этом Димона. Потом вся троица сидела с закрытыми глазами ещё минут сорок. После чего Осик сделал завершительный знак Роману, включил свет и объявил:

– Наш сеанс окончен. Напоминаю, что ваше намерение участвовать в эксперименте было исключительно добровольным.

Верзилы молча встали с кровати, подняв с собой Димона, и двинулись в коридор. Осик извилисто юлил между ними, пытаясь понять, не набьют ли ему сейчас морду. Морду бить явно не собирались. Уже уходя, татуированный вдруг соизволил высказать мнение:

– Правильное у тебя средство, командир! Мы там, если что, ещё придём.

Они ушли, и дверь закрыли, и по лестнице протопали, а Осик всё стоял в коридоре с блаженно-мечтательным лицом. С этим выражением он медленно пошёл в сторону комнаты, но перед самой дверью сменил его на обычно деловитое.

– В общем, Ромушка, тыщу ты сегодня честно заработал.

– Ничего себе, тыщу! – Роман сунул ему под нос пальцы в мозолях. Одна из мозолей лопнула и слегка кровила. – Ты что же это, Рабинович? Эксплуататор никак? Себе, значит, две?

Осик расхохотался.

– Не поверишь! Себе таки тоже одну! И одну Лидусе. Без неё мы бы не притащили к нам Димона и вообще не стали бы экспериментировать. У нас подобрался отличный коллектив, чуешь? Только надо срочно менять формат. С уголовного на культурно-просветительский.

Срочно сменить формат, однако, не удалось. Мрачные товарищи Димона приходили ещё – уже без Димона. Лидуся экспериментировала с составом катализатора. Тот, самый первый, Осик вдохновенно сотворил из остатков спирта, отвара пустырника и Раиного варенья незапамятной давности, доставшегося ей ещё от мамы. Лидуся работала на будущее – понижала градус катализатора, выясняя, можно ли обойтись вообще без алкоголя. Мрачные товарищи привели каких-то розово-чёрных девиц, с густо накрашенными глазами. Одна из этих девиц впала в тяжёлый экстаз с подёргиваниями, когда Роман сменил женственный лад на скорбный.

– Значит, никакого вреда для здоровья? – поинтересовался после сеанса татуированный верзила, глядя Осику в самую душу.

– Мы постоянно произносим слово «эксперимент», как вы помните, – извернулся Осик, – генетика, знаете ли, наука тонкая…

– Не понял, а при чём тут генетика? – встрял банданно-черепастый. – Тут химия в лучшем случае…

– Как при чём? – возмутился Роман. – А как же индивидуальное наложение ментальной парадигмы ДНК на комплекс химико-культурологических элементов? К чему же, простите, это отнести, как не к генетике?

– Логично, – согласился банданистый.

– А я вообще побывала в прошлой жизни, – с придыханиями сообщила жертва экстаза.

Закрыв за клиентами дверь, Осик бросился жать руку Роману.

– Не права твоя Безслов! Философия ещё какая специальность! Это ж надо такую телегу толкануть про парадигмы ДНК! Осип Блюменфельд таки снимает свою шляпу!

Роман внимательно осмотрел свои огрубевшие от профессиональных кифарных мозолей пальцы.

– Телега телегой, а доля истины в ней есть. Налагается парадигма-то на комплекс. Мы сами, смотри, как подсели! Лидуся уже вообще не может жить без кифары. Не знаю, что дальше с нами будет!

– Что будет, что будет! Работать надо, – сурово сказала Лидуся. – Новых подопытных кроликов искать. Ничего ж пока непонятно!

Глава пятая. Случайные кролики

Вскоре пришёл милиционер. Негрубый, питерский. Зато въедливый до ужаса. С неотступной вежливостью вызнавал про наркотики. Получал отрицательные ответы и снова задавал наводящие вопросы. Не выдержав, друзья устроили ему показательный сеанс. Пить бурду он отказывался – на работе ведь не пьют. Правда, когда Лидуся прибежала, запыхавшись, с неплохим коньяком – питие мгновенно перешло в разряд работы. Однако экстаза у представителя власти не проявилось и после коньяка с кифарой, хотя Роман, не щадя пальцев, перепробовал все лады. Впрочем, ничего незаконного не было в кифаре с коньяком. И документы были в порядке. Предприимчивый одессит Осип Блюменфельд имел регистрацию по данному адресу.

– Но вы там, если что, обыщите уж нас, чтоб для спокойствия! – на прощание посоветовал Осик стражу порядка.

– Вы думаете, нам так просто обыскать гражданина! – пожаловался тот. – Это ж разрешение надо!

Дверь закрылась. Роман взглянул на Осика и поморщился.

– Ну и зачем ты подал ему мысль про обыск? Мало ли что они могут найти у Раи?

– Ничего не найдут, – уверенно сказал Осик. – Рая – старый честный алкоголик, она не будет принимать всякую гадость.

– Но почему же оно на него не подействовало? – озабоченно пробормотала Лидуся. – Неужели дело в сочетании трав с алкоголем, а не в кифаре? А как же тогда цветы? Да и травы у нас всё время разные.

– Друг мой, Лидушка! – приобнял её Осик. – А тебе не приходило в голову, что господин милиционер таки лишён музыкального слуха?

Лидуся пожала плечами.

– Да мы тут все те ещё музыканты…

– А вот и нет! – довольно ухмыльнулся Осик. – Я тут по поводу подгузников увлекся социологическими исследованиями и много чего интересного нарыл. Согласно одному очень солидному исследованию, люди, полностью лишённые музыкального слуха, крайне редки. Есть и ещё одна очень удивившая меня вещь. Оказывается, процент выдающихся музыкальных дарований среди профессиональных музыкантов намного ниже, чем среди обычных людей. Я думаю, это происходит вот как: очень многие академические музыканты – потомственные. А там две тенденции. Либо гены передадутся, либо природа таки решит отдохнуть на детях. А детям никуда уже не деться – семейное дело, мафиозные наработки. Ну и ещё, конечно, бывают фанаты музыки. Придумают себе мечту и давай долбать по роялю или скрипку пилить. Кстати, Ромушка, тебе этот случай ничего не напоминает?

Роман тяжело вздохнул.

– Надо позвонить ей, помириться. Сестра всё-таки. К тому же единственная.

Он поплёлся к телефону.

– Алё! – бодро начала Безслов, но, услышав голос брата, сразу бросила трубку.

– Вот так. Не хочет разговаривать. Что же мне с ней делать? – озадаченно спросил Роман.

– Да ещё ведь мы должны сказать Бонифацию про результаты наших опытов! – напомнила Лидуся. – Может, ему позвоним?

– Не выйдет. У меня нет его мобильного, а дома он никогда не подходит к телефону.

– Тогда будем пока экспериментировать дальше, – решила Лидуся.

Осик, напряженно роющийся в Интернете, вдруг предложил:

– Давайте поставим на кифару звукосниматель и выясним, действует ли божественность через колонки.

– Фу! – сказал Роман. – Божественность через колонки! Как пошло! Да и вся натуральность убьётся.

– Убьётся? Это очень плохо, товарищи! – Осик явно что-то задумал. – А как усилить звучание музыкального инструмента без электричества?

– Зачем тебе? Хочешь, чтоб я играл на стадионах?

– Конечно, хочу, – признался Осик. – Так как же всё-таки?

– Ну, есть такая наука, как музыкальная акустика, – нехотя сказал Роман.

– Акустика! – вдруг вскрикнула Лидуся. – У меня бывшая однокурсница работает в медпункте Эрмитажа! Ребят, там тихий подвал и такие своды!

Не долго думая, экспериментаторы взяли кифару и отправились на Дворцовую набережную, попутно наслаждаясь прощальным осенним солнышком. Рожки кифары кокетливо высовывались из пакета «Евродизайн». У входа в Зимний дворец выстроилась очередь из нерусскоговорящих людей.

– А ну его, этот Эрмитаж! – вдруг сказала Лидуся. – У меня идея получше! Я ведь тоже работаю в крутом месте!

Роман усмехнулся:

– Ты ж вроде в аптеке работаешь?

– Зато в какой! – гордо произнесла Лидуся. – Ей уже глубоко за двести! Она на четыре года старше этого пафосного Эрмитажа, я выясняла!

– Ну, ну, Лидушка? Продолжай! – заинтересовался Осик.

– Я же работаю в знаменитой аптеке Вильгельма Пеля!

– Хорошо, что не Телля, – пробурчал Роман.

– Ребят, вы не поняли! Эта аптека жива с восемнадцатого века, потомки Пеля тоже были фармацевтами, лекарства придумывали, даже вроде бы алхимией промышляли. Правда, это не проверено.

– И как ты собралась использовать свою аптеку? – спросил Осик.

– Ребята! – Лидуся обняла их обоих и прошептала: – Я скопировала ключ от подвала. Очень страшно было. Но… Короче, как насчёт подвала моей аптеки для опытов?

– А как насчёт медицинского спирта? – прищурился Осик.

– Ты ещё Раю позови! – проворчал Роман.

– Ро-муш-ка! Не уподобляйся Безслов! Кстати, пьёшь ты поболе меня…

Они дождались Лидусиной смены. Прокрались в подсобку и спрятались там в темноте, ожидая, пока уйдут все сотрудники. Лидуси не было страшно долго. Роман уже успел призвать на её блондинистую голову все известные ему кары. Осик утверждал, что свои грехи Лидуся легко искупит бутылочкой спирта. Наконец в темноте послышались осторожные шарящие звуки, и по полу пополз световой кружочек от фонарика.

– Ребята, свет не включаем! – шёпотом предупредила Лидуся. – Тётя Таня уже на охрану поставила. Вдруг с улицы заметят!

Осторожными маленькими шажками они передвигались между стеллажей. Лидуся открыла какую-то дверь, потом ещё одну. Они спустились по лестнице. Почувствовалось дыхание сырости.

– Давайте выпьем сейчас! – шепнула Лидуся, светя фонариком на большую пластиковую бутылку. – У меня уже всё разбавлено.

– За благополучное возвращение из алхимической преисподней! – приглушённо провозгласил Осик.

После братского отхлеба Лидуся решительно вставила ключ в амбарный замок и безуспешно попробовала вращать.

– Ничего тебе доверить нельзя, – сердито пробурчал Роман, – дай сюда.

И прибавил очень философски:

– Если чего, я эту дверь вообще вынесу.

– Нет уж! – отталкивая Романа от замка, она снова начала ковыряться.

Замок открылся. Лидуся раздала всем шахтёрские фонарики и вошла первая.

– Ну-у! – разочарованно протянул Осик. – Какая-то совсем мелкая преисподняя.

– А зачем тебе большая? – удивился Роман. – Зачем тебе вообще нужно, чтоб я здесь играл?

– Чтобы не насиловать божественность колонками, а люди бы тем не менее всё услышали.

– Какие ещё люди?

– Какие, какие! Таки умеющие платить! Пора расширять аудиторию. Кифаротерапия должна идти в массы, ибо за ней будущее!

– Оська, ты – гений! – обрадовалась Лидуся. – Кифаротерапия! Как же мне это нравится!

Роман скептически поинтересовался:

– Людей специально отбирать будешь? А то придёт целый зал таких милиционеров без слуха, морду набьют.

– Ромушка, дело всё же не в слухе! Думаю, милиционер просто не подвергся пиару, потому не поверил и не ощутил. При грамотном пиаре всё у нас будет. Играй давай, я послушаю в разных концах помещения и прикину количество стульев на площадь.

– Кифареду бы тоже стульчик! – капризно сказал Роман. – Чего это я стоя буду вас наслаждать божественной игрой?

У запасливой Лидуси в рюкзаке нашёлся и лёгкий складной стульчик. Роман уселся и начал играть, а Осик расхаживал по подвалу и слушал. Наконец довольно резюмировал:

– Везде хорошо звучит. А если бы ещё своды покошернее!

Роман обломил его.

– Товарищ Блюменфельд! Твой мозг несомненно хитрый, но гуманитарный. Акустики он не знает. Вот как набьются сюда дамы в мехах – вообще весь звук поглотят.

– А зачем они в мехах набьются? Пусть в гардероб сдают.

– Оська, – жеманно сказала Лидуся, – вот сразу видно, что ты не женщина! Пойми, если у тётки меховое боа, то оно – модное, ведь так? Иначе зачем оно вообще? А если оно модное – зачем же тётка будет прятать его в какой-то дурацкий гардероб?

– Да, женская логика в этом несомненно есть, – согласился Осик, – хорошо, что я не женщина… Ух ты! – вдруг вскрикнул он. – Коллеги! А ведь тут лаз!

– Давай выпьем за это! – предложил Роман, отдавая стульчик Лидусе.

Та нерешительно посмотрела на бутылку.

– Выпить, говоришь… Но тогда мы ведь точно в этот лаз полезем!

– А мы в любом случае полезем! – успокоил её Осик. – Или ты думаешь, что Осип Блюменфельд удовлетворится этим курятником?

Произошёл второй братский отхлёб, более существенный. После чего троица действительно полезла в пролом. Там уходил в первозданную тьму коридор. По нему тянулись покрытые доисторической пылью трубы и чёрные провода.

– Не заблудиться бы! – обеспокоилась Лидуся.

Студенты заверили её, что нормальному человеку заблудиться в коридоре невозможно.

– А если он раздвояется… тьфу ты, забыла, как правильно?

– Смотрите, он и правда раздвояется! – шепнул Осик. – Куда идём? Налево? Направо?

– Х-ха! – Голос Романа был злодейским. – Налево, конечно!

– Нет уж! Не шалить! Пойдём направо! – сказала Лидуся тоном учительницы младших классов.

– Ну, так куда мы в итоге повернули? – поинтересовался Осик, когда они прошли какое-то время.

– Не помню, – буркнул Роман.

Лидуся молчала.

– О-о! – сказал Осик.

Тут коридор закончился. Они вышли в огромный подземный зал, много больше подвала Лидусиной аптеки.

– Вижу пространство! Немедленно стул кифареду! – театрально крикнул Осик.

– Тише ты! – взмолилась Лидуся, раскладывая стульчик. – Тут же эти могут быть… Ну не киллеры, а как-то по-другому.

– Диггеры, – поправил её Роман. – И что они тебе? Пусть тоже музыку послушают.

– Играй, играй, Ромушка, – поторопил Осик и начал мерить шагами пространство, бормоча что-то.

Померил, подошёл к друзьям, продолжая бормотать:

– Та-ак. Умножаем на количество стульев, минус расстояние, съеденное боа.

Роман захохотал.

– Чудак, Оська! Может, не будет никаких боа?

– Ромушка! Боа обязательно должны быть. Боаносицы легковнушаемы и платежеспособны!

Друзья ещё выпили и пошли дальше. Под ногами стало хлюпать, потом Лидуся вскрикнула:

– Ой, я ногу промочила!

– Может, тут вообще Нева протекает! – предположил Роман.

Осик досадливо кашлянул.

– Ну где, Ромушка, она протекает! Она тебе что, кран у тёти Раи на кухне?

Ещё некоторое время шли молча.

– Ребят! Давайте назад! – взмолилась Лидуся.

– А назад – это куда? – задал жестокий вопрос Роман. – Там же ещё раз раздвоёвывалось. Кто-то помнит: налево мы шли или направо?

– Алкоголизм – таки действительно бедствие, – грустно сказал Осик и замер. – Кто там? – шепнул он.

Впереди послышались голоса, судя по всему, не особенно трезвые.

– Как действуем, командир? – спросил Осик Романа. – Прячемся или бежим к ним с криком «Лю-у-ди!».

– Думаю, прятаться в нашем положении глупо, – решил Роман, – можно ведь и вообще больше не найтись. Давайте подойдём тихонько, посмотрим, что за люди.

На людей они были похожи мало. Оплывшие расцарапанные лица, распухшие конечности. Они сидели вокруг огрызка свечи и пили водку.

– Кто это ещё? – прохрипел один из них, увидев молодых людей.

– А эт-та… мальчики… ик… мои! – вдруг послышался знакомый голос. – Я говорю – ё-моё! Хор-рошие мальчики!

– Боже мой, Рая! Что вы делаете в этой мерзкой клоаке? – удивился Осик.

– А мы с приятелями греемся! С приятелями мы! – объяснила Рая и узнала Лидусю. – О-ой, и медичка пр-ришла! А спирт-ту нету?

– Да что же это такое? – возмутилась Лидуся. – Если медик – сразу, значит, спирт есть?

– Ну да! А что – н-нет?

– Мы вам лучше музыку сыграем! – сказал Роман.

– А выход здесь недалеко, что ли? – поинтересовался Осик.

– А вон сквоз-зит! – Рая неопределённо махнула рукой.

– Да два шага тут! – подтвердил один из опухших.

Роман начал играть на кифаре в скорбном ладу. С минуту все слушали молча. Потом Рая нечеловечески завыла. Начав с высокой скулящей ноты, она спустилась в нижний регистр, зарычала по-звериному, упала на пол и начала биться в судорогах.

– Вы, блин, что делаете? – прохрипел один из опухших.

– Дай ему, Вася! – подзуживал другой.

Страшные фигуры, шатаясь, начали подниматься, пытаясь окружить друзей. К счастью, те были бодрее и сильнее, даже после спирта. Без труда растолкав маргиналов, они побежали под страшные звериные Раины звуки в направлении, указанном ею раньше. Оттуда действительно тянуло холодком. Роман споткнулся и упал на какой-то лестнице, засыпанной тошнотворными отбросами. Его чуть не вырвало. Осик с Лидусей быстро помогли ему подняться. Через минуту вся компания вылезла из бомбоубежища в незнакомый двор. У выхода из двора светился работающий ларёк, вокруг него толкались мутные личности. Друзья помчались по пустынной ночной улице. Уже отбежав достаточное расстояние, сориентировались и поняли, что находятся в районе Обводного канала, почти рядом с Раиной коммуналкой. Они в ужасе посмотрели друг на друга.

– А какой сегодня день? – спросил Роман.

– Сейчас ночь, Ромушка, – отвечал Осик, – и если ты надеешься, что мы были на Василеостровской не сегодня вечером, то мы-то знаем, что были таки именно сегодня.

– Под Невой же нет тоннелей.

– Ну почему же! Есть один в районе Ладожского моста. Но он для газопровода, там не погуляешь в своё удовольствие.

– Ребята! – прошептала Лидуся. Глаза у неё стали большие-пребольшие. – Вы знаете, что у вас здесь на Обводном страшное место? Боровский мост. Тут каждые десять лет люди толпами самоубиваются! Говорят, что здесь под каналом языческие капища.

– Я-то знаю, – сказал Осик, – а вот товарищ Ромушка говорит – не было капищ.

– Не было, конечно! – отвечал Роман. – Я даже у знакомого археолога выяснял. Тут вообще древних культурных пластов нет.

– Ребят, вы же не о том спорите! – напомнила Лидуся. – Мы же так и не выяснили, как мы под Невой-то прошли.

– Давайте всё-таки больше не пойдём выяснять! – сказал Роман.

Все его поддержали и пошли домой вместе с Лидусей. Она собралась встать очень рано, чтобы войти в аптеку вместе со своими сменщиками и незаметно запереть дверь в подвал.

Глава шестая. Пиар

Просыпались нелегко. Героическая Лидуся ещё затемно ускакала в аптеку. Студенты сумрачно шатались по комнате. Обсуждать вчерашнее почему-то не хотелось. И выползать на кухню для варки кофе тоже не хотелось. Вдруг там Рая? Избежать Раи, впрочем, не удалось. В коридоре послышалось шарканье и, едва поскребшись, она начала, держась за стену, вползать в комнату.

– Ё-моё! Ч-чего вы со мной сделали? Я пью, м-может, иногда, но – н-не позволю так! Шоб перед приятелями так опозорить меня! В общем, шоб в двадцать четыре часа – фюить!

Она попыталась свистнуть непослушными губами и тут заметила кифару, стоящую на старой радиоле.

– А эт-ту… дрянь, шоб щас в мусор немедленно!

И потянула дрожащие пальцы к кифаре. Осик ласково взял хозяйку за руки.

– Раечка, вы правы, несомненно, мы съедем. Но боже ж мой! Зачем в двадцать четыре часа? Это просто, извините, нелепо! Мы как раз собирались просить вас поднять квартирную плату.

– Чё? – мутно зыркнула хозяйка. – Издеваешься? А на сколько хоть?

– На в два раза больше, Раечка. Только с одним маленьким условием – тут в комнате мы врежем себе замочек.

– Да врезайте! Мне – пофиг, безразлично то есть! А к-красивая штучка! – И она опять потянулась к кифаре.

Осик взял хозяйку за плечи и развернул к двери.

– Раечка, мы ведь договорились, верно? В конце месяца у нас срок оплаты. Будьте здоровы!

Она как всегда покорилась Осику и, бормоча непрерывное «ё-моё» ушаркала в свою комнату.

– Оська! Ты в своём уме? – спросил Роман. – Откуда ты собрался брать деньги? Учти, я тебе здесь не помощник!

– Помощник, Ромушка! – весело сказал Осик. – Ты мне теперь самый первый помощник в моём бизнесе! Ты будешь кифаред, я пиар-директор кифареда. Лидушку в администраторы. Заодно пусть медицинские осмотры проводит до и после терапии. А начальный капитал даёт мой светлейшей души папуля.

– Ну, знаешь, ли! У меня, вообще-то, свои планы на жизнь! – возмутился было Роман, но Осик остановил его.

– Ромушка, в игрушки ты всегда сможешь играть. А я тебе предлагаю-таки работу! Большие мальчики должны иметь хорошую работу.

Вскоре прибежала насмерть перепуганная Лидуся и рассказала, что утром вошла в аптеку первая, а дверь в подвал уже заперта. К тому же её скопированный ключ к этому замку теперь не подходит. Осик предположил, что у них просто был коллективный психоз от смеси спирта с кифарой, и ни на какую Василеостровскую они вообще не ездили, а скитались возле Обводного, пока таки не влезли в бомбоубежище. Вообще-то, Осик эту тему обсуждать не хотел. Его волновало другое.

– Дорогие сотрудники! Проведём-ка мы собрание! Итак, чего нам не хватает для нашего проекта?

– Денег, – сказала Лидуся.

– Пиара, – поправил её Осик. – Люди должны не только узнать про нас, но и воспламениться к нам истинной неподдельной симпатией. Информационный удар я возьму на себя, а вот герой у нас имиджем не вышел.

– Не смей нападать на Ромушку! – вступилась Лидуся.

– Тебе, кстати, нужно срочно перекраситься! – невозмутимо ответствовал ей Осик. – Твой привокзальный блонд не попадает в формат нашего интеллектуального мероприятия.

Лидуся оскорблённо пискнула. Осик, не реагируя, продолжал:

– А Ромушка должен отрастить длинные волосы – это выглядит и духовно и романтично и даже, не побоюсь этого слова, исторично!

– Ладно, директор! – мрачно согласился Роман. – Только попробуй обмануть нас с баблом.

– Остается самый главный момент, – озабоченно сказал Осик, – мы так и не выяснили, насколько необходим алкоголь для кифаротерапии. Если он таки необходим – это сильно утяжелит формат мероприятия.

– Надо выяснить, прежде чем проводить!

– Ох, Ромушка, – вздохнул Осик, – сколько ж мне учить тебя? Экспериментировать нужно за деньги!

Вскоре Осик организовал первый элитный квартирник в районе Новой Голландии. Лидуся к этому моменту стала благородной шатенкой. Роману повязали платок с эзотерическими символами для загадочности и временно запихнули на кухню. В огромной полутёмной комнате на подушках расселась публика интеллектуального вида. Осик приглушённо вещал о строгой индивидуальности наложения ментальной парадигмы. Лидуся в хрустящем белом халате измеряла людям давление и прикладывала к ним биорезонансный прибор, который был куплен по случаю для её тетушки. Когда Осику показалось, что зал созрел, – они с Лидусей сходили за Романом и повели его с кифарой через коридор, заваленный сапогами, ботинками, куртками. У самой двери друзья, не сговариваясь, остановились, взялись за руки, потом крепко обнялись втроём.

– Ну! С почином! – прошептал Осик, и они вошли.

Роман играл в разных ладах. Подстраивал кифару с помощью гитарных флажолетов. Осик шёпотом (чтобы не спугнуть атмосферу) комментировал. Вышколенная Лидуся профессионально и заботливо наблюдала за здоровьем присутствующих. Показатели здоровья, если верить ей, неуклонно возрастали. После заключительного трепета в страстном фригийском ладу Роман с Лидусей тихо покинули комнату и пошли ждать Осика на улице. Такая у них была договорённость. Стояли на набережной, глядя то на воду, то на знаменитую новоголландскую арку. В темноте она смотрелась пугающе. Роман нервно переминался с ноги на ногу.

– Вечно он придумает какой-то балаган!

– Ромушка, но ведь вся жизнь – балаган, – сказала Лидуся, нежно глядя на него, – Осип просто хорошо это чувствует.

– Я смотрю, ты уже им восхищаешься, – Роман сказал это специально неприятным голосом.

– Конечно, восхищаюсь, – просто сказала Лидуся, – а тебя я люблю. А ты меня – нет. А знаешь, почему? Потому, что у тебя хроническая депрессия, и тебя моя живость раздражает. Давай я тебе таблетки подберу. И сестре твоей таблетки надо.

– Без комментариев, – возмутился Роман, – ты что же, считаешь – таблетками можно любую проблему решить?

– Конечно, если правильно их подобрать. Но кто ж тебе правильно их подберёт? Сейчас такие врачи! – Лидуся захихикала.

Размахивая руками, подбежал Осик.

– Господа! Наша взяла! Десять тысяч заработали!

– Ура-а! – закричала Лидуся и бросилась обнимать Осика.

Некоторое время спустя произошёл ещё один квартирник, потом творческая встреча в чьей-то мастерской, потом в маленьком чайном клубе. У Романа отрастали волосы. Лидуся была великолепно точна и невозмутима. Осик вещал так красноречиво, что заинтересовывал даже Романа, который вообще-то сам писал эти псевдонаучные тексты. Выступления собирали публику. Цены на билеты были то выше, то ниже. Но прибыль имелась всегда.

…От этого квартирника Осик поначалу даже хотел отказаться – там вообще не брали плату за вход, а только собирали пожертвования для музыкантов. Потом решил, что лишняя реклама еще никому не вредила. Тем более что и квартира на Курляндской – совсем рядом с домом.

Там оказалось бедненько и не стильно. Публика явно из тех, для кого и жетончик на метро может быть проблемой. Осик почувствовал лень и скуку. Вещать не хотелось. Но надо. Неудач не должно быть, слухи о них распространяются быстрее, чем об удачах. Он вошёл в таинственное состояние хорошего продавца, позволяющее всучить что угодно и кому угодно. Но эти и слушали хуже. Естественно, они же ничего не заплатили. Постепенно Осик уболтал их. Приход Романа вызвал аплодисменты и девичьи повизгивания. В коридоре затопали опоздавшие. «Ну что за шлимазлы?» – с тоской подумал Осик. В комнату сунулась голова Бонифация, кругло лохматая, как у мультяшного льва. За ним послышалось тихое, злое шипение Безслов. Они, видимо, не очень понимали, куда пришли, потому что Бонифаций много раз переспросил хозяйку квартиры, точно ли здесь будет ансамбль античной музыки. Выпил перед этим Бонифаций явно немало. Ира, войдя со света в полутёмную комнату, увидела брата не сразу. Потом разглядела и будто сложилась в презрительную гримасу всем телом. Хозяйка усадила опоздавших в угол, на старый плед. Ирка гневно сверкала глазами. Судя по движению губ, произнесла свою коронную фразу не меньше двадцати раз.

«Вот они, малобюджетные проекты!» – с тоской думал Осик. Романа сегодня тоже не пёрло. Не наблюдалось в его фигуре ни романтичности, ни историчности. Одна только духовность – если, конечно, расценивать страдающее лицо как проявление духовности.

Сразу после выступления Бонифаций, вконец изгрызенный Иркой, пошёл на кухню учинять разборки с Романом.

– Ну это… други! – выговорил он. – Мы ж разве на коммерческие опыты договаривались, понимаешь!

– А что ж плохого, когда за науку платят деньги? – удивился Осик и полез в кошелек. – Вот, твоя доля, дорогой Бонифаций! Я бы давно отдал, да Иринка на Ромушку дуется, а твоего телефона у нас нет.

– О! – сразу повеселел Бонифаций. – Как кстати, понимаешь! Я как раз должен одному чудаку…

Осик не ответил, думая о том, что нужно завтра же пойти в одну хорошую юридическую контору.

Больше они на сомнительные бесплатные мероприятия не соглашались. Работали элитарно. Теперь денег бы хватило с лихвой на аренду отдельной квартиры, но суеверный Осик держался за старое место.

– Подождём до нашего вселенского или хотя бы всепитерского господства, Ромушка, – говорил он, – а то закат фирмы часто начинается с переезда в новый офис.

Тем не менее старое гнездо начало доставлять неудобства. Помимо непросыхающей Раи зачастил Бонифаций. Он уже полностью стал Раиным коллегой по пьянству, но слишком мощное культурное ядро всё ещё не давало его лицу окончательно расплыться и исчезнуть, как у Раи. Бонифаций клянчил деньги. Безслов не приходила, но друзья знали, что она по-прежнему с ним. Работает в музыкальной школе, и её там обижают.

– Да ей таки просто завидуют! – заверил Бонифация Осик. – Разве их скрипки – скрипки вообще? Один смех! Никакой барочной составляющей!

Бонифаций ушел просветлённо-озадаченный.

– Интересно посмотреть, как они её обижают, – сказал Роман, – и все ли обидчики ещё живы.

Вскоре Бонифаций появился почти трезвый и очень решительный. Войдя в комнату, он так резко схватил себе стул, что со стола посыпались журналы и бумаги. Роман, сидящий за компьютером, нервно поёжился.

– В общем, други мои! – начал Бонифаций, широко рассевшись на стуле. – Надо нам разъясниться, понимаешь! Кифара-то моя, в общем, раз тот чудак не появился. Ну и это…

Осик растянул тонкие губы в прямо-таки сияющей улыбке.

– Ты не представляешь, Бонифаций! Как раз сегодня мы с Ромушкой собирались возвращать тебе кифару!

Роман удивлённо взглянул на Осика и опять уткнулся в Интернет. Осик продолжал:

– Мы просто заказали в Греции ещё один вариант – он гораздо громче. Нам ведь теперь надо озвучивать большие площадки. Так что забирай. И тебе спокойней и нам ни с кем делиться не надо.

Бонифаций сразу стал занимать на стуле гораздо меньше места. Криво улыбнувшись, сказал:

– Ну а мы с Иришей тогда тоже займёмся кифаротерапией. Нам и небольших площадок хватит!

– Боюсь, не получится, – с сожалением ответил Осик, – кифаротерапия запатентована как изобретение. Право заниматься этой деятельностью есть только у фирмы «Блюменфельд и Ко». Впрочем, вы с Ириной можете купить у фирмы разрешение на право заниматься этой деятельностью. Это будет стоить около двухсот тысяч.

– Двести тысяч рублей! Да где ж мы тебе их найдём? – ахнул Бонифаций.

– Я имел в виду двести тысяч долларов, – и Осик сочувственно вздохнул.

Бонифаций выругался. Выглядел он растерянно. Осик в это время вытащил кифару из нового, специально сшитого для неё чехла и засунул в пакет «Евродизайн».

– Вот, пожалуйста. Но вообще, привыкли мы, конечно, к ней. Хотелось бы её тоже оставить. Это как первая любовь!

Бонифаций понуро встал со стула.

– Вы оставьте её, чего уж там! А может, вы её просто купите у меня?

– А если таки чудак явится? – прищурился Осик. – Ты ж его к нам, небось, сразу и пошлёшь?

– Да не явится! – отмахнулся Бонифаций. – Сколько времени уж прошло!

Осик сочувственно развёл руками, незаметно подмигнув Роману.

Глава седьмая. Телеология культуры

Фирма «Блюменфельд и Ко» развивалась. Теперь это уже была официально зарегистрированная контора. Концертно-медицинский центр с лицензией, добытой ловким Осиком. Лидуся уволилась из своей легендарной аптеки и перешла работать к Осику. Волосы у Романа наконец отросли. Он постепенно обвыкся с ролью звезды. Научился сценично закатывать глаза и принимать картинные позы.

Они все-таки съехали от Раи и сняли трёшку – не в центре, но очень приличную, со свежим ремонтом. Лидуся продолжала жить у мамы, хотя снимали квартиру втроём.

Одна из комнат считалась Лидусиной. Она перевезла сюда из дому стопку книг – в основном о здоровье и научных открытиях. Среди глянцевых переплётов торчал также пожелтевший и полуразвалившийся «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». На тумбочке у дивана стояла фотография их троих, сделанная Бонифацием ещё в докифарную эпоху. На ней Осик с Романом корчили рожи, а Лидуся мечтательно смотрела поверх их голов.

Жить у мамы Лидусе приходилось только глубокой ночью. Остальное время она проводила или в этой трёшке, работая на телефоне, или бегая по поручениям Осика, или на сеансах кифаротерапии. Сеансы проводились и в квартире – в комнате Осика, обитой фиолетовой тканью, и на выезде, разумеется. Они уже выезжали за пределы города.

Лучше всего, понятно, ездилось в Москву. Люди там оказались намного восторженней петербуржцев, меньше задавали каверзных вопросов и больше платили. Осик даже подумывал: не перебраться ли в Москву совсем? И он бы, несомненно, перетащил всех, невзирая на Лидусины поскуливания про маму и аргументы Романа о последнем курсе университета. Но ему показалось неправильным лишать проект петербуржского мистического налёта.

Всё осталось, как было. Роман мог в перерывах между своей звёздностью страдать о будущей кандидатской диссертации. Тема ее так и не складывалась, хотя последний год студенчества неумолимо таял. Мысль о дипломе тоже нервировала Романа, но без трагизма, как затаившийся больной зуб.

Бонифаций больше не приходил. Ему не дали нового адреса.

Однажды Роману позвонила сестра и ненавидящим голосом сообщила, что у мамы последняя стадия рака. Роман не видел мать очень давно, правда, периодически звонил ей. Она всегда говорила бодро, ни на что не жаловалась. Может, она и сама ничего не знала?

Записав адрес псковской больницы и попрощавшись с сестрой, он сел на диван. Сидел неподвижно, пока не зашла Лидуся.

– Ромушка! – воскликнула она. – Что с тобой?

– Ничего! – огрызнулся он.

Хотел встать и выйти, но Лидуся, сев рядом, обняла его и смотрела в лицо, требуя ответа.

– Мать умирает, – наконец сказал он, – а так – ничего.

– Ромушка! Давай попробуем полечить её кифарой?

Роман скривился, как будто ему в рот сунули целый лимон, предварительно очищенный от кожуры.

– Ты хоть иногда своей головой думаешь? Или Блюменфельд тебя уже совсем загипнотизировал? Человек умирает! А ты всё про шоу думаешь!

– Я всегда сама думаю! – возмутилась Лидуся. – Ты разве не видишь, как люди на кифару реагируют? Давление у них меняется, и психосоматика вылечивается. Почему же твоей маме-то не помочь?

– Потому, что у неё не эта надуманная психосоматика, а настоящий рак, ты это можешь понять, как врач?

– Тем более! Механизмы онкологии вообще не изучены до конца. Многие считают, что это – духовная болезнь.

– И что проку от кифары? Душевные болезни у психиатра лечатся. В крайнем случае, у священника.

– Кифара может попасть в резонанс и выключить программу саморазрушения организма. Я верю в это. Только плохо, что мы настоящих опытов не ставили. У нас это, к сожалению, и впрямь шоу, как ты говоришь.

– Ты хочешь провести опыт на моей матери?

– Ромушка! Ты – эгоист. Ты не хочешь дать своей маме ещё один шанс из-за… даже не знаю, как назвать твоё тупое упрямство!

Ей удалось настоять на своём. В Псков они поехали втроем – Роман, Лидуся и кифара. Осик очень сердился из-за срыва очередного сеанса, но не пустить, понятно, не мог.

Больница оказалась очень унылая. Впрочем, разве бывают весёлые больницы? Мама страшно похудела, прямо высохла вся. Роману и так-то неловко казалось играть ей на кифаре, а при виде её потухших глаз совсем расхотелось. Он взглянул на рогатый чехол в руках Лидуси и сердито зашипел. Точно, как его сестра, на которую он всегда не хотел походить. Чуть погодя сестра тоже появилась в палате. Спокойно поздоровалась и с братом и с Лидусей. Роман заметил её усталое лицо и синяки под глазами. Брат с сестрой на пару некоторое время изображали позитив, потом Лидуся указала Роману взглядом на кифару. Ирина, перехватив этот взгляд, изменилась в лице. Было видно, что она с трудом заставляет себя находиться в палате. Когда вышли – она обрушилась на брата:

– Я знала, что для тебя нет ничего святого, но не думала, что до такой степени! Ты уже везде видишь свой бизнес, даже рядом с умирающей матерью!

– Ирочка, – мягко сказала Лидуся, – мы думали поиграть ей. Вдруг бы наступило улучшение?

– Улучшение от чего? – завопила сестра, рыдая и размазывая сопли кулаком. – От вашего дилетантского бренчания? Мама, в отличие от ваших клиентов, понимает в музыке! Рома! Если вы устроите хоть одно ваше дурацкое шарлатанское выступление в нашем родном городе – у меня больше нет брата!

Она выскочила из ворот больницы и, спотыкаясь, побежала по улице.

– Придётся звонить по друзьям или искать гостиницу, – сказал Роман, – к нам в квартиру уже не пойдёшь.

Договорились о ночёвке с бывшим одноклассником Романа. Утром собрались искать гостиницу, но за эту ночь мама умерла. Начались тягостные хлопоты. Большую часть их взяла на себя Лидуся, поскольку брат с сестрой находились в ступоре и мало что могли.

Звонок Осика после похорон и поминок очень обрадовал Романа. Осик волновался. Осик нарыл новых, очень богатых клиентов.

Сухо, но прилично простившись с Ириной, кифаротерапевты срочно выехали в Петербург.

В поезде Роман не мог заснуть. Перед глазами мелькало то лицо матери, то рыдающая сестра. Он вспомнил о своей теме – не диссертации, а диплома. Диплом был посвящён платоновскому «Пармениду».

Шефу тема не особенно нравилась. Читая Романовы умозаключения, он каждый раз недовольно покряхтывал.

– Вам нравится в этом тексте невозможность его окончательного постижения, не более того, – сказал он как-то.

Роман, помнится, заспорил. Почему же «невозможность постижения»? В «Пармениде» так красиво показано рождение логики из хаоса. А эта замечательная фраза: «Вещи приобщаются к идеям, но не посредством подобия: надо искать какой-то другой способ их приобщения»? Разве она не подсказывает, что путь постижения существует?

Шеф терпеливо выслушал аргументы и сказал:

– Вы мистик, Роман. Я бы даже прибавил сюда слово «радикально-поэтический». Ваша беда в том, что вы пытаетесь притвориться материалистом.

Тут Роман возмутился. Какая мистика? Его всегда привлекали точные исследования. Даже в школе он скучал на литературе и увлекался физикой. Правда, пятёрок по физике ему не ставили.

Шеф вздохнул и сказал «Продолжайте».

…Богатые клиенты пожелали совместить кифару с массажем. Осик вспомнил о Лидусиных массажных курсах, которыми она хвалилась в начале знакомства, и решил: массажу быть.

Кифаротерапия проходила новый виток развития. Новые клиенты привели своих друзей. Осик подумал. Присовокупил к массажу кальян – для увеличения релаксации – и ещё поднял цену. Романа вопрос денег интересовал всё меньше. Он с головой ушёл в исследования. Решил выяснить: почему музыка пришла к отказу от натурального строя. Теперь, когда его слух по-настоящему прочистился и обострился, он уже с трудом воспринимал темперированные созвучия.

Однажды на Университетской набережной кто-то хлопнул его по плечу сзади.

– Знакомый человек, понимаешь!

Это был Бонифаций. Пошатывающийся, с немытыми волосами, но как всегда полон оптимизма.

– Бонифаций, – Роман пожал ему руку, – скажи, зачем всё же натуральный строй покорился темперированному?

– Покорился, вот-вот! – обрадовался Бонифаций. – Ты понимаешь! Там просто война была, такое чудаки устроили!

– Какая ещё война? – удивился Роман.

– Это не все знают, – уклончиво сказал Бонифаций, – мне тут в магазин бы зайти, понимаешь. Я бы тебе много рассказал.

Бонифацию хотелось, понимаешь, выпить. Роман купил ему водки. Пить её было негде. На улице – незаконно, да и сыро. Эпоха гостеприимных подъездов давно канула в прошлое. Пришлось вести Бонифация в новую квартиру. Уж очень заинтересовали Романа слова про войну и натуральный строй.

– Короче, стали они потихоньку подменять, – начал Бонифаций, опрокинув первую рюмку. – Сначала – Пифагор, собственно. Он же полубогом себя считал, понимаешь, всегда был в белой одежде. Он немножко натуральный строй подрихтовал, чтобы попроще было для простых людишек. Чтобы можно было простой арифметикой все соотношения высчитать. Потом в средние века правильные чудаки были. Они захотели настоящей гармонии – всё же Творца, понимаешь, прославляли, не просто так. Не понравилась им пифагорейская упрощённая терция, услышали они, что это недостаточно божественно. Ну и нащупали эту «дидимову комму».

– Я знаю, – сказал Роман, – у Пифагора соотношение частот терции 81/64, а натуральная – 5/4, эта разница и называется «дидимовой коммой».

– Не совсем так, – Бонифаций стремительно поглощал водку. – Комма – это не отличие, не пустота между чем-то и чем-то. Комма – она как особенная нотка. Нащупаешь, и будет божественное звучание. Ты-то нащупал. У тебя уши мировые, понимаешь!

– Ну а в чем война-то была? – Роман боялся, что Бонифаций скоро совсем утратит способность связно мыслить.

– Ну, сражались они друг с другом, конечно. Когда светлый Царлино высчитал свой pure intonation – натуральный строй – не все обрадовались. Ограничения в нём были немалые, это точно. Только в некоторых тональностях музыку можно делать. И то при хороших ушах. Но разве человек может хоть как-то приблизиться к божественному, не ограничивая свою природу? А потом пришёл хитрый Эйлер и поделил октаву на равные отрезки. Чтобы ушами, значит, не нащупывать, а всё заранее готово было. Сделал не божественно, но удобно. Вообще-то делить октаву первый не Эйлер придумал, а китаец один. Кажется, Чжу Цзай, если не путаю. Коллективизацию в музыке учинил.

– Почему коллективизацию? – засмеялся Роман.

– Ну как? Всё отнять, равномерно поделить и распределить. Только китайцы небожественной музыки не захотели, нам подсунули. А мы…

– Слушай, Бонифаций, – прервал его Роман, – ну какая здесь война? Просто с темперированным строем музыку делать гораздо удобнее. Удобство же всегда победит!

Бонифаций яростно встрепал немытую шевелюру.

– Слава богу, нет! Не всегда удобство побеждает, понимаешь! Заповеди соблюдать тоже не самое удобное дело! Соблюдают же… всё-таки!

Роман удивлённо посмотрел на Бонифация.

– Ты верующий стал, что ли?

– Хотелось бы… Непросто это. – Бонифаций дрожащей рукой перевернул опустевшую бутылку, пытаясь отыскать в ней хоть немного водки. Бутылка выпала из руки и покатилась по стильному фиолетовому ковролину. – В общем, можно сказать, не получилось у меня, понимаешь…

– Слушай, а как же Бах? – торопливо спросил Роман. – Он же гений, и устремления у него возвышенные были, насколько я знаю. А ведь именно он создал «Хорошо темперированный клавир».

– Ну да. Гений с устремлениями. Как академик Сахаров со своей водородной бомбой. Бах и закрыл окончательно сакральную музыку. И сделал это так гениально, что ни у кого неудобств не возникло. Великий гуманист, понимаешь! Пойду я.

Бонифаций попытался встать, рухнул на ковролин рядом с бутылкой. Вдруг закатил глаза и начал нехорошо похрипывать. Всё произошло очень быстро. Роман испугался и позвонил Лидусе, которая как раз в это время брала очередные билеты в Москву.

– Ему надо срочно очистить желудок! – закричала Лидуся. – Может, твоя водка вообще палёная!

Роман схватился за голову.

– Куда я его потащу! Там Осик в коридоре с какими-то людьми, небось, нужными!

– Значит, в комнате сделаешь. У тебя есть кулер и мешки для мусора. Что ж теперь – умереть человеку?

Пока они мило беседовали – Бонифаций сам очистил желудок, не воспользовавшись мусорными пакетами. После этого ему полегчало, но стало стыдно. Он начал рваться из комнаты, как птица на волю. Роману пришлось удерживать его, пока неизвестные голоса в коридоре не затихли. После чего Бонифаций уполз, непрерывно извиняясь, но оставив блевотину на ковролине.

Почти сразу после его ухода в комнату Романа заявился Осик. Осмотрел блевотину и веско сказал:

– Надеюсь, это первый и последний раз, Ромушка!

– Ты что, думаешь, это я?

– Нет. Я видел, как ты его приводил. Мы договаривались ведь, что у нас здесь… таки приличная квартира.

Роман и сам раскаивался, что привёл Бонифация, но тон Осика ему не понравился.

– Я, знаешь ли, сам люблю приличные квартиры. Но с какой радости ты указываешь мне? Это – моя комната, я плачу за неё.

– Это мой бизнес, Ромушка, – ласково сказал Осик, глядя Роману в глаза, – я в него слишком много вложил.

– Разве мы не вместе работаем?

– Несомненно. Но работников всегда можно заменить. Есть на свете всякие арфисты с абсолютным слухом, правда? Хотя мне бы очень хотелось работать с проверенными людьми. Я надеюсь, Ромушка, ты меня понял правильно.

И Осик, тонко улыбнувшись, вышел, оставив Романа в неприятном расположении духа. Следующие полчаса Роман приводил ковролин в порядок. Размеренные движения тряпкой постепенно успокоили его. И вдруг в голове прозрачно и стройно сложилась схема. Метафора будущего исследования. Натуральность, неправильная и живая. Искусственность, строго организованная, прекрасно воспринимающаяся, но ведущая к смерти. История борьбы цивилизации с натуральностью.

Метафора сверкнула в мозгу так ярко, что Роман зашвырнул грязную тряпку на новый серый диван и бросился к компьютеру набивать главные тезисы. Часа два он лихорадочно стучал по клавиатуре. Потом собрался и поехал в университет к шефу, чтобы показать набросок. Лично, без Интернета. Шеф был занят с другими студентами. Роман кружил около его стола, как робкий первокурсник. Тема то казалась ему великолепной, то теряла смысл… Наконец профессор обратил на него внимание.

– Вы ко мне, Роман? Слушаю вас.

Роман положил на стол листы. Шеф вникал, морщась и покашливая.

– Что это? – наконец спросил он.

– Ещё тема. Может, для диплома взять, вместо Парменида? Или потом, если получится…

Шеф вздохнул.

– Надо подумать. Но это тоже не комильфо, честно говоря. Понимаете, Роман, бывают люди, призванные к философии и просто интересующиеся ею. Конечно, неприятный это разговор, особенно для конца пятого курса.

– Но всё же, как, по вашему мнению, эта тема лучше Парменида?

– Как бы это сказать? С Парменидом получается научно, но не интересно. А здесь – интересно, но не научно. Это – не тема для диплома, во всяком случае, диплома по философии. Хотя… знаете, что можно сделать? Попробуйте написать эту работу, если успеете. Я поговорю с культурологами, может быть, позовём их на защиту. На телеологию культуры, тема, пожалуй, тянет.

– Спасибо вам, Валерий Иннокентьевич, – сказал Роман, забирая листки.

«Телеология культуры» звучало в его голове как юридическая формула, дающая право на жизнь его сомнительному исследованию.

Глава восьмая. Коллеги

– Ромушка! Мы едем на гастроли в Польшу! – закричала Лидуся ещё с порога. – А потом, Осип сказал, что есть шансы и на Америку!

– Не знаю, как я поеду. У меня диплом на носу, – хмуро отозвался Роман.

Глаза у него были красные от недосыпания, стол ломился от толстых книг по музыке, истории и даже медицине.

– Ро-муш-ка! Я слышу упадничество в твоих речах. – Осик тоже зашёл в комнату. – Что плохого в дипломе? У меня он тоже в этом году. Правда, мне его уже написали за денежку.

Роман выразительно посмотрел на Осика. Тот тут же запел на мотив жестокого романса:

– О, отверни скорей лицо, гримасой кислой увенчанец!

– Не смешно, Оська, – сказал Роман, – я-то себе диплом покупать не буду.

– Тогда позволю себе напомнить, как директор, что ты у меня работаешь по трудовому законодательству и таки обязан появляться на службе. Сегодня твоя служба будет заключаться в репетиции с гитарой и флейтой.

– Чего? Что это ещё за гитары-флейты?

– В Польше у нас концертный формат, – объяснила Лидуся, – Осип решил расцветить кифару другими инструментами.

– А то как же – наш бриллиант, да без оправы! – засмеялся Осик.

Гитарист с флейтистом оказались вышколенными. Видно, Осик тщательно проинструктировал их насчёт звёздности Романа и проекта в целом.

Хорошая вышла поездка в Польшу. Бигос и запечённая рыба. Стылая туманная Висла, в железных панцирях мостов. Авангардные костёлы и гордые независимые польки. На их фоне Лидуся казалась Роману очень милой. Пока зачем-то не завела разговор о женитьбе. Осик в Польше завязал много полезных связей, и следующая поездка была уже в Германию.

Там были: дивные сосиски, ящики с цветами на всех балконах, жилистые немки, улицы имени поэтов-романтиков и, конечно, язык. Язык философии. Осик, правда, больше запомнил дотошного немца, который пытался разоблачить медицинскую составляющую кифаротерапии.

Во время гастролей Роман писал свою работу. Нужно было уложиться в срок, и он успел. Шеф, Валерий Иннокентьевич, одобрительно крякнул и повёл его знакомиться с культурологами, ибо защита близилась.

Защищался он, когда стояли белые ночи. На защиту пришли и Лидуся с Осиком, и сестра. Валерий Иннокентьевич нервно почёсывался. Профессор теперь жестоко раскаивался, что позволил студенту сменить тему. Мало того что произошло это в нарушение календарного плана, переданного на кафедру ещё осенью. Утверждение тоже произошло по прежней теме, по Пармениду. По новой же теме нормального утверждения не получилось – завкафедрой уехал, исполняющий его обязанности заболел. Так ещё и новая тема была весьма сомнительного свойства. Называлась работа: «Возникновение и эволюция доктрины практичной искусственности».

В общем, всё казалось шатким. Культурологи не считали Романа своим, философы относились к нему с сомнением.

Роман рассказал о своём исследовании по поводу вытеснения натурального строя в музыке. Даже предъявил кифару. Она не вызвала особенного интереса. Пошёл дальше, прослеживая тенденцию вытеснения натуральности в пищевой промышленности, перешёл на скользкую тему воспроизводства человека и изменения моделей человеческих взаимоотношений. Договорив, он сел, чувствуя, как дрожат руки. Оппоненты с кафедры философии бодро приступили к разгрому. Они не нашли в работе ни вопросов, выводящих на границу знания и незнания об объекте и предмете исследования, ни методологии исследования. Тогда Валерий Иннокентьевич обратился к культурологам. Кто-то из них похвалил работу, но слово тут же взяла неприятная дама с тонкими ярко накрашенными губами. Она сказала, что подобный диплом лучше защищать в медицинском университете, на факультете народного целительства, если, конечно, такой факультет вообще где-то есть.

– Между прочим, Авиценна называл медицину родной сестрой философии! Проблематика физического тела – зеркало проблематики общества! – звонко протараторила из зала Лидуся.

Авиценна, скорее всего, бешено завертелся в гробу от её слов, но мерзкая дама-культуролог потеряла нить своей ядовитой мысли, и Роман был спасён. Заговорили другие профессора. При недостаточной научности работа Романа всё же была живой и интересной. Градус напряжённости пошёл на спад. Шеф с облегчением вытер лоб платочком.

После защиты пили водку в аудитории. Ирина ухитрилась сцепиться с Лидусей и с криком «Без комментариев!» убежала, хлопнув дверью. А к Роману подошли трое незнакомых прилично одетых молодых людей со странно невыразительными лицами. При виде их он вспомнил выражение «офисный планктон».

– Алекс. Анатолий. Аркадий, – представились они.

– Вы что, специально в алфавитном порядке подбирались? – удивился Роман.

– Да. Мы специально подбирались, – без улыбки подтвердил кто-то из них.

Запомнить их оказалось невозможным.

– Мы восхищены вашей работой, – сказал второй.

– Она показывает незаурядную глубину в понимании положения вещей, – добавил третий.

– Боюсь, что мои коллеги так не считают, – вздохнул Роман. – Простите! Я не знаю ничего о вас. Быть может, вы тоже – мои коллеги.

– Мы действительно ваши коллеги.

– Мы хотим предложить вам сотрудничество, заключающееся в популяризации практичной искусственности.

– Но… – Роман посмотрел на них с удивлением. – Мне кажется… эта идея популярна и без этой… популяризации.

– Недостаточно, коллега!

Один из А выхватил откуда-то страшно дорогую сувенирную водку в деревянном ящике. Галантно вскрыл ящик, откупорил бутылку и налил Роману. Аудитория меж тем стремительно пустела. Мелькнули Осик с Лидусей. Их фигуры казались Роману зыбкими, как на картинах Эль Греко. Они звали домой и, не дозвавшись, исчезли. Потом пришла бабка со шваброй. Три А, поддерживая Романа, вывели его на улицу. Компания нереально быстро оказалась на стрелке Васильевского острова. Ни одного человека им не встретилось там. Это в белую-то ночь, когда центр Питера кишит романтиками! Пустошь, гулкость, свинцовая Нева. Двенадцать львов, словно вырастающих из каменного полукружья стрелки. И кокетливо избоченившийся мусорный контейнер между двумя из них.

– Коллега, вы в курсе, что на этих львов нет исторической документации? – говорит один из А.

Роман пожимает плечами. Львы не в сфере его интересов.

– Петербург – античный город, построенный на львах в незапамятные времена. Долгое время он таился в болотах и ждал своего часа.

– Но разве львов не заказывали архитекторам специально для имперского духа? – Роман чувствует, что говорит глупости, и дело не в водке.

– Львов заказывали. Некоторые проросли сами, почуяв силу, как эти двенадцать. У вас, помнится, есть двенадцать апостолов.

– У кого у нас? – с ужасом спросил Роман. – Я вообще-то от церкви далёк, бабушка в детстве крестила. А вы сами-то кто?

И тут раздался звук. Тихий, железный. Это разводился Дворцовый мост. Он отрезал Васильевский остров от города, и в этом отрезанном городе осталась квартира Романа.

– Вы хотите туда, коллега, – утвердительно сказал один из А, чётким дирижёрским жестом показывая за Неву.

– Да. На Академическую, – признался Роман. Его колотило то ли от ночной свежести, то ли от необъяснимого страха перед этими А. – Но теперь ждать нужно. Или такси в объезд. У меня, кстати, есть деньги.

– Ах, ну зачем деньги, – сказал кто-то из А. «Ах» прозвучало неестественно весомо, будто не междометие, а существительное. – Смотрите, коллега!

Своей офисной стрелочно-брючной ногой он легонько толкнул мусорный контейнер. Тот отъехал в сторону, обнаружив бронзовый канализационный люк с классической ручкой в виде львиной головы с кольцом в носу. Один из А открыл люк и, сделав приглашающий жест, быстро спустился внутрь. Внизу были какие-то провода, пахло сыростью. Два А взяли под руки Романа. С ними передвижение казалось совсем лёгким и быстрым, словно на коньках. Шли вниз, потом вверх. Грязные коридоры с потёками, трубами и проводами сменились сводами. Потом стены приобрели ровный розоватый цвет. Коридор раздвинулся до зала. По бокам на полках стояли античные скульптуры.

– Господи! – вырвалось у Романа. – Откуда здесь это?

– Что вас удивляет, коллега? – спросил А. – Разве вы никогда не были в Эрмитаже?

– Как… В Эрмитаже? – Тут ему стало совсем не по себе. – Он же на другой стороне Невы!

– Он на вашей стороне, коллега. Вам же нужно на Академическую.

– И что, можно сейчас выйти на Дворцовую? – тупо спросил Роман.

– А чего ж не можно? – весело сказали друг другу А. – Можно? Да конечно, можно! Можно даже и прихватить что-нибудь с собой попрекрасней. Ловить, правда, нас начнут. А мы уйдём. Хотите поприключаться, коллега? Отметить защиту диплома?

– Хотелось бы без приключений, – попросил Роман.

– Скучный народ – философы! – сказали А и снова потащили Романа вниз.

Почему-то на бегу он заснул и проснулся уже утром в своей постели, раздетый и укрытый пледом.

– Приснится же сюр! – сказал он сам себе и спросил себя: – Интересно, а диплом-то я защитил? Или тоже приснилось?

– Диплом вы защитили, коллега, это бесспорно.

Роман подскочил и тут же упал, сражённый похмельной болью. Привстал уже более осторожно и с отвращением рассмотрел вчерашнюю троицу, стоящую вокруг кулера и попивающую родниковую воду.

– Не помню, как вас зовут. Представьтесь! – Он собирался сказать это хамским тоном, но головная боль добавила к хамству смирения и вариант получился неубедительный.

– Да какая разница! – хором сказали три А и продолжали уже попеременно:

– О чём мы говорили вчера, коллега?

– О вашем сотрудничестве.

– Не так ли?

– О львах, – напомнил Роман.

– Конечно, о львах. Через льва приходит тайная мудрость власти.

– Лев – хорошая фигура в имперских играх. Главное, чтобы он двигался в верном направлении.

Теперь они стояли над изголовьем.

– Ваш Бонифаций, через которого к вам пришла кифара, тоже был лев, – начал первый А.

– Что значит «был»? – с нелепой грозностью в голосе перебил Роман. – Что вы имеете в виду?

– Бонифаций был лев. Был взят в игру, но его направление оказалось неверным.

– Лев может либо царствовать, либо приносится в жертву на древнем алтаре. Других ходов у этой фигуры нет.

– Вы знаете, коллега, под Петербургом скрыты потрясающие языческие капища! Не желаете ли экскурсию?

– Нет, ну это уже ни в какие ворота! – Роман вскочил с кровати.

Как был полуодетый вылетел в коридор и натолкнулся там на Осика с мобильником в руке. Осик уже облачился в небрежно богемный костюм для встреч и пах дорогим парфюмом.

– Ну, здравствуй, молодой специалист, – кисло поприветствовал он Романа, – ты таки нарушаешь священные правила нашего общежития. На общественных площадях в труселях нестильных появляешься.

Роман покачнулся, ловя уплывающее равновесие, и глухо сказал:

– Они сказали, что Бонифаций умер.

Осик смотрел на экран мобильника.

– Прости, Ромушка, у меня через двадцать минут визит крайней важности. Что там с Бонифацием? Кто сказал?

– Эти сказали…

– Какие эти?

– Ну… которые у меня…

– А кто у тебя, Ромушка? Я только что к тебе заглядывал – никого не было.

Роман в ужасе метнулся в свою комнату. Там было пусто.

– Прости, Оська, напился я, кажется, крепко, – виновато сказал он, высовываясь из комнаты в коридор, – но всё же Бонифацию я сейчас позвоню.

– Звони, звони своему дружку-алкоголику, – тихо и зло сказал Осик, набивая смску с быстротой хорошей секретарши.

Через несколько минут Роман снова вышел в коридор и без выражения произнес:

– Бонифаций покончил с собой сегодня ночью. Бросился с Боровского моста на глазах у Ирки.

Осик постучал в Лидусину комнату. Всунувшись, тихо сказал:

– Лидушка! Роме нужна помощь, срочно возьми его на себя. У меня важная встреча.

Роман лежал на кровати. Лидуся колола ему аскорбинку.

– Вы меня забрали вчера? Ничего не помню.

– Мы тебя не смогли забрать. Ты с какими-то людьми затусовался.

– Что за люди? Ничего не помню, – Роман решил схитрить.

– Да их трудно запомнить. Какие-то невнятные они. Ромушка! Да ты меня не слушаешь!

Роман вдруг заметил на тумбочке открытку, стилизованную под коричневатые старинные фотографии. На ней был изображен странный всадник – бородатый старик, верхом на льве. Бородища такая, знакомая с детства. Да и сам старик смутно знакомый… Только веяло от него какой-то мерзостью.

Лидуся смотрела на странную открытку.

– Это что, дореволюционная порнография?

Роман вздрогнул.

– С чего ты взяла? Это же Лев Толстой, одетый к тому же.

– Действительно Лев Толстой, – удивилась Лидуся, – что это я…

Она осторожно перевернула открытку. Там было напечатано на пишущей машинке «Угол Обводного и Боровой».

– Ромушка! – закричала Лидуся. – Ты куда? Тебе лежать надо!

– На Боровский мост. Я должен понять…

– Ромушка! Не выходи, там у Осипа визит…

– Да иди ты со своим Осипом! – взревел Роман, втискиваясь в джинсы. Напялил мятую футболку и убежал.

Он мчался на Боровский мост, будто туда можно было опоздать. Это недалеко от Раиной коммуналки. Сколько раз, гуляя по Обводному, Роман доходил туда. Непонятно, как вообще можно утонуть в Обводном канале, он вроде бы мелкий. Наверное, Бонифаций не умел плавать…

Встав над тёмной мёртвой водой канала, Роман напряжённо вглядывался вниз. Ничего не увидев, погрозил кому-то кулаком и, шатаясь, побрёл по набережной.

У Балтийского вокзала ему захотелось перейти дорогу, чтобы попасть в метро. Светофор почему-то мигал всеми глазами. И ни одной машины на дороге. Это у вокзала-то будним днём!

Роман ступил на проезжую часть, и на него из-за поворота вынесся вздыбившийся на заднее колесо мотоцикл, серый, как тень. Роман отшатнулся, но бешеный наездник мгновенно оказался сзади, мерзко дыша бензином. Объехал несколько раз вокруг окаменевшего от ужаса философа и со свистом унёсся по встречной полосе. И тут же дорогу заполнили машины. Они сигналили Роману, застывшему посреди улицы. Один водитель опустил стекло и смачно выразился.

Через три дня были похороны Бонифация. Все хлопоты опять взяла на себя Лидуся.

Ирину вызывали в милицию. Им показалось подозрительным, что Бонифаций, прежде чем умереть, прописал её в свою комнату. Вернулась она в слезах. Сказала, что укусила следователя. Теперь её точно посадят.

Утешая плачущую сестру, Роман не переставал думать про странного мотоциклиста. Спросил осторожно:

– Ира! Прости, тебе трудно вспоминать. Но мне очень нужно знать, как это было. Не заметила ли ты в ту ночь чего-то странного?

Она похлопала красными от слёз глазами. Тихо сказала:

– Было, пожалуй. Саша хотел прийти к тебе на защиту и внезапно заболел. Когда я вернулась – мы поспорили сильно о… ну, в общем, о твоём дипломе. Он вскочил и побежал на улицу. Я за ним. Он не хотел меня слушать. Мы оказались на Обводном. Там я почти уговорила его вернуться домой. Вдруг появляется совсем древняя старушка. Вся в красном, а на поводке – сразу три чёрных пуделя. Я ещё заметила, что они все аккуратно подстрижены под львов. Саша бросился за ней, а она идёт очень быстро. Просто невероятно для старушки. Догнал он её уже на мосту. И тут старушка куда-то исчезла, а пудели вмиг повырастали в огромных чёрных зверей. Начали наступать на Сашу… они его припёрли к перилам моста, а я стояла и не могла пошевелиться. Потом только всплеск услышала, и… уже никого не было на мосту…

Ира затряслась в рыданиях.

– Ты сказала в милиции об этом? – спросил Роман.

– Сказала следователю. После этого… укусила вот его…

На поминки Лидуся напекла гору блинов. Пришли несколько музыкантов из консерватории. Говорили, какой светлый человек был Бонифаций.

После поминок брат с сестрой опять поругались. Ира в очередной раз недобро отозвалась о кифаротерапии. Роман обозвал сестру клерком от музыки, тупой бездарью и произнёс ещё много замечательных слов. Выскочил на улицу и побрёл в сторону Обводного канала. Ноги будто сами несли его на Боровский мост. Он даже не удивился, когда рядом с ним материализовались три А, в своих однотипных брючно-стрелочных костюмах, задумчиво созерцающие тёмную воду.

– Скажите, коллега, – говорит один А, – вам действительно так важна эта натуральность?

Второй подхватывает:

– Орнитологи знают феномен солидарности у домашних гусей. Домашние гуси тоскуют, слыша пролетающих диких. Но если отпустить домашних гусей на волю – это будет жестоко по отношению к ним.

Вступает третий:

– В прекрасной гармоничной античности людям не приходило в голову общаться с Творцом. У них были боги. Потом Творец пустил в мир эту странную несмешную шутку – своего сына. Он сбил людей с толку. Они возомнили, что могут быть Ему интересны.

Опять вступает первый.

– Интересны? Ему? Это смешно.

Второй объясняет:

– Ему Самому давно надоела эта пуповина, которой люди всё ещё связаны с Ним через Его сына. Но по его правилам у людей должна быть, как вы помните, свобода воли.

Третий кивает.

– Глупо ждать, что Он сам перережет эту пуповину.

Роман хмыкнул:

– Вы же с натуральности начали, помнится. Но в вашей прекрасной античности как раз было много натуральности. А вы с ней бороться собрались. Где логика?

И снова заговорили три А:

– В прекрасной античности была строгая иерархия. Творец был невидим. Люди общались с богами. Боги были хороши и разнообразны.

– Людям не выдержать прямого общения с Творцом. Смотрите, к каким ужасам приводят эти попытки. Разве в античности были такие массовые войны, как теперь? К тому же в прекрасной античности был полубог Пифагор. Он улучшил для людей натуральный строй. А средневековые фанатики низвергли его достижения.

– Уже второе тысячелетие идёт проект перевода человечества на искусственную жизнь. Те, кто способствуют этому проекту, – делают благо для людей. Ибо это путь к перерезанию пуповины и избавлению от главного страдания человека – безнадёжной тяги домашнего гуся в небеса.

– Послушайте, – сказал Роман, – но совсем без этой тяги люди станут похожи на животных. Вам это не приходило в голову?

Три А ответили одновременно:

– Это прекрасно, коллега. Не презирайте животных. Что вы знаете об их духовной жизни?

– И что же конкретно вы мне предлагаете? – спросил Роман.

– Сущий пустяк. Статейки на заказ кое-где.

– Еще небольшие работки по вашей специальности, потом вместе новую философию создадим.

– Хотите стать мировой величиной побольше Канта?

– А как же кифаротерапия? – поинтересовался Роман. – Вам ведь невыгодно, чтобы мы ей занимались?

– Ну почему же, коллега?

– Несомненно, кифаротерапия – это прекрасно.

– Интеллектуальный досуг для населения! Что может быть лучше?

Роман попытался посмотреть им в глаза, но лица неуловимо двигались куда-то, как тёмные воды Обводного канала. Тогда он перевёл взгляд на воду и спросил:

– А если я откажусь сотрудничать с вами?

– Тогда будете иметь дело…

– …со свободой воли.

– Это – дело трудное и неблагодарное, коллега.

– Я отказываюсь, – твердо сказал Роман, глядя поверх канала вдаль, где виднелся силуэт красно-кирпичного храма Воскресения Христова, и подумал: «Вот так, наверное, погиб Бонифаций».

Он ожидал толчка в спину. Но ничего не произошло. Они исчезли.

Глава девятая. Формула святости

– Оська, так дело дальше не пойдёт, – сказал Роман, лихорадочно листая свою дипломную работу. – Мы должны просвещать народ по поводу натуральности. Отказавшись от неё, люди перестанут быть людьми. Надо что-то делать. Я подготовлю цикл лекций о музыке, пище, воспроизводстве… наверняка в других областях тоже можно покопать. Это будет информационная бомба!

Осик кисло посмотрел на товарища:

– Не будет, Ромушка. Неформатненько это для нас. Да и вообще не тема для бомбы – слишком сложно и нет жареных фактов.

– Смотря как подать, – возразил Роман, – а если со светом и смог-машиной? И вещать эпично, как в голливудских фильмах?

– Не смеши мои новые ботинки! Советские поэты выступали, конечно, на стадионах в 60-е годы. Но это время давно прошло и, заметь, они таки были поэты, а не философы.

– Ты сам-то как относишься к этой теме? – спросил Роман.

– Есть, конечно, такая тема. Но, знаешь, развивать её никому не выгодно. Тут не то что пищевые концерны – даже музыкальная индустрия встанет на рога, если пытаться привести её к натуральному строю.

– Нет, я, конечно, понимаю. Экономическая целесообразность, жажда наживы, слишком неравная борьба для нас получится. Но ведь на другой чаше весов – будущее людей! Их ведь через всё это лишают подлинной жизни, тонкости и яркости в восприятии мира. Депрессия и суициды сейчас во всём мире просто зашкаливают. Я уверен, что это происходит из-за оторванности людей от живой энергии Творца…

– Ромушка! – Осик даже снял очки от удивления. – Что за лексика? Ты, часом, не попал ли в секту?

– Слава богу, нет. Пытались тут. Это они запустили проект всеобщей искусственности.

– Так. Что это за они?

– Те, кто сказали мне про Бонифация.

– Понятно. Это уже к доктору, – Осик ткнул на мобильнике Лидусин номер.

Лидуся собиралась посвятить этот день маме, но поменяла планы и срочно приехала.

– Ты просто переутомился! – защебетала она ещё в прихожей, обнимая его. – Два диплома написал вместо одного. Потом ещё эти ужасные похороны!

– А что, похороны могут быть прекрасные?

– Не цепляйся к словам. Тебе необходим отдых. Я тебе как врач говорю.

В этот раз ей удалось напоить Романа мятным отваром и валерианкой. Но на следующий день дипломированный специалист снова начал требовать у Осика права просвещать народ на сеансах кифаротерапии. Осик понял, что спустить на тормозах этот бзик не удастся. Поэтому он ответил честно:

– Друг мой! Этот номер не пройдёт. Если ты всё же так сделаешь – это станет нашим последним сеансом. Я уже и так не в восторге от этой кифаротерапии. Ты у нас то пьян, то не в духе. Забыл, наверное, как доширак лопал. Лида… тоже тот ещё переговорщик! Один Осип Блюменфельд. Пойди в налоговую, уболтай там, подмажь сям… Надоели шлимазлы непрофессиональные!

– Всё же выгнать меня собрался? – мрачно поинтересовался Роман. – Учти, у меня уже поклонники есть. А нового кифареда с нуля придётся пиарить.

– Ромушка! На кифаротерапии не сошёлся клином свет моей жизни! Я таки нашёл себе работу по специальности. У меня теперь есть хороший такой депутат для пиара. Поверь, это для меня гораздо интереснее. И прибыльнее, что немаловажно. А здесь с новыми клиентами беда, поднаелись, видать. Да и все психологи теперь бросились музыкой лечить. Так что, если хочешь продолжать этот проект, – хотя бы не мешай мне своими дурацкими идеями.

Роман очень рассердился. Скорее всего, он бы справился со своими чувствами, но Лидуся вылезла с репликой:

– Ромушка! Послушай Осипа! Мудрый же ведь человек!

Фраза оказалась спусковым крючком. Романа понесло. Он кричал, что видел такую мудрость в гробу. Что Осик до тошноты корыстен, а Лидуся тупа. Что они у него за спиной…

– Что мы у тебя за спиной? – вспылил Осик, швыряя очки на диван. – Нет, ты договаривай!

– Как не стыдно! – вторила ему Лидуся. – Ты, вообще, когда в последний раз обратил на меня внимание? Эгоист депрессивный!

Дружеский спор плавно перетёк к нэшнл рашен развлечений. Мордобой, правда вышел неубедительный, но посуды побили много.

После такого выступления дальнейшая совместная жизнь стала невозможна.

Роман весь день звонил по агентствам недвижимости и к вечеру нашёл себе «норку в двушке у старушки» – как сказал весёлый риелтор. Норка располагалась далековато – в районе Ладожской, на последнем этаже двенадцатиэтажки. Роман не мог особенно выбирать.

Он перевёз на такси свой скарб – компьютер, книжки, одежду и кифару, которую Осик демонстративно положил на его вещи.

Старушка, подлинный божий одуванчик, старалась не попадаться жильцу на глаза. Целыми днями смотрела телевизор в своей комнате. Сначала Роману нравилось, что она не лезет в его жизнь, потом от одиночества он уже сам пытался завести с ней разговор, но бабка оказалась упорно неконтактной. Вопрос денег его пока что не беспокоил. От кифаротерапии остались кое-какие сбережения. К тому же незадолго до разрыва с друзьями ему предложили постоянную работу аудиоэксперта в очень пафосном журнале, посвящённом аудиоаппаратуре hi-end. Всё благодаря осиковскому пиару.

Свободного времени было много. Роман сначала думал написать кандидатскую, как-нибудь переиначив ту же тему натуральности. Осилив две страницы, обленился. Осел на полумузыкальных, полуакустических форумах. Там нашлись поклонники с противниками и Пифагора и Царлино. Они изысканно глумились, цветисто восторгались и грубо ругались. При этом писали с ошибками. Роман не понимал, как можно рассуждать о культурных дебрях, не освоив правописания. Поэтому форумчане ему быстро наскучили. Он решил пойти в народ. Зарегистрировавшись под разными никами, вливался в злободневные дискуссии и проталкивал идею натуральности. Его считали попеременно роботом, идиотом (весь спектр слов) и засланным казачком. Ему казалось, что он влияет на мир.

Через какое-то время Роман заметил, что мир резко ухудшается. Повсюду горели леса. Совершенствовались террористы. В магазине, куда он ходил за водкой и дешёвыми сардельками, рассказывали, что где-то в Подмосковье давят еду колесами грузовиков. У этой еды, видите ли, оказались неправильные документы. И это когда куча людей голодает!

Роману казалось, что только Петербург пока держится. Здесь ещё можно жить. Но вот в Интернете промелькнуло сообщение о петербуржских подростках, съевших своего сверстника…

Теперь Роман больше не верил ни в свою просветительскую миссию, ни в будущее. Продолжал писать статьи, чтобы поддерживать своё существование. Месяц тянулся за месяцем, и даже времена года сменялись смазанно. Казалось, что зима уже ничем не отличается от лета. Теперь больше всего времени у него уходило на новостные сайты. Ему хотелось найти в гибнущем мире хоть что-то светлое, а оно не находилось. Нельзя же назвать светлым информацию о повышении пенсий на несколько копеек. Или о том, что какая-то звезда снова вышла замуж…

Когда к земле начало приближаться неведомое крупное тело – Роман даже не удивился. Он давно ожидал чего-то подобного. Даже почувствовал облегчение от того, что бессмысленное ожидание скоро закончится. На него словно пахнуло свежестью и холодком. Круг разорвался, но впереди ждала бездна. От этого сделалось очень страшно.

Сообщения о небесном теле обновлялись каждый день. Сначала учёные, примерно определив его массу, высчитали, что от Земли отколется кусок. Потом уже выходило, что планета разделится на две половинки. Понятно, что сохранение атмосферы, как и вообще жизни, становилось проблематичным. В последнем сообщении говорилось, что от Земли не останется ничего, кроме облака космической пыли.

Как раз стоял ноябрь – самый тёмный и депрессивный месяц. Дальше уже легче – хоть снег выпадет, побелее будет. До этого снега Земля еще доживёт, а потом уж неизвестно. Потом столкновение.

Так зачем же ждать этого столкновения? К нашим услугам великолепный балкон на двенадцатом этаже. Полная гарантия мгновенной смерти.

Роман налил полный стакан водки и вышел на балкон, где выл пронизывающий ветер. В ветряном шлейфе попадалась ледяная крупа – знак близкой зимы. Роман влез на ветхую старухину тумбочку и стоял теперь, опасно возвышаясь над перилами. Он наблюдал простёртый внизу перевернутый млечный путь ночных огней города.

Ему вдруг стало до слёз жалко. Но не себя, а всё, что вокруг. Всё, что он помнил с детства. Милый тихий Псков и величественный Петербург. Университет, набережные Обводного канала, квартира на Декабристов, где уже никогда не раздастся голос Бонифация: «Чудак, понимаешь!»

Бонифаций, понимающий натуральный строй, ушёл раньше других. Может, три А дали ему заглянуть в будущее и он не захотел жить дальше?

Роман вернулся в комнату к своему «собутыльнику». Каждый вечер он пил водку, чокаясь с экраном компьютера. Началось это так давно, что… В комнате не было даже подходящего портрета. Да и с кем пить в такой ситуации?

– Ну, ты, искусственный дух познания, твоё здоровье! – Роман коснулся стаканом экрана. – Я теперь буду звать тебя Спирькой. От Spiritus, как ты понимаешь. Скажи мне, Спирька, неужели мы все погибнем скоро? Я понимаю, заслужили, конечно. Но неужели нет совсем никакой лазейки? Может быть, Господь сохранит хотя бы Питер. Не ради меня, идиота, я даже готов уехать и погибнуть в другом месте, если надо. Но Питер жалко до слёз! Скажи мне, Спирька, можно ли что-то сделать в этом направлении? Ты же интеллект, хоть и искусственный. Давай договоримся: я наберу вопрос в поисковике, а ты мне ответишь.

Роман дрожащими пальцами набрал фразу: «Может ли Господь не уничтожать город Санкт-Петербург?» Открылось множество ссылок, и все они вели к одному и тому же тексту:

«Господь сказал: если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу все место сие. Авраам сказал в ответ: вот, я решился говорить Владыке, я, прах и пепел: может быть, до пятидесяти праведников недостанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город? Он сказал: не истреблю, если найду там сорок пять. Авраам продолжал говорить с Ним и сказал: может быть, найдется там сорок? Он сказал: не сделаю того и ради сорока. И сказал Авраам: да не прогневается Владыка, что я буду говорить: может быть, найдется там тридцать? Он сказал: не сделаю, если найдется там тридцать. Авраам сказал: вот, я решился говорить Владыке: может быть, найдется там двадцать? Он сказал: не истреблю ради двадцати. Авраам сказал: да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды: может быть, найдется там десять? Он сказал: не истреблю ради десяти».

– Спирька, как научиться быть праведником? Я же не смогу! Это просто смешно! – пьяно бормотал Роман. – Давай, я тебя и про это спрошу. Если ты мне ответишь – я клянусь тебе, друг Спирька, буду делать всё, что ты скажешь!

«Как стать праведником?» – набрал Роман в поисковой строке. Первая из ссылок содержала неожиданный и остроумный рецепт от неизвестного итальянского святого по имени Боско. «Формула святости проста, – гласил текст, – нужно хорошо делать своё дело, помогать ближнему и быть радостным».

– Что же сделаешь, ближних не выбирают. Особенно родственников, – сказал себе Роман, подходя к знакомому серому дому на улице Декабристов.

Питерская морось – серая и холодная – дрожала в воздухе, вызывая желание съёжиться у всех частей тела, даже у лица. Незнакомый голос что-то буркнул в домофон, дверь открылась. А вдруг сестра не живёт там, вдруг она уехала в Псков или вообще умерла вслед за Бонифацием? От такой мысли он белкой вскарабкался по лестнице и начал бешено колотить в дверь. Открыла босая девица в халате и, даже не поинтересовавшись, к кому он, лениво ушлёпала на кухню.

На стук никто в комнате не отозвался. Роман толкнул дверь и вошёл.

Ира сидела на подоконнике, обхватив колени. Когда-то Бонифаций любил так сидеть. Она медленно обернулась. Увидев брата, вяло, по привычке, произнесла своё любимое: «Без слов». Сползла с подоконника и включила чайник.

– Мог бы всё-таки позвонить, прежде чем тащиться, – сказала она, доставая чашки.

– Я боялся, что ты бросишь трубку.

Она сердито засопела. Роман торопливо продолжил:

– Ира, давай больше не ругаться. Ближним вообще помогать надо.

– Хм. И на какую же помощь ты рассчитываешь? Имей в виду, в нашей псковской квартире я сдаю только одну комнату, можешь проверить. Если тебе надо – свою сам сдавай. Не маленький.

– Ирка, мне не нужна помощь. Я сам хотел быть полезным тебе.

– Что это с тобой случилось? – Сестра недоверчиво оглядела его. – Сам себе лучше помоги для начала. Посмотри на себя, на кого ты похож, алкоголик несчастный!

– Ира, ты всё ругаешься, а ведь мы с тобой, по большому счету, самые близкие люди на этой земле… ну, может, я должен только за себя говорить, я твоей жизни не знаю.

Она вздохнула, разливая кипяток по чашкам.

– Не надо мне помогать, Рома, всё равно ничего не выйдет. Если хочешь сделать что-то полезное – пойди в детскую онкологическую больницу волонтёром, там всегда люди нужны. Не представляю, правда, как ты это выдержишь. Это тебе не всякая болтовня про мироздание!

– Не ругайся, Ирка, – остановил её Роман, – скажи лучше: где эта больница?

Глава десятая. Стеша

Вообще-то Роман, считая себя человеком адекватно мыслящим, не особенно верил в своё праведничество. Как и вообще в возможность спасения для Земли. Но ему так надоело пьянствовать с компьютером в «двушке у старушки», что предстоящий поход в больницу казался чуть ли не экскурсией.

И вот он вместе с Ирой в этой больнице. В коридоре на стенах детские рисунки. В холле игрушки. Мамы сидят с грустными уставшими лицами. Ирка тут же убежала делать что-то. К Роману никто и не собирался подходить с объяснениями.

В коридоре два волонтёра, девушка и парень, решали проблему. Требовалось срочно отвезти анализы какого-то ребёнка в лабораторию. Ни у неё, ни у него не получалось, а впереди выходные. Если не отвезти анализы прямо сейчас – лечение задержится на двое суток.

Роман слушал их бесконечные варианты – кто кого подменяет, кто кому передаёт анализы. Утомился. Предложил:

– Давайте, я, что ли, отвезу.

– Вы серьёзно? – удивилась девушка.

– Нет, я так шучу! – довольно резко сказал Роман, но тут же испугался своей резкости и улыбнулся: – Конечно, серьёзно!

Столько нового обнаружилось в жизни! Роман теперь организовывал встречи в недорогих уютных кафе. Встречи назывались «Наш конвертик». Там собирали деньги для детей, кому не хватало на лечение.

Надо было всех записывать, чтобы потом благодарить. Они стеснялись.

Роману катастрофически не хватало времени. Новостные сайты больше не интересовали его. Да и сообщения о грядущей катастрофе исчезли. Видимо, правительство запретило нагнетать панику перед концом.

Деньги вдруг стали очень важны для него. И в конвертик хотелось положить, и купить что-нибудь детям. И на такси куда-нибудь подъехать, чтобы успеть. А ещё его постоянно просили писать статейки и посты в Интернете про детей и волонтёров. Разумеется, бесплатно.

Но самым главным делом стало общение с детьми и с их мамами. Мамам кроватей в палатах не полагалось. Они забирались в спальные мешки, сворачивались калачиками на детских матрасиках, пытались заснуть в креслах, стоящих в холле.

Дети почему-то очень полюбили Романа. Никогда раньше он не общался с ними и не задумывался о том, что существуют какие-то особые правила общения с детьми. Он и не искал этих правил. Просто тщательно вникал в то, что они говорили, и дети чувствовали: этот огромный дядя относится к ним серьёзно. А ещё он старался не замечать, когда детям больно. Не утешать, а продолжать разговор, как будто ничего не происходит. Может, это было негуманно, но им так хотелось хоть ненадолго забыть о своей болезни!

Дети просили Романа приходить чаще. Он обещал. Приходил почти каждый день. Но всё равно не знал заранее – застанет ли снова в палате ребёнка, которому дал обещание.

Детей, конечно, выписывали. Но иногда они умирали. Каждая смерть погружала Романа в ступор. Он даже начал разговаривать с Богом, в которого никогда не верил. Гневно вопрошал: за что же этот Всеблагий и Всемилостивый поражает детей, которые и согрешить-то не успели? Старался не глядеть детям в глаза, боясь столкнуться с тоской и безнадёжностью.

Радовала Романа одна только десятилетняя Стеша. Её глаза были всегда весёлые, карие с искоркой. Ещё у неё были конопушки и рыжеватые косички. Видно, она болела не самой опасной формой болезни, раз такие весёлые глаза. Она сама морально поддерживала Романа в царстве боли и безнадёжности.

– Вы – медведь, – говорила она ему, – вам надо много малины, чтобы быть всегда добрым. Тогда вы сможете делать чудеса.

Когда у Стеши повысилась температура – он не придал этому значения. На всякий случай спросил о ней у доброй пожилой врачихи. Та всегда говорила волонтёрам о состоянии их подопечных.

– К сожалению, тяжёлая девочка, – вздохнула врачиха, – в любое время может совсем отяжелеть…

– Как… совсем? – севшим голосом спросил Роман. – Она же… Стеша такая…

– Она молодец! – согласилась врачиха. – Я думаю, она ещё подержится… месяца два…

Роман мчался домой, будто лишние минуты что-то могли решить.

Звонить Лидусе он не решился. Электронной почты её никогда не знал. Зачем мейл, если они виделись каждый день? Чудом нашёл её в социальной сети среди трёх тысяч однофамилиц. И написал. Про Стешу. Какая она замечательная, как ей нужно жить…

Лидуся позвонила через десять минут.

– Привет! – Её голос звучал по-прежнему бодро, хотя и напряжённо. – Диктуй адрес, куда мне ехать.

Положив трубку, Роман заметался, прибирая комнату, как будто ожидал в гости принцессу Диану. Он боялся, что Лидуся сильно изменилась, но она была всё та же благородная шатенка. Только румянца стало меньше и вокруг глаз появились едва заметные морщинки.

– Разве я могу чем-то помочь? – вздохнула она, услышав подробную историю Стеши. – Её лечат врачи-онкологи, а я простой фармацевт.

– А кифаротерапия? Ты же так верила в неё! Хотела моей маме помочь, помнится.

– Верила, да. Давно это было. Как-то плохо нынче с верой…

– Ну почему же, давно? Год или полтора?

– Три года, Ромушка, – грустно сказала Лидуся.

– А… Оська? – вырвалось у Романа.

– Женился. Мы общаемся редко. Повода нет.

Роман нервно поёжился. Насильно улыбнул себя и расправил плечи.

– Слушай, Лидуся! А ты тогда в кифаротерапию как верила? Романтически или у тебя всё же идея какая-то была?

– Была, конечно. Я ведь не тупая, хоть и не до конца образованная. Я читала про то, как люди от рака вылечиваются, и вот что заметила. Чаще, конечно, выздоравливают оптимисты. Это понятно. Но пессимисты тоже иногда выздоравливают. И знаешь, какой там бывает сценарий? Они теряют веру. Падают в самую глубь скорби. Как бы уже знают, что мертвы. Потом что-то меняется у них в жизни или, может, меняются они. Тогда наступает выздоровление. Их будто выталкивает вверх. Эти случаи более редкие, но я уверена, что они тоже по определённому сценарию идут…

– Значит, как будем лечить? Чередовать лады от скорбного к светлому?

– Ты умный, Ромушка. Конечно, чередовать. Но не так, как мы делали. Это должно быть очень долго – каждое состояние. И ещё: светлый – ты такое правильное слово сказал. Но разве у нас есть светлый лад?

– Среди известных мне античных – нету. Но он ведь должен быть, правда?

Роман с Лидусей взялись за спасение Стеши. Союзников у них не было. Добрая пожилая врачиха никогда бы не поддержала столь антинаучный метод. Стешина мама подумала бы, что над её ребёнком издеваются. Она, кстати, так и подумала. Хуже всего, что они не могли сказать правду самой Стеше. Её скорбь должна быть настоящей, иначе всё теряло смысл.

Ближе к вечеру, когда уже нет посетителей, но ещё не начались вечерние процедуры, Роман принёс кифару к Стеше в палату. Ему очень повезло – кроме неё в палате никого. Одну девочку сегодня выписали, другую перевели. Стеша лежала у окна, за которым горел холодный кровавый закат.

– Здравствуйте, дядя Рома, – совсем тихо сказала девочка, заворачиваясь в одеяло. Её знобило. – Зачем вы рога принесли?

– Музыку тебе поиграю, а ты слушай внимательно.

– Хорошо.

Он начал играть. Кифара была идеально настроена. Роман давно научился чувствовать лады и выбирал в скорбном ладу ноты, звучащие печальней всего.

– Дядь Ром, от твоей музыки мне совсем грустно! – пожаловалась Стеша. – Не играй, пожалуйста.

– Потерпи, Стеша, – просил её Роман, не переставая играть, – это полезная музыка, она тебя вылечит.

– Хорошо, – послушно сказала Стеша и вдруг горько заплакала. – Нет, я не выздоровею, я умру!

Она уже отчаянно рыдала. Роман понял смысл выражения «сердце обливалось кровью». Именно это он чувствовал сейчас, когда целенаправленно доводил до слёз маленькую тяжелобольную девочку.

На Стешины рыданья прибежала медсестра, включила свет.

– У нас всё в порядке, – заверил её Роман, – загрустила вот.

– Болит что-то? – спросила медсестра.

– Тошнит, – прошептала Стеша и опять заплакала.

– Это ничего, – медсестра заторопилась, – вечером укольчик дам, заснёшь хорошо.

Она выпорхнула. Роман опять выключил свет и начал играть. Стеша плакала беззвучно. Тут вошла её мама, до этого уже довольно долго отвлекаемая в холле Лидусей.

– Что, Стешенька, что случилось?

Роман сделал девочке знак молчать, но та схватила мать за руки и забормотала, плача:

– Он злой, он меня мучает, у него плохая музыка, а он специально играет…

Стешина мать гневно посмотрела на Романа:

– Прекратите издеваться над моим ребёнком!

В дверях показалась решительная Лидуся.

– Татьяна Николаевна! Не отнимайте у своего ребёнка последний шанс!

– Какой шанс! – закричала Стешина мать. – Вы кто вообще такая?

– Я – врач, – спокойно сказала Лидуся. – Вы не хуже меня знаете, что ваша дочь безнадёжна…

– Сволочь! При ребёнке… – И Стешина мать зарыдала. Стеша, наоборот, перестала плакать и расширенными глазами оглядывала всех.

– Дядь Ром, я, значит, умру? – шёпотом спросила она.

– Врачи говорят, что да. А мы им не верим, – также шёпотом ответил он.

– Играй, Ромушка, – велела Лидуся.

Он заиграл, чувствуя, что сам уже не выдерживает скорби. Зачем они мучают девочку? Ведь скоро катастрофа. Зачем вообще какие-то бессмысленные телодвижения?

Цвета заката становились всё более невыразимыми в своей яркой насыщенности: казалось, небо вот-вот вспыхнет или истечёт кровью, но солнце коснулось земли и начало проворно втягиваться за её край. Что-то случилось с цветом. Красное мертвело, уходя в запредельные оттенки синего и фиолетового.

И вот тогда на пустых детских кроватях бесшумно расселись три знакомые чёрные фигуры. Пальцы Романа вспотели и неприятно заскользили по струнам. Он продолжал играть. Не хотел, чтобы они заговорили, хотя их молчание пугáло не меньше.

Голоса их всё же зазвучали у него в голове.

– Лев выбрал неверное направление.

– Лев будет принесён в жертву и выйдет из игры.

– Древний жертвенник разверзся, ожидая нового льва.

– Какой я вам лев! – возмутился Роман. – Медведь я. Ребёнок так сказал. Разве дети в таком ошибаются? И ничего львиного во мне нет.

– Дурень! У тебя ж день рождения в июле. Под знаком льва, – три А проговорили это издевательским хором и пропали.

Сумерки сгустились. Роман продолжал играть в скорбном ладу.

– Так, что тут у нас? Почему в темноте сидим? – послышался голос пожилой доброй врачихи. – Э-э-э! Да тут, я смотрю, рёвы-коровы собрались!

Действительно, у всех четверых глаза были на мокром месте.

Утром Стешина мать ненавидящим взглядом встретила Романа с Лидусей в холле.

– Ей ночью хуже стало! Хотели в реанимацию. Кололи что-то всю ночь. Не ходите к ней, я не пущу! Прекратите её мучить.

– Татьяна Николаевна, – сказал Роман со всей вескостью, – скажите, вы готовы отвечать перед Богом за то, что не дали вашей дочери последнего шанса?

– Кто вы вообще такие?

– Кто мы – совершенно неважно. Важно другое. Уверены ли вы на сто процентов, что наше лечение не поможет? Не будете ли потом, когда ваша дочь умрёт, раскаиваться?

Она шла за ними в палату с потухшим, как у побитой собаки, взглядом.

Стеша лежала, не шевелясь, с закрытыми глазами. За окном шёл первый снег.

Роман начал играть в мужественном ладу. Стеша открыла глаза, но ничего не говорила, только иногда медленно облизывала потрескавшиеся губы. Он играл долго. В палату привезли новую девочку, после операции, ещё под наркозом. Он продолжал играть.

Белые кружева снега оплели Петербург, сделав его ещё более сказочным. На следующий день снег стаял, вышло солнце. Роман играл в женственном лидийском ладу. «В честь меня», – улыбнулась Лидуся. К концу этого дня температура у Стеши начала понижаться.

– Будет неправильно, если завтра я сыграю ей в страстном ладу, – поделился Роман своими опасениями с Лидусей, – это будет неверное направление…

– Мы ведь решили: последний лад светлый, – напомнила Лидуся. – Думай, Ромушка, что это за лад такой. У тебя впереди целая ночь.

Ночь выдалась неспокойной. Роман метался по квартире, будя старушку. Чувствовал, что нельзя ошибиться в выборе лада. А ладов-то в античности было немного, и ни один из них не назывался «светлым». И вдруг его осенило. Зачем ограничиваться античностью? Он засел в Интернете, анализируя средневековые лады. Какое счастье, что за плечами у него годы работы с подобным материалом!

Он решил назначить «светлым» первый из григорианских модусов (так назывались средневековые лады). Не потому, что этот модус звучал светлее других. Просто в нём были написаны самые красивые молитвы к Богородице. Одну из них Роман и решил выучить для Стеши.

Переведя квадратные средневековые ноты в современные (он умел теперь и это), Роман записал молитву на нотном листке. Поиграл немного и заснул.

Проснулся он позже, чем собирался, и сразу засуетился. Нужно срочно бежать к Стеше. Сегодня обход главного врача. Её могут перевести в другое отделение, где нет доброй понимающей врачихи. Тогда – прощай, кифаротерапия!

Раздолбанный замок на двери старушкиной квартиры постоянно заедал. Борясь с ним, Роман вызвал лифт – для скорости. И понял, что забыл нотный листок с молитвой на столе в комнате. Он яростно затряс замок, чуть не выломав. Рысью промчался по коридору квартиры. Лифт уже пришёл на двенадцатый этаж. Схватив листок, Роман опрометью выскочил обратно, пытаясь вскочить в закрывающиеся двери лифта. Он был готов оставить квартиру незапертой, но двери лифта сомкнулись у него перед носом. Он снова принялся ковырять ненавистный замок. Тут лифт пошёл вниз, но как-то странно – с шорохом, потом со скрежетом. Непривычные звуки, отдаляясь книзу, почему-то усиливались и закончились адским грохотом.

Роман понажимал на всякий случай кнопку. Выматерился, пошёл вниз пешком.

Внизу стояла небольшая толпа. Кто в уличной одежде, кто в халатах и тапках.

– Трос порвался, наверное, – услышал Роман, – очень редко, но бывает.

– А вдруг там кто-то ехал! – с ужасом сказала тётка в ромашковом халате.

– Точно ехал, – закивал дядька в трениках, – я слышал: на последний этаж вызывали.

– Тогда всё. В лепёшку, – откликнулся пенсионер с собакой, – двенадцатый этаж, не шутка!

Роман не стал слушать дальше. Опрометью вылетел из подъезда и помчался в больницу.

– Дядя Рома, а вы всё-таки хорошо играете на вашей рогатке! – сказала Стеша, приподнимаясь на подушке следующим утром. Она выглядела очень бледной. Повышенная температура, дающая постоянный румянец, наконец спáла. – Это Юля и Лена, – представила девочка соседок по палате, – а это дядя Рома. Он умеет играть на рогатке.

Роман волновался, как будет кифара держать этот новый строй, но строй держался. Роман положил листок перед собой. Так увлёкся, играя непривычную музыку, что не заметил, как в палату вошла его сестра. Увидев брата, скривилась, намереваясь сказать что-то ехидное, но промолчала. Только когда Роман доиграл и все, попрощавшись с детьми, вышли из палаты, Ира сказала:

– Рома, ты уже столько лет занимаешься вроде как музыкой и не понимаешь основ. Как же можно играть на античном музыкальном инструменте средневековую церковную музыку? Вкус у тебя есть хоть немного?

– Так этот светлый лад средневековый? – удивилась Лидуся. – Я думала, в Средневековье музыка только мрачная была.

Роман с улыбкой погладил кифарные рожки.

– Это первый из григорианских модусов. В нём написаны самые красивые молитвы к Богородице. Я играл одну из этих молитв. Немножко не умещается она в семь струн, ещё бы две добавить. Но я решил, что нужно обязательно сыграть её. На Руси в безнадёжных случаях всегда обращались именно к Богородице.

– Что ж тут безнадёжного! – заспорила Ира. – Врач сказала: у Стеши много шансов выздороветь, – она осеклась и совсем невпопад закончила: – Мы с Сашей венчаться думали. А потом поссорились… и не успели…

…Стешу выписывали через десять дней. Роман уже оделся, чтобы идти в больницу, когда в дверь позвонили. За дверью стояла толстая тётка в кепке и круглых очках.

– Вам телеграмма.

– Мне? – удивился Роман. – Может, хозяйке?

– Нет. Вам, – строго сказала тётка. – Распишитесь.

Она сунула ему в руки праздничный бланк с изображением крылатых львов с Банковского моста. Текст был совсем короткий: «Помним. Ждём нетерпением. Доброжелатели».

– Нет. Это не мне, – твёрдо сказал Роман, вернул бланк и недрогнувшей рукой перекрестил тётку.

– Хулиганство! – возмутилась та, но всё-таки растаяла в воздухе.

Кифаротерапевты радостно стояли в больничном холле. Ира тоже с ними. Стешина мать подарила букет роз Лидусе и сувенирный коньяк Роману.

– Смотри, кто пришёл! – вдруг воскликнула Лидуся.

Из-за бороды и волос, отросших до плеч, Осика было не узнать. Но голос… голос сомнений не оставлял.

– Здравствуй, Ромушка! Наше общее дело таки процветает! Мне Лидуся всё рассказала. А что я вам говорил? За кифаротерапией будущее. Слушайтесь меня, не прогадаете!

– Привет, – сдержанно ответил Роман, – только я бы не стал хвалиться. Нельзя сказать, что девочка совсем здорова. Её будут наблюдать дальше.

– Будут. Амбулаторно, – подтвердила Лидуся, – но врачи удивлены таким резким улучшением.

– Так и я ж о чём! – засмеялся Осик. – Хватит шарлатанствовать, господа. Пора работать качественно. А у нас таки всё есть для этого. Идеи, энергия, ну и пиар, конечно. Осип Блюменфельд ведь теперь снова холост и свободен!

– Вот только не надо опошлять, Оська! – сказал Роман. – Может, раз в жизни получилось что-то настоящее сделать! И тут ты со своим пиаром.

– Пиар не опошляет, он материализует, Ромушка. Неужели ты не захочешь помогать другим детям? А ведь без гонорарчиков и конфеток, простите, ничего не выйдет.

Они вчетвером шли по заснеженной улице. Лидуся прижимала букет к груди, а Роман нёс коньяк под мышкой. Руки были заняты кифарой. Ира посопела и взяла у него кифару.

– Ну что, насчёт былого? – не отставал Осик. – Таки возрождаем?

Роман остановился.

– Да ну вас! Какое может быть возрождение, если не сегодня-завтра уже столкнёмся! Я даже не знаю, хорошо ли, что Стеша выздоровела!

– Ромушка! Ты о чём? – испуганно спросила Лидуся.

– Ну как же! – удивился Роман. – Не помнишь, что ли? Тело небесное к нам летит!

– Какое ещё тело? – выкрикнула Ира.

Лидуся пожала плечами. Осик расхохотался.

– Вы, дамы, мало и некачественно сидите в Интернете, как я погляжу! Новости не смотрите! А у нас тут некоторое время назад была, так сказать, информационная диверсия. Команда хакеров взломала некоторые популярные новостные сайты и несколько дней рассылала сообщения об очередном конце света.

– Оська! – Роман смотрел на него, как на Деда Мороза, который мало того что существует, ещё и исполнил желание. – Так это враньё, значит?

– Ты проницателен, друг мой!

Роман открыл рот, чтобы сказать что-то, но вместо этого бросился обнимать Осика и Лидусю и вредную сестру тоже. Прекрасный сувенирный коньяк выскользнул и со звоном упал на мокрый асфальт, разбившись на мелкие кусочки.

– Без слов! – сказала сестра, отряхивая от коньяка и стёкол свои новые сапоги. – Нет, ну вообще! Без комментариев!

Благодарю жителей Санкт-Петербурга, помогавших мне в поиске львов, капищ и правильных коммуналок.

Наталья Лескова

Ночь смены масок

– Эй, дядя… Дядя, с тобой всё в порядке?

Голос звонкий, словно колокольчик в голове… Или целый колокол?

– Лучше не трогай его, Эль, вдруг он из этих… – Второй голос чуть глуше, но и в нём хватает звона на мою больную голову.

– Ты просто трусишь, Аль! Я его толкну сейчас!

– Нет! А вдруг он дохленький?

– А если нет? Эй, дядя, ты не дохленький?

Я пытаюсь разлепить глаза. С третьей попытки это удаётся. И тут же приходится закрыть их снова – солнце! Ой, какое яркое!

– Он пошевелился, Аль, я сама видела, как он пошевелился!

– Не подходи к нему, Эль! Вдруг он набросится?!

– О-о-о, – потянулся я всеми затёкшими мышцами.

– А-а-а!!! – Два звонких голоса слились в один крик. – Шевелится!

Теперь можно раскрыть глаза окончательно. Вокзал. Скамейки. Часы. Полдень. Мальчик и девочка. Ну, ладно, могло быть и хуже. Смотрю на них, а они – на меня. Светловолосые, синеглазые, похожие друг на друга до невозможности. Только девочка в сарафане с рюшечками, а мальчик – в матроске и коротких штанишках. Оба в соломенных шляпках. Как с картинки сошли.

– Э… Дядя? – Девочка глянула на меня с интересом, а мальчик настороженно.

– Привет, – я изобразил дружелюбную улыбку.

Ну, то что я обычно понимаю под дружелюбной улыбкой… Нет, наверное, лучше было не улыбаться…

– Дядя, ты в порядке? – Девочка смотрит на меня широко открытыми глазами. – Тебе голову солнышком напекло, да? Это потому что ты без шапочки гуляешь… Хочешь, я одолжу тебе свою шляпку?

– Спасибо, я уж как-нибудь без шляпки…

Я поднялся со скамейки. Ох, всё тело задеревенело. Ведь хотел просто закрыть глаза на пару минут, отдохнуть в тенёчке, расслабиться. И уснул. Бывает. Я протянул руку, чтобы взять свой чемодан, и поймал пустоту. Так. Чемодана нет. Ни справа, куда я его точно помню, что ставил, ни слева, ни за скамейкой, ни под скамейкой. Нигде нет. Всё, приехал.

– Дядя, ты чего-то потерял, да? – это уже мальчик.

– Да. Чемодан. Серый. Большой.

Я показал руками, каких размеров был мой чемодан. В глазах детей появилось что-то похожее на уважение.

– Кру-у-уто, – протянул мальчик. – Не, таких Больших Чемоданов мы не видели, да, Эль?

– Ага, – кивнула девочка. – Если хочешь, мы тебе можем одолжить наш чемоданчик, он не такой большой и красненький. Но в нём столько всего хорошенького! Правда, Аль?

– Спасибо, я уж как-нибудь без вашего чемодана.

Девочка выглядела разочарованной, а мальчик, наоборот, обрадовался.

– Если хочешь, мы тебе поможем твой чемодан искать. Ты не против, дядя?

– Меня зовут Дэвид, а не дядя, – проворчал я.

– Приятно познакомиться, – девочка присела в книксене, а мальчик мотнул головой так неопределённо, что это можно было принять, в том числе, и за приветствие. – А я Эльвира. Он – Альберт. Ты нас можешь называть Эль и Аль, нас все так зовут. Ах, как приятненько с кем-то познакомиться! Так что, дя… Дэвид, мы поможем тебе чемодан искать?

– Я лучше к начальнику станции пойду.

Дети переглянулись.

– У станции нет начальника, она же совсем старая… – Мальчик посмотрел на меня с подозрением.

– И зачем здесь начальник, поезда-то всё равно не ходят… – согласилась девочка. – Уже лет пять, да, Аль?

– Да, последний поезд здесь прошёл четыре года и десять месяцев назад, – важно кивнул мальчик, словно ему довелось самолично провожать в путь этот последний поезд.

Так. Это уже что-то новенькое. Я посмотрел на кустик ракиты, пробившийся между шпал.

– Как так, не ходят? А я на чём, по-вашему, сюда приехал?!

Дети переглянулись снова и беспечно пожали плечами.

– Хорошо… А полиция у вас есть?

– Нет, – ответили они одновременно, а потом девочка пояснила: – Наш город такой малюсенький, и в нём никогда ничего не случается. Раз в неделю сюда приезжает шериф, чтобы посмотреть, всё ли у нас хорошо. Он такой миленький, так о нас заботится!

– Ага, приезжает, чтобы выпить стаканчик в «Славе», – проворчал мальчик.

Его интерпретации событий явно не хватало романтики.

– Ну и дела – ничего у вас нету… Может быть, есть хоть кто-то главный, кто всем здесь заправляет?

– Есть, – ответили дети хором. – Господин Феликс.

Господин Феликс, да? Это уже интересно. Совпадение? Очередная пустышка? Сколько их уже было за пять лет? Или на этот раз – нет? Я посмотрел на заросшие травой рельсы и поднялся с приютившей меня скамейки.

– И он занимается пропавшими чемоданами?

– Он всем занимается! Он такая прелесть! – Голос девочки просто звенел от восторга. – Хозяин «Счастливой славы». Это салун такой, и гостиница.

«Счастливая слава»? Ну не может и это быть совпадением! Я вспомнил разорванную фотографию – фигуры мужчины и женщины, подпись внизу: «Феликс и Глория – счастье во славе». Лиц нет, верхняя часть фотографии пропала. Но это и не важно. Лицо Глории всегда передо мной, стоит лишь закрыть глаза. А в лицо Феликса я взгляну перед тем, как он заплатит за всё.

– И где мне найти эту «Счастливую славу»?

– Вон там, – мальчик махнул рукой вдаль. – Видишь шпиль с петушком? Это ратуша. А салун напротив.

– Мы тебя проводим, да, Аль? Проводим Дэвида? – Девочка подбежала ко мне и взяла за руку.

– Спасибо, я уж как-нибудь сам дойду.

Но дети уже крепко держались за меня с двух сторон.

– Ты такой миленький, Дэвид! – Девочка улыбнулась. – Как хорошо, что ты к нам приехал! Здесь было так скучненько…

– А ты к нам на маскарад приехал, да? – спросил мальчик.

– На какой маскарад?

– Ну, сегодня же самый длинный день в году! У нас всегда в это время проводят Фестиваль Масок. Уже триста лет. Он очень знаменитый, даже в путеводителе про него написано! – Мальчика просто распирало от гордости.

– Да, – подхватила девочка, – это такой чудненький праздник! Только совсем коротенький… С последними лучами солнышка все собираются в ратуше, и начинается Маскарад. А когда солнышко снова проснётся, все меняют маски. Вот и всё. Ты пойдёшь на наш праздник, Дэвид?

– У меня маски нет.

– Маски есть у всех, – глубокомысленно заметил мальчик.

Его тон был совсем не детским.

– Приходи, Дэвид! – Девочка заглянула мне в глаза. – С тобой будет намного веселее!

– Посмотрим, – ответил я и ускорил шаг.

* * *

Лицо старого бармена напоминало сушёный абрикос. Морщинистые губы плотно обхватили горлышко бутылки.

– Я могу видеть здешнего владельца? – спросил я.

В горле старика булькнуло последний раз, после чего он блаженно улыбнулся.

– Ай да погодка, да? – Его голос трамвайно дребезжал. – Жара, пить хочется… Молодому господину налить?

– А комнату я могу здесь снять? – Я уныло облокотился на стойку бара.

– У нас есть замечательное пиво местной пивоварни. Или господин предпочитает бренди? – Дедуля выудил очередную бутылку и присосался к ней ещё на пять минут.

Я разглядывал ползущую по стойке муху. Кроме нас троих в салуне никого не было.

– Может, виски? – поинтересовался он, крякнув три раза. – Кукурузное, пшеничное, рисовое…

– Хорошо, – сдался наконец я. – Газированная вода с сиропом у вас есть?

– У нас есть всё! – гордо ответил старик.

Надо же, а я почти поверил, что он глухой или слабоумный.

Газировка была тёплой и пахла мокрой псиной.

– Эй, красавчик, угостишь выпивкой?

Рядом со мной плюхнулся молодой парень – наглое, немного женственное лицо, длинные белые волосы собраны в сложную причёску a-la медуза Горгона. Смотрит на меня, как на экспонат в музее – со снисходительным скучающим любопытством. И откуда только здесь взялся?

– Нет, я сегодня не подаю, – я снова глотнул газировку, поморщился и подвинул стакан ему. – Впрочем, можешь допить, если хочешь.

– Фи, как грубо, Дэвид, – ухмыльнулся он.

Я непроизвольно дёрнулся.

– Откуда ты знаешь, кто я?

– Ну, город-то у нас малюсенький, – ответил он, копируя интонацию девочки Эль. – Тут новости быстро разлетаются.

Он взял мой стакан и быстро осушил его. Потом облизнулся, ухмыльнулся:

– Считай, что поцеловались.

Первая мысль – врезать. Вторая мысль – не врезать. После небольшой борьбы вторая мысль победила.

– Эй, дедушка, запиши мою выпивку на счёт этого господина, – сказал я, поднимаясь.

Рука машинально попыталась ухватить воздух… Чёрт, ну где же мой чемодан?

– Уже уходишь, дорогуша? А я думал, мы с тобой немного развлечёмся… – лениво протянул беловолосый незнакомец.

Я молча пошёл к двери, взялся за ручку.

– Чемодан, – внятно прозвучало у меня за спиной.

Пришлось остановиться.

– Что?

– Ничего. Я тут чемодан случайно нашёл. Вот, думаю, чей бы он мог быть? Ты не в курсе, а, лапочка?

Он снова облизнулся. Ухмылка расползлась по тонкому лицу от уха до уха.

– Если ты знаешь, где мои вещи, – говори. Если нет, то мне некогда.

– Ай-ай-ай, какие мы деловые… А надпись «Глория» на ручке – это что-то значит или так, для красоты?

Итак, чемодан действительно у него. Во всяком случае, он его видел. Что ж, придётся набраться терпения.

– Ну и где же мой чемодан?

– Фи, фи и еще раз фи, Дэвид. Задавать вопросы, не ответив на вопрос собеседника, – это так грубо, так пошло… Плохой мальчик! Вот что я предложу тебе, сладкий. Ты сейчас возьмёшь здесь два стаканчика бренди, потом мы сядем вот за тот столик и поиграем… Ты согласен?

– Поиграем?

– Да. Не бойся, малыш, я тебя не покусаю… Это будет совсем невинная игра – в вопросы и ответы. Ты – мне, я – тебе. Так, глядишь, во всём и разберёмся…

Нет, всё-таки не зря говорят, что первая мысль – самая верная. Врезать и ещё раз врезать – вот и всё решение проблемы.

– Знаешь, у меня есть другое предложение: давай я схвачу тебя за шею и буду бить головой об стойку, пока ты мне не отдашь мой чемодан? Как тебе такие условия?

Он засмеялся, весело и беззаботно, а потом вдруг стал серьёзен. На какое-то время маска шута-раздолбая спала, на меня глядели холодные безжалостные глаза.

– Думаю, это не очень хорошая идея, – сказал он мягко.

Так-так. Это уже интересно. Похоже, я был не прав – идея действительно была так себе. Эх, был бы при мне чемодан… А, впрочем, всё к лучшему, не правда ли? Поиграем.

Бренди тоже было тёплым, но псиной не пахло. И то счастье.

– Итак, правила просты, – незнакомец развалился на стуле, отпил из стакана и блаженно закатил глаза. – Я задаю тебе вопрос, ты на него честно и подробно отвечаешь. Если ответ меня устраивает, я даю тебе подсказку, где искать твой драгоценный багаж. Как только ты угадаешь место, игра прекращается. Тебя это устраивает, лапочка?

– Нет, но разве это что-то меняет? – Я глотнул бренди ещё раз, поперхнулся и отставил стакан подальше.

– Правильно мыслишь, красавчик. Вопрос первый: что значит «Глория»?

– Это имя.

– Подробный и честный ответ, Дэвид, не забывай.

Подробный и честный, значит? Ну-ну. Посмотрим, что из этого получится. Я посмотрел прямо ему в глаза.

– Это имя женщины, которую я любил. Такой ответ устраивает?

– Твой чемодан не на улице и не в жилом доме.

Тупая подсказка, впрочем, сейчас это неважно. Чемодан подождёт. Вопросы важнее.

– Это вокзал? – спросил я наугад, надеясь, что ответ неправильный.

– Неа. Второй вопрос: твоя пассия отвечала на твои пылкие воздыхания?

– Она любила другого, если ты об этом. Я им обоим был не ровня, я сам это понимал. Для неё я был просто другом, а может, и просто её игрушкой. Но это было неважно.

– Какая трогательная история, – он демонстративно зевнул. – Пусть она будет с другим, лишь бы было ей счастье, да, красавчик? О, непрошеная слеза… Какой я всё-таки чувствительный. Ищи свои вещи там, где бывает много народу, но лишь иногда. Это была подсказка, а теперь отвечай: почему ты никогда не боролся за неё, придурок?

Я разозлился так, что даже не стал угадывать.

– Что я мог сделать? Мне было не дотянуться до неё. Она была… богиней. Ангелом и демоном… А я… Что я мог ей дать, простой семнадцатилетний мальчишка? Я только хотел, чтобы она была счастлива…

– Нет, ты в самом деле дурак, – мой собеседник снова пригубил бренди. – Что ты мог ей дать? Давай-ка подумаем… Может быть, свою любовь, а? Или этого мало? – Он наклонил голову и смотрел на меня внимательным изучающим взглядом. – Иди туда, где поют самые чистые голоса.

– Опера? – спросил я равнодушно.

Глория, неужели я действительно ничего не понимал? А теперь… Ты уже мне не ответишь…

– Нет. Ну и чем же кончилась эта трогательная love story?

– Она умерла пять лет назад. Тот, кого она любила, предал её. Он был слишком увлечён своими планами и пожертвовал Глорией ради своих амбиций. – Я смотрел в его глаза, не отрываясь. – Она умирала долго, около восьми часов. Восемь часов бесконечной боли. Она боролась, как могла, но бесполезно. Он мог бы спасти её, если бы пришёл. Но он не пришёл. Вот и вся история.

Муха, жужжа, опустилась на мой стакан. Больше не было никаких звуков.

– Как трогательно, аж за душу берёт, – сказал наконец незнакомец. Тон был насмешливым, но лицо – серьёзным. – И что же теперь? Ты хочешь отомстить за загубленную жизнь своей возлюбленной, не так ли, детка?

– А если и так? Я поклялся найти его. И ищу уже пять лет.

– И что ты будешь делать, когда найдешь?

– Не знаю… Я правда не знаю, что мне теперь делать с тобой, Феликс.

Мы смотрели друг на друга, высовываясь каждый из-за своей маски. Безмолвный диалог, которого я ждал пять лет.

Феликс поднялся.

– Когда решишь, что хочешь сделать, – приходи, я буду ждать. В ратуше. До восхода солнца. И оружие своё не забудь. Оно там, где страждущие ищут утешения.

Он направился к выходу.

– Стой, Феликс!

Он, не обернувшись, махнул мне рукой и вышел. Я пытался подняться, но вместо этого вплеснул в себя бренди.

– Молодой господин позволит дать ему совет? – Старик-бармен прошаркал мимо меня. – Не лучше ли оставить здесь весь свой багаж – чемодан и воспоминания – и уехать? Пусть мёртвые будут с мёртвыми, а живые – с живыми.

– Ты так боишься за своего босса, дедуля?

– Дурак ты, Дэвид, – ответил старик без обычного дребезжания. – Я просто не хочу, чтобы два человека, которых Глория любила, покончили с собой из-за неё. Ей бы это не понравилось.

– Ты знал Глорию? – Я резко вскочил на ноги.

– Молодой господин желает выпить? – Старикан опять надел свою маску. – Водка? Виски?

– Я спрашиваю: ты знал её? Отвечай!

– Могу смешать коктейль, если молодому господину будет уго…

Злость, ненависть, ярость. Удар получился сам собой. Или не получился – старик перехватил мою руку, сжал, словно тисками, лёгким толчком в грудь усадил обратно на стул.

– Ай, молодой господин, кто ж это вас научил на немощных-то замахиваться?

– Дай боже мне такой же немощи, – я потёр запястье. – Снял бы ты маску, дедушка? Не надоело ещё?

– Скоро уже, молодой господин. Праздник сегодня будет – тогда и сниму, как положено. А пока, на-ка, выпей. Это из моих личных запасов.

Он протянул мне искрящийся на солнце бокал. Я осушил его залпом – спиртное приятно обожгло внутренности.

– И что теперь? – сказал я больше сам себе, чем кому бы то ни было. – Я пять лет жил только ради этой встречи. А теперь встретились – и что же мне делать?

– Закусывать, – ответил старик и поставил передо мной тарелку с бифштексом.

* * *

Когда я вышел из салуна, голова была ясной. Весьма странно, если знать сколько я выпил. Старый бармен – его звали Просперо, это немногое, что я твёрдо помнил из нашего с ним разговора – познакомил меня со всеми достопримечательностями своего бара, начиная от «шедевров местных пивоварен» и заканчивая экзотическим коктейлем «Три лягушки», от которого я основательно позеленел и едва не заквакал. И это было хорошо. Хорошо мне было. Забыть про всё на свете, упасть носом в салат, и баиньки: мало человеку надо для счастья. Ну, хотя бы для иллюзии счастья. Но даже это оказалось мне недоступным.

– Кажется, молодому господину пора протрезветь, – вкрадчиво сказал старик Просперо.

Я и протрезвел. Стоял я, совершенно трезвый, на городской площади: сзади салун, прямо ратуша, справа парк, слева церковь – и слушал перезвон церковных колоколов.

Бом-бом.

Это не жилой дом и не улица.

Бом-бом.

Место, где собирается много людей.

Бом-бом.

Где поют самые чистые голоса.

Бом-бом.

Где страждущие ищут успокоения.

Ну да, конечно. Где же ему ещё быть, моему чемодану? Я усмехнулся и пошёл к церкви.

Внутри было пусто – мне сперва показалось, что вообще никого нет. Но потом я увидел девушку, склонившуюся перед образом Божьей Матери. Нехорошо мешать чужой молитве. Я хотел выйти из церкви, но девушка уже поднялась с колен, улыбнулась мне.

– Вечер добрый. Отец Пётр скоро будет. Ты исповедаться пришёл? – Она была худенькая, хрупкая, как подросток, но её голос был резкий, хрипловатый, словно прокуренный.

– Нет, я за чемоданом… – Глупо, конечно, но что поделаешь, если это правда.

Она не удивилась.

– А, так ты Дэвид? Я – Лукреция, – она протянула мне руку для крепкого мужского пожатия. На запястье у неё была татуировка – половинка солнца, якорь и буквы кириллицы: ЛУША. – Ох уж этот Феликс! Превратить дом Божий в камеру хранения! Совсем стыд потерял, спаси, Господи, его душу.

Она перекрестилась. Набожная девушка, однако. Или не набожная? Или не девушка? Или просто у меня паранойя?

– Так ты знаешь, где мой чемодан?

– Конечно, – Лукреция кивнула. – Он в исповедальне. Можешь забрать.

– Спасибо.

– Не за что. Я буду молиться о тебе.

Вот даже как… Я пошёл было в сторону исповедальни, но остановился.

– Лукреция, ты знаешь, зачем я здесь?

– Да, – ответила она просто, не отводя взгляда.

– И всё же будешь обо мне молиться?

– Но ведь тебе это нужно, разве не так?

– Помолись-ка лучше за своего Феликса! – сказал я в сердцах.

Она улыбнулась.

– Вы с ним так похожи… Словно одинаковые маски надели. Надеюсь, Господь вразумит вас. Обоих.

Похожи, значит? У меня все слова застряли в горле от возмущения. А когда способность говорить вернулась, то сказать уже было нечего. И некому – Лукреция ушла.

Снаружи чемодан был цел и невредим. А внутри? По идее, мой чемодан никто, кроме меня, не может открыть. Впрочем, по той же самой идее, мой чемодан никто, кроме меня, и поднять не мог, не говоря о том, чтобы утащить. Однако ж, вот, подняли, утащили…

Я взялся за ручку, почувствовал покалывание в пальцах. Идентификация прошла успешно. «Откройся», – послал я импульс. И чемодан открылся.

На первый взгляд, всё было на месте. Ряды разноцветных ампул, пистолет для инъекций, и оно – Оружие. Такое же, как то, из которого убили Глорию. И которое может уничтожить Феликса.

Вообще, убить их непросто. Выстрел уничтожил почти половину тела Глории, но она жила ещё восемь часов. И даже могла бы спастись, если бы кто-то из них – лучше всего дуал – сумел бы войти в резонанс с её полем. У Феликса не должно быть шансов – нужна полная ликвидация, это около десятка попаданий в цель.

Но ведь нужно ещё и попасть. А это тоже задача не из простых.

После модификации и трёх лет бесконечных тренировок я чувствовал себя Суперменом среди людей. Но они не люди. Старенькому Просперо понадобилось несколько скупых движений, чтобы поставить (или посадить?) на место разбушевавшегося меня. Феликс мог бы меня одним взглядом по барной стойке размазать, если бы пожелал. Не пожелал. Пожалел? Играл в благородство? Ничего, это ему тоже зачтётся – я подогревал в себе злость. Подогревалась она плохо.

В любом случае, я могу драться с ним на равных – несколько инъекций, и вполне сойду за одного из них. Ненадолго, правда, и не без последствий. Но разве меня волнуют последствия?

Во второй половинке исповедальни стукнула дверца, и я резко захлопнул чемодан.

– Ты желаешь исповедаться, сын мой?

– Ну… я… ну, вообще-то да… – сказать про чемодан у меня язык не повернулся. А, может, и в самом деле пришло время очистить душу.

– Я слушаю тебя, сын мой.

– Падре, скажи: жажда мести – это грех?

– Это целое полчище грехов, – голос священника был негромким и спокойным, шуршал, как вода. – Здесь и ненависть к ближнему своему, и гордыня, и неверие… По какому праву один человек может брать на себя роль судии другого? Уверен ли ты, что ты много лучше того, кому собираешься мстить? Если столь сильны его прегрешения, то не лучше ли уповать на Господа, который сам воздаст каждому кару по делам его?

– Но если Господь не спешит карать?

– А откуда ты знаешь об этом, сын мой? Или ты утверждаешь, что тебе известен замысел Божий? Может, кара Господня уже свершилась и она гораздо страшнее той, которую ты способен придумать?

Свершилась, значит? Я вспомнил лицо Феликса. Не ту шутовскую маску, а то настоящее, что я успел заметить за минуту до его ухода.

– Падре, ты говоришь о мести вообще или ты что-то знаешь про мою месть?

– Лушенька рассказала мне о тебе… – сказал отец Пётр после небольшой паузы. – И о Феликсе. И я скажу тебе, сын мой, – не губи свою душу местью. Тебе не заставить его страдать больше, чем он страдает сейчас…

– К чёрту его страдания! Не хочу об этом знать! – разозлился я, забыв о том, где нахожусь. – И вообще, они не люди! Разве может служитель Бога поддерживать таких чудовищ, как они?

Я осёкся. Они – чудовища. Глория – чудовище? Бред, просто бред! Но… Я лучше других знал, что они могут сделать. И что они делали… А впрочем, разве они совершали что-то такое, чего не совершали бы обычные люди? Кого же считать чудовищем?

– Я знаю, кто они, – голос священника был усталым. – И сам не раз спрашивал себя: правильно ли я поступаю, давая их душам приют? Тем более большинство из них не нуждается в этом приюте – в этом они так похожи на людей. Всё же думаю, я прав: путь к Господу открыт для каждого, кто хочет идти. Пусть и они идут с миром. И ты иди с миром. Научись прощать, Дэвид. Не позволяй маске ненависти прирасти к своей душе. Не ради Феликса – ради самого себя. Иначе как обрести тебе покой?

Прощать… Я заставил себя вспомнить умирающую Глорию.

– Я не могу простить его…

– Нет, ты не хочешь… – из-за перегородки раздался тяжёлый вздох. – Не хочешь, а это ещё хуже.

* * *

На парковой скамейке напротив церкви сидела Эль, держа на коленях маленький красный чемоданчик. Увидела меня, замахала рукой.

– Эй, Дэвид, ты нашёл свои вещички?

– Как видишь, – я присел рядом с ней.

– Как славненько! А чего ты такой грустный? Тебя кто-то обидел?

Она смотрела на меня, как на потерявшегося щенка, и мне стало не по себе.

– Да нет. Всё в порядке.

– Вот и хорошо! Тогда давай возьмём по мороженке? Вон там стоит автомат. Я люблю клубничное, а ты?

– Мне всё равно.

Монета звякнула, проваливаясь в щель автомата, и в руки мне выскользнули два вафельных рожка.

– Ой, спасибочки! Какой ты миленький, Дэвид! – Эль захлопала в ладоши, а потом быстро чмокнула меня в щёку.

Упс! – это ещё что за дела такие?! Но всё же… Да, это было приятно… Словно возвращение в далёкое детство. Девочка-соседка с длинными косами, такой же быстрый поцелуй в висок над учебником математики, робкое пожатие руки под партой… Это было? Со мной? Неужели у меня была жизнь до Глории? Были другие радости и другие огорчения? Я совсем забыл об этом. Впрочем, Эль – не девочка из моего детства. Прямо говоря, она вообще не девочка.

– Эль, что такое маска? – спросил я.

Она не удивилась, откусила мороженое, причмокнула.

– Вкусненько! Посмотри сюда, Дэвид. Это, – она лизнула сливочно-клубничную массу, – Сущность. А это, – отгрызла кусок вафельного стаканчика, – Маска. А всё вместе такое вкусненькое!

Что ж, доходчиво. Но это не ответ.

– А зачем они нужны, эти Маски?

– Какой ты глупенький! Если стаканчика не будет, то мороженка потеряет форму и растечётся. – Она помолчала немного, а потом добавила со взрослой серьёзностью: – Для любой Сущности Маска – это ограничитель сложности. И для вас, и для нас. Но наши с вами цели при использовании масок – противоположны. В одном человеке так много всего разного… Люди порой даже сами не понимают, что в них есть. А когда всё так сложно, то можно запутаться. Вот и приходится надевать маски и играть роль. Чтобы было проще. Маска начальника и маска подчинённого, маска матери и маска дочери, маска Золушки и маска прекрасного принца… Когда роли расписаны, гораздо легче строить отношения в мире, правда? А если надо изменить тип отношений – просто меняешь маску. Вы все так живёте.

– А вы?

– Мы… Для нас Маски – это попытка обособить свою личность. Мы слишком близки между собой: оставшись без масок, наши Сущности начинают уподобляться друг другу, сливаться в одну структуру. Поэтому нам и приходится создавать себе маски, чтобы быть собой. Но, оставаясь постоянно в одной и той же маске, Сущность не развивается, костенеет, перестаёт быть гибкой. Поэтому нам приходится менять их один раз в год. – Она доела мороженое, облизнулась и добавила: – Знаешь, мы похожи на обитателей типовых комнат. Стремимся украсить своё жилище как можно ярче, чтобы выделиться. А вы – как владельцы огромных дворцов, которые обжили три-четыре комнаты, а на изучение остальных богатств не хотите время тратить…

Она поболтала ногами. Очаровательный ребёнок, да?

– А какая ты на самом деле, Эль?

– Миленькая! Какой мне ещё быть? – Она рассмеялась.

Я подумал о Глории. Мы были вместе полгода. Я знал только одну её маску. Эта маска и была для меня Глорией. Я любил маску?

– Кого же я любил на самом деле? – произнёс я вслух.

– Ну, это уж тебе самому виднее. Если ты не способен отличить маску от сущности, то разве ты любил? – Эль по-детски улыбнулась и снова поболтала ногами. – Иногда мне кажется, что любовь – это единственные отношения, в которых можно освободиться от масок. Я имею в виду настоящую любовь, а не то, что вы, люди, обычно этим словом зовёте: манипуляции, самоутверждение, защищённость…

«Вы, люди»… Ну да. На что тут обижаться? Мы – люди. А они – нет. Что ни говори, это правда. Им действительно доступны такие отношения между собой, какие нам и не снились… Я понял это ещё пять лет назад, когда отказался от борьбы за сердце Глории.

– Да, вам манипуляции ни к чему, – вздох вырвался сам собой. – Вы можете «читать» друг друга. Так это у вас называется?

– А разве вы не можете? – Эль искренне удивилась. – Когда любите? Разве ты не мог угадать по одному её случайному взгляду, по улыбке, что творится с её Сущностью? Разве влюблённые не способны улавливать оттенки настроений друг друга, понимать друг друга без слов? Когда вы любите без масок, вы приближаетесь к нам, к нашей лучшей стороне. Когда мы забываем про любовь, мы надеваем самые страшные человеческие маски, становимся воплощением ваших кошмаров.

Она зябко обхватила себя за плечи, а потом вдруг привалилась ко мне, положила голову на плечо, словно маленькая сестрёнка.

– Эль?

– Знаешь, – её голос был едва слышным, без привычных детских ноток, – с тех пор как мы пережили агонию Глории, я почти перестала чувствовать Феликса. И остальные тоже не могут больше его читать. Он надевает идиотские маски – одна глупее другой! Иногда он становится опасен, слишком нестабилен… Тогда плохо нам всем… Потерять дуала, да ещё и по собственной вине – это страшнее смерти… – Эль содрогнулась. – Может, так будет действительно лучше, если ты убьёшь его. Да, Дэвид?

Она наклонила голову и лукаво посмотрела на меня, снова став очаровательной малышкой.

– Ты жестокая…

– А вот и неправда! – Она выпятила нижнюю губу, как и положено обиженному ребёнку. – Я – хорошая. Просто кто-то должен избавить его от этого кошмара!

Вот даже как… Именно это они и называют «ирония судьбы», не так ли?

– Эль, я отомстить ему пришёл, понимаешь? А теперь ты говоришь, что моя месть будет для него спасением? Я хотел заставить его страдать так, как страдала она… Какое право он имеет страдать без моего вмешательства?! И ради чего я жил тогда эти пять лет: узнавал, учился, тренировался, модифицировал себя, прошёл через все круги Ада? Чтобы принести ему избавление?! Ха!

– Ду-ра-чок! – Эль легко шлёпнула меня пальцем по носу.

Словно ледяной душ. Глупо, как всё глупо! Но… Разве я могу по-другому? И я уже не в силах остановиться.

– Я жил после её смерти только потому, что у меня была цель… А теперь – зачем мне жить?

Эль нахмурилась, спрыгнула со скамейки и встала напротив меня.

– Ой, Дэвид, какой ты скучненький, всё одно и то же… Зачем? Почему? Ерунда какая-то! Взрослые такие глупые! Не хочу взрослеть! – Она топнула маленькой ножкой.

– Говоришь так, будто бы на самом деле маленькая девочка, – буркнул я.

– Ну, знаешь! Для нас маска – это отражение Сущности. Я – Маленькая Девочка, и точка! А вот кто ты? Надел маску мистера Разбитое Сердце и ходишь в ней пять лет! А под маску даже и заглянуть боишься. Потому что там есть другой Дэвид, который умеет улыбаться. И умеет любить! Не только Глорию, но весь мир, и себя тоже! Сними свою маску! Тебе не надо ждать для этого заката!

Она стояла прямо, подол сарафанчика плясал на ветру, а в глазах отражалось покрасневшее солнце. Что мне ей сказать? Разве что улыбнуться.

– Хочешь, куплю тебе ещё мороженого?

– Хочу! – Она улыбнулась в ответ. – Спасибочки.

Когда я вернулся, держа в руке вафельный стаканчик, то увидел, что Эль увлечённо копается в своём чемоданчике.

– Что у тебя там? – Я протянул угощение и сел рядом.

– Сек-рет! – Она хитровато улыбнулась, а потом сказала серьёзно: – Там воспоминания. О моих масках. Вы, люди, меняете свои маски по сто раз в день и не задумываетесь. А для нас это, как заново родиться… Интересно, кем я буду завтра? Буду ли я такая же миленькая и хорошенькая, а? Как ты думаешь, Дэвид?

– Наверное.

– А мне страшно… Мне нравится эта маска. Вот, – она извлекла из чемодана и втолкнула мне в руку небольшой фотоаппарат. – Щёлкни меня!

– Да ты же вся чумазая!

– Ну и что! Я хочу быть такой… Потом, может быть, я уже не буду любить мороженки!

Щёлк, вж-ж-жик. Щёлк. Первая фотография. Вторая. Улыбающаяся Эль, перемазанная сливками и клубникой. Смеющаяся Эль на фоне готового уйти на покой солнца. А слёзы льются по её щекам.

– Эй, ты чего?

Никогда не знал, как вести себя с плачущими девочками. Она не девочка – напомнил сам себе. Но вот она, стоит в своём розовом сарафанчике, плачет сквозь улыбку. Кем же она может быть ещё? Где кончается маска? Сказать, что Эль – это не Эль, всё равно, что признать, что Глория не была Глорией…

– Эль, ты это… Ну, не плачь, ладно?

Она подбежала ко мне, уткнулась перепачканным лицом мне в рубашку, обхватила ручонками.

– Я не хочу! Не хочу!!! Не хочу взрослеть! Я люблю эту маску! Я не хочу снова терять себя! Ты такой счастливый, Дэвид, ты можешь всегда быть самим собой! Но почему вы, люди, никогда не пользуетесь своим счастьем? Почему вы так редко отказываетесь от своих масок?!

– Ты же сама сказала – так проще, – пробормотал я, приглаживая её золотистые локоны.

– Но разве всегда простой путь самый лучший? – Она всхлипнула, подняла на меня свои полные слёз глаза. – Пожалуйста, Дэвид, сними свою маску! Я хочу видеть тебя – настоящего! Пока я ещё не выросла… Может, потом мне вообще не будет до тебя никакого дела.

– Я не совсем понимаю, о чём ты, но буду очень стараться, честно-честно. – Я вынул из кармана помятый платок. – А сейчас давай, высморкайся.

– Фу, как грубо… Мог бы сказать – вытри слёзы.

Я смотрел, как она приводит в порядок своё лицо. Маленькая девочка Эль. Всё её детство – один год… Этого действительно очень мало.

– Эль, а разве тебе обязательно вырастать? Можешь снова взять маску ребёнка…

– Не так это просто… Не мы выбираем маски, они выбирают нас… Из-за тебя я слишком повзрослела, – она шмыгнула носом. – В лучшем случае, стану прыщавой пятнадцатилетней оглоблей…

– Нет, ты не будешь прыщавой, – успокоил её я.

Эль улыбнулась.

– Поверю тебе на слово, но…

Она осеклась, посмотрела мимо меня. Я повернул голову. На дорожке стоял Аль, такой же золотоволосый и синеглазый, как утром. Но… всё же совсем другой.

– Эль! – Слово звучало резко, как удар.

Они обменялись взглядами. Сколько всего успели сказать друг другу за несколько мгновений? Я не знал. Но завидовал. Всегда завидовал, что я не способен на такую близость. Может, именно эта зависть послужила причиной ненависти к Феликсу?

Эль с детской виноватостью улыбнулась мне.

– Прости, Дэвид, я совсем забыла… Мне пора покормить котёнка… Он, бедняжечка, совсем извёлся. Пока! – Она легко вспорхнула со скамейки, подхватила свой красненький чемоданчик и побежала прочь.

Аль остался. Сейчас он не казался ребёнком. Но и взрослым тоже. Скорее – подросток, доведённый до отчаяния.

– О чём вы говорили? – Злость звенела в его голосе.

– О жизни…

– Какое тебе дело до её жизни?! Оставь Эль в покое! – Его большие глаза наполнились совсем ребячьими слезами, такими же горькими, как слёзы Эль. Это что, судьба у меня такая сегодня – иметь дело с плачущими детишками? И всё-таки чьи это слёзы: Маски? Сущности? Или это неразделимо?

– Аль, послушай… – начал я спокойно, но он прервал меня.

– Заткнись! Только попробуй к ней ещё раз приблизиться! Ты уже убил Глорию, может, уймёшься, наконец?!

Убил… Глорию… Убил… Я? Убил?! Глорию?!

– О чём ты?! – Я рывком вскочил со скамейки.

– Не подходи ко мне! – Аль отпрянул от меня. – Ты совсем идиот? Она отдала свою жизнь, чтобы спасти тебя, а ты даже этого не понял!

– Но Феликс…

– Ты недостоин даже имени его произносить! – закричал Аль.

И в это время земля задрожала. От грохота заложило уши. Потом сверкнула молния. С той стороны, куда убежала Эль. Ручка чемодана привычной тяжестью легла мне в ладонь. Мы с Алем переглянулись, и он сорвался с места. Я отстал от него на полминуты – столько времени потребовалось, чтобы использовать препарат № 7 – полная доза и препарат № 10 – полдозы. И Оружие – к руке. Этого должно хватить.

* * *

– Барьер на севере пробит. Десант – около двадцати объектов, – сообщил Аль.

Не словами. Слова были больше не нужны. Я чувствовал его чуть впереди себя. Эль была дальше – совсем близко от тех… Мальчишка насчитал двадцать, я же ощущал только пятерых, но в правдивости его слов не сомневался. Один из пришельцев был совсем близко от Эль – и он её ощущал так же, как я, а может, и лучше – кто знает, сколько препарата № 10 булькало в его крови?

– Твои дружки, да? – спросил меня Аль лёгким прикосновением.

На уровне поверхностного восприятия его злость ко мне пропала, я чувствовал остатки страха – не за себя, за своего дуала. И ещё мальчишеское возбуждение перед схваткой. Волнение. Но никакого удивления, словно вторжение отряда «Архангелов» было явлением обычным и ожидаемым.

– Мои, – я слабо различил несколько знакомых импульсов.

На том месте, где только что была Эль, сверкнула вспышка. Страх – с двух сторон – и ликование.

– Не попал, не попал! – Это Эль веселится, я чувствую, как тает за радостью её испуг. Сам с трудом перевожу дыхание. – Мазила!

– Барьер у вокзала пробит, – ловлю я далёкий импульс, – атакуют пятьдесят бойцов.

– …возле складов… полсотни… – это откуда-то совсем издалека.

– Всем внимание! – Мощное излучение, просто взрыв в голове. Это Феликс, я узнаю его, хотя таким раньше никогда не видел. – Действуем по схеме «Защита-2», после окончания первого этапа переключаемся на схему «Пума»…

И тут я перестаю ощущать Эль и Аля. И дальние излучения пропали. Теперь я чувствовал только себе подобных.

Да, продумано у них тут всё. Интересно, они на всякий случай готовились к вторжению или специально гостей поджидали? В любом случае, нелегко им придётся. Уж я-то знаю, на что способны «Архангелы». Служил в отряде более трёх лет – куда мне ещё было податься? Если они смогли убить Глорию, то только у них я мог подготовить себя к встрече с Феликсом. Ну и подготовил – модификация, стимуляторы, Оружие… А потом послал их к чёрту. Мне нет дела, ни до Соглашения, ни до его нарушения. У меня была конкретная цель, и плевать мне на всё остальное!

Я и теперь не желаю им зла: ни Эль, ни Лукреции, ни Алю – никому из них. Даже Феликсу. Если его кто-то должен убить, то это я! Какого чёрта сюда спецотряд привалил, а? Как не вовремя!

– Эй, Феликс! – послал я ненаправленный импульс. – Не вздумай только подохнуть! Ты мне свою жизнь должен!

В ответ я смог прочитать его усмешку. «Сам не подохни», – слабо шевельнулось у меня в голове. Или просто показалось?

Сзади меня полыхнуло – я почувствовал, как отстраивается новый барьер, отделяя центр города от захватчиков. Как же Эль? Успела вернуться? Наверное, успела… Ну, посмотрим, что будут делать «Архангелы». Они всё прибывают, и всё ближе ко мне.

– Эй, сержант, – касается меня знакомый импульс. – Смотрю, ты уже на месте! Переходишь под моё командование.

Да, вот и свиделись.

– А не пошёл-ка ты, кэп? Я на спецзадании и подчиняться никому не обязан, – огрызнулся я без слов.

– Кончилось твоё спецзадание, – капитан Карр появляется передо мной. Всё такой же сукин сын, как и раньше. И излучает соответственно. – Привёл нас к ублюдкам, молоток. Глядишь, лычки новые получишь. После боя. А сейчас поднимай задницу, и вместе со всеми на штурм.

Земля зашаталась – то ли началась новая атака на барьер, то ли ноги у меня подкосились. Значит, это я? Привёл их сюда?! Боже мой, вот идиотина-то! Ага, а ты думал, что они тебя просто так погулять отпустили, с секретным вооружением и экспериментальными образцами стимуляторов? Приятно быть пешкой, да, Дэвид?

Капитан прочитал меня прежде, чем я что-то ответил. Засмеялся.

– Ну, ты совсем спятил, сержант. Жалеешь их, что ли? Думаешь, они – безобидные уси-пуси? Эти твари опасны. Слышал историю, как та тварюка пять лет назад всю Третью базу разнесла? И ушла внаглую. Хорошо, потом в засаду попала, успели её хлопнуть…

Моя ненависть прокатилась волной, сбила Карра с ног, впечатала в землю.

Он читал меня, я читал его. Обмен ударами ненависти.

– Что ж, так даже лучше. Ты мне никогда не нравился, так что получишь свои лычки посмертно, – выставил он вперед своё поле, блокируя моё воздействие. – Взвод! Среди нас предатель. Ликвидировать!

Ну, это мы ещё посмотрим, кто кого ликвидирует! Их только двадцать… Подумаешь! В руке кольнуло – Оружие закончило окончательную подстройку. Ну что, начали?

Жизнь, смерть, месть, смысл – всё неважно. Двигаться быстро, ещё быстрее. Вспышка. Ещё. Почти задело. Как много можно успеть сделать и вспомнить за пять секунд – время словно в дыру провалилось. Вспышка. Один против семнадцати. Бессмысленный бой – самый пьянящий. Это вообще я или не я? Или это моя очередная маска – та, о которой не подозреваешь, пока не наденешь? Просто кто-то чужой думает у меня в голове. А другой чужой – сражается с яростью берсерка. Один против двенадцати… Окружили со всех сторон… Ну что? Самоликвидация, да? Не хочу, чтобы кто-то из них записал мою жизнь на свой счёт. Глория, мы скоро встретимся…

Не успеваю – чёрный сгусток приближается ко мне. Это что – смерть? Время снова провалилось в никуда… И… Я не хочу умирать! Сколько бы я ни твердил о смерти, сколько бы я ни звал её к себе – я не хочу умирать! Вот так, по-настоящему… Навсегда…

Вспышка, яркая. И тишина. Нет чёрного сгустка. Двенадцать яростных огней, обступивших меня, погасли разом. Я ощущаю только одно присутствие – Эль. Но оно затухает… Меня толчком выбросило из боевого режима.

– Эль!

Она падала. Чёрное пятно расползалось по её сарафану.

– Эль!!!

Удивление (что это? Такое чёрненькое…). Недоумение (это правда? Это происходит со мной? На самом деле?). Ужас (я умру? Разве я могу умереть?!). И только потом удар боли, безумной, почти нестерпимой. Я закричал. И тут же почувствовал ещё крик – крик Аля, приглушённый барьером. И это помогло, я стряхнул с себя её боль. Но легче не стало.

– Эль…

Она лежала на земле, как сломанная кукла, широко открыв ясные глаза. Я схватил её за руку.

– Дэвид… – Её голос был чуть слышен. Или это вовсе не голос? – Спасибо… Плохо… умирать одной…

– Эль… – прошептал я.

В голове отозвалось «Глория!». Почему? Ну почему же?! Отдала свою жизнь, чтобы спасти меня… Опять…

– А это… совсем не страшно… Я… рада, что умру… в этой маске…

– Ты не умрёшь!

Оружие вновь становится чемоданом. Препарат № 10. Тройная доза – это за пределом возможностей человека. Но какая разница? Если я смогу спасти её – значит, должен, да, Глория? Остальные за барьером, здесь только я, но я не позволю ей умереть. Это не искупление вины, просто я не могу потерять ещё и её! Глория, даже все мои чувства к тебе сейчас далеко. Всё, что я ощущал сейчас, – это нежность к странной девочке, недавно плакавшей, прижавшись ко мне.

Мир начал таять. Тело было лишь снятой маской, смятой и выброшенной. Сущность Эль слабо пульсировала, пожираемая чернотой. Я потянулся к ней, как мог… Подстроиться к пульсации… Войти в резонанс – чувствовать, сочувствовать, слиться. И держать её поле, держать, как держат над водой утопающего. Не обращая внимания на её боль, сжигающую меня, на её страх, ставший моим. Держать из последних сил…

И тут на меня обрушился шквал – чувства, мысли, образы. Пёстрая круговерть. Боль прошла. Они стояли вокруг нас: Феликс, Аль, Просперо, Лукреция, многие другие… Их поля накладывались на наши, пульсируя в такт. Резонанс! Счастье, о каком я даже не подозревал, стало частью моей Сущности. А потом всё исчезло.

Вначале вернулись звуки – все и сразу. Только что была тишина, а теперь: музыка, шум, голоса – негромко, издалека. В голове – целый хоровод из чувств и воспоминаний. Не моих чувств и не моих воспоминаний. Они таяли, как сны после пробуждения. Но сейчас я знал гораздо больше, чем днём. И понимал гораздо больше. Почему плакала Эль, о чём молилась Лукреция, что злило Аля… И ещё я узнал о любви Глории. Боже мой! Каким же я был дураком!

– Пришёл в себя?

Я открыл глаза, сел. Небольшая комната, обитый потёртым бархатом диванчик, мой чемодан рядом, тяжёлая портьера на окне, за ним – вид на салун «Счастливая слава», белёсое предрассветное небо. Я в ратуше. А рядом Феликс. Я узнал его сразу, хотя он изменился со времени дневной встречи: новая маска ещё не надета, но и старой уже нет. Он смотрел на меня серьёзно и спокойно.

– Всё в порядке, – я пошевелил головой и руками в подтверждение своих слов. – А Эль? Как она?

– Стабилизируется. Спасибо.

– Не за что мне спасибо говорить… – Я вспомнил Эль, закрывающую меня от выстрела своим полем. – Если бы не я, с ней бы ничего не случилось…

– Если бы не ты, вообще бы ничего не случилось.

Чужие воспоминания толкнулись в моей голове…

– Значит, всё было спланировано, да?

– Конечно. Тебя использовали – и мы, и они. Они хотели найти нас, мы – заманить их в ловушку. А ты был приманкой. В своей маске жаждущего мести ты был так предсказуем, что грех было не воспользоваться. Пока ты страдал из-за Глории и ненавидел меня, я мог тебя читать. А ты поступил так, как я и рассчитывал – привёл меня к «Архангелам». Через тебя я получал необходимую информацию. Ты был очень полезным мальчиком.

Он усмехнулся остатками маски – оскорбительно. Но я не оскорбился. Только одно имело значение.

– А Глория… – начал я свой вопрос, но Феликс прервал меня, уже без всяких следов маски.

– Её смерть – это моя ошибка. Я знал о её привязанности к тебе, но не придал этому большого значения. Впрочем, она сама до последней минуты не могла понять, что ты для неё значишь. До тех пор, пока не вернулась, чтобы защитить тебя. Но меня это не оправдывает, – за спокойствием его голоса я чувствовал едкую горечь. – Так что ты был прав, я виноват в её гибели. Поэтому давай закончим наши дела, а то рассвет скоро. Можешь не трансформироваться, я сопротивляться не собираюсь.

– Ты так хочешь умереть? – спросил я.

– Почему бы и нет? – Феликс равнодушно пожал плечами. – Свою месть я завершил сегодня. А я только ради этого ждал пять лет.

Горло защекотали нервные смешинки – я не выдержал, захохотал.

– Я-то думал, что я здесь один такой дурак… – проговорил сквозь смех.

– Не один, как видишь, – Феликс пожал плечами. – Ну что, будешь убивать?

– Обойдёшься. Этим всё равно Глорию не вернёшь.

– Какая умная и неожиданная мысль, – сказал он насмешливо. – Долго думал, наверное, прежде чем до таких глубин дошёл?

– Долго. Пять лет.

– Ну, значит, ты поумней меня оказался. Я вот ещё не додумался, – Феликс подошёл ко мне. – Ну что, может, тогда умом поделишься?

– О чём ты? – спросил я на всякий случай, хотя и так всё понял.

– О твоей маске. Тебе без неё будет лучше, а мне пригодится. Чего добру зря пропадать?

– А взамен?

– Свою маску не предлагаю. Но кое-что дать могу. Её последний подарок для тебя. Ну что, меняемся? – Он протянул мне руку.

– Меняемся, – я ответил на рукопожатие.

Мир померк ненадолго – во тьме я увидел себя. Таким, каким видела меня Глория. Таким, каким она меня любила. И я понял, для чего жил эти пять лет. И понял, для чего мне надо жить дальше – без масок.

Николай Немытов

Звезда над колодцем

Люди – идиоты. Они сделали кучу глупостей: придумали костюмы для собак, должность рекламного менеджера и штуки вроде IPhone, не получив взамен ничего, кроме кислого послевкусия. А вот если бы мы развивали науку, осваивали Луну, Марс, Венеру…

Кто знает, каким был бы мир тогда? Человечеству дали возможность бороздить космос, но оно хочет заниматься потреблением: пить пиво и смотреть сериалы.

Рэй Брэдбери

Иногда воспоминания кажутся чужими по причине большого количества времени, прошедшего с тех пор, или длинной череды событий, разделяющих «вчера» и «сегодня». Го Эйулай прикурил, выпустил струйку дыма к прозрачному потолку оранжереи. Сквозь сизое облачко искрами горели дрожащие звёзды. Это напоминало детство, берег реки, освещённое открытым огнём лицо отца… Го задумался: когда это было? В какой стране? Пустое. Не вспомнить ничего, остался только образ.

В нагрудном кармане рубашки требовательно завибрировал пэйпфон – дорогой антиквариат, предмет из «вчера». Го извлёк прибор на белый свет – с виду чернильная ручка с шестигранным корпусом из чистого золота. На одной из граней алмазной пылью витиеватые буквы – «ParkerBook». Прозрачный экран в семь дюймов развернулся из едва приметной щели в корпусе ручки. Файл оперативной службы вспыхнул красным.

– Несанкционированный запуск спутника, – доложил механический голос.

Го Эйулай не придавал значения оттенкам речи и интонациям. Разговоры с подчинёнными оперативниками он предпочитал вести «безлико».

Сообщение немного озадачило его: мало ли спутников ныне запускают любители.

– Контейнер-аппликатор пытался доставить на орбиту сотню мини-капсул.

На экране белый конус распался на рой мелких частиц, которые тут же перестроились в вытянутое «веретено». В левом верхнем углу обзора – отдельно взятая мини-капсула. Каплевидное тело с тонким сегментным «хвостом», похоже на мечехвоста.

– Применён план-перехват «Северное сияние», – меланхолично продолжил опер.

«Веретено» ударилось в зелёное свечение, возникшее на его пути. Яркая вспышка – и с нарушителем покончено. Что же в этом особенного?

Го Эйулай терпеливо ждал объяснений, позабыв о тлеющей сигарете.

– Согласно проведённому анализу, контейнер-аппликатор построен в промышленном секторе «Кредитного дома „Фуна“» и запущен с плавучей платформы «Нан-Мандол» Полинезийского конгломерата.

Замечательно! Го фыркнул от возмущения, раздавив окурок о подлокотник кресла. Завоняло горелой кожей, но тут же остатки сигареты втянулись в образовавшийся шрам – ни следа.

Предъявлять обвинения конгломерату бесполезно – все протесты утонут в потоке оговорок и судебной волоките. Но «Фуна» принадлежала «Кредитной группе „Эйулай“». Он догадывался, кто мог дать указание на производство спутников-аппликаторов. Новый конец света надвигается на планету, и люди, как предсказано пророками, начинают сходить с ума. Каждый по-своему.

– Собрать всю необходимую информацию, – отдал он распоряжение операм, мысленным приказом включая вызов другого абонента. – Доложить через пятнадцать минут.

Теперь пейпфон раздражал, и Го бросил игрушку на стол. Куда проще видеть собеседника, пользуясь внутренним экраном, и руки свободны. Перед глазами Эйулая появилось лицо пожилого мужчины с печальным взглядом и дряблыми щеками. «Бульдог – вот на кого он так похож, – определил для себя Го Эйулай. – Старая псина, выжившая из ума».

– Добрый день, Юрий Иванович, – улыбаясь, произнёс Го.

– И вам того же, – глухо, с хрипотцой ответил собеседник, председатель правления «Кредитного дома „Фуна“».

– Как погода в Крыму?

– С утра моросило, сейчас – жара. Сентябрь в разгаре, – Юрий Иванович сложил руки перед собой – само внимание.

«…Родился 13 апреля 1962 года, – читал Го Эйулай из личного дела председателя правления. – Получил имя в честь первого советского космонавта».

«Монстр, – усмехнулся он. – Родился в пятницу 13-го! Пора его сменить».

Эйулай параллельно запросил визо-фото кандидатур.

– Я хочу посмотреть отчёт о последних заказах и новых обновлениях рабочих программ, – сказал он Юрию Ивановичу.

Отец Го считал, что русскими должен руководить русский. Другому трудно понять их логику, если таковая есть. Может, к чёрту этих русских? Поставить кого-нибудь из своих, а Бульдога без объяснений уволить. Кстати, как у него с личными накоплениями? Ого! Полтора миллиарда кредитов «в плюсе». Неплохо. На персональный автомобиль хватит и ещё на недорогой пентхаус в здании «Фуны» останется. Совсем выгонять пожилого служащего – моветон. Надо заботиться о старых и убогих. Тогда Налоговая Комиссия уменьшает процент доли с доходов.

На просьбу Го Юрий Иванович и бровью не повёл. Аналитики сразу принялись колдовать над поступающей информацией, выдавая зелёно-жёлтую палитру одобрения. Одновременно оперативники искали технологию, имеющую отношение к спутнику-аппликатору. Вскоре Го Эйулай понял, что так можно искать иголку в стоге сена. Любая разработка «Фуны» могла иметь отношение к космической программе в той или иной степени. Проценты, проценты и ничего конкретного.

– В каждом контейнере-аппликаторе обнаружен биологический материал, – поступило сообщение от оперов, ведущих следствие.

Го Эйулай с трудом совладал с накатившей злостью, пальцы сами собой принялись отбивать дробь по подлокотнику кресла.

– Что-то не так? – поинтересовался Юрий Иванович.

– Замечаний нет. – Голос немного осип. – Аналитики одобрили вашу работу.

Всё-таки старик достал его. Личный проект Юрий Иванович предложил три года назад. Назывался он довольно банально: «Ковчег». Предлагалось построить орбитальный комплекс с хранилищем биологических объектов. Юрий Иванович рассчитывал на поддержку международных организаций. Смысл сводился к одному слогану: сохранить природные виды фауны и флоры. И повод подыскался: легокровь получала всё большее распространение среди населения планеты. Учёные заговорили о качественном скачке в жизни человечества, связанном с появлением абсолютной программной системы, которая позволила бы человеку руководить любой машиной без перепрограммирования и менять собственную природу в максимально допустимом спектре. Человек уподобится Богу! Оракулы подхватили идею, закричали о конце света, ибо «кровь Дьявола» уже течёт в жилах отступников. Так или иначе, существовало три сценария развития событий: катастрофический (возрадуйтесь, пророки!); подъём на новую ступень эволюции (слава науке!); третий вариант предполагал, что всё пройдёт без особых потрясений. Призрак угрозы повис над миром. Юрий Иванович проектировал на орбитальной станции отсек с принт-камерами, в которых содержались бы ДНК желающих выжить в передряге. Энергоинформационная матрица трансэйсом перемещается в принт-камеру на орбите, и за десяток секунд на свет появляется взрослый клон, неотличимый от оригинала.

Предложение должно было сработать, но не сработало. Пересылка матрицы на орбиту даже таким хорошо отлаженным устройством, как трансэйс, смущала клиентов массой отрицательных факторов. Проект «Ковчег» закрыли, хотя контрольные разработки начались.

Теперь, похоже, старик решил спасать себя самого и стать Адамом орбитального рая. Или Ноем? Го Эйулай не помнил точно, но сейчас не это главное.

– Помните наш давний разговор, Юрий Иванович? – Эйулай прикурил.

– Который? – Старик прищурился.

– О преемнике.

Вот так! Прямо в лоб. Без сантиментов. Го Эйулай оказал старику немалую честь. Мог бы уволить приказом без объяснений в личной беседе. Но кого из пяти претендентов выбрать?

Старик остался невозмутим.

– Я не задумывался, кто из моих коллег займёт место председателя, – он пожал плечами. – В конце концов, выбор за вами.

И ответ в лоб. Умеет председатель держать удар и отвечать на него.

«Синильга Зойник, модератор электротехнической службы». Молодая девушка в деловом костюме, волосы уложены в высокую причёску – всё по адресс-коду, принятому в «Фуне». Хоть шаблон снимай.

Дресс-код определял для легокрови сотрудников набор одежды, косметики, программного обеспечения для работы, код подключения к сети Интер-Терры и прочее. Сама же лего имела определённый адрес, ДНК человека. Всё вместе называли адресс-кодом.

Го Эйулай огладил бородку, проглядывая объёмное изображение кандидатки и читая медкарту. Он почти решил, кто будет новым председателем, но сказал другое:

– Даю вам сутки на завершение дел. О кандидатуре преемника вам сообщат, Юрий Иванович.

Очень великодушно!

Эйулай отключился, продолжая просматривать записи о Зойник, вертеть её изображения в разных ракурсах, словно куклу.

– Опергруппе проследить за нынешним председателем правления.

Если старик что-то химичит, он бросится зачищать свои хвосты. А если нет… В любом случае у Го Эйулая будет новая любовница.

Пять минут назад было объявлено об отставке Юрия Ивановича и о назначении на должность председателя Синильги Зойник. Го Эйулай сидел на заседании правления «Кредитного дома „Фуна“», тем самым оказывая «огромную честь» почтенному собранию. Однако только он знал настоящую причину визита.

Новый председатель разочаровал его. Зойник оказалась неприятной особой: натянутая улыбка, чётко отработанный поклон – карьеристка до мозга костей. С другой стороны – пропорциональная фигурка, красивое лицо, миндалевидные глаза. Го никак не мог понять, что же с этой красотой не так, и всё заседание пытался найти причину неприязни к Синильге.

Зойник выступала, рассказывая о перспективах и новой политике «Фуны». Го было глубоко безразлично. Он поручил аналитикам решать эту задачу и лишь иногда отмечал про себя, сколько ошибок допустила новый председатель.

Четверо участников правления сидели с прямыми спинами, неотрывно внемля докладчику. Юрий Иванович спокойно развалился в кресле, попивая из бокала что-то тёмно-рубиновое. Бульдог сидел с видом человека, который сделал на своём посту всё что мог для «Кредитного дома», и ему не в чем себя упрекнуть.

– Юрий Иванович, – Го обратился к старику по скрытому каналу, чтобы не отвлекать собравшихся. – Что вы пьёте?

– Кагор, – с улыбкой ответил тот. – Массандра, тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Из личной коллекции. Хотите?

– Хочу, – неожиданно для себя согласился Го.

Матовая дверь опала двумя белыми вихрями метели, и в конференц-зал вошла русоволосая девушка с серебряным подносом, на котором стоял единственный бокал. Эйулай заметил тень негодования на лице Синильги. Она с трудом сдерживала себя, когда девушка, чуть склонившись к Го, поставила бокал перед ним.

И Эйулай понял, что не так с Зойник. Её красота какая-то неестественная. По отдельности черты лица Синильги, детали фигуры идеальны, но форма губ не гармонировала с носом, щёки противоречили лбу, грудь не подходила к плечам, а талия не вязалась с линией бёдер. Вроде бы всё правильно, но если присмотреться – Франкенштейн. Девушка с подносом – видимо, личный секретарь Юрия Ивановича – подобно лакмусовой бумажке проявила гротескность красоты Синильги Зойник.

От такого открытия Го стало легко. Он протянул бокал к бокалу Юрия Ивановича:

– Ваше здоровье.

Хрусталь звонко откликнулся на прикосновение. Старик улыбнулся, благодаря Эйулая. Вино было приятно терпким и тягучим, как нектар. Го с удовольствием подержал его во рту, посмаковал и осторожно проглотил, чувствуя огонь, разгорающийся в груди. Бульдог знал толк в напитках.

– Продолжайте, Синильга, – попросил Эйулай. – Так что там у нас с программным обеспечением линии легокрови?

Иногда чужие воспоминания кажутся твоими. Это странно, тем более что причина странности не всегда понятна. Конечно, можно заметить, что жизненный путь каждого человека не очень разнообразен. Однако Квазимодо знал, отчего ему так милы чужие воспоминания, – у него не было своих. Не было детства, юности, первой влюблённости, родителей, в конце концов.

Всё это там: зелёные парки шумят молодой листвой, блестящие жуки-автомобили шуршат колёсами по разноцветным дорогам, люди в красивых одеждах и деловых костюмах спешат по своим делам. Всё это там: горячее солнце и серебряная Луна, синее небо дня и тёмный бархат ночи с самоцветами звёзд. Всё это там: синее море с острыми парусами яхт и золотой берег с полосатыми зонтиками.

Это там скрученная в спираль четырёхгранная призма небоскрёба «Фуна», украшенная гирляндами цветущих балконов. Глядя же вверх, Квазимодо видел осевой колодец в сто двадцать этажей, если не считать тридцати производственных подземных.

Счастливчики в небоскрёбе, гуляющие по зелёным балконам, работающие в его секторах и живущие в его квартирах, пентхаусах, даже не подозревают о существовании техслужбы. В мире – эпоха развитой нанотехнологии, эпоха легокрови. Люди живут в ожидании большого события, о котором говорят в сети, в Интер-Терре. Учёные твердят о всеобщем благоденствии, оракулы культов и религий кричат о конце света. Квазимодо усмехнулся, переминаясь с ноги на руку, с руки на ногу. Он пауком висел на стене техколодца, держась всеми четырьмя конечностями.

Мир не меняется. Когда людям не хватает острых ощущений, они их выдумывают.

Для таких, как Квазимодо мир не менялся никогда. Во времена пара технари подводили воду, жидкое топливо, отводили отходы. И в эпоху нанотехнологии приходится следить за трубопроводами с рабочей жидкостью для принт-камер, подавать воду и отводить отходы в жилых комплексах. Рассказы об автоматизации и интеллектуальных системах контроля остались рассказами. Всё это стоит кредитов, а человек дешевле зёрнышка. Клон ещё дешевле.

Изображение в правом глазу стало матовым. Строгое лицо женщины возникло на белёсом фоне. Технический модератор Синильга Зойник.

– Отдел крупногабаритных изделий, – произнесла она тоном, не терпящим возражений. – Переформировка на новую продукцию. Техникам пять, семь и восемь проконтролировать подачу рабочей жидкости в системе…

На схеме трубопровод вспыхнул красным.

– Эти трубы нельзя использовать, – возразил Квазимодо. – Пластику более тридцати лет. Давно вышел гарантийный срок.

– Ваше дело не думать, а выполнять, – заявила модератор.

Синильга отключилась, и Квазимодо получил уведомление: штраф пятьсот кредитов. Начальство не любит умников. Квазимодо рассмеялся, откинулся назад и полетел в глубину.

Логика модератора довольно проста, хотя посторонний человек понял бы её с трудом или вообще отказался бы понимать смысл распоряжения. Автоматика может взбунтоваться и не пустить рабочую жидкость по старой трубе. Несоответствие нормам и тому подобное. Технари отключат её и будут работать «вручную». Если рабочая жидкость пройдёт по старому трубопроводу без заминки, будет премия за экономию средств. Не технарям, разумеется. Если случится авария, три техника справятся с ней, а потом их можно обвинить в некомпетентности, в ручном отключении аварийных систем. Никому нет дела до того, что они выполняли указание модератора. Все записи исчезнут «загадочным» образом.

– Ну, как? Нравится? – спросил Квазимодо.

Двое помощников топтались у входа в техканал. Стены тоннеля, когда-то вылитые армированным бетоном, потрескались, обнажив ржавые стальные прутья. Пол устлан крошевом и толстым слоем грязи, где-то капала вода, на ржавых креплениях висели пучки кабелей с потрескавшейся от времени изоляцией.

– Здесь есть ещё стальные водопроводы, – усмехнулся Квазимодо, смело чапая по грязи. – Образуется конденсат, потому много грязи.

Белобрысый здоровяк Богдан быстро вырастил фильтрующую маску и закрыл ею лицо. Ему приходилось пригибаться, чтобы не удариться о потолок или не напороться на торчащие прутья. Худосочному Эмилю с его ростом было проще. А Квазимодо чувствовал себя, как дома. Он двигался смело и быстро.

– Правильно, – одобрил он действия Богдана. – Только если труба рванёт, вряд ли маска поможет. Спецуха, кстати, тоже не спасёт.

– Да пошёл ты… – зло буркнул Богдан и двинулся вперёд, грубо оттолкнув Квазимодо к стене.

Белобрысый коснулся пластиковой трубы, которую приказала контролировать модератор. С браслета на его запястье соскользнул амёбоподобный комочек и быстро пополз по трубе, но вскоре упал в грязь. Богдан выругался сквозь зубы и кивнул Эмилю: давай ты.

Квазимодо остановил тощего техника.

– Ваши разведчики бесполезны. Это не нанотрубы, а термостойкий пластик. К тому же, – он провёл пальцем по буро-серому налёту на трубе, – слой грязи.

– Умный, что ли? – Богдан зло прищурился.

– Выходит, да, – пожал плечами Квазимодо.

Он положил ладонь на трубу. Сине-зелёная «амёба» с лёгким «чпок!» присосалась к пластику, что-то тихо промурлыкала и двинулась по пути предшественницы.

– Подключайтесь, – предложил Квазимодо, открывая технарям визуальный канал связи с разведчиком.

Эмиль замешкался, косо глянул на разозлённого Богдана. Их адресс-кодовое оборудование «Фуны» здесь практически бессильно, но использовать другое – значит получить солидный штраф от модератора «за использование нестандартного инструмента». Легокровь Квазимодо имела иное программное обеспечение. С одной стороны, модератор, в обязанность которой входил контроль над использованием стандартного оборудования и программ, постоянно распекала Квазимодо и налагала штрафы. С другой стороны, Синильга смотрела на самовольство опального технаря сквозь пальцы, когда тот решал серьёзные задачи, используя собственные средства.

Эмиль видел, что Богдан записывает происходящее, так как модератор не могла следить за техниками в старом тоннеле. Худосочный технарь решил не рисковать и не подключаться к разведчику.

Квазимодо неспешно продвигался следом за «амёбой», не обращая внимания на отставших товарищей. Труба оказалась сильно корродированной изнутри. Квазимодо влез в архив и обнаружил запись пятилетней давности: по трубопроводу пустили копировальщиков к новой промышленной принт-камере. Длинные молекулярные цепочки – копировальщики – должны были выращивать корпуса автомобилей, однако, попав в пластиковую трубу, расценили пластик как твёрдую питательную среду и стали разъедать стенки. Аварийная система сработала быстро ещё на подступах к принт-камере. Трубопровод отсекли, а «желе», в которое превратилась рабочая жидкость с копировальщиками, слили в выбраковочные баки на дно техколодца – в клоаку.

– Трубу использовать нельзя, – сказал Квазимодо. – Она сильно корродирована.

– Вот и доложи ей! – буркнул Богдан, переступая с кочки на кочку. Грязь техканала вызывала в нём брезгливость.

– Меня она не послушает…

Мелодично тренькнул разведчик.

– Нет! Нельзя! – крикнул Квазимодо. – Они пустили копировальщиков!

«Амёба» заревела сиреной, полыхая красным светом.

– Уходите! – махнул на техников Квазимодо. – Сейчас рванёт!

Он сделал вызов модератору и подхватил на лету вернувшегося разведчика – большая роскошь бросать хорошее оборудование. На внутреннем экране он видел, как «хищные» копировальщики отрывают от поверхности трубы цепочки молекул, как растут «тромбы».

– Уходите!

– Сам пошёл! – крикнул на него Богдан. – Трубы армированы алюминием! Копировальщики ничего не сделают фольге!

Белобрысый пошёл в глубь техканала. Остановился, обернулся.

– Ну? Чего? – обратился он к Эмилю. – У нас есть работа.

– Дурак, давление растёт, – Квазимодо указал на трубу.

Она покрылась шишками, изогнулась, грозя разорваться и выплеснуть рабочую жидкость. Кто знает, какая смесь получилась? Копировальщики уже «отрывали» молекулы алюминия.

– Это техник «восемь»! – закричал Богдан, обращаясь к заводской автоматике. – Прекратить по…

Пузырь за его спиной раздулся, словно воздушный шарик, побелел, стал прозрачным – «желе» выбраковки клубилось живым существом – и взорвался с громким хлопком. Квазимодо оттолкнул Эмиля к осевому техколодцу и бросился к Богдану, которого залило с ног до головы сине-салатовой жижей с белыми прожилками алюминиевого окисла.

Привычно закололо в пальцах рук и ног, зудела кожа – легокровь превращала волосяной покров в комбинезон высокой степени защиты. Одновременно из Интер-Терры пришло обновление. Система лего приняла новое программное обеспечение, оценила его. Новый комбинезон оказался тоньше, преобразовывал руки в мягкие захваты для удержания потерпевшего, покрытого слизью, но Квазимодо сейчас был нужен резак. Он полоснул по «желе» на заданную глубину: система определила толщину слоя выбраковки, облепившей человека, – и прикрепил к обнажившейся коже «утонувшего» техника фишку изолирующего покрова. В мгновение ока тонкая плёнка покрыла тело Богдана, отторгая рабочую жидкость.

Эмиль только успел включить лифт-площадку, а Квазимодо уже тащил Богдана из техканала. Сине-салатовая масса, покрывающаяся ржавыми пятнами – жидкость «ела» железо старых труб, – медленно ползла следом за техником. От стенок колодца отделились «сороконожки» аварийных автоматов и быстро заделали вход в канал «пробкой».

Квазимодо сел на площадку лифта перевести дух. Он чувствовал себя, как спринтер после стометровки.

– Вот так вот, вот так… – повторял он, кивая головой.

Подмигнул перепуганному Эмилю, но тот не обратил внимания. Худощавый техник неотрывно смотрел на то, что вытащил Квазимодо из канала. Женский крик заставил техников вздрогнуть.

Квазимодо чувствовал себя в центре циклона. Разноцветные «зёрна» кружились вокруг него гигантским смерчем, и стоило обратить на любое из них больше внимания, «зерно» раскрывалось в файл.

– Привет, миленький! Я Мэгги. Я люблю делать это…

– Вы вторглись в частное информационное поле! Судебное разбирательство начнётся через пять, четыре…

– Хоу! Мы антиабсолютисты! Во имя Всевышнего! Сеть Терры превращает людей…

– Покайтесь! Ибо грядёт Диавол Сети! И войдёт он в каждый мозг…

Квазимодо больше интересовали флеш-арты. Эмоционально наполненные небольшие рассказы с видео или картинками, с хорошим музыкальным сопровождением. Одни успокаивали, другие веселили, третьи внушали ужас. Квазимодо не имел ничего против хоррора, но в последнее время «кошмариков» делали всё больше. Перекошенные лица, пятна крови, бледная кожа, зомби с пауками во рту, чудовища с огромными клыками и когтями. Причём когти для Квазимодо ассоциировались с девушками. В каком-нибудь флеш-арте страшилище брало человека за голову точно так же, как красавицы брали кофейные чашечки со стола – им обоим страшно мешали огромные когти.

Квазимодо скользнул по крутящейся мишуре взглядом и включил фильтры. Картина рабочего стола сменилась. Техник лежал в гамаке, подвешенном к ветвям плодового дерева. Здесь не было солнца. Белый свет падал сквозь ветви дерева прямыми линиями лучей. Квазимодо движением руки создал перед собой объёмное изображение: абстрактная фигура из шариков разной величины, некоторые из них соединялись стержнями, некоторые соприкасались в одной точке или сливались. Больше всего она напоминала ссутуленного человечка с длинной рукой-клешнёй и кривыми ножками.

– Здравствуй, Квазимодо, – улыбнулся техник. – Давай поработаем.

Цветные бабочки – окна программных файлов Интер-Терры – закружили вокруг человечка, неся на лапках гроздья мелких шариков – информация и наноэлементы для легокрови.

Биологическая кровь занимает одну сорокатысячную часть объёма кровеносной системы человека. Ещё одну сорокатысячную часть заняла легокровь. Человек потяжелел, но обрёл встроенный в организм многофункциональный компьютер. Он обеспечил хозяина одеждой, превратив волосяной покров в свитера и плащи, платья и перчатки, шляпы и туфли. Человек стал если не бессмертным, то, по крайней мере, долгожителем. Болезни отступали, увечья исправлялись. Человек превратился в энергоинформационный пакет, который можно переслать, используя трансэйс, от одной принт-камеры к другой.

Дело было за малым, за программным обеспечением для «компьютера», а оно стоило кредитов. Хочешь модную одежду? Кредит. Желаешь улучшить оперативную систему лего? Кредит. Надо находиться одновременно на работе и дома? Двойной кредит. Улучшения стали смыслом жизни. Многие жили в «минусе», некоторые – в «плюсе».

У Квазимодо были свои интересы. Он практически не знал жизнь вне «Фуны», посвятив себя работе и экспериментам.

– Обновление! – Бабочка с синими крыльями присоединила гроздь к клешне человечка.

Квазимодо прислушался к себе. Похолодели ступни ног, ладони. Холод волной поднялся к коленям, остудил локти.

– Внимание! Система подверглась атаке!

Синяя бабочка попыталась убрать гроздь – тщетно. Клешня наливалась красным и обрастала шипами.

– Включить антивир!

Осиный рой метнулся к колючкам, заработали крепкие челюсти. С тихим хрустом осы сгрызли вирус и ампутировали гроздь. Тепло хлынуло к конечностям – легокровь восстанавливала организм. Квазимодо задумчиво посмотрел на «человечка», парящего перед глазами. Это была его триада – молекула легокрови. Кривые «ножки» шевелились, то расходились в стороны, то сходились, едва не касаясь друг друга. Меняющие полярность заряды ионов заставляли их двигаться, вырабатывая энергию, которая накапливалась в кривом «тельце». «Голова» выполняла прямую функцию – записывала и хранила информацию. Если рассмотреть ближе, она была похожа на ёжика с колючками разной длины. На вершине каждой ион. Можно записывать, используя разноимённые ионы или высоту «колючек», как когда-то записывали на лазерном диске двоичным кодом: ступенька вверх – 1, ступенька вниз – 0. Только «голова» триады работала с восьмеричной системой.

Клешня отвечала за транспортировку веществ, необходимых организму, или производила их, ремонтировала повреждённые клетки.

Вот и получается сутулый «человечек», с кривыми «ножками» и одной большой «рукой».

Но совершенству нет предела, поэтому техник постоянно поддерживал связь с Интер-Террой, единой сетью планеты.

Квазимодо велел приблизить гроздь с вирусом. Повертел её и так и эдак, заставил ос снять несколько молекул с поверхности.

– Ага! – воскликнул техник, выкатываясь из гамака.

Теперь он стоял перед гроздью, словно художник перед мольбертом. Кто-то умный сделал рабочую молекулу и добавил к ней пару лишних атомов, превратив её в эвинир – энергоинформационный вирус. Прямое присоединение для похитителя грозило смертью. Квазимодо спасла быстрая реакция собственной системы.

– Обновление! – скомандовал он.

Осы подсоединили получившуюся молекулу к «человечку», но не к «клешне», как в первый раз, а прирастили ему «хвост». Поток информации увеличился, заломило в висках, и хотя Квазимодо был готов к качественному скачку, у него замер дух, будто от погружения в глубину океана. Он почувствовал себя в нескольких местах одновременно: отвечал на вопросы, убегал от преследования, спорил с верховными владыками Шамбалы, раскапывал какие-то руины и беседовал с китайцем Го Эйулаем…

Юрий Иванович подошёл к окну.

– Смотрите, Го, – он указал в парк под небоскрёбом.

Оконное стекло услужливо приблизило картинку.

Юная девушка выпорхнула из серебристого автомобильчика, на ходу беседуя с кем-то в Терре. Авто послушно сложилось колесо к колесу и откатилось на стоянку.

– Знаете, в чём смысл её жизни? – спросил Бульдог.

Го Эйулай отпил вина, провожая взглядом ладную фигурку.

– В фишках, – сам ответил Юрий Иванович. – Уверен, она и сейчас беседует с подругой о новых примочках, программках, обновлениях. – Он затараторил писклявым голоском: – Ах, милая! Да! Так удобно! Что ты?! Да он козёл! Это же старьё. Розовое. Конечно!

Го улыбнулся, рассматривая вино в бокале.

– А вы говорите «программный абсолют», – продолжил Юрий Иванович нормальным голосом.

После собрания Го Эйулай сам пришёл в кабинет председателя правления. Поговорить. Чем больше он слушал Зойник, тем больше убеждался, что совершает ошибку. Чем больше он наблюдал за Юрием Ивановичем, тем больше понимал, насколько ошибся.

– Престиж «Кредитной группы „Эйулай“», престиж «Фуны» – это очень важно, – продолжал Бульдог. – Я понимаю, что не сегодня, так завтра в технологиях произойдёт нечто, что изменит нашу жизнь коренным образом, – он поморщился. – Все технические перевороты стары, как этот мир, который корчится в их жерновах.

Го внимательно слушал. Приятно иногда пообщаться с человеком с глазу на глаз, без сети. За бокальчиком отличного вина.

– Люди изобрели паровую машину и электричество. Ура! Теперь всё будет на пару и электричестве, – Юрий Иванович поднял бокал и торжественно произнёс: – Наступила обещанная эра благоденствия! Заодно развился технический шпионаж и загрохотали мировые войны. Мы расщепили ядро. Ура! Теперь войны абсурдны, так как у каждого столько боеголовок, что можно расколоть планету. Пару бомб бросили – испугались. Тогда – да здравствует мирный атом и дармовая энергия ядра! Войны стали помельче, и ядерные бомбы измельчали. А тут ещё оказалось, что отходы дармовой энергии – страшнее ядерной войны.

Бульдог вздохнул, долил в бокал вина.

– Ещё? – спросил Эйулая.

Го кивнул – вино у старика прекрасное, спору нет.

– Нам обещали блага в космическую эру и во времена расцвета электроники. Кстати, последняя должна была привести к техническому абсолюту. Но придумали триаду и легокровь. Новое обещание всеобщего благоденствия. Вы помните, как пиратские версии люди вкалывали себе обычным шприцем? Человечество впервые столкнулось с эвинирами. Одновременно корпорации получили массу материала, оказывая помощь пострадавшим. Благодаря шприцевым техноманам стало понятно, что легокровь необходимо совмещать с ДНК человека-потребителя. Это потом кредитные дома и прочие организации стали создавать программные дресс-коды для служащих со специальным ДНК-адресом. Слава богу, хоть ДНК у нас разное. Вот и носим теперь каждый свой адресс-код. И модератор пророк его, – Юрий Иванович глотнул вина, посмотрел в потолок. – А в начале… Сейчас кому расскажешь – не поверят.

– Так с чем вы не согласны? – прервал Го размышления старика.

– Не согласен? – удивился Юрий Иванович. – Отчего же? Я согласен с тем, что мы должны идти впереди конкурентов и создать абсолют, – он поморщился, словно съел лимон – звучало как-то коряво. – А что дальше? Мы продадим его каждому и что? У каждого будет совершенная, – он пощёлкал пальцами, подбирая нужное слово, – машина? Механизм? Легокровь? Одним словом – ОНО! Оно не будет нуждаться в обновлениях и программном обеспечении. Оно само будет совершенствоваться, и каждое из них будет делать это по-своему, так как оно будет принадлежать разным людям с разными потребностями, с разной ДНК. Вы видели ту девушку? О чём она будет говорить с подругами? Чем хвастаться? Не сойдёт ли с ума, увеличивая потребность, а значит, увеличивая скорость обработки информации?

Го Эйулай часто задумывался над этой темой и теперь окончательно понял, что старик ему симпатичен. По крайней мере, они прекрасно понимают друг друга.

Бульдог вдруг резко переменился. Он растерянно моргнул, с удивлением посмотрел на Го Эйулая, на бокал в своей руке. Го открыл рот, чтобы спросить, хорошо ли чувствует себя председатель правления, но тут вспыхнул сигнал экстренного вызова.

– Вторжение в лабораторию техразработок «Фуны»!

– При столкновении с «Северным сиянием» уцелели четыре капсулы спутника-аппликатора. Их орбита определяется.

– Авария в производственном секторе «Фуны». Происшествие скрыто техническим модератором.

Стол, четыре стула, пищевой принт и пять принт-капсул – вот и вся обстановка бытовки технарей. Трое в стандартных робах «Фуны» жмутся к стене, напуганные вторжением оперов в призрак-камуфляжах.

Го Эйулай прошёлся вдоль принт-капсул.

– Где остальные? – спросил он Зойник, стоящую под охраной двух оперативников.

Она хлопнула губами, словно выброшенная на берег рыба.

– Один погиб, другой принт-капсулой не пользуется, – сдавленным голосом ответила Синильга.

Она вдруг дрогнула и гордо приподняла подбородок.

– Вы удовлетворены ответом?

Го усмехнулся: модератор качнула из Терры какое-то обновление.

– Отключить! – коротко бросил он оперативникам.

Девушка удивлённо вскрикнула, упала на колени. Тело, лишённое помощи легокрови, оказалось слабым и быстро покрылось густым волосом. Оперативники усадили Зойник на стул, открыли лицо. Го Эйулай содрогнулся: бледно-серые, похожие на рыбьи, глаза, пегие прямые волосы на голове и густые русые кудряшки на теле, руках и ногах. Рыжие завитки прикрывали лобок.

– Другой, – он продолжил допрос: – Он что, ходит на работу пешком?

Прав старый Бульдог: то, что когда-то было запрещено и удивляло своей дикостью, ныне воспринимается как должное. Когда-то клонирование приравнивалось к преступлению. Теперь служащий просыпался поутру, завтракал и входил в принт-камеру, чтобы через минуту-другую камера на рабочем месте приняла его энергоинформационный пакет личности и по хранящейся в ней ДНК вырастила взрослого человека (клон, если хотите), потратив на это ещё минуту. Хранить тело служащего дорого, за ним надо ухаживать. Цепочка ДНК – другое дело.

Техники жили в собственных квартирах-ячейках небоскрёба «Фуна» и пользовались принт-камерами. Иметь личный транспорт или пользоваться общественным для них слишком дорого. У каждого кредит «в минусе» или в небольшом «плюсе». «С другой стороны, – рассуждал Эйулай, – благодаря „минусовикам“ уменьшилось количество транспорта, и город превратился в парк».

– Нет, не ходит, – у настоящей Зойник оказался противный скрипучий голос. – Он живёт в техканалах промышленного сектора.

Го кивнул в сторону ячейки этого загадочного «другого», и опер открыл принт-камеру. Чистое ложе, белая эмаль слегка помутнела – давно не пользовались – и никакого запаха. Обычно в камере остаётся смешанный «аромат» бульона и медикаментов. Здесь же не оказалось даже ДНК техника.

– А тело погибшего где?

Зойник сидела ссутулившись, вцепившись в край стола.

– На дне осевого техколодца. В клоаке.

Го знал, где искать погибшего, но ему было интересно: соврёт ли модератор? Не соврала. Двое оперов вошли в бытовку, уложили на стол прозрачный контейнер. Кому-то из технарей стало плохо. Зойник опустила голову, чтобы не видеть останки.

Техников нанимали из калек. Чем страшнее увечье, тем меньше кредитов платишь в Налоговую Комиссию. Легокровь устраняла недостатки как врождённые, так и приобретённые, потому человек готов был заниматься любой работой, только бы не вернуться к прежней жизни, и был предан нанимателю.

Богдан родился анэнцефалом.

– Вот же Бог дал… – прошептал принимавший роды медик.

Его слова определили мальчику имя. Обычно такие уродцы рождаются мёртвыми, но этот прожил сутки, и на следующий день в медсектор «Фуны» пришёл контейнер с легокровью для новорождённого. Ещё через неделю «Богом данный» превратился в белокурого парня двадцати лет.

Теперь перед Го Эйулаем лежали разъеденные агрессивной средой клоаки останки анэнцефала величиной с пятилетнего ребёнка. Выбракованная масса копировальщиков поразила его легокровь, вернув уродство, лишив некоторых внутренних органов. Го видел на восстановленной оперативниками записи, что творилось с Синильгой, когда «другой» техник по имени Квазимодо вытащил изувеченное тело из тоннеля.

– Зачем же так? – спросил Эйулай. – Кредитоспособность позволила бы вам похоронить Богдана.

– Я испугалась, – прошептала Зойник, не поднимая головы. – Уберите это. Умоляю…

Силы покидали её тело, лишённое поддержки легокрови.

– Своей властью я обязываю вас похоронить вашего сына!

Чёрные иглы посыпались с дерева. Квазимодо не сразу понял, что происходит.

Нельзя безнаказанно воровать информацию в Интер-Терре, тем более красть последние обновления прямо из лабораторий. Его ищут, и ответная атака – это нормально, это привычно. Квазимодо схлопнул портал и оказался в техническом проходе. В голове зазвучали басовые струны – его сканировали через сеть. Руки и ноги стало крутить – нападавшие пытались отключить его легокровь.

– Фокус! Ап! – воскликнул техник, щёлкая пальцами. Он сам отключил легокровь и теперь стоял нагишом посреди канала, по щиколотку в грязи.

Квазимодо оглох и ослеп, но это не было для него непривычным. Тренировка. Зная, что естественное состояние организма когда-нибудь пригодится, он каждый день занимался гимнастикой, отключая триаду.

Из тайника в стене Квазимодо достал рюкзак с одеждой.

– Из того, что мы успели просканировать, – докладывал оперативник.

Го Эйулай вгляделся в размытое изображение. Триада меняла формы, то распадалась на части, то сливалась в комок. Чётко вырисовывалась лишь цепочка, разработанная в лаборатории «Фуны». Остальное трудно понять. Количество вариантов зашкаливало, приближаясь к бесконечности.

Но больше бесило другое: какой-то техник снял с разработки охранную цепь молекул, создал абсолют и заключил его в себе, став… Совершенством? Он просто обокрал «Кредитную группу „Эйулай“»! Теперь у наглеца два пути: либо он продаст идею конкурентам, либо создаст свой кредитный дом и потребитель будет готов заплатить за абсолют сколько угодно.

– Перехватить! – Го стукнул кулаком по столу и неожиданно пробил крышку. Рука застряла в дыре.

– Предложите кредитов или убейте – без разницы! – Он с силой вырвал руку, отбросил стол к стене, пришибая «обескровленных» техников.

Без посторонней помощи тут не обошлось. Кто-то прикрывал урода Квазимодо, помогал в работе, создавал программы. Операм удалось найти квартиру технаря, однако и она оказалась пустой, как и принт-камера в ней. Зато нашёлся волосок и определена ДНК.

– Змей, – шипел Го, в бессилии сжимая кулаки. – Старый гад.

– Ну, здравствуй.

Квазимодо улыбнулся:

– Привет. А я сильно постарел.

Юрий тяжело дышал, но держался.

– Годы… Годы беспечной жизни, – сипло рассмеялся.

Однажды Юрию Ивановичу пришла в голову идея – создать себе помощника. Заместителей у него хватало, модераторов тоже. Ему хотелось знать о действительном ходе дел в «Кредитном доме „Фуна“». Можно было бы поставить интеллектуальную систему слежения, но и таких было предостаточно в небоскрёбе. Тогда председатель правления поставил вопрос иначе: кто из служащих «Фуны» имеет допуск ко всем секторам и менее всего приметен? Техник! Во всех секторах имелись системы, требующие человеческого труда.

Юрий Иванович снял с себя копию, немного поколдовал с ДНК, чтобы изменить внешний вид клона, и положил молекулу в принт-камеру в бытовке технарей. Так появился Квазимодо. Через полгода работы председатель понял, какую уникальную возможность дал ему двойник. Промышленный сектор превратился в его личную лабораторию. Квазимодо, унаследовавший природное любопытство и смекалку Юрия, с азартом взялся за работу. С «Ковчегом» не получилось, однако разработка не пропала даром.

– Думаешь, пора? – Квазимодо смотрел на старика с сочувствием.

– Ты получил последнюю цепочку? – Юрий Иванович сделал вид, что не заметил его взгляда.

Квазимодо показал ему триаду легокрови: у «человечка» вырос хвост.

– Забавная мартышка вышла, – улыбнулся Юрий. – Пора.

Они шагнули навстречу друг другу и слились.

Го Эйулай настиг его. Старик лежал в техканале со счастливой улыбкой на лице. Го сначала показалось, что Юрий Иванович просто ни с того ни с сего решил поспать на холодном полу. Но он был мёртв. Следов легокрови в организме не обнаружили. Остался только виртуальный файл.

– В человеческой природе заложен уход, – сказал Юрий Иванович. – Каждому прописано его время.

Он отсалютовал Го Эйулаю полным бокалом вина и выпил.

И Го враз забыл про глупого старика.

– Есть движение! – доложил опер. – Объект вернулся в бытовку! Активирована принт-камера!

– Проследить вектор сигнала! – Го мчался по переходам и техканалам, оставив группу захвата позади.

Ведь была в бытовке засада, была. Теперь не разберёшься, что произошло. Надо только успеть. Вор рвался на орбиту, к кому-то из конкурентов на орбитальную яхту. Видимо, решил сам передать схему своей триады.

– За пределы атмосферы!

Точно! Туда ему и надо!

– Варианты! – потребовал Го.

– Ваша орбитальная яхта!

– Что?

– Стратосферный лайнер, орбитальная туристическая станция…

– Ложные траектории! Точнее…

Четыре «мечехвоста», сцепленные между собой, раскрылись бутоном цветка. Прозрачный пузырь вспух между ними, разросся и вспыхнул жёлтым светом. В нём возник человеческий скелет, раскоряченный подобно витрувианскому человеку Леонардо да Винчи. Вспышки стали разноцветными, прозрачная сфера мерцала, и костяк обрастал «живым мясом». Процесс создания клона в принт-камере шёл своим чередом. Через десяток секунд в сфере дрогнул обнажённый Квазимодо, открыл глаза. Округлый бок Земли озарялся восходящим Солнцем, в атмосфере играли радуги. Хорошее знамение.

Тело Квазимодо покрыл скафандр, голову скрыл шлем. Техник вдохнул первый раз и прислушался к Интер-Терре.

Преследователи выследили его, готовились к захвату.

Техника это мало тревожило. Он закончил свою работу и отправил в сеть Интер-Терры пакет информации. Файл назывался «Манна небесная» и содержал в себе схему молекулы легокрови Квазимодо – абсолют. Техник не собирался хранить разработку в тайне. Пусть и другие пользуются «благом», распоряжаются на своё усмотрение. А как люди умеют пользоваться «дарами» технологий, он знал не понаслышке. Хотели благоденствия и счастья? Творите! Квазимодо свой выбор сделал: технология – это, прежде всего, самосовершенствование, и раз уж человек создал техносферу, то абсолютная система должна быть частью создателя.

«Мечехвосты» превратились в надстройку, а сфера с блестящим озером – это одновременно солнечный парус, батарея и телескоп с «жидким» зеркалом. Теперь можно отправиться в странствие и освоить Солнечную систему. А дальше…

Го Эйулай сидел на лифт-платформе в осевом техколодце «Фуны», слушая Интер-Терру. В сети царил гвалт. Все вдруг получили доступ к абсолюту, и нескончаемый поток информации затопил мир. В ней было мало ценного. Сплетни, хвастовство, зависть, склоки заполонили Терру. Каждый спешил совершить нечто неординарное, а получалось…

Го сидел, мерно раскачиваясь, словно аутист. Система защиты его лего едва справлялась с потоком. Оперативники передрались и, кажется, убили друг друга. Вора вычислили быстро. А он и не прятался. Группа захвата была готова, но тут в сеть прорвался файл «Манна небесная – программный абсолют», и опера, машинально качнув улучшение, вдруг решили выяснить, кто под каким ником прячется и кто круче всех.

Мир сошёл с ума. Го уже чувствовал «уколы» чужих вторжений и едва держался. Хотелось кричать от боли, забиться в дальний угол и закрыться стеной. Лучший выход – отключить легокровь, но тогда можно умереть. Смерть страшила Го Эйулая. Вспоминая тело старика, он вздрагивал. Впрочем, Го и так умрёт от нарастающей скорости потока информации.

Эйулай застонал, взглянул вверх. Кто сказал, что это небоскрёб? Это колодец!

В вышине разгоралась яркая звезда…

Майк Гелприн

Давай поженимся

Книжница

Не нравится мне Трубочист. Рыбачка говорит, что он хороший, а мне не нравится. Сегодня, например, подошёл и сказал:

– Трубы не засорились, Книжница? Могу почистить.

Поглядела я на него: дурак дураком. Лыбится и с ноги на ногу мнётся. Вечно ему трубы подавай, а где их взять, спрашивается.

– Шёл бы ты отсюда, – сказала я. – Нет у меня никаких труб.

– Есть, – упёрся он. – Фаллопиевы. Может, почистим?

Захихикал, будто что-то жутко смешное сказал, и поскакал прочь.

Нет, я понимаю, что они тут все со странностями, на то и Эксперимент. Рыбачка, к примеру, целый день в бассейне рыбу удит, так хотя бы не пристаёт ни к кому. Сидит себе, ногами болтает и удит. А откуда, стесняюсь спросить, в бассейне рыба, отродясь её там не бывало. Или, к примеру, Грубиян. Утром меня пошлёт в жопу, днём Полковника, вечером Трубочиста, и хорошо ему. Скажет «а поди-ка ты в жопу, Книжница», и всё, и никаких тебе подковырок.

В общем, усвистал Трубочист, а я стёрла со стены единицу в номере три тысячи шестьсот пятьдесят один, вместо неё угольком нарисовала двойку и уселась читать книжки, благо их у меня целых шесть. Сначала про Снегурочку почитала, потом надоело, сколько про неё можно. Толстая книжка такая, и вся про Снегурочку. Я больше другую люблю, там много про кого есть. И про Колобка, и про Курочку, и про Лисицу с Птичкой. Так и читала себе на радость, пока Полковник не пришёл.

– Равняйсь! – заорал он. – Смир-р-рна!

Ладно, отложила я про Лисицу, встала, вытянулась, как он любит. Хорошему человеку отчего бы не угодить. Полковник это не какой-нибудь там Трубочист.

– Здравия желаю, – рявкнула, – господин Полковник. За время вашего отсутствия ничего существенного не произошло, разве что Трубочист заходил.

– Трубочист это не по Уставу, – сказал Полковник. – Вольно, Книжница.

Поболтали мы о том о сём, и пошёл он дальше командовать, а я только уселась читать, как, смотрю, Грубиян нарисовался.

Грубиян

Пошёл он в жопу, этот Эксперимент. Так я с утра Рыбачке и сказал. Но сначала полюбовался ею, присел рядом и спросил:

– Удишь?

– Ужу, хороший мой, – она ответила и заулыбалась, как я люблю. – Эксперимент.

– Пошёл он в жопу, этот Эксперимент.

Нисколько Рыбачка не рассердилась, не то что Полковник, которому вечно всё не по Уставу. Посидел я с ней рядом, как много раз сидели, помолчал. А потом сказал:

– Рыбачка, давай после Эксперимента поженимся.

– Давай, миленький, – согласилась она. – Я не против совсем.

Обрадовался я очень, мне Рыбачка по душе намного больше, чем, например, Книжница. Тут как раз Трубочист притопал, с ходу в бассейн бултыхнулся и к нам погрёб.

– Трубы не засорились? – спросил. – А то я мог бы почистить.

– Нет, золотой мой, – улыбнулась Трубочисту Рыбачка. – Не засорились совсем.

– А у тебя? – повернул ко мне морду Трубочист.

Нет, он, конечно, странный, Трубочист этот, но хотя бы не командует, как Полковник. В общем, Эксперимент, что взять. Послал я Трубочиста вместе с его трубами в жопу и отправился к Книжнице. Она как меня увидела, книжку захлопнула, и я ей сразу сказал:

– Книжница, давай после Эксперимента поженимся.

– А зачем? – удивилась она.

Вот всё же странная эта Книжница. Каждый раз одно и то же, сколько можно объяснять, зачем люди женятся.

– Чтобы трахаться, – терпеливо растолковал я. – Ты что, не хочешь, что ли?

– Не хочу.

– Ну и ладно, – сказал я, – ну и пошла в жопу.

Присел я у неё на пороге и попросил рассказать чего-нибудь, она это любит, рассказывать, хотя и про ерунду всякую. Очень она обрадовалась, и выслушал я в который раз про Дерьмовочку.

Поблагодарил, попрощался и вспомнил, что сегодня ещё не видел Полковника.

Полковник

Не могу припомнить, когда меня разжаловали и отстранили от должности. И за что не могу. Эксперимент экспериментом, но нельзя же полковнику командовать неполным взводом, на то сержанты есть. Хотя получается, что можно, я-то командую. Личный состав тот ещё, аховый, можно сказать, состав. Если, например, война, какой из Рыбачки солдат? Или из Трубочиста? Ладно, делать нечего, других солдат всё равно нет.

– Эй, Полковник.

Голос Грубияна. Вот сколько раз я им приказывал не заходить со спины, каждому. Хорошо, я не при оружии, а то запросто мог бы сначала этого заспинного грохнуть, а потом уже разбираться.

– Смир-р-рна! – обернулся я. – Почему обращаетесь не по Уставу, сержант?

– Виноват, господин Полковник. Разрешите доложить: за время вашего отсутствия ничего значительного не произошло.

– Вольно, сержант. Как настроение личного состава?

– Без изменений, господин Полковник. Всё в порядке, Трубочист только опять в одежде купался.

Беда с этим Трубочистом, просто беда. Самый никудышный солдатишка из всех четверых. Можно подумать, никого лучше для Эксперимента не нашлось.

– Свободны, сержант, – скомандовал я и двинулся в обход по казарме.

Казарма у нас, конечно, та ещё. Изолированная. Нет, я понимаю, Эксперимент, но могли бы хоть изредка давать увольнительные в город. Или что тут вокруг. Не дело, если даже рекогносцировку на местности не провести. А вдруг завтра поступит приказ выдвигаться на позиции, что тогда? Если даже где позиции неизвестно.

Казарму по периметру обойти – плёвое дело. Вдоль северной стены коридор с дюжиной жилых помещений, из которых заняты всего пять. Вдоль южной такой же коридор, только сплошной. С восточной стороны столовая, с западной бассейн, а по центру вообще не пойми что. Четыре запертых двери по кругу. Сколько раз я писал рапорты командованию, просил спортзал организовать или хотя бы учебку. Только, видать, командованию не до нас, и вообще рапорты, кажется, никто не читает. В прорезь в южной стене их бросаю как в топку. Не повод, впрочем, опускать руки – на то и Эксперимент.

На бортике бассейна, как всегда, сидела Рыбачка и, болтая ногами, удила рыбу. Я в очередной раз подумал, что, может быть, стоит её в сержанты произвести вместо Грубияна. Ладная, приветливая, привлекательная. За десять лет, что идёт Эксперимент, если и постарела, то самую малость. Не то что Книжница: та, считай, уже старуха. Правда, с дисциплиной у Рыбачки проблемы. Серьёзные.

– Смир-р-рна! – скомандовал я.

– Полковник, родненький, – обрадовалась Рыбачка, но даже не подумала встать.

– За время моего отсутствия… – подсказал я.

Рыбачка заморгала, припоминая. Память у нас у всех никудышная, но у неё в особенности, совсем никакая память.

– Грубиян приходил, – вспомнила наконец Рыбачка. – Предлагал что-то хорошее. Не припомню, что именно.

– Жениться? – помог я.

– Ой, правда, – заулыбалась Рыбачка. – Жениться предлагал. Потом был ещё Трубочист. Хотя, может быть, Трубочист был вчера.

– Ладно, вольно, – скомандовал я. – Оправляйтесь, продолжайте удить.

– Спасибо, миленький.

Рыбачка

Я очень рыбу люблю удить. С детства. Когда меня спросили, что я хочу делать, я так и сказала: удить. Ещё тогда сказала, до Эксперимента. Что дальше было, не помню, у меня с памятью совсем плохо, намного хуже, чем у Книжницы. Та хотя свои книжки и перечитывает каждый день, чтобы не забыть, но если попросишь её рассказать, о чём в них речь, – заслушаешься.

У Трубочиста тоже дырявая память, у Грубияна получше, а у Полковника и вовсе хорошая. А у меня вот совсем ветхая. А вообще они мне все нравятся, я на любом бы женилась, даже на Книжнице. Грубиян объяснял, что на Книжнице не положено, потому что с ней нельзя трахаться. А мне всё равно, да и что такое трахаться, я не помню. А может, и не знала никогда, потому что Грубиян говорил «это если раз попробуешь, никогда не забудешь», а я не помню.

Он симпатичный, Грубиян, только грубый очень и странный, но мне всё равно. Я бы на нём женилась, тем более что я сама со странностями, не знаю, правда, с какими. Интересно, можно ли жениться на всех сразу, я бы согласилась, если можно. И не потому, что других нет, а оттого, что люди все больно хорошие, добрые. Взять хотя бы Трубочиста…

Трубочист

Всё бы хорошо, да труб нет. Если меня спросить, на что мне эти трубы, я навряд ли отвечу. Но знаю, что без них плохо.

Вот уже десять лет, как мне снится один и тот же сон. Будто я лезу и лезу вверх по внутренней стороне длинной чёрной трубы. Лезть тяжело, я задыхаюсь, кричу, труба становится всё уже и всё грязнее. Её бы почистить, и я бы тогда добрался. Не знаю докуда, наверное, доверху, дотуда, где свет.

Здесь никаких труб нет, кроме фаллопиевых. Не знаю, что это такое, но у Рыбачки и Книжницы они точно есть. Это знаю наверняка, хотя и невесть откуда. Каждый день я спрашиваю позволения их почистить, и мне отказывают. Я даже у Грубияна спрашиваю, хотя и уверен, что у него и фаллопиевых-то нет.

– Смир-р-рна!

Это Полковник, он нами командует. По правде говоря, толку от его команд мало. Но я терплю, от моих труб толку ещё меньше – Эксперимент.

– За время вашего отсутствия решительно ничего не произошло, – доложил я.

– Вольно, – пробормотал Полковник. – Готовы к приёму пищи?

– Само собой.

– Надо отвечать «так точно», – упрекнул меня Полковник. – Ладно, ступайте в столовую.

Приём пищи – лучшее, что в Эксперименте есть. Даже бассейн не так хорошо, как приём. После пищи чувствуешь себя прекрасно, и вообще принимать её вкусно. Пища бывает разная – жидкая называется супом, твёрдая – кашей, в ней иногда прячутся куски мяса. Полковник говорил, что раньше была и рыба, но потом Рыбачка едва не сошла с ума, когда ей сказали. Поэтому рыбу мы больше не принимаем, зато вместо неё иногда появляется самое вкусное: жидкая и сладкая пища под названием компот. Я, наверное, могу выпить ведро этого компота, но достаётся мне всего два стакана. Второй оттого, что Рыбачка знает, как я люблю компот, и отдаёт мне свой.

Кто доставляет в столовую пищу, нам неизвестно. Полковник говорил, что её готовят автоматы, но что такое автоматы, он не помнит. Я, разумеется, не помню тоже, но думаю, что это хорошие вещи, полезные.

Я, как обычно, прибежал в столовую первым и с минуту приплясывал от нетерпения у входной двери, поджидая остальных. Дверь эта почему-то открывается, только если все в сборе.

Последним, как всегда, прибыл Полковник. Скомандовал строиться, рассчитаться на первый-второй, и дверь, наконец, отворилась.

Я ступил на порог и ахнул. За столом, где мы всегда принимаем пищу, сидел человек. И молча смотрел на нас.

Книжница

Был этот человек плешив и губаст, а на глазах носил очки, как доктор Пилюлькин из сказки про Незнайку и его друзей. Одет он был не в зеленоватую неказистую робу, как все мы, а в костюм с галстуком, но не оранжевый, как на Незнайке рубаха, а тёмно-серый.

– Садитесь, – хмуро предложил человек в тёмно-сером костюме, по очереди нас оглядев. – Меня можете звать Исполнителем. Я какое-то время поживу с вами.

Мы не стронулись с места, очень уж всё это было необычно.

– Есть! – первым пришёл в себя Полковник. – Сесть на места! – скомандовал он и двинулся к столу.

Я уселась на своё место, но мне кусок не шёл в горло. Я знала, чувствовала, что человек этот к беде и теперь всё у нас будет не так, как раньше. Он сидел молча и пялился на нас из-под очков, переводя взгляд с одного на другого, и мы молчали тоже.

– Что значит «Исполнитель»? – нарушил наконец тишину Полковник.

Незваный гость побарабанил пальцами по столу.

– Договоримся так, – сказал он, – вопросы здесь задаю я. С каждым из вас я побеседую лично, а потом будем решать, что с вами делать.

– Здесь, если ты не знаешь, проходит Эксперимент, – рассердился Грубиян. – Вопросы, видите ли, он будет задавать. Да пошёл ты в жопу со своими вопросами.

– Мы тут уже десять лет, – поддержала Грубияна я. – Сегодня три тысячи шестьсот пятьдесят второй день, как мы здесь живём. Я это знаю точно, потому что дни считаю и записываю их на стене. Так вот, десять лет мы сами решали, что делать. Мы…

– Это вам кажется, – прервал Исполнитель. – Вы своё право решать потеряли. Так или иначе, заканчивайте обедать, а потом побеседуем. С вами с первой, – обернулся он ко мне…

Он сидел напротив меня, плешивый, губастый, в очках и, казалось, меня изучал, словно я насекомое или редкий цветок.

– Что вам нужно? – не выдержала я.

Исполнитель снял очки и упрятал их в нагрудный карман.

– Скажите, как вы относитесь к Эксперименту? – спросил он.

Я пожала плечами.

– Эксперимент есть Эксперимент. Я согласилась в нём участвовать, что тут говорить. Меня спросили, что я хочу делать, я сказала: читать и считать. Я каждый день читаю и подсчитываю дни, всё по-честному.

– По-честному, значит, – покивал Исполнитель. – Ну, допустим. А что вы думаете о своих товарищах? Расскажите мне про каждого.

– Я горжусь, что они у меня есть, – не стала скрывать я. – Мне не очень-то нравится Трубочист, но я дружна с остальными. Они добрые, заботятся друг о друге и обо мне. Трубочист тоже заботится, но эти его трубы, как их, бр-р…

– Фаллопиевы, – подсказал Исполнитель. – Трубочиста можно понять, когда-то он был в них специалистом. Значит, жизнью своей вы довольны. А скажите, когда вы последний раз смотрелись в зеркало?

Меня передёрнуло. Я знала, что выгляжу старой, я и была старой, только мне до сегодняшнего дня это было безразлично.

– Какая вам разница? – спросила я. – Меня моя внешность устраивает. Других тоже, Грубиян вон каждый день предлагает на мне жениться.

Исполнитель поднялся.

– Мне лично – никакой разницы, – сказал он. – Однако от вашей самооценки зависит, что с вами будет дальше. Первая стадия Эксперимента завершена. Поглядим, какова будет вторая.

Он ушёл, а я ещё долго смотрела ему вслед. Я чувствовала, что не нравлюсь ему, что он питает ко мне отвращение, возможно, меня ненавидит. Я только не знала почему.

Грубиян

– Пошёл-ка ты в жопу, – предложил я Исполнителю в ответ на вопрос, почему я ничего не пожелал для себя перед Экспериментом.

– В жопу, – задумчиво повторил за мной он. – Ты всех туда посылаешь?

– Всех.

– А зачем?

Я задумался. Действительно, зачем. До сих пор меня никто об этом не спрашивал.

– Куда же ещё посылать, – ответил я. – И потом, я ж не со зла.

– Ну, допустим. Скажи, тебе нравится Рыбачка?

– Да. Очень нравится, – я улыбнулся ему. – Она всем нравится. Я бы с удовольствием на ней женился.

– На Книжнице тоже?

Мне почему-то стало вдруг неприятно, хотя вроде бы ничего неприятного он не спросил.

– И на ней, – сказал я с вызовом. – Какая разница, с кем трахаться.

– Что ж, положим, разницы нет. С Полковником и Трубочистом ты тоже не прочь?

Мне неожиданно стало дурно, меня едва не вывернуло. На глазах против воли выступили слёзы.

– Это подло, – сказал я, когда пришёл в себя. – Подло задавать такие вопросы.

– А что в них такого? – бровью не повёл Исполнитель. – Ты же любишь потрахаться.

Я смотрел на него и молчал. Мне было тошно, так тошно, как только бывает. Я не знал, что такое трахаться, не помнил. Я знал лишь, что это самое приятное из всего, что один человек может сделать для другого. Но только если эти люди… Я не мог, не умел сформулировать. Если только…

– Ладно, – Исполнитель поднялся. – Я подумаю, как с тобой быть.

Полковник

Я вытянулся по стойке смирно и застыл, глядя Исполнителю в глаза. Наконец-то мои рапорты дошли. Я не знал, какое у него звание, но понимал, что этот человек мой начальник. И был готов подчиняться.

Я окинул беглым взглядом помещение по центру казармы. То, что никогда не отпиралось. Было оно круглым, с низким потолком и равнодушно уставившимися на меня со стен кинокамерами.

– Садитесь, – велел Исполнитель. – Скажите, вам нравится Эксперимент?

– Никак нет, – ответил я. – Мне кажется, со мной начальство поступило необдуманно. Я множество раз подавал рапорты по команде. Я…

– Я читал рапорты, – прервал он. – Вы недовольны разжалованием и отстранением от должности. Также недовольны контингентом. И помещением: вы считаете, что оно недостаточно подходит для вас. Вы, однако, перед Экспериментом попросили предоставить вам возможность командовать, и ваша просьба была удовлетворена. Так в чём же дело?

– У меня никуда не годные солдаты, – отрапортовал я. – Случись что, не знаю, как они себя поведут, у меня не было возможности их испытать.

– Никуда не годные, значит, – Исполнитель кивнул. – Если пришлось бы расстрелять женщину с детьми, ваши солдаты бы не справились?

Я почувствовал себя так, будто поймал пулю в живот. Я задохнулся, меня скрутило, боль прострелила грудь и взорвалась в висках.

– Что вам от меня нужно? – отчаянным усилием воли подавив боль, выдавил из себя я.

– Почти ничего, – услышал я сквозь затуманившее сознание марево. – Хочу лишь вам кое о чём напомнить.

Рыбачка

Утром я, как всегда, собрала удочки и отправилась к бассейну. Обычно я приходила первой, но на этот раз в воде уже кто-то был. Полковник, поняла я, разглядев аккуратно сложенную поодаль одежду. Я уселась на бортик, свесила вниз ноги и приготовилась закинуть лесу. Полковник купался, широко раскинув руки и опустив в воду лицо.

– Полковник, миленький, – позвала я.

Он не ответил, и мне стало вдруг страшно.

– Полковник! – крикнула я во весь голос. – Полко-о-о-о-овник!

Он опять не ответил. Я оттолкнулась от бортика, бросилась в воду и погребла к нему. Уже зная, уже понимая, что произошло. Я поднырнула под него, ухватила за плечи одеревеневшее, ставшее неподатливым мускулистое тело. Заорала, захлебнулась водой, извиваясь, пошла ко дну. Из последних сил оттолкнулась ногами, всплыла. Заходясь криком, заколотила руками по воде.

Краем глаза я увидела, как с разбегу головой вперёд бросился в воду Трубочист, за ним Грубиян. Потом они тащили меня, упирающуюся, не знаю куда. Причитала, голосила истошно Книжница. А мне горем разрывало грудь, и в голове крутилась, разламывая её, сказанная вчера Исполнителем фраза: «Вы своё право решать потеряли».

Трубочист

– Вы убили его, – бросил я Исполнителю в лицо. – Меня вы тоже убьёте?

– Ошибаетесь, – Исполнитель протёр очки и водрузил их обратно на нос. – Я не убивал, он нашёл в себе мужество покончить с собой. Не знаю, найдётся ли таковое у вас.

Я сглотнул. Труба, по которой я лез, треснула. Я чувствовал, что сейчас она обвалится мне на голову.

– Я готов, – твёрдо сказал я. – Вы хотели что-то рассказать мне, не так ли? Рассказывайте.

Пока он говорил, бесстрастным, бесцветным голосом, я чувствовал, как оплетает меня, закручивается на мне труба, как она выдавливает, высасывает из меня жизнь.

Когда Исполнитель закончил, желания жить во мне не осталось.

– Вы поможете мне? – спросил я. – Утопиться, как он, я не сумею.

Исполнитель пару секунд молчал.

– Это не в моей компетенции, – сказал он наконец. – Я могу лишь доложить о вашем нежелании продолжать жить. Однако не спешите, у вас есть время подумать.

Я заставил себя мобилизоваться. Когда-то я это умел, и моя рука, державшая скальпель, была когда-то тверда.

– А остальные? – требовательно спросил я. – Что насчёт остальных?

– Какая вам разница? – хмыкнул Исполнитель.

– Есть, – я вдруг почувствовал, что могу, способен ещё что-то сделать. – Есть разница! – крикнул я. – Полковник искупил, и я искуплю тоже. Прошу вас, умоляю, пощадите остальных!

Он медленно покачал головой.

– Рыбачку! – Я бросился ему в ноги. – Заклинаю, пощадите хотя бы Рыбачку! Только её!

Я обхватил его щиколотки и припал губами к ботинку.

Книжница

Привалившись спиной к дверному косяку, я смотрела, как его уводили. Двое в форме, такие же, как вели меня тогда в камеру смертников. Они под руки тащили Трубочиста по коридору, его голова безвольно моталась из стороны в сторону.

Я не помнила, что натворила тогда, десять лет назад. Но я вычислила. Математическим, склонным к анализу умом. Холодным, я всегда была прагматична и рациональна. Это теперь я помнила отчётливо.

– Моя очередь? – небрежно спросила я Исполнителя, когда, лязгнув, захлопнулась за Трубочистом стальная дверь.

– Да, пожалуй.

Я прошла за ним в круглую центральную комнату, которая за десять лет на моих глазах ни разу не отпиралась.

– Нас снимают на камеры? – спросила я равнодушно.

– Да. Для вас это важно?

– Пожалуй, нет. Слушаю вас.

Он рассказал мне. Рассказал всё. Десять лет назад в порядке эксперимента смертную казнь пяти преступникам заменили фрагментарным выскабливанием памяти, газетчики называли это «стыдливой лоботомией». Я оказалась одной из пятерых, отравительницей, отправившей на тот свет мужа и его родителей. Я затеяла хитроумную комбинацию, но её разгадали, и воспользоваться наследством мне не удалось. Трубочист был гинекологом, делавшим криминальные аборты, иногда с летальным исходом. Рыбачка – проституткой-клофелинщицей, Грубиян – гомосексуальным педофилом-насильником. Я не стала спрашивать, за что был осуждён Полковник.

Каждый из нас подписал согласие на десять лет отсрочки. После этого память нам частично возвращали. Срок наступил. Только вот мы уже стали к этому сроку другими людьми.

– Что с ним будет? – спросила я. – С Трубочистом.

Исполнитель удивлённо поднял брови.

– Вас не интересует, что будет с вами?

– Не интересует.

– Что ж. Он попросил умертвить его. Если не передумает, ему вколют мгновенно действующий яд. То же самое вы можете просить для себя.

– Скажите, – я пристально посмотрела ему в глаза, – а я как-то могу спасти остальных?

Исполнитель долго молчал.

– Не знаю, – ответил он наконец. – Это буду решать не я. Возможно, мне удастся уговорить комиссию провести вторую стадию Эксперимента, этот вопрос обсуждался. Должен признаться, я впечатлён, мы не ожидали таких результатов. Что ж, вы согласитесь остаться с ними? И держать их в неведении?

Я не раздумывала ни секунды.

– Да, – выпалила я. – Я согласна.

Грубиян

Рыбачка, как всегда, сидела на бортике бассейна, удила рыбу.

– Рыбачка, давай после Эксперимента поженимся, – предложил я.

– Давай, миленький.

Внешне за последние несколько лет она почти не изменилась, но улыбалась теперь гораздо реже и плакала изо дня в день – внезапно, без причин.

– А как же я? – раздался за спиной голос Книжницы. – На мне ты тоже обещал жениться.

Я обернулся. Она сильно сдала с тех пор, как утонул Полковник и уехал в отпуск Трубочист. Кричала, не давая нам спать по ночам. В столовой забывала поднести ложку ко рту. Да и двигалась еле-еле, натыкаясь на стены и останавливаясь в самых неподходящих местах.

– Книжница, давай после Эксперимента поженимся, – предложил я.

Небо

Фёдор Березин

Эвольвента

У них лопнул парус. Громко сказано! Он не побежал разрезами по шву, не прыснул высушенной насквозь солёной ниткой, не затрещал, колотясь, в порывах ветра, и скрип предательницы мачты, освобождённой от надрыва, не обрезал вой урагана, но миг, когда мономолекула рассыпается в атомную труху, нельзя не заметить. Вся Вселенная перед вами сминается, комкается, звёзды, накладываясь, сталкиваясь, давя друг друга, рождают, тут же убивая, безумные сбегающиеся созвездия. И торжествующее безмолвие заслонённого сценой мира гасит световую радугу сапогом реальности. И снова впереди немерцающие, игольные проколы млечной бездны, и не сдвинутся миллиметром парсековые дальности. Покойная недвижимость обманной статичности. И ещё до механичности взгляда в датчик ускорения, в пурпур аварийной лампы, вы всё уже знаете: клочья, скрученные квадраты гектаров, а скорее, пыльца вашего паруса мчится, уносится – уже умчалась, уже унеслась – в пустоту бездны курсовых звёзд. Ну, что же, случается, думаете вы, приходя в себя, через длинную-предлинную секунду резонирующей внутри растерянности. Всё не вечно, тем более альстремная тонкость молекулы-гиганта. Бывает, облегчённо вспоминаете вы, вот тогда возле…

– Бывает, – бесшабашно громко для новорождённой вселенной впереди говорите вы. – Вот тогда, возле меркурианского перигелия…

– Парус? – догадывается Марина. – Надо же… Никогда бы не… – уже притворно весело и тоже громко после исчезновения зеркального переотражения вселенной.

– Да, случается, – растягивая рот в улыбку и пытаясь отвернуть глаза от пурпура панели и проколов звёзд впереди, продолжаете вы. – Тогда, возле Меркурия, мы дважды теряли лисель, а Мегрэ, вообще, марсель – четыре раза. Поэтому и не вошёл в «десятку».

– Когда это было… – возражает Марина, тоже глядя в пурпурное пятно на пульте. Конечно, дело не в том когда, оба знают, что она имеет в виду под временем: техника солнечных парусников ушла вперёд, резко, в два порядка, повысилась надёжность. На той старине они бы не рискнули забраться сюда. – Даже интересно, правда? – исправляет свою ошибку Марина, показывая ямочку пурпуру и звёздам впереди. – Будет что…

Дадди, косясь, отслеживает её профиль, чёткость и неповторимость линий, толкающих его на подвиги. На этот рейс тоже, разумеется, если быть честным. Он наконец преодолевает гипноз аварийной лампы, берёт Марину в фокус, вновь клеит бесшабашную улыбку уверенности.

– Сейчас, милая, – басит Дадди с высот всесильного опыта старого космического волка, которому все эти штучки-дрючки пустоты за силовой защитой, от которых у юнг-курсантов сердце делается спринтером, а в голове толпятся книжно-фильмовые аналогии – скука смертная, суета детсадовская. – Проверим поле – чего торопиться, – сделаем всё как надо, – Дадди склоняется над пультом. Тренированные перчаточные пальцы готовы давить клавиши, вращать кнюппели, а глаза шарят ниже, хотят выйти из зоны аварийной цветовой гаммы. – Аккуратненько свернём реи. Пусть сканер пробежится, вдруг клочья там…

Уже загораются впереди новые, оживлённые пилотом Дадди огоньки. Хочется зыркнуть на Маринку, узнать, каким она его сейчас видит. Он сдерживается, следит за индикацией.

– Так, рея в узле, – поясняет космический волк Дадди.

Вообще-то есть специальные команды для каждой операции, но он здесь не на стажировке и не на сдаче прав. Понятное дело, Марина тоже не лыком шита, пусть не его стаж, но тоже влюблена в солнцелёты по уши – на гонках и познакомились. Ей, разумеется, понятно каждое переключение, но…

– Проверим и кливера заодно? – уважая опыт спутницы и желая приобщить её к вершащемуся приключению, интересуется Дадди.

К тому же есть повод глянуть на неё в упор. Всё в норме: никакой бледности, губы не поджаты, глаза внимательно следят за руками Дадди. Пульт, конечно, у них анахронизм – нет, скорее, нечто сотворённое под анахронизм – стиль ретро. Но, разумеется, в далёкую эпоху надуваемых воздухом парусов не было ничего похожего, однако сейчас, на соревнованиях, используются именно такие – спортивная мода. Марина кивает, улыбается уже не натянуто. Смехотворность произошедшего умиляет.

– Чего он порвался-то? – спрашивает Марина, хотя ответ её наверняка не интересует – это психотренинг, поддержка Дадди и себя.

– Какой-нибудь метеорит, мелюзга бродячая, – растолковывает Дадди банальщину. – Здесь, вблизи гиганта, они несутся как ошпаренные, хотя, может, и по нормальной – круговой – орбите ходят, – он жмёт плечами. – Правда, на сонаре ничего не мелькало. Ну так, жменя пыли какой-нибудь, мало ли… Бывает, – он снова шевелит плечами. – Кливера в норме. Стаксели… Они у нас покуда не развёрнуты. Запас! – Дадди поворачивается и подмигивает Марине, однако последняя шутка – это некоторый перехлёст.

Последовательно, одну за другой, он проводит ещё несколько не связанных со случившимся операций. Но всё это мелочи, всё в полном ажуре, и цикл неумолимо приближается к решающему моменту, когда в свернувшуюся жидкометаллическую рею вспрыснется граммулька мономолекулярной взвеси и подогреваемая током рея надуется, утончаясь и растягивая вширь застывающую, но гибкую плёнку, мгновенно творящую структуру толщиной с атом, но площадью в десяток километров.

И вот теперь, дойдя до цели, Дадди на мгновение замирает. Он понимает, почему медлил. Толчком, со сбоем сердца, до него докатывается, что и Марина уже поняла. Неосознанно, а может, ввиду самостоятельности, мыслящий локоть пытается отгородить от неё знание. Всё напрасно. Однако Дадди осознаёт себя мужчиной – язык его снова оживает и улыбка не отклеивается. К тому же он сам ещё не верит – хочет убедиться и попаниковать в одиночестве ещё пару-тройку секунд.

– А как там наши эзелькофты? – спрашивает он сам себя вслух. – Каково сейчас световое давление? – Последнее слово неудачно выбрано, он с ужасом понимает это, поворачивается и убеждается, что она заглядывает за его по-дурацки приподнятый локоть. – Марин…

– Что будем делать? – спрашивает она, совсем не улыбаясь и глядя прямо в глаза.

– Каков световой поток? – подправляет он тот же, ничего не значащий, глупый, даже не уводящий в сторону, вопрос.

– Дадди, милый, что будем делать? – Она отодвигает его локоть, который и не был способен что-то заслонить. – Излучение Арктура в норме. А вот это давление?..

Можно и не показывать пальцем, лишнее сутолочное движение.

– Может, датчик? – говорит себе и Марине Дадди.

Через четыре секунды молчаливой кнопочной манипуляции они убеждаются, что это зряшное предположение. Всё на пульте правильно, однако нереально: давление в баке – хранилище мономолекулярного ингредиента главной мачты – отсутствует. Отсутствует полностью, там не плещет ни граммульки чудо-жидкости, и не гуляет даже слабый ветерок. Там идеальная стерильность и свежесть вакуума.

Дадди мысленно перелистывает в голове инструкцию, медленно и не торопясь – он знает, что там нет нужного им сейчас пункта.

* * *

Нет, почему же, инструкция написана умно, соответствующий случившемуся пункт всё-таки имеется: «В случае поломки (аварии), технические последствия которой не поддаются самостоятельному ремонту, участник соревнований обязан сообщить в эфир свои координаты, курс, скорость и (или) включить радиомаяк. Члены экипажа должны соблюдать спокойствие, проявлять выдержку и оказывать друг другу посильную поддержку». С последними словами Дадди и Марина согласны и соблюдали их с перевыполнением, однако касательно начальных установок о вызове помощи дело совсем дрянь.

Красота и ужас истории, в которую влипли мизерные человеческие букашки, оседлавшие парусник, были многогранны. Сейчас они – единственные живые существа в пределах примерно десяти кубических световых лет. Система Арктура не интересовала человечество, возможно именно потому, что оранжевый гигант, превосходящий диаметр Солнца в двадцать шесть раз, являлся единственным её составляющим. Только какие-нибудь сумасшедшие астрофизики, внезапно разыскавшие столь же безумного, как они сами, спонсора, или такие же авантюристы, как теперешний экипаж «Мушкетёра», изредка забредали в окрестности огромной звезды. Например, Дадди и Марина прибыли сюда упражняться в парусном спорте. И конечно, они не преодолели одиннадцать парсеков, отделяющие Арктур от Земли, своим ходом. Несколько недель назад их выплюнул из подпространства энерговоз компании «Полезные приливы». Выплюнул и ушёл далее, к своей Пи Волопаса, решать положенные инструкцией транспортные дела по «воровству» энергии взаимодействия горячих голубых гигантов. В запасе у яхтсменов ровно три месяца наслаждения. Потом возвращающийся на родину энерговоз добросит их обратно. Если они не успеют, никто не будет искать: Дадди и Марина не являлись официальными пассажирами на борту «Накачанного исполина». Никакая парусная лига не позволила бы одиночное «плавание» вблизи необитаемой и даже не планируемой к обживанию звезды. Но что за интерес носиться по трассам, исхоженным вдоль и поперёк другими?

Разумеется, у них на борту имелся передатчик, и дело даже не в том, что никакая космическая верфь не выпустила бы их в рейс без него, а отвинчивать внешнюю антенну и систему волноводов вручную – извините! Просто Дадди считал, что на палубе нужно иметь всё, что есть на обычных космических парусниках. Однако передатчик, который значился в снаряжении любого, даже самого маленького, солнцелёта, был обычным, а вовсе не гиперсветовиком. Почему? Возможно потому, что гиперпередача требует излишне массивного оборудования, – летательной машине, маневрирующей и берущей разгон только в счёт дармового звёздного «ветра», такие излишества снизят ходовые преимущества.

А простой передатчик? Он вполне надёжен в пределах обжитых человеком миров. Сигнал с ближних подступов Солнца, с далёких внутренностей меркурианской орбиты, с тех кипящих энергией и ветром пространств, возлюбленных солнцелётами, даже до Земли допрыгивает в пределах десятка минут, но и без того там сотни более близких станций слежения. Но сейчас… Через сколько часов, суток или лет пронзит триллионы километров пустоты обычная направленная передача? И дойдёт ли вообще? Даже лазерная струна, порождённая ББКО (блоком ближнего корабельного общения), разбежится в полнеба, сводя воспринимаемую кем-то мощность к нулю. А что говорить о радиоэфире?

* * *

Они попали в сеть. В громадный, расплескавшийся в световых минутах, часах и днях невод. И сплетён он не из верёвок, а из куда более прочных, всё пронизывающих жгутов – он соткан из гравитационных нитей. Совсем недавно солнцелёт скользил по ним играючи, зная, что в этой собранной из взаимодействия и борьбы Вселенной на каждую силу существует её антипод, и, умеючи, можно долго-долго искушать судьбу, забирая толику чужой мощи для собственных шалостей. Уже много дней солнечный парусник издевался над гигантским шаром огня, пылающим в пустоте посреди лишённого планет и спутников пространства. И если рассматривать всё окружающее с точки зрения предназначения, то в чём смысл этих изрыгаемых вовне, многократно возведённых в степень гигаваттов? Он бесплоден, этот пышущий мощью звёздный Люцифер. Миллионы лет его существования прошли зря: поскольку он не сумел породить планеты, то не создал и жизнь.

Возможно, именно поэтому он предельно злобен. До поры до времени он скрупулёзно скрывал свою неприязнь к разумным пришельцам, резвящимся в его окрестностях. Много дней он очаровывал их красотой протуберанцев, кипящая мощь которых была недостижима для далёкого Солнца даже в давние времена его молодости. Часами он послушно растопыривал объятия, мягкими мозолями излучений натягивая мономолекулы парусов. Ласково он расстилал коврами свои гравитационные пряди, смиренно наблюдая кульбиты, выделываемые расшалившимся «Мушкетёром». Он стойко терпел, как снайпер, наблюдающий в бинокль приближение цели с большими гордыми погонами и до срока сберегающий надёжность винтовки в особом утеплённом чехле. Но когда пришёл час, он послал в цель меткий – один из миллиардов в чудовищной степени – протонный ручеёк или, скорее, тонкую убийственную струю. Странно, он не поразил людей: в полном неведении секунд они сохранились до срока. Возможно, это утончённая жестокость того, кто ожидал миллионы лет?

А протонная пуля, невозможная штука для тех, кто скрыт атмосферой, да и редкость в сфере влияния солнцеподобных звёзд, пробила навылет бак мономолекулярного хранилища, испепелила, испарила и выдула пузырём вон всю начинку. Ну а потом новая протонная пуля из той же очереди, а может, электронно-позитронный сгусток нашёл парус. И тот лопнул. Такое случается.

В окрестностях населённого мира всё бы было нормально. Так, спасательная суета. Для того они и нужны – аварийные службы.

* * *

Прискорбно, что парус лопнул ближе к финалу любимого трюка солнцелётчиков – «нырка в ад». Только наивные думают, что солнцелёты умеют лишь удаляться от светила в лучах попутного «ветра». Для такой операции мастерство не требуется. Но и перспектив у неё мало – на рубеже астрономической единицы напор космического «ветра» стихает. Плавность хода с постепенным сведением ускорения на нет – вот что подстерегает незадачливых путешественников. Хотя при однонаправленных грузоперевозках операция имеет смысл: в своё время именно так поставлялась десятая доля выпотрошенных из Меркурия тяжёлых элементов. Но для истинных яхтсменов, солнцелётчиков, такой способ полёта – неприемлемая забава, скука, равная по накалу страстей путешествию в домашнем лифте. Не для того изобретались солнцелёты, неродные правнуки планеров и дельтапланов и истинные наследники сгинувших во времени фрегатов.

Солнцелёт может маневрировать. В умелых руках он способен валиться на распластавшуюся внизу звезду, используя не только её гигантскую силу притяжения, но и плещущий навстречу лучевой шквал. Прямое падение на Солнце – не самый быстрый способ провала в «преисподнюю»: удачно меняя галсы, можно ускориться намного быстрей.

Именно этим занимались Дадди с Мариной, когда запас мономолекулярной смеси в главной тяговой мачте испарился. Да, пикирование без паруса не самый быстрый способ падения на звезду. Но теперь, продолжая дополучать каждую секунду ускорение, «Мушкетёр» вместе с экипажем понятия не имел, как из него выйти. По расчётам Марины и бортовой электроники, через пятнадцать суток солнцелёт должен воткнуться в фотосферу Арктура со скоростью восемьдесят девять тысяч километров в секунду. Фотосфера – это слой газа толщиной километров триста. Именно с него идёт основной шквал видимого глазом млекопитающих излучения. И естественно, это разряженная масса, как и вся звезда в целом. Однако скорость есть скорость. Кроме того, примерно за четверть секунды до этого солнцелёт, согласно физическим законам данной Вселенной, обязан испариться ввиду перегрева и трения о хромосферу, ещё одну арктурианскую оболочку толщиной всего-то десять тысяч километров.

Ещё за три-четыре дня до этого на нём должны свариться, зажариться и исчезнуть любые биологические системы, включая одноклеточные. Дадди с Мариной не относились даже к последним.

* * *

– Они жили счастливо и умерли в один день, – выдала Марина заключительный аккорд к расчётам.

– И даже в одну секунду, – мрачно добавил Дадди и обнял спутницу за талию: теперь можно всё.

Через некоторое время, после ахов и охов, они вернулись к прерванному разговору.

– Мари, моя единственная любовь… – начал Дадди.

– И последняя, – с блаженной улыбкой дополнила Марина.

– И последняя, – согласился космолётчик Дадди. – И вот, моя единственная и последняя любовь, ты учла снос, даваемый стакселями?

– Смешишь, – почти не хмурясь, продемонстрировала ямочку на щёчке яхтсмен Марина. – Даже если сейчас угол смещения несколько нарушится, всё равно в корону Арктура мы, точнее не мы, а мёртвый «Мушкетёр» войдёт вертикально. Не всё ли равно где?

– В солнечном пятне было бы прохладнее.

– А что, – посмотрела напарнику в глаза солнцелётчик Марина, – почему не совершить трюк, который ещё никто не делал?

– Согласен, – кивнул Дадди. – Жалко, не тесно от зрителей.

Они посмотрели в затемнённый экран. Без жалости и без смеха на них уставился заслоняющий четверть неба оранжево-вездесущий Арктур.

* * *

– Между прочим, – убрала руку с пульта Марина, – кливер и стаксель дали гораздо больший снос, чем предполагалось.

– Да, – встряхнулся из полудрёмы прикемаривший у неё на коленях Дадди. – А почему?

– «Солнечный бриз» сильнее, – пояснила Марина, лаская его волосы.

– Мы продлили свои дни? – спросил с замаскированной надеждой космолётчик Дадди.

– Дни? Минуты, – разочаровала его девушка. – Посчитать?

– Не убивай меня окончательно, милая, – вновь прикрывая веки, взмолился Дадди. – Может, передохнёшь?

– Успеется.

– Стоп! – внезапно очнулся Дадди, и мерно работающее в его груди сердце ускорило подачу крови. – Стоп! Насколько возрос поток?

– Что ты хочешь? – полюбопытствовала Марина.

– Да, нет, ерунда, конечно, – махнул рукой взлетающий к потолку Дадди – в свободном падении на борту «Мушкетёра» царила идеальная невесомость. – Но давай просчитаем вариант с переменой галсов.

– Ты хочешь ускориться? – Брови Марины взметнулись.

– Давай просто рассчитаем.

* * *

И они просчитали. И глаза у них округлились, и вспотели виски, а где-то под лёгкими комбинезонами забухало, ускоряя ход, сердце – наивный, маленький и неутомимый насос, – как уверенно он обманывается, следуя собственной, необъяснимой извилинами логике. Но его нелогичное буханье заставило две пары глаз, замкнутых в притушенном свете нависающего Арктура, сверкнуть навстречу друг другу. И снова колотились сердца, пока сверхскоростная машина перепроверяла расчёты: всего два удара понадобилось, чтобы преобразовать цифры в импульсы и обратно в цифры и начертать в стереополости экрана красивую картинку. Даже Дадди, рыпнувшийся было сворачивать стаксели, замер на полпути, над кнопками, чтоб воочию наблюдать рождающееся чудо – тонкую-тонкую линию, чиркающую, нет, всё же проскакивающую по краешку ставшей плоской при увеличении поверхности гиганта.

– Да, – хмыкает Дадди, притворно зевая и маскируя сумасшествие сердца. – А что дальше по графику? Сделай сдвиг.

Марина сдвигает, понимая, что рано радоваться – там, за краем экрана, этот внезапный подъём неминуемо обратится новым падением. И они смотрят.

– Да уж, – Дадди не в силах скрыть разочарование.

В экране линия, вроде уводящая «Мушкетёр» прочь от Арктура, снова загибается книзу.

– А ведь почти получилось, – вздыхает Марина, и рука её от предательского волнения дёргается.

– И всё же интересно, – Дадди с обидой сжимает кулаки – так хочется стукнуть по чрезмерно правдивому экрану.

– Интересно? – отзывается Марина, наконец отворачиваясь от пульта.

– Давай снова посчитаем, – поднимает с трудом разомкнутую ладонь Дадди. – Нет, правда, просто посчитаем и всё. Так, для интереса. Ну, хочешь, поспи! Я сам.

– Нет уж, давай я продолжу. Поспать мы ещё успеем.

– Вот и я так думаю.

* * *

Теперь кривая на экране имела совсем странный вид. Это было похоже на траекторию брошенной поверх волн сплюснутой гальки, только с обращением процесса во времени. Взлетающие дуги всё увеличивались и увеличивались, однажды обращаясь разорванной поперёк линией, уходящей по касательной прочь.

– Разве это возможно? – спокойно удивлялась Марина, щурясь в экран.

– Наверное, нет, – размыкал напряжённые челюсти Дадди. – У нас ведь нет паруса, только… Я просто так считаю – занятно.

– Ну да, заняться больше нечем, – стреляла ему в глаза Марина. – И всё-таки что «только»?

– Что «только»? – Дадди продолжал клацать кнопками: теперь над вычислителем возвышался он, а не Марина.

– «У нас нет паруса, только…» Ты так сказал или мне нужно извлечь и расшифровать запись «чёрного ящика»? Знать бы, где он прячется?

– Марин! – внезапно поворачивается к ней Дадди. – Мне нужно выйти в открытый космос.

* * *

– Зачем? – Марина уже догадывается о цели и тут же пытается остановить его. – Жёсткость наших скафандров недостаточна при такой близи к звезде.

– Глупости! – с напускной весёлостью отмахивается Дадди. – Перестраховщики хреновы! Я быстро. Туда и обратно. Делов-то – перецепить баллон.

– Дадди, одному нельзя. Может, я с тобой?

– Оставлять «Мушкетёр» без присмотра не положено, – космолётчик Дадди уже воспаряет к центру кабины. – Что я, сам не понимаю, что такое радиация?

– Тебя зажарит, – девушка пытается перехватить его скользящую мимо ногу: растягивается эластичная ткань возле колена.

– Не глупи, малышка, – вертится в воздухе Дадди, словно пловец, борющийся с акулой. – Что значит «зажарит»? У нас с тобой выбор невелик. Сегодня ещё можно. А прикинь, какой поток будет в короне суток через двое. Тогда точно зажарит, – он наконец вырывается и со смехом, толкаясь о подголовник ввинченного в пол кресла, уносится вдоль отсека.

– Ну, не шути, Дадди, – взлетает вслед за ним Марина. – Ты не посмеешь бросить меня здесь одну.

Но он уже размыкает ящик. Оттуда пялятся в замкнутый мир «Мушкетёра» одноглазые циклопы скафандров.

– Твоё дело – следить за давлением, – наставляет Дадди, колдуя с застёжками. – Не хватало ещё выпуливаться вовне по второму разу.

– Дадди, опомнись, это чистая теория, – Марина дёргает его за руку. – На сколько грот-мачте хватит раствора из вспомогательного бака?

– Посчитай, – он уже суёт ноги в невесомость внутренней оболочки скафандра. – На полную парусность – не хватит даже на раз. Попробуем работать пятой, а может, и шестой частью площади.

– Сумасшедший, – в отчаянии или в восхищении констатирует Марина.

– Это я-то? – удивляется Дадди. – Жалко, ты не успела… Я тебя познакомлю с Мегрэ, вот он действительно сумасшедший! Однажды ниже меркурианского перигея…

* * *

Выход в космос. Короткий, торопливый нырок в вакуумное ничто. Не опасное само по себе, оно сейчас, из-за близости арктурианской хромосферы, перестало быть совсем уж ничем – и стало полигоном для сверхбыстрых трековых забегов опаснейших частиц. Но вот наконец входная створка закрылась. И потому несдерживаемый, облегчённый вздох. Двойной вздох, ибо томящаяся у экрана Марина здесь, в ожидании, обретает новую привычку кусать ногти, пытаясь откусить, конечно, не их – навязчивую медлительность породнившегося с черепахами времени. Иногда такое даже получается – отщипываются, валятся в никуда, секундные и полусекундные крохотульки.

Потом люди обнимаются. С таким жаром, будто не виделись годы. Может, электронный хронометр врёт? И из-за близкой массы Арктура время уже приобрело релятивистские качества? Марина смотрит на пришпиленный у сердца индивидуальный дозиметр. Ничего особенного, но точно ли его не снимали при путешествии вовне? Дадди, конечно, не фокусник, однако мало ли… Она ведь сама помогала ему облачаться в скафандр, так что дозиметр в космосе был.

Они снова у пульта. Почти не дышат, как будто регенераторы кислорода сдохли и воздуха у них теперь в обрез. Происходит контролируемое излияние содержимого привинченного Дадди баллона в открытый космос. Всё очень аккуратно, предельно автоматизировано на уровне химии. Вакуум – штука пустая, но энергию отсасывает – будь здоров. И потому парус надувается стремительно. Мономолекула должна растянуться в аккуратную однослойную структуру, без всяких ватных сгустков. Извне, через обзорный экран это похоже на то, как если бы перед кораблём распахнулось жидкое зеркало.

Эффект, конечно, не полный. Ведь это обрезок, осколочек возможной в максимуме площади. Разница стократна. Но глаза солнцелётчиков вспыхивают, они тоже меняют альбедо.

* * *

Потом приходит время прощаться. Ибо негоже подвергаться опасности вдвоём, когда хотя бы одному можно избегнуть пусть не гибели – если уж она неминуема, – так хотя бы мучений. На борту есть компактный витрификатор. Нет, он стоит тут не для того, чтобы хоронить людей в столетиях ледяного плена. С некоторых пор этой штукой обеспечиваются все солнцелёты – всё та же обязательная оснастка спортивных яхт. Даже в окрестностях родной звезды человечества не все природные процессы удаётся предвидеть. Иногда Солнце вспыхивает, и не всегда это совпадает с известными циклами. И тогда…

– Не полезу я туда, – непримиримо говорит Марина. – Почему я?

– Потому что ты женщина! И моя любовь! – отвечаете вы и смотрите на неё взглядом, наглядно демонстрирующим последнее утверждение.

– Но если… – Марина медлит, ибо нельзя говорить следующее слово всуе, чтобы не накликать беду. – Если всё-таки погибать, так какая разница, Дадди? Там, промороженной насквозь, даже хуже. Так и сваришься, ничего не узнав. И вообще, если погибать, так почему не провести это время вместе?

– Мари! – надо говорить убеждённо, ибо мягкотелость ведёт к неумолимому поражению. – Впереди не более чем двое-трое суток. Здесь, на борту, станет жарко. Не до любви. Аппаратура перегреется, и её надёжность уменьшится. Делать манёвры парусом придётся чуть ли не вручную. А тут нужно будет отрываться, чтобы привести тебя в сознание из-за тепловых ударов.

– Значит, по-твоему, я балласт? – Солнцелётчик Марина начинает закипать, и это к лучшему. – Да у меня спортивный стаж…

– Я знаю, знаю, девочка. Но сейчас не тот случай. Не до женских истерик, – намеренное, больно колющее словцо.

– Истерик? – возмущается Марина. – Я, по-твоему…

– Конечно нет, Мари. Но сейчас мы судачим из-за двух дней мучений. А ведь если выживем, у нас впереди – целая жизнь.

– Если мы всё равно погибнем, то, значит, сейчас ты просишь меня заранее лечь в гроб. Ведь так?

– Знаешь что, – выкручиваетесь вы во внезапном озарении, – я обещаю, что если парус снова лопнет и манёвр пойдёт прахом, то я тебя разбужу. Разбужу даже в том случае, если здесь, на «Мушкетёре», будет полыхать ад.

– Ты даёшь честное слово, Дадди? – Она смотрит очень внимательно, прочитывая мысли сквозь глаза.

– Честное слово, – киваете вы, и в самом деле веря в правдивость своей клятвы.

– Тогда ладно, – отступает Марина.

Идёт подготовка витрификатора к работе. Вообще-то вы никогда такого не делали. Но мало ли что сейчас происходит впервые.

* * *

Экраны затемнены, так как хромосфера Арктура пышет во всей передней полусфере. Возможно, она даже загибается по краям, обволакивая капсулу. Это в порядке вещей, под вами не планета с нормальным удалением горизонта, и даже не планета-гигант, хуже – это даже не Солнце. Здесь раскинутая вширь звезда-чудовище. Что с того, что вы ещё не приземлились? По сути, такое и невозможно – и вы, и солнцелёт испаритесь преждевременно, – но всё-таки? Естественно, и твёрдой поверхности там тоже нет. Если даже капсула сплошь из магнитных силовых полей, а не из плавящихся материалов, то и тогда сесть не на что. Но… Возможно, внизу релятивистские эффекты скрутят горизонт в узел, и там, над вами, не останется даже узенькой диафрагмы пустоты для обратного броска. Однако чистый эксперимент с пространством не получится. Мешают побочные эффекты. При спуске туда, вниз, не только биологический наблюдатель, но даже яхта-оболочка сплющится в… Нет, не в блин. В металлическую лужу толщиной в микрон. Эдакое подобие растянутого перед «Мушкетёром» паруса. Но даже если волшебство магнитных полей сохранит структуру, мощность нерассеянного радиационного потока убьёт не только привыкших к атмосферной защите людей, но даже аппаратуру; фотоплёнки засветятся, а линзы потемнеют.

Однако все эти кошмары дело будущего. Не слишком далёкого, но в условиях реализующегося вокруг ада явно недостижимого. И ад на борту проявляется не только фигурально. Один из мифических параметров – жар – уже здесь. Дадди смахивает пот, а кабинный климатизатор впитывает невиданные доселе порции влаги. Дурманящая жара придавливает, заставляет погружаться в противное, полусонное состояние. Дадди выныривает, выгребает в явь. Он хочет делать всё по рассчитанному загодя плану. Очень скоро нужно аккуратнейшим образом доворачивать парус. Он мало доверяет яхтной автоматике. Дело даже не в грубости техники; невозможно, чтобы на ней уже не сказались внешние дискомфортные процессы. Малейшая ошибка будет стоить самого паруса, а надуть его снова попросту нечем. И тогда, вместо рассчитанного лавирования галсами и пусть маловероятного, но выпуливания вовне – однозначное единовременное падение.

И очень хорошо, что рядом нет Марины. Ужасно было бы наблюдать, как из уверенного крепкого человека она превращается в неврастеника. В ходячий труп. Вот чем они станут после того, как в очередном развороте рей парус пойдёт по шву. Не в том дело, что у мономолекулы нет швов. Да, вообще-то и нельзя думать о кошмарах, психической настройкой увеличивая возможность их реализации. Она и так велика. Гораздо выше, чем вероятность выхода из этого растянутого в две недели пикирования. Может, даже дольше, ведь ближе к гиганту вполне могут начаться релятивистские эффекты – растягивание времени. Правда, и сокращение длины. Интересно, кто кого переборет? Получится ли всё это наблюдать изнутри ввергнутого в эксперимент корабля? Вряд ли к достижению радиуса релятивизма пространства-времени на «Мушкетёре» будет существовать разумный наблюдатель. Разве что как сгусток разлагающейся протоплазмы. А может, уже и не разлагающейся. Ведь переваливший за красную отметку поток частиц запросто прикончит и питающиеся падалью бактерии. Итак, эффекты теории относительности без живых участников! Как скучно.

Однако пока ещё не слишком скучно. Корабль уже тихонько поджаривает вяло шевелящийся внутри субпродукт, но всё-таки ещё не обратился в эффективную микроволновую печь.

* * *

Иногда сквозь тягостную вялость мысли проскальзывают тени, припорошенные эмоциями. Остатками эмоций, эдакой пропущенной через мясорубочку и подсушенной оранжевым солнышком приправой. Например, как там поживает замороженная Марина? И куда всё-таки девается сознание, когда человек мгновенно высушивается и отбрасывается на сто градусов вниз по шкале Цельсия? Впрочем, наверное туда же, куда и у вас самих, в период сдачи позиций и погружения в дрёму. Хотя в этих странных горячечных полуснах-полуяви некие крохи от сознания всё же сохраняются. Правда, большинство нитей, связанных с реальностью, рвётся, но может, в мареве грёз проступают негативы не замечаемых в обычном бытии связей? И тогда вы просто бессильно ждёте, когда сквозь мусорный туман осколочных обрезков мыслей проступит какое-нибудь откровение. Иногда оно принимает вид собеседника.

– Как дела, Дадди? – спрашивает Марина, переворачиваясь с боку на бок в своём холодильнике.

– Ты проснулась, Мари? – удивляетесь вы, ибо действительно не помните, когда перевели витрификатор в режим реанимации.

– Не проснёшься тут, – ворчит Марина. – Ты что, не чувствуешь жару? Кондиционер не хочет нормально работать?

– Да вроде шумит, – оправдываетесь вы и привстаёте, чтобы помочь Марине выбраться. Толчок неудачный – невесомость подбрасывает вас вверх, а потолок кабины срабатывает как теннисная сетка. Вот по такому траекторно усложнённому маршруту вы и добираетесь к витрификатору.

Он почему-то закрыт. Ровно сияет зелёненький огонёк. Вы наклоняетесь, сдвигаете обзорную панель. Там внутри, под пулестойким стеклом, сплошная белая льдина. Марина не видна и не откликается. Вы смотрите в обзорный экран. Скелет, мышцы, кожный покров – всё в норме. Температура минус семьдесят, лёгкие не шевелятся, и человек, понятное дело, не дышит. Вы снова в поту. В страхе проверяете подачу тока. Неужто в бреду вы отключили питание? Нужно, да просто обязательно требуется заблокировать отключение через какой-нибудь хитрый пароль.

* * *

«Мушкетёр» достиг перигея первой стадии манёвра. Дадди с трудом выбросил мысли о слежении за витрификатором и внутрикабинным термометром. Требовалось орудовать парусом. Сейчас необходимо заставить солнцелёт – всего-навсего – изменить пикирование на взлёт. Усечённый парус в данном случае не служил для замедления скорости, он должен сработать как катализатор процесса. Он просто менял вектор движения космической яхты. Полученное от гравитации ускорение уже использовалось для взлёта, а не для падения. Корабль, словно столкнувшийся с морской волной камешек, уходил по дуге. Теперь гравитация гиганта действовала против него, но зато излучение подталкивало кверху. В рассчитанной точке гравитация должна так или иначе победить, ведь площадь паруса намного меньше требуемой. Ещё до этой роковой точки план требовал нового изменения галса. И тогда всё обязано повториться, только теперь – если всё правильно – с увеличением амплитуды. Так, всё более и более длинными бросками, Дадди и рассчитывал, в конце концов, вырваться из гравитационной ловушки. Конечно, для этого нужно не ошибиться в расчётах, ну и, разумеется, чтобы эти самые умственно выведенные цифры и графики имели достаточно большое отношение к реальной вселенной.

Очень требовался ещё один фактор – везение. Он просто необходим для того, чтобы единственный парус «Мушкетёра» не лопнул при очередной смене галса или же от чрезмерно сильного натяжения звёздным «ветром». Космические яхты не предназначались для столь глубоких нырков в солнечную корону. А ведь с каждым очередным «погружением» сработанный в далёкой лунной верфи кораблик «нырял» глубже и глубже. Значит, напор «ветра» возрастал. Пропорционально кубу мощности, понятное дело.

Ах да, ещё нужно умудриться не угодить в какой-нибудь протуберанец. А как известно, взлететь на сотню тысяч километров над фотосферой для звёздных вихрей – пустяк.

Но эти напасти грозили только в том случае, если «Мушкетёр» успешно выходил из первоначального пикирования. Вот этим и следовало заниматься солнцелётчику Дадди.

* * *

Он в ужасе осознал, что берегущая его от жара и холода оболочка «Мушкетёра» рассыпалась. Какая должна быть температура, чтобы металл и кристаллизированный пластик обратились в порошок? Он не знал этого, да никогда и не слышал о таком. Теперь не оставалось времени на теоретические размышления. Он остался один на один с приближающейся хромосферой Арктура. Успеет ли он до неё долететь? Наверное, с секунды на секунду вакуум выжмет из него воздух, а излучение высушит в мумию. Нужно успеть сделать самое главное. Дадди оглянулся, разыскивая парящий в пространстве витрификатор. Тот падал параллельным курсом, однако уменьшался в размерах: возможно, сказывалась разница в массе – падал он быстрее. Опыты Галилея не являлись тут указкой. В искажённом релятивистскими эффектами мире соотношение масс влияло на результат. Сейчас требовалось сделать бросок, похожий на применяемый парашютистами-акробатами в момент свободного падения. Он напрягся, отслеживая кувыркающуюся гробницу Марины. Сильно оттолкнулся ногами…

Мягкие ремни остановили его бросок. Он, не понимая, уставился на приборную панель. Сбросил со лба потные капли: созданный кондиционером ветряной поток унёс их куда-то в сторону.

Дадди мотнул головой. Витрификатор покоился в положенном месте и подсвечивал зелёной лампочкой. А сам «Мушкетёр» совершал восходящую стадию манёвра.

* * *

Но галлюцинации – хитрые штуки, они разнообразны.

Однажды появились голоса. Вполне возможно, что они существовали всегда, просто сейчас он, наконец, настроился в резонанс и услышал. Это случилось после удачного выхода из первого пикирования на долгом, тормозящемся Арктуром подскоке вверх.

– Эх, Дадди, Дадди, – шептали голоса, – как же ты попал в эдакий переплёт?

– Ну, так… – хотел оправдаться Дадди и замолкал. С какой стати он должен оправдываться перед галлюцинациями?

– Эх, Дадди, Дадди, – бубнили голоса. – Надо же было забираться в такие дали, имея столь хрупкую структуру организма.

– Хрупкую? – удивлялся Дадди. – Смотрите, на градуснике уже пятьдесят два, а я всё ещё держусь.

– Ну-ну, – смеялись голоса. – Герой! Кто ж с этим спорит? Однако ты выбрал весьма сложный способ самоубийства.

– Какой есть, – хорохорился Дадди.

– Не пристало разумной материи делать такие глупости, – осуждающе констатировали голоса. – Не для того предыдущие виды продирались по эволюционной лестнице.

– При чём здесь другие виды? – возмущался Дадди. – Это моё собственное решение!

– Это ты думаешь, что собственное, – возражали голоса. – На самом деле, и ты, и Марина – песчинки больших процессов. Это внешняя экспансия вида. Молодое поколение разведчиков. Но здесь, сейчас, ты перехлестнул, Дадди. Не стоило так рисковать. Да и не оценят ваш подвиг. Хотя причину гибели поймут. Глупая мальчишеская выходка! Много ли ума надо, чтобы «пикирнуть» в звезду-гигант? Совсем даже не надо. Да и солнцелёт мог быть гораздо попримитивней.

– Много вы понимаете, – бурчал Дадди.

– А что тут особо понимать? – грубили голоса.

Дадди молчал. Обиженно тыкал пальцами в уши.

И голоса стихали.

* * *

Он боролся с галлюцинациями как мог. Лучший метод сражения с вышедшим из-под контроля сознанием – медикаментозный. Однако ему следовало не восседать посреди отсека заторможенной куклой, а активно следить за изменяющейся обстановкой. То есть нести боевое дежурство. Это когда вроде бы ничего не делаешь, и тем не менее в любой миг готов совершать подвиг. Достаточно утомительное состояние, если относиться к нему серьёзно. Ну а когда галлюцинации уже атакуют, бессмысленное напряжение нервов им только на руку. И значит, сознание требуется отвлекать, держать его нить наведённой на что-нибудь умное. Например, с периодичностью в час перепроверять расчёты. Но ещё есть и подсознание. А вот его следует загружать по-другому. И поскольку оно заведует всякими простыми вещами, то тут самый удачный метод – тяжёлая физическая работа. И лучше не слишком монотонная.

Однако и с тем и с другим планом на «Мушкетёре» не разгуляешься. После первичных расчётов проверка и перепроверка с внесением новых данных об ускорениях и «ветровых» потоках производятся автоматически. «Желаете взглянуть, шеф? Вот, пожалуйста». Любуемся в экран. «Вот вам двухмерный, а вот и трёхмерный график скольжения, после изменения ракурса паруса. Вот приращение скорости, а вот добавочка за счёт гравитационного ускорения». Всё красиво, наглядно и траекторно выверено. Да хоть в замедленной мультипликации – всё равно минуты на изучение. Чем занимать сознание в остальное время? Зубрёжкой эсперанто «шестнадцать»?

Насчёт занятости подсознания – не лучше. «Мушкетёр» летит не на дровах, так что рубить-колоть ничего не требуется. Можно, конечно, увлечься гимнастикой. Но, во-первых, сколько раз нужно присесть в невесомости, пока устанешь? А во-вторых, когда валишься в бесконечный охват хромосферы и вероятность удачного завершения спасительного манёвра высвечивается цифрой с двумя нулями после запятой, как-то не слишком тянет укреплять голени. Однако у моторных функций организма имеется добавочная нагрузка в виде сражения с перегревом, смахивания со лба пота и размежевания век в борьбе с сонливостью.

Тем не менее этого недостаточно. Где-то там, под черепной крышкой, происходят замыкания.

* * *

– Кто вы такие, чёрт побери? – сказал им однажды выведенный из себя недосыпанием и жарой Дадди.

– Арктурианцы, понятное дело. Кто же ещё? – ответили ему голоса и даже чуть слышно хохотнули при этом.

– Арктурианцы? – повторил, а может быть, переспросил Дадди.

– Ну да, не с Веги же мы явились, чтобы с тобой поболтать.

– Наверное, не с Веги. Правда, я подозреваю, откуда, но…

– Снова думаешь, что из твоей головы?

– Ах да, вы читаете мысли. Я как-то запамятовал.

– Естественно, читаем. Хотя вначале это была просто забава – дешифровка.

– Странно, зачем нужна дешифровка? – критиковал Дадди неразумное подсознание. – Мои собственные «галюники» вроде бы обязаны понимать мои же мысли без всякой раскодировки.

– Ну а нас это заинтересовало, как видишь.

– Да ничего я не вижу!

– Тебе что, Дадди, ещё и видеообразы создать, да?

– А что, создайте!

– Можно, но ты их вряд ли усвоишь. Видишь ли, нам непривычно воспринимать окружающий тебе мир на твой манер. Скорее всего, рассогласование будет очень большим. Твой молекулярный мыслительный инструмент может не выдержать дополнительной нагрузки, он и так в режиме стресса.

– Но голоса-то получились?

– С голосами проще. Ведь слова – это как бы значки, и на основе них ты создаешь собственные образы. К тому же у нас тут не лучшие условия для связи.

– Арктур мешает?

– Да нет. У нас ведь не радиосвязь – звёздная корона ни при чём. Как раз внутри Арктура было бы лучше.

– Ага, предлагаете нырнуть? – наконец-то раскусывал Дадди хитрость подсознания. – Не надейтесь.

– Ни в коем случае, – возражали голоса. – В той среде ты не сможешь существовать.

– Ух ты, какое открытие! А я-то думал!.. – издевался далее торжествующий космический волк Дадди.

– Мы поняли, ты сейчас не расположен общаться. Тогда отдыхай. Мы подождём, – стихали голоса.

– И не надейтесь! – кричал вслед голосам Дадди. – Я в клуб самоубийц не записывался!

Но его невидимые собеседники таяли.

* * *

А Марина всё настойчивее требует освободить её.

– Что тебе стоит? – спрашивает она, посмеиваясь. – Боишься, что ли?

– Чего? – интересуется Дадди, холодея и уже догадываясь.

– А вот того, – хитро прищуривается она через лёд. – Того, что реанимационный режим невозможен.

– Глупости, – достаточно убеждённо парирует Дадди. – Лампочка горит – аппаратура исправна.

– Лампочка! – глухо хохочет Марина, ибо лёд всё-таки мешает нормальному звукопрохождению. – Нашёл аргумент. Может, она замкнута в цепь просто так. А на самом деле я уже не совсем жива.

– Успокойся, Мари, – убеждённость Дадди куда-то проваливается. – Конечно, ты не совсем жива – ты же в морозильнике. Потом, когда оттаешь…

– Вот и включи! – командует Марина всё ещё узнаваемым голосом.

– Нет, нельзя, – Дадди машет головой и проверяет застёжки кресельного ремня. – Пока ещё нельзя.

– Ты что, меня не любишь? – Женский голос странно вибрирует.

– Нет, правда, не могу, отключение поставлено на закодированный запор, – выныривает из памяти неотразимый аргумент.

– И что? Разве кодировку делал не ты? – Ледяной параллелепипед начинает трескаться от истерического хохота.

– Нет, не могу! – Дадди затыкает уши и прикрывает веки – там внутри хохочет что-то незнакомое, может, даже нечеловеческое.

Солнцелёт раскачивается в такт этому хохоту. Надо держаться руками за подлокотники – помогать ремням, однако и уши требуется затыкать постоянно. Дилемма.

Надо было загодя облачиться в скафандр, догадывается Дадди. Может, ещё не поздно? Он судорожно отстёгивает ремни. Испуганно замечает, что ужасный смех становится тише.

Он вдруг спохватывается. Мысль с надеванием скафандра – это просто трюк. Повод, чтобы заставить его отстегнуть страхующие от ошибки привязи.

И тогда корабль опрокидывается. Ледяная глыба срывается с креплений и трескается. Оттуда выдавливаются холодные, беловатые пальцы. Они напрягаются…

* * *

Иногда ему снова казалось, что он беседует. Точнее, слушает, лишь по мере надобности задаёт вопросы. На них отвечали или не отвечали. А может быть, всегда и чистосердечно поясняли что-то в ответ, да только он не мог уловить смысл. Это немудрено, если только он действительно общался со столь экзотической формой разумного существования.

– Разве в природе может появиться звёздная форма жизни? – спрашивал Дадди, сразу чувствуя, что уж этим вопросом попал в точку.

– Скорее всего, нет, – отвечали уже знакомые голоса. – Здесь, в звёздах, всё так ненадёжно, так быстротечно. По крайней мере, по мнению вашей цивилизации. Хотя если разобраться, то в каких-нибудь нейтронных всё относительно стойко. Живут они невероятно долго, послойное распределение материи там стабильно. Так что даже теоретически всё допустимо. Однако вероятность реализации не укладывается во время существования обычной вселенной.

– Разве есть другие варианты вселенных? – искренне интересуется Дадди, но на этот раз не угадывает.

– Ну, вы же не космофизик, а у нас нет времени начинать с азов. Очень скоро вам снова делать манёвр.

– Ага, значит, мы ведём беседу только в тех пределах, что я могу понять и воспринять, так?

– Естественно. Разве есть смысл в другой?

– В таком случае это ничем не отличается от галлюцинации. Правильно?

– Разве вы специалист по галлюцинациям, Дадди? – смеются, а может, уже явно издеваются голоса.

Потом они стихают. И вовремя. Очень скоро «Мушкетёру» действительно требуется делать манёвр.

* * *

Скорее всего, это самообман, но кажется, что на борту стало прохладнее. Хотя, может, так и есть? В пространстве, стыкующемся с хромосферой, способно происходить всё что угодно. Кто здесь когда-либо бывал? Тем более «Мушкетёр» находится ближе к апогею дуги. Очень скоро потребуется делать очередную смену галса.

Никаких голосов и галлюцинаций тоже нет. Однако вы всё-таки отстёгиваетесь и проверяете крепление витрификатора. Он вделан в корпус так, что оторваться попросту не способен. Разве что солнцелёт развалится на куски от столкновения с метеором. Могут ли в окрестностях Арктура встретиться метеориты? Почему бы и нет? С его массой он может притянуть их бог знает откуда. Понятно, следов падения – в плане кратеров – не останется никаких. Даже если на Арктур свалится Луна, он заглотнёт её без всяких охов-ахов. Да, кстати, может, поэтому у него отсутствуют планеты? Поглотал всю семейку и не икнулось! Бывают же существа, пожирающие своих детей. Почему бы не предположить, что и подобные звёзды существуют? Разумеется, звезда-гигант штука неживая, хотя… Как быть в отношении тех самых интеллектуально подкованных голосов? Может, сейчас они пропали не потому, что на борту стало несколько прохладнее и голова подостыла, избавившись от галлюцинаций, а потому что «Мушкетёр» действительно поднялся в более холодные области и здесь им некомфортно существовать. Ведь птицы, например, не залетают в стратосферу, так?

Было о чём подумать, да и чем заняться тоже. Предварительный расчёт – это хорошо, но следовало привести его в соответствие с истинными параметрами движения, дабы развернуть парус на правильный угол. Почему бы для верности не провести вычисления в параллель с машиной?

Так что работа была не только для белковых, но и для кремниевых мозгов.

* * *

Представьте, говорили ему голоса. Представьте, что в этой вселенной вы познали уже почти всё. Невозможно? Вполне возможно. Вы – вся ваша цивилизация в целом – не догадываетесь, как близки конечные рубежи познания. Нет, не как все и вся до мельчайшего предела. Но основные законы, основные взаимосвязи. Нет, это не значит, что, когда рубежи достигнуты, становится скучно. Остаются задачи освоения, так сказать, переработки «всего этого» и «вся этого» в, так сказать, составляющие ноосферы. Да, жизнь появляется, как обычно, в архейских морях, от взаимных действий атмосферного электричества и химии. Однако, познав пути собственного становления, научившись копировать, а затем, на основе синтеза невозможных в естественном мире сочетаний, превзойдя оригинал, жизнь совершает рывок. Теперь получается освоить и неорганику недоступных жизни планет. Да, поначалу, планет. Да и то не всех. Сперва, по закону подобия, – сходных по массе, наличию атмосферы и прочее. Затем все подряд, и сразу во всех направлениях, то есть от газовых гигантов, с силой тяжести пять-десять G, до безатмосферной мелочи лун, включая астероиды и планетарные кольца. Жизнь становится направленно агрессивной. Со временем, совершенно несравнимым с геологическими сроками по длительности, но весьма сопоставимым по результатам, всё вокруг уже приспособлено для жизни. Нет, имеется в виду, не подстройка под стоящую в детонаторе процесса исходную форму разумного носителя – однозначно случайную по происхождению. Хотя теперь запросто можно было бы произвести и такое. Однако исходная форма уже преобразовалась, то есть самостоятельно переработалась в нечто более универсальное. Форма – мощь скелета, состав исходной органики, размеры, масса – всё это запросто преобразовывается по мере надобности. Всё это мелочь. Теперь удаётся, и чем дальше, тем быстрее и глобальнее, перестраивать саму суть.

Мозг. Устройство для познания мира. Теперь его можно делать любым: в рамках законов Вселенной, разумеется, но уже выходя за пределы естественных границ. Удаётся делать специализированный – для определённых задач и функций, а можно перестраиваемый – конструктор-универсал. Можно просто – меньше-больше, к тому же из наличных материалов. Например, на планетах-чудовищах удобен небольшой и, следовательно, лёгкий. Однако чтобы втиснуть в муравья несколько миллиардов нейронов, надо переделать сами нейроны. Это получается. Более того, это что-то из области первоначальной эквилибристики. Ведь можно попробовать изобрести даже иные принципы. И это выходит. Но теперь уже трудно сориентироваться, что лучше, а что хуже. Тут уж смотря для чего. Для приспособления, для преобразования, для пассивного познания или для погружения в виртуальность. Кстати, в последнем варианте количество путей следования скачком разветвляется в ещё одну бесконечность. Здесь уже не просто новые пути древа эволюции. Тут уже древо эволюции эволюций. Однако не забудем, что поворот в любое из ответвлений – это уже невозможность попасть в другие. По крайней мере, так было ранее, в доноосферном прошлом. Теперь…

Впрочем, после нескольких сделанных последовательно развилок и теперь тоже. Хотя кто мешает в разных местах идти разными путями и обмениваться опытом? Затем, в случае чего, скакать по ветвям обратно или протягивать паутину напрямик? По крайней мере, такое получается задумать. Осуществить… Может, на некоторых этапах, у кого-то такое и получается.

Но сейчас остановимся на наблюдаемой конкретике. Планеты-гиганты – тут действительно первый этап. Ведь цель всей этой экспансии жизни и разума или разума и жизни в самосохранении. По крайней мере, это одна из главных целей, помимо чистого познания. Правда, и само познание в большой мере служит последней. Ладно, не о философии речь. Дело о конкретике. Итак, что грозит разуму и жизни?..

Столкновение с кометой? Детский вопрос, решён на первоначальном этапе космической эры.

Вспышка светила-мамы? При расселении на ближайшие солнца – несмертельно для популяции. К тому же внутренние процессы в звезде можно взять под контроль. Нет принципиальных сложностей.

Столкновение галактик? Процесс экзотичен, масштабен, но предсказуем за миллиарды лет. Можно уклониться. Возможно, даже галактикой в целом.

Что ещё?

Есть более масштабные процессы. Мега-мега процессы!

* * *

Конечно, можно разобрать какой-нибудь из не самых важных в работе блоков. С целью профилактики и регламента. Протереть пыль, подпаять контакты, сверить порядок выходных импульсов, подкрутить осциллограмму туда-сюда, имитируя настройку. Столь удачно выбранная работа займёт и сознание и подсознание одновременно. Однако попробуйте найти на максимально облегчённом типе корабля – солнцелёте – не слишком нужный узел, которым можно рискнуть. Кто знает, сможете ли вы его после удачной разборки столь же выверено собрать. Да и какая пыль в запаянных наглухо модульных блоках? Какая пайка? Если последняя и имеется, то это микропайка. Подходящая работа для часовщиков прошлого, но в нынешнее время – только для специального автомата. Такового на борту «Мушкетёра» нет. Вероятно, к счастью, ибо неизвестно, на что вы решитесь, борясь с галлюцинациями. Кстати, по этой причине слишком частые проверки расчётов нежелательны. Вдруг вы не сможете отличить явь от вытесненной на волю мозговой эманации? Смещение лишь одного цифрового соотношения в сторону от реальности дёрнет вас разворачивать мачту. К чему это приведёт?

Значит, летим бездельничая, хотя и не в комфорте. А галлюцинации затаились и ждут.

* * *

– Что же это за процессы, – поясняли голоса, внезапно усиливаясь в тональности.

– Действительно, что? – переспрашивал Дадди, уже не слишком удивляясь внезапным появлениям этих самых голосов.

Похоже на помехи в радиосвязи. Вы ведёте переговоры, и вдруг – раз, некие ионосферные выверты оборвали вам канал. Теперь он восстановлен и можно продолжать деловое общение.

– Сама Вселенная конечна.

– Ах да, – соглашался Дадди.

– Как избежать этого?

– Ну?

– Точнее, как разуму избежать данного катаклизма?

– Но ведь это нескоро, так что…

– Чем развитей разум, тем далее он смотрит вперёд. Итак, существует несколько путей. Первый – преобразовать саму Вселенную. Второй – создать некий кокон, дабы пересидеть катаклизм. Если он, конечно, преобразуется в нечто новое. Допустим, в варианте пульсирующей Вселенной, где вместо сжавшегося в сингулярность мира, возникнет новый, такой же или сходный. Но этот мир совсем не обязательно возникнет вновь, правильно? И значит, можно попробовать ещё один метод – найти пути перехода в иные вселенные.

– Если они есть, – уже попривыкнув к дискуссиям, паясничает Дадди.

– Естественно, если есть. Но здесь путь исследования сам по себе смыкается с поиском входа-выхода. И застопоримся тут. Поговорим именно об этом пути.

– Поговорим, – спокойно кивает космолётчик Дадди.

– Предположим, что «чёрные дыры» – это входы куда-то туда.

– Не новая мысль, – комментирует Дадди.

– Естественно, – соглашаются голоса. – Но как проникнуть внутрь? Как минимум нам требуется разумный естествоиспытатель, способный выдержать состояние сингулярности, так?

– Наверное, – кивает Дадди.

– Конечно, так. Вопрос можно решать последовательно, а можно прямо в лоб. Одно из древ новой – искусственной – эволюции. Вот мы и являемся попыткой сделать всё по первому варианту.

– Как? – переспрашивает оторопевший от столь быстрого прекращения диспута Дадди. Но голоса уже уплывают, растворяются в пространстве, а может быть, в мозгу.

– Ну, ладно. До свидания, мои странные «галюники», – подытоживает разговор Дадди.

* * *

И внезапно, несмотря на окружающий жар и не справляющийся с работой климатизатор, из-за которого вы и так постоянно в испарине, вы снова потеете, как бы возводя свою потливость в квадрат. Ибо с гораздо более глубоких слоёв головы, чем потовые железы, вас неожиданно ошарашивает, убивает наповал выскочившая из подсознания мысль-прозрение. Она столь банальна, что просто невероятно, как она до сих пор пряталась в завихрениях прочих мыслей. Или наш естественным образом сформированный разум не есть самый оптимальный инструмент познания, в отличие от искусственно эволюционизирующих жителей Арктура, или он столь хитёр, что запросто обводит вокруг пальца своего хозяина – сознание. Как ещё в первоначальных расчётах этой уводящей прочь от звезды-гиганта эвольвенты можно было не принять во внимание обрушивающиеся на корабль ускорения? Неужели для проворота нужных для догадки шестерёнок требовалось ошарашивать тело третьей по счёту перегрузкой? Вершина идиотизма! Людям со столь примитивной «соображалкой» нельзя не только выдавать права на вождение солнцелёта, но и вообще подпускать к космоверфям ближе чем на километр.

Конечно, у них с Мариной есть оправдание. Как настоящие солнцелётчики, а не ракетчики, они привыкли к медленному набору скорости. Только за счёт корпускулярной натяжки паруса «Мушкетёр» не способен «поддать газу» даже усилием в один G. Однако сейчас, из-за манёвра в невероятной близи от оранжевого гиганта, простое изменение вектора движения давало огромную прибавку нагрузки. Например, то открытие, что на выходе из последнего «нырка» космическая яхта испытает на себе шестьдесят семь G, причём не считаные секунды, а двенадцать минут подряд, с медленным падением до десяти. Для существа, родившегося на Земле и имевшего полное генетическое древо только этой планеты, – смертный приговор.

И потому, после такого откровения, вы долго размышляете на заданную тему. Например о том, что, возможно, космонавты древности с их воистину «инквизиторской» подготовкой и выжили бы после такого «аттракциона», однако даже они бы не испытали большой радости и наверняка бы обзавелись группой инвалидности на постоянной основе. И поразмыслить время есть, и к тому же не только в жанре чистой теории. Ведь вы ещё сидите пришпиленным к пилотскому креслу и медленно акклиматизируетесь после перенесённой только что перегрузки всего лишь в пять G. Только недавно вы осуществили выход всего лишь из третьего «нырка». То ли ещё будет.

Конечно, есть одна возможность (чисто умозрительная!). К примеру, находящаяся в витрификаторе Марина не испытает никаких мучений. Её даже можно будет оживить совершенно здоровой. По крайней мере, так следует из инструкции. И значит…

Однако если оба члена экипажа залягут в анабиоз, кто же будет осуществлять манёвры парусом?

Вам есть о чём подумать.

* * *

И снова «Мушкетёр» ныряет на границу хромосферных выбросов. И возникают, набирают крепость и стать бестелесные, призрачные голоса.

– Итак, муравьиные разумные обитатели планет-гигантов – это детские забавы. Даже не первый этап. Ведь что такое сила тяжести пять-десять G? – разглагольствуют голоса. – Значит, настоящей проверкой станут искусственные обитатели звёзд.

– Искусственные? – переспрашиваете вы.

– Разумеется, – невидимо кивают голоса, – ведь естественных не существует. Ну что значит искусственные на этом этапе? На этапе, когда возможности эволюции, да даже не возможности, а сама искусственная эволюция превзошла естественную? Грани не просто стёрты – они перейдены, перепрыгнуты и оставлены в пыли, далеко позади. И значит, создаются существа, которые могут комфортно мыслить и существовать при силе тяжести в тысячу, или десять тысяч, и даже сто тысяч G. А ещё есть температуры. Те, в которых не могут существовать никакие связные структуры из привычных материалов. И значит…

– Магнитные поля! – во внезапном озарении высказываетесь вы.

– Возможный, но тупиковый путь. Там впереди, в разветвлении этой разновидности эволюции, неизбежно только существование через усиление силовых функций, то есть, сопротивляясь внешним, убийственным гравитационным и магнитным моментам, через усиление собственного силового каркаса. В данном случае он из полей. Это путь звёздных динозавров. Может быть, в одном из вариантов он приводит к созданию разумных звёзд как целого. Понятно, что не гигантов, они слишком велики: в столь изменчивой среде, как светило, не удержать под контролем все процессы. В связи с конечностью скорости передачи сигналов, понятное дело. Но вдруг удастся найти какую-то комбинацию контроля в чём-то малом. Допустим, в нейтронных звёздах. Разумный пульсар? А почему нет?

– И это удалось?

– Мы не знаем, мы продукт другой ветви. Ведь создание разумных звёзд-малюток это хорошо. Но они не смогут пролезть в замочную скважину вселенных – «чёрную дыру».

– А вы?

– Мы? Тоже нет.

– Но тогда…

– Процесс не имеет цели?

– Вот именно.

– Однако кто сказал, что искусственные разумные обитатели обязаны преследовать заданную первоначально цель? Они жаждут, прежде всего, просто-напросто существовать. И значит, они вольны остановиться на любом этапе. По крайней мере, на пути преобразования самих себя в нечто новое. Можно просто идти по дороге эволюции приспособления. Цели – как у всех – счастье и радость жизни.

– Ну а как же…

– Гибель Вселенной, да? Но ведь она ещё далеко. Вы же, например, не занимаетесь этим вопросом. К тому же мы, точнее наши предки, сослужили свою службу. Мы ведь были первым этапом, и он показал свою осуществимость. Вполне может быть и даже, скорее всего, правда, что наши создатели пошли в своих опытах дальше. Возможно, они даже добились окончательного успеха. Или вдруг какая-то из ветвей вообще нашла способ спасти Вселенную целиком. Кто против?

– А вы, значит…

– Как и вы, как и великое множество всех остальных, занимаемся собственными проблемами. Они не столь глобальны, но они есть.

– А если ваш Арктур…

– Взорвётся? Это ещё не скоро. Нам тут хорошо. Быть может, к тому времени мы изобретём какой-то способ спасения. Себя или Арктура, будет видно.

– У вас цивилизация?

– В какой-то мере. Нет слов и понятий, чтобы растолковать. В нашем распоряжении поверхность жизни площадью в четыре квадриллиона квадратных километров. А ведь есть ещё внутренние области.

– И вы распространились до самого дна?

– Нет, жизнь нашего вида не способна существовать при тех температурах и давлениях. Но есть другие.

– Другие?!

– Да, другие. У нас общие предки. То есть, скорее всего, общие.

– Вы не знаете точно?

– А вы храните память о том, что было десять-двадцать миллионов лет назад?

– Нет. Но ведь мы – земляне – столько и не существуем.

– А если бы существовали?

– Не знаю.

– В принципе, если не помним только мы – жители локальной области звезды, то это не значит, что никто не помнит. Может, кто-то и помнит. Даже как индивидуумы мы существуем достаточно большие сроки. Но искать сейчас ответ?.. Стоит ли?

Вы хотите ответить, что стоит, но внезапно жар и усталость берут вас в оборот, и вы отплываете.

– Ну, поспи, землянин, – нашёптывают голоса.

* * *

Даже Вселенная в этом мире имела начало и будет иметь конец, а уж тем паче какой-то маленький локальный процесс. И потому однажды, глядя в монитор, с недавних пор начавший барахлить из-за шалостей короны, вы вдруг замечаете, что график предполагаемого движения сильно укоротился. Нет, всё в расчётах оказалось верно, и они воплотились в жизнь – вы просто прошли более половины намеченной дистанции. И ладно, вы: что сложного сидеть в горячей сауне да помаргивать в экран, периодически впадая в дрёму и беседуя с собственными видениями. Главное, эту дистанцию, три последовательных нырка в предтечу хромосферы, выдержал парус. Не подвела грот-мачта «Мушкетёра» – аккуратнейшим образом разворачивала мономолекулярное полотнище куда надо и когда требуется. Если бы хоть один раз… Не стоит об этом думать, впереди ещё два погружения, так что плохому ещё есть где разгуляться. Не нужно кликать несчастья. В лежащем вокруг аду диаметром тридцать шесть миллионов километров есть, где спрятаться бедам.

Однако после достигнутого успеха – оставленных позади отрезков гармонических колебаний маршрута – хочется верить в лучшее. Будем надеяться, что нам повезёт и «Мушкетёр» избегнет нырка в четыре тысячи градусов теплоты по Цельсию. Туда в фотосферу, в светлое житьё-бытьё таинственных голосов. Вряд ли нам удастся с ними обняться. Хотя если они всё-таки порождения собственной головы, то нам никогда не расстаться даже в случае удачного завершения рейда. Будем навеки вместе! Правда, рассказывают, современная земная психология находится в пике своего развития.

Вот и проверим. Клиент готов. Жалко, что медики не в курсе, а то бы организовали спасательный рейд.

* * *

Иногда Дадди мечтал. Мечтал о том, как после выхода из последнего манёвра он вздохнёт с облегчением от прохлады и установит витрификатор в режим реанимации. И как, помывшийся и чистый, будет ждать пробуждения Марины. Потом он подаст ей кофе и с трепетом досидит до той минуты, когда она окончательно придёт в себя.

– Что ты делал всё это время? – спросит она на каком-то этапе общения.

– Ты не поверишь, Мари, – ответит он ей с улыбкой. – Я общался с арктурианцами.

– Это ещё полбеды, – засмеётся шутке Марина. – Главное, чтобы не с арктурианками.

И тогда он тоже засмеётся и поцелует её в губы. Ведь пока ещё не время для диспутов. Хотя, может быть, она сама скажет, например, так:

– Знаешь, Дадди, в этом ледяном саркофаге мне снились странные сны.

– Интересные? – поинтересуется он.

– Ещё какие! Мне снилось, что звезда Арктур заселена и на ней живут маленькие-маленькие существа, гораздо меньше не только вируса, но даже атома. Их там, внизу, под фотосферой, биллионы, а может быть, и больше. Там, в конвекционном слое, они строят туннели в другие вселенные, и когда-нибудь надеются их завершить.

И перед взором Дадди возникали радужные картины бесконечных, опоясывающих Арктур хороводов малюсеньких человекообразных существ, которые держат друг дружку за руки. Они выплясывали вокруг сияющих, раскинутых в солнечных пятнах городов. Возможно, это снова начинались галлюцинации. Или просто красивые сны. Дадди не сопротивлялся, и его уносило прочь из здешней обречённости.

– Послушайте, – обращался Дадди к голосам, – а какого вы размера?

Но почему-то маленькие человечки сразу куда-то прятались. И он представлял себе толстые, нейтронные звёзды, ленивыми китами плавающие в океане хромосферы и даже ныряющие за добычей на пару-тройку десятков миллионов километров в глубь конвекционной зоны оранжевого гиганта, до той точки, где внешнее давление ещё позволяет им сохранять единую структуру.

– Красиво, но неправильно, – комментировали читающие мысли голоса. – Хотя где-то может случиться и такое. А нырять мы можем хоть до гелиевого ядра. Да и только что «изобретённые» тобой нейтронные звёзды смогли бы без помех. А размеры… Если взять бесконечность масштабной шкалы вверх и такую же вниз, то нахождение в любой точке этой бесконечности практически ничего не меняет, но… Вселенная, как известно или вот-вот станет известно даже вам, устроена несколько по-другому. Шкала не упирается в бесконечность. Однако она и не зацикливающееся кольцо. В смысле размеров мы от вас столь далеко, что смысл о «больше-меньше» теряется. Это как другое измерение. Вот вы построены из молекул, так? Но сложные молекулярные цепочки распадутся не то что внутри, а даже на поверхности звёзд. А машина для работы с моделями вселенной – мозг – нуждается в сложном устройстве. И ведь есть ещё один ограничитель, кроме температуры, – сила тяготения. Там, в глубине звезды, она весьма и весьма значительна. Большие объекты мало того что начинают чрезмерно много весить, они ещё не могут быть уязвимы по целому букету других причин, включая силы Кориолиса.

– И значит… – говорит Дадди.

– И значит, те, кто создавал первых арктурианцев, ну или вообще жителей звёзд, обязаны сразу же перешагнуть эти пределы. Тем более, как уже рассказывалось, это только первый этап к созданию жизни, способной преодолеть «игольное ушко» «соединительной пуповины» других вселенных. И тогда появились искусственные структуры, построенные на основании частиц, меньших, чем атомное ядро.

– Элементарных? – уточняет землянин.

– Трудно сказать, как это по-вашему. Вы же не физик, Дадди? Так что нечто в этом роде. Эффект в том, что теперь живое и разумное ушло на уровень, не подвластный воздействию разрушительных факторов космических термоядерных топок.

– Значит, вам всё равно, что и как вокруг? – участвует в дискуссии солнцелётчик.

– Не совсем так. Очень даже не совсем. Иначе нам бы стало всё едино где жить-поживать – здесь или в вакууме. Мы приспособлены для этой жизни, и именно здесь нам хорошо. Кроме того, надо же откуда-то черпать энергию для существования. Потому Арктур заселён не просто одним видом существ. Есть гораздо более примитивные формы. Существует иерархическая пирамида жизни. И что с того, что она искусственно изобретена? Ведь после «запуска» здесь начали действовать нормальные – разве что чуточку специфические – законы эволюции. Мы и их продукт тоже.

– Забавно, – кивает, покачиваясь в креслице, Дадди. – А вот скажите, пожалуйста, интересует ли вас окружающая Арктур бесконечность под названием Космос?

– В нашем распоряжении годная для обитания звезда массой в двадцать шесть ваших солнц. Ну а если вспомнить о наших собственных размерах, то…

– Да, пожалуй, тут у вас свой собственный космос, – догадывается человек. – Может быть, поэтому вам очень мало дела до остального мира?

– Может быть, – соглашаются голоса.

* * *

Все процессы в мире конечны. Но, к счастью, флюктуация везения-невезения накладывается сверху и вносит в их длительность коррективы. Вот, например, как-то не получилось в отношении героической смерти. Не лопнули лёгкие, придавленные шестидесятикратно потяжелевшими рёбрами; не треснула черепная коробка, разваленная собственной толщиной; не вывернулись навыворот коленные чашечки, не сплющился желудок, и глазные яблоки не провалились внутрь, вытесняя вытекающий через уши студень мозга. Как-то всё странно обошлось. Эдаким чудесным образом. Конечно, когда-нибудь, рассказывая дружищу Мегрэ, можно будет подтянуть за уши наукообразное пояснение. Ибо, видите ли, вначале у «Мушкетёра» всё-таки оторвало и выбросило куда-то на окраину звёздной короны парус. Тогда он, естественно, перестал получать дополнительное и тщательно просчитанное когда-то ускорение. В конце концов, солнцелёт обязан был замедлиться в своём взлёте и войти в новую, незапланированную ранее дугу. Разумеется, последнюю.

Между прочим, Дадди даже не взвыл от отчаянья. У него уже просто не было для этого сил. Он не впал и в другую крайность, присущую настоящему космическому волку. Он не вцепился в клавиатуру, чтобы с холодной головой просчитать последствия очередной катастрофы, то есть с какой скоростью и через сколько километров отклонения «Мушкетёр» врежется в оранжевый лепесток хромосферы. И всё это не только потому, что его вжало в кресло предусмотренное ранее ускорение. Если честно, то после этой аварии-эпилога солнцелётчику Дадди всё стало окончательно «до лампочки».

Ну а наукообразное объяснение заключалось в том, что сразу после разрыва мономолекулы корабль угодил в силовые линии выталкивающего магнитного поля. Эти сверхмощные, порождённые звездой-гигантом силовые линии распорядились «Мушкетёром» как песчинкой, а может быть, молекулой. Они вытолкнули его прочь, сработав словно гигантская электромагнитная пушка. Между прочим, «пушка» действовала по не совсем понятным законам. Она почему-то не перегрела корпус, хотя по теории обязана была его не просто нагреть, а попросту испарить. Ну а кроме того, предположительно (ибо вся фиксирующая аппаратура вышла из строя), она почему-то не прибавила ему новых тысяч километров в секунду скачком – превратив биологические объекты внутри в кашу, – а сделала это плавно. Возможно, это произошло за счёт обращения поступательного момента в круговой. Теперь такое ни подтвердить, ни опровергнуть, но для наукообразной гипотезы-объяснения это годилось.

Если же говорить о другом… Например, был ли намеренный смысл в стирании записей происходящего на борту? (Можно не сомневаться, то, что случилось с контролируемой экипажем записью, произошло и с архивом «чёрного ящика».) Очень возможно, что смысл был. Если представить, что арктурианцы на самом деле существуют. Зачем им документально зафиксированные «разговоры» Дадди? Да, вроде бы они были телепатическими, но кто знает, вдруг какие-нибудь психологи придут к выводу, что подобное поведение при галлюцинациях не характерно? А если этому поверят? Нужны ли жителям гиганта станции-исследователи, зависающие над хромосферой и просвечивающие глубины звезды разными типами излучений, а может быть, и какими-то научно-исследовательскими бомбами? Конечно, располагая искусственными магнитными вихрями, а может, и приручёнными протуберанцами, можно запросто слизнуть с короны любой спутник-шпион. Но два-три подобных случая подряд убедят даже самых заядлых скептиков, что действительно происходит нечто из ряда вон. И тогда этих станций-сателлитов станет в десять раз больше. Не принуждать же арктурианцев к контакту силой? Да и хватит ли тех сил? О какой площади заселения упоминали голоса? Четыре квадриллиона квадратных километров? Впрочем, звёздная война – это глупость.

Ну не интересны истинно звёздным жителям люди, за исключением единого случая с «Мушкетёром» – что же поделаешь? Это их право – вступать или не вступать в контакт. Если они прервали его не начиная, опять же, не наши это дела. Сегодня о том, существуют ли арктурианцы, знает только Дадди, да и он не до конца уверен в произошедшем. Необъяснимые пируэты солнцелёта? Кто их видел со стороны? А то, что показалось изнутри утомлённому жарой, одиночеством и недосыпанием мозгу… Уж извините. Никто из-за этого к Арктуру станцию-исследователь не пошлёт. И значит…

И значит, скоро нам будить из ледяного сна Марину. И когда она выйдет из реанимационной фазы, обрадовать, что радиомаяк уже задействован и остаётся только ждать, когда возвращающийся со своей Пи Волопаса «Накачанный исполин» зафиксирует их вызов, а затем втянет на борт.

– У нас были неприятности, – скажет капитану транспорта Дадди, – но «Мушкетёр» показал удивительную живучесть в сложных условиях.

– Завидую вам, романтикам, – вздохнёт в ответ капитан энерговоза. – А тут води и води эту громадину по заданному графику до самой пенсии. Как бы хотелось лететь под солнечными парусами, меняя галсы по воле души!

Игорь Вереснев

Райские бабочки

Глава первая

Судя по всему, они нашли рай.

Вокруг звезды спектрального класса G2V вращалась всего одна планета. Но зато какая! Толстый слой азотно-кислородной атмосферы, вода, распределённая по поверхности настолько равномерно, что ни океанов, ни континентов не существовало – сплошное ожерелье неглубоких морей и архипелагов, нет горных хребтов и глубинных разломов, нет действующих вулканов и сейсмически-активных зон, мягкий, умеренно влажный климат, не знающий смен времён года. Планета не просто попадала в обитаемую зону – она занимала самую её сердцевину. Сестричка Земли, только куда более ласковая, приветливая и спокойная. Здесь обязана зародиться жизнь. И она здесь была – зелёным ковром покрывала каждый клочок суши.

Десятый день корабль-разведчик «Владимир Русанов» шёл сквозь локальное пространство звезды. До выхода на орбиту и начала полномасштабных исследований остался ещё день. Но и так было ясно – им повезло. Повезло Евроссии: найдена потенциальная колония, позволяющая расширить ареал обитания человечества, мощь и размеры державы. Повезло экипажу: заработаны премиальные бонусы и слава первооткрывателей, что иногда полезнее любых бонусов. Повезло командиру – Елене Пристинской. В первой же самостоятельной экспедиции повезло.

Да, люди и прежде находили обитаемые миры. И каждый – словно драгоценный камешек в ожерелье освоенного человечеством космоса. Этот несомненно был алмазом, ждущим огранки терраформирования, чтобы превратиться в великолепный бриллиант. А может быть, – чем не шутит «Великий Дух Дальнего Космоса»?! – планета уже готова принять новых хозяев?

«Инструкция по внутреннему распорядку» в косморазведке – документ скорее рекомендованный, чем обязательный. На кораблях подстраивали её под собственные вкусы. Предыдущий командир «Русанова» любил дисциплину. Подъём в 6:00, завтрак, обед, ужин – строго по расписанию. Пристинская в «жаворонках» себя не числила, но менять ничего не стала – не стоит начинать с мелочей. Заводила будильник на 5:30, чтобы не спеша принять душ, причесаться, одеться, приготовить себя к новому рабочему дню. И к очередной встрече с экипажем.

…Будильник звенел громко и настойчиво. Елена села на кушетке, потянулась, разминая мышцы. Не открывая глаз, нащупала брюки, начала натягивать. Санбокс – напротив жилых кают, всего-то три шага по коридору пройти. Но мало ли на кого ты там наткнёшься? Потому в одном белье в душ не выскочишь, нужно одеваться. Раньше, когда ходила пилотом на «Лаперузе», она этой условностью пренебрегала. Да все так делали! Но теперь она не рядовой пилот, и здесь не «Лаперуз», команду которого давно считала не то что друзьями, а братьями и сёстрами. Здесь она пока что чужая. Пока её держат на расстоянии, обращаются на «вы», строго официально. Хоть большая часть экипажа – её ровесники, а то и старше.

Будильник вновь зазвонил.

– Да слышу я, слышу! – в сердцах рявкнула на него Елена. Открыла глаза. И проснулась окончательно.

Будильник показывал «4:57». Он и не собирался звонить. Настойчивая трель шла от динамика интеркома.

Елена растерялась на секунду. С начала экспедиции её ни разу не вызывали в неурочное время. Кому и зачем понадобилось будить командира? Кому – понятно: на интеркоме горел синий глазок ходовой рубки. Зачем… Сердце нехорошо ёкнуло.

Она быстро наклонилась к столу, включила связь. На экране появилось лицо вахтенного – корабельного кибернетика Петры Благоевой.

– Извините, что разбудила, – губы женщины скривились в ироничной ухмылке.

Ещё бы – командир неумытая, неодетая, растрёпанная после сна. Именно такая, какой Елена старалась никогда своим подчинённым на глаза не попадаться. И Благоевой – в первую очередь. Всего две женщины в экипаже, на долгие-долгие месяцы отрезанном от остального человечества, – казалось бы, они обязаны стать подругами. Но подругами они не стали, и вряд ли станут. В самую первую их встречу – на тренировочной базе под Саратовом – Елена поймала взгляд Благоевой. О, как хорошо она знала эти женские взгляды! Зависть, досада. Ревность в довесок – куда ж без неё, ведь бортинженером на «Русанове» летал муж Петры. Кибернетик Благоева была обыкновенной, ничем не примечательной женщиной: маленькая, чернявая, остроносая – одна из тысяч таких же. А командир Пристинская была «Еленой Прекрасной», первой красавицей Космофлота, победителем и дипломантом чёртовой уймы конкурсов, и т. д., и т. п.

А вдобавок она была «смазливой дурой», «тупоголовой блондинкой», «куклой Барби», а за глаза наверняка подбирались эпитеты похлеще. С тринадцати лет Елене приходилось доказывать, что это не так. Заставлять людей видеть не только яркую внешность, но и то, что за ней скрывается. И специальность выбирала, где от внешности не зависит ничего: астрофизический факультет, Академия Космофлота, косморазведка. За девять лет и тринадцать экспедиций на «Лаперузе» ей это почти удалось. И когда она провалилась в ту расщелину на метановом леднике Амальгамы, её искали вовсе не из-за внешности. Когда закончилось отведённое инструкцией время и по всем прикидкам должен был закончиться кислород в баллоне, друзья продолжали искать – потому что любили. И нашли. Живую. А что человеку нужно для счастья? Чтобы тебя любили и понимали.

Когда командир «Лаперуза» ушёл в отставку, Пристинская подала рапорт, надеясь занять его место. Однако Департамент по персоналу рассудил иначе. Да, она получила должность командира – но совсем на другом корабле. Где придётся начинать всё заново…

В какой уже раз эти мысли пронеслись в голове, стоило заметить ухмылку Благоевой. Словно рой назойливо жужжащих мух. Назойливо и громко – Елена с ужасом поняла, что пропустила следующую фразу вахтенного мимо ушей.

– Петра, извините пожалуйста, – только бы уши не покраснели от смущения! – Повторите ещё раз, что случилось.

Ухмылка кибернетика сделалась почти презрительной. Очередной камешек в фундамент уверенности, что «смазливая блондинка» получила должность единственным способом.

– Вам лучше подняться в рубку, командир. И увидеть это собственными глазами.

– Да, уже иду, – Елена поспешно кивнула.

Экран интеркома погас. И тут же возникло сомнение: правильно ли она поступила? Или следовало потребовать, чтобы Благоева доложила обстановку немедленно? А что если она и доложила, а Елена прослушала спросонок? Ладно, сейчас всё выяснится. Вряд ли это ЧП. Тогда тон у вахтенного был бы иной.

Всё же в душ она не зашла. ЧП не ЧП, а событие явно неординарное, коль её разбудили среди ночи. Плеснула водой в лицо, чтобы прогнать остатки сна, и побежала к лестнице, ведущей наверх, к рабочей палубе, и дальше – к рубке.

В правой части обзорного экрана висел синевато-зелёный серп планеты. Там было утро, линия терминатора медленно ползла на восток – планета вращалась в противоположную, чем Земля, сторону. И так же медленно двигалась по чёрному звёздному небу золотистая искорка, удаляясь прочь от планеты.

– Вон он, – кивнула на искорку Благоева, едва дверь рубки с тихим шорохом ушла в паз, пропуская командира.

– Кто?

– Спутник, как я вам и докладывала. Расстояние слишком большое, чтобы рассмотреть, но кое-какие параметры вычислить удалось.

Она коснулась сенсоров пульта, выводя информацию на табло. Елена всмотрелась в ряды чисел, стараясь представить, что за ними скрывается… И медленно опустилась в кресло.

– Это же корабль…

Кибернетик кивнула.

– Ага, и я так подумала. Висит на геосинхронной орбите, двигатели отключены, активное ускорение – ноль. Планетарные изыскания ведут, не иначе.

– Интересно, это наш?

– Разумеется, нет. Был бы наш, мы бы знали. Опередили, гады. Такой кусочек лакомый из-под носа увели. Обидно.

– Нет, я не о том. Он земной?

– А каким он ещё может быть? – Благоева приподняла бровь. – Командир, вы что, верите в маленьких зелёных человечков?

– Ну… – Елена смутилась. Вот и ещё один камешек. – Галактика огромна, мало ли что в ней можно встретить. А вы считаете, что не могут где-то жить другие разумные существа?

– Я прагматик, а не романтик, – хмыкнула кибернетик. – Если этих «разумных существ» никто никогда не встречал, логично предположить, что их не существует. Что будем делать, командир? Разворачиваемся и уходим, как по инструкции?

Легко быть прагматиком, когда рядом любящий муж и внешность не заслоняет в тебе человека. А когда чуть ли не ежедневно приходится доказывать, что к сексапильному телу могут прилагаться ещё и мозги – только романтика и остаётся. Иначе взвоешь от тоски… Естественно, вслух Елена этого не произнесла. Спросила:

– Они нас обнаружили?

– Вряд ли. Вероятность почти нулевая. И хорошо, что мы их первыми заметили. А то если это арабы, то такой хай подымут, мало не покажется. Не то что премиальных не получим, ещё и взыскания заработаем. Да и остальные не многим лучше.

Космическая гонка подчинялась жёстким законам. Иначе никак. Иначе не удержать на Земле хрупкое перемирие, пока державы-соперники готовят пути отступления из окончательно обветшавшей «колыбели», строят звёздные крепости для потомков. И главный из этих законов: локальное пространство принадлежит тому, кто вошёл в него первым, кто застолбил его.

Однако эту звёздную систему застолбить пока не успели – нет маяка-транслятора, оповещающего о государственной принадлежности новооткрытой планеты. И кто, собственно, сказал, что это корабль землян? Благоева? Не великий авторитет в прикладной уфологии.

Пристинская решилась:

– Уйти мы всегда успеем. Попробуем с ними связаться на SOS-волне. Если корабль и впрямь земной, услышат. Подключайте.

Благоева нахмурилась, но спорить не стала. Клацнула тумблерами, буркнула:

– Готово.

Елена вперилась взглядом в глазок видеокамеры. Стараясь отчётливо произносить каждое слово, начала:

– Всем, кто меня слышит! Говорит Елена Пристинская, командир корабля-разведчика «Владимир Русанов», Европейско-Российский Союз. Ответьте! Всем, кто меня слышит!

Повторила по-немецки. И по-французски, хотя это и было излишеством: любой житель Евроссии владел хотя бы двумя из трёх государственных языков. Да и права Благоева – вряд ли корабль наш, евроссийский. Экспедиция «Русанова» в эту звёздную систему – первая.

Елена старательно перевела фразу-призыв на английский, китайский, арабский и хинди. Эти языки входили в обязательную программу Академии Космофлота, но отсутствие разговорной практики сказывалось. Ну да не страшно, если корабль принадлежит любой из космодержав, её смысл поймут. Теперь оставалось ждать. Электромагнитные волны доберутся до чужака за четыре минуты. Столько же – на обратный путь. А сколько незнакомцы будут обдумывать ответ?

Они сидели молча, сосредоточенно вслушиваясь в шорох эфира. Прошло десять минут. Потом ещё десять.

– Молчат, – не выдержала Петра.

– Да, странно. Они ведь не могли нас не услышать?

Елена понимала, что её вопрос риторический. Ответ на него она знала не хуже кибернетика: не могли. Прослушивание SOS-волны отключить невозможно. Разве что у них случилась авария, и аппаратура вышла из строя. Или там вообще некому отвечать. Или…

– Что ж, продолжим вызывать. Включите повтор, пусть идёт постоянная трансляция вызова.

– Как долго?

– Пока не ответят. Или пока мы не подойдём достаточно близко, чтобы идентифицировать корабль.

К 7:00 все на «Русанове» знали о чужаке. Елена поняла это, как только вошла в кают-компанию. Завтрак в самом разгаре. И в самом разгаре – спор между Рыжиком и Евгением Бардашем.

Химик-планетолог старался выдерживать снисходительный тон – разница в возрасте и опыт косморазведки обязывали:

– Лёнчик, я понимаю твоё желание прославиться в первой же экспедиции. Но поверь мне, если и существуют инопланетяне, то они вовсе не жаждут с нами познакомиться.

– При чём здесь «не жаждут»? Логично предположить, что где-то есть планеты, населённые существами, по уровню развития близкими к нам. И они также исследуют галактику. Рано или поздно мы должны пересечься!

Маленький щупленький Лёня Кучеренко, прозванный за огненные вихры Рыжиком, пользовался теми же аргументами, которые так любила Елена. Только он был рядовым пилотом и шёл в свою первую экспедицию – ему дозволено было защищать противоречащую общепринятым гипотезам позицию с такой горячностью.

– Галактика огромна, – качнул головой Бардаш, рассыпая по плечам русые, чуть вьющиеся волосы. – Мы пока исследовали очень малую часть её, чтобы рассчитывать на такую встречу.

– Но и разумных рас существует огромное количество!

– Из чего это следует?

– Как из чего? Это закономерно! – Рыжик жалобно обвёл взглядом товарищей по экипажу, ища поддержки. – Михаил, скажи, я ведь прав?

Навигатор Воронин отпил глоток кофе, неспешно поставил чашку на блюдечко. Улыбнулся.

– Если исходить из того, что эволюция везде движется той же дорогой, что и на Земле, – прав. К сожалению, найденные людьми обитаемые планеты эту теорию не подтверждают. Возникновение разума – скорее забавная случайность, чем правило. Нужно быть большим оптимистом, чтоб ожидать её повторения дважды в одной и той же Галактике.

– Так что, Лёнчик, логичнее предположить, что нашли мы земной корабль, – поддержал его Бардаш.

Рыжик горестно вздохнул, зачерпнул ложкой овсянку.

– Вы все пессимисты. Это же грустно, если во всей Галактике нет других разумных существ, кроме нас.

– А ты посмотри на это с другой стороны, – предложил Евгений. – Если человеческий разум явление уникальное, то какая тогда на нас лежит ответственность! Возможно, это наша миссия – разнести искру разума по Галактике.

Марк Ленарт, судовой врач и космобиолог, фыркнул при этих словах, поспешно пряча лицо за чашкой. А Воронин вновь улыбнулся снисходительно и поторопил пилота:

– Рыжик, ты жуй резвее. Через десять минут твоя вахта начинается. Там, наверху, сидит голодная, не выспавшаяся, злая Петра. И не завидую я тебе, если ты опоздаешь хоть на минуту. Это будет страшнее встречи с инопланетными монстрами!

На вызов неизвестный корабль так и не ответил. Но к концу дня они подошли к нему достаточно близко, и на экране телескопа видны стали очертания незнакомца. Пулеобразный корпус, фокусировочная линза М-излучателя, кольцо планетарных двигателей на корме. Ничего странного, «инопланетного». Типичный земной корабль.

– Значит, всё-таки люди, – прошептала Елена. Теперь они сидели в рубке вдвоём с навигатором.

Воронин коротко взглянул на неё.

– А вы надеялись найти инопланетян, как и Лёня?

Навигатор спрашивал вполне серьёзно. Но на дне серых глаз плясали насмешливые чёртики. Елена смутилась.

– Ну, это было бы интересно!

– Если «интересно» в смысле «опасно», то да. Не огорчайтесь, командир, «интересного» и так хватит.

– Думаете, с кораблём произошла катастрофа?

– С кораблём – нет. Он висит на устойчивой орбите, повреждений корпуса не заметно. С экипажем – почти уверен. Иначе не могу придумать причину, вынуждающую их игнорировать вызов.

Пристинская кивнула на зелёный диск планеты, закрывающий половину экрана.

– Думаете, причина может быть там? Выглядит мирно…

– Да, мирно… Как ловушка.

– …Убирайтесь отсюда! – Незнакомый, хрипловатый голос ворвался в рубку, заставил вздрогнуть от неожиданности. – Убирайтесь, пока живы! Вы меня слышите? Убирайтесь!

Елена ошеломлённо уставилась на динамики внешней связи. Затем быстро повернулась к Воронину.

– Это же…

– Да, явно не инопланетяне, – навигатор потёр гладко выбритый подбородок. – Инопланетяне на английском не разговаривают. Что ж, отозвались, и то хорошо.

Елена, спохватилась, включила передатчик:

– Говорит Елена Пристинская, командир корабля-разведчика «Владимир Русанов»! Мы приняли ваше сообщение! Назовите себя, кто вы? Что у вас случилось?

Они ждали ответа, затаив дыхание. Минуту, две, три. А потом ответ пришёл. Только не с орбиты, а из отсека киберконтроля. В голосе Благоевой гордость перемешивалась с тревогой:

– Командир, мне удалось его идентифицировать!

На орбите висел гиперпрыжковый корабль модели «F3-Ланселот». В конце прошлого века на орбитальных верфях Консорциума было построено четыре таких. Три благополучно выработали свой ресурс и пошли в утилизацию лет десять-пятнадцать назад. О четвёртом, корабле-разведчике «Сёгун», информация отсутствовала. По-видимому, он не вернулся из экспедиции году эдак в шестнадцатом.

– Но ведь это было двадцать три года назад! – Елена удивлённо посмотрела на Воронина. – Не мог же корабль всё это время находиться здесь?! Если на борту люди…

И быстро скомандовала в интерком:

– Петра, дайте в рубку всю имеющуюся информацию по звездолёту «Сёгун». Всё, что сможете откопать в базе данных!

Информации об иностранном гиперразведчике в базе Космофлота Евроссии было немного. Гораздо меньше, чем хотелось: общие технические характеристики да список экипажа. О цели его последней экспедиции – ни слова. Естественно!

Елена вглядывалась в незнакомые лица, читала непривычно звучащие фамилии: Цеуси Танемото, Юкио Такамацу, Кен Хацуми, Мидори Коноике, Гордон Мисима, Линда Танемото.

– Экипаж полностью укомплектован выходцами из японского анклава в Северной Калифорнии. Потомки беженцев, тех, кто эмигрировал с островов после первой кибервойны. – Воронин вздохнул и посмотрел на командира. – Что будем делать?

Ответа на этот вопрос у Елены не было. Поэтому она вновь включила передатчик:

– Говорит командир корабля «Владимир Русанов»! Я обращаюсь к командиру и экипажу корабля «Сёгун»! Господин Танемото! Господин Такамацу! Господин Хацуми! Госпожа Коноике! Господин Мисима! Госпожа Танемото! Отзовитесь! Что у вас случилось? Вам нужна помощь?

Тишина. Значит, больше подсказок не будет. И, значит, ей принимать решение самостоятельно.

Елена повернулась к интеркому:

– Экипаж, общий сбор!

Через пять минут экипаж – все семеро – был в рубке. Через десять они знали о «таинственном незнакомце» – теперь уже сопернике! – то же, что и командир.

Пристинская окинула взглядом подчинённых:

– Что случилось с кораблём и экипажем, пока неизвестно. Поэтому я объявляю нештатную ситуацию. «Русанов» выходит на траекторию сближения с «Сёгуном». Со мной в высадке участвуют: Ленарт, Благоев, Благоева. Вопросы?

– Мы что, будем их на абордаж брать? – невесело усмехнулся космобиолог.

– Ага, а они по нам из антиастероидных пушек шмальнут! – поддакнула кибернетик. – Или запустят внутрь и порежут из лучевиков. И будут в своём праве – действия в пределах допустимой самообороны и защиты частной собственности. По международным законам к ним никаких претензий.

– Может – ну его? – осторожно предложил Бардаш. – Вернёмся на Землю, подадим рапорт. Пусть Консорциум сам со своим кораблём разбирается. Планету, конечно, жалко бросать. Но не лезть же из-за неё на рожон?

Всё правильно, всё логично. Каждое их возражение – справедливо. Елена закусила губу.

– А как же люди на «Сёгуне»? Бросим их и уйдём? Если у них ЧП, если они ждут помощи?.. Если мы – их последняя надежда?

– Двадцать три года ждали, ещё пару месяцев как-нибудь вытерпят, – хмыкнула Петра.

– Я никого не заставляю идти со мной. Если кто-то откажется, настаивать не буду.

В рубке повисло молчание. Ленарт, чета Благоевых – никто из них не решался посмотреть на командира, предпочитали отводить взгляд. И Елена с ужасом поняла – сейчас они откажутся. Ей останется либо переться на чужой корабль в одиночку, либо отменить решение… И по возвращении на Землю писать рапорт о переводе. Карьеру командира косморазведки на этом можно считать законченной.

– На борту «Сёгуна» люди. Возможно, они действительно нуждаются в помощи врача, – Ленарт дёрнул плечом. Голову он так и не поднял.

– Надо взглянуть, что там с кораблём… – пробормотал Благоев, стараясь не смотреть на супругу.

Кибернетик хмыкнула, взглянула наконец на командира.

– Без меня вы с их бортовым компом всё равно не разберётесь. – И поднялась из кресла. – Так что, идём собираться?

Елена не смогла удержать улыбку.

Глава вторая

Грязно-серая туша корабля росла на глазах, постепенно заслоняя обзорный экран шлюпки. Отчётливо различались детали обшивки, внешние части навигационного оборудования. И стержни антиастероидных пушек. Пока что оружие молчало, но кто знает, что произойдёт в следующее мгновение. Елена покосилась на Благоеву. Кибернетик, закусив нижнюю губу, старательно выравнивала кораблик по траверзу шлюзовой камеры.

«Сёгун» так и не подал больше признаков жизни. Непонятное предупреждение (или угроза?) оказалось единственным свидетельством того, что на борту кто-то есть. Теперь корабли висели на геосинхронной орбите в десятке километров друг от друга.

– Готово, можно стыковаться, – с облегчением произнесла Благоева. Они подошли почти вплотную к корпусу корабля, зона поражения пушек осталась позади. – Пробуем включить автоматику?

– Да, только предупредим. Некрасиво без стука входить. – Пристинская облизнула губы, переключила передатчик на SOS-волну: – Говорит командир корабля «Владимир Русанов»! Мы просим разрешения на стыковку. Мы хотим вам помочь.

Никакого ответа.

– Молчание – знак согласия, – решила она. – Стыкуемся.

Щелчок тумблера, запускающего стыковочную программу. И тут же на панели вспыхнул красный индикатор.

– А вход заблокирован, – Петра взглянула на командира. – Что ж, следовало ожидать. Их шлюпка на месте, шлюзовая камера занята.

– Или его заблокировали вручную, – тихо возразил бортинженер из пассажирского отсека.

Любое из предположений могло оказаться верным.

– Причаливаем снаружи и входим через аварийный люк, – распорядилась Елена.

Стыковка получилась жёсткой. Тряхнуло так, что зубы клацнули. Пристинская всем телом ощутила, как их волокло по корпусу, пока не сработали присоски.

– Всё, приехали!

Петра старалась придать голосу задиристость, замаскировать стыд за продемонстрированный непрофессионализм. Елена смолчала – в конце концов, Благоева не пилот. Будем надеяться, что с бортовыми компьютерами она обращается лучше, чем с космошлюпками.

Обернулась к бортинженеру:

– Роман, попробуйте открыть аварийный люк.

Благоев кивнул, приоткрыл дверь, мягко перевалился за борт, на лету включая присоски башмаков. Вышагивать по обшивке у него получалось ловко – сразу видно, этому человеку не раз доводилось выбираться в открытый космос, работать в условиях нулевой гравитации.

К аварийному люку он дошёл беспрепятственно. Присел на корточки, освободил зажимы.

– Командир, готово.

– Отлично! Мы с Марком спустимся внутрь. Роман, вы нас страхуете возле люка. Петра, остаётесь в шлюпке. – Кивнула Ленарту: – Идёмте, док.

В шлюзовой камере было пусто. Предположение бортинженера подтверждалось – включена ручная блокировка. Кого не хотели пускать внутрь? Их или тех, кто улетел на шлюпке «Сёгуна»? Во всяком случае, признаков аварии не заметно, освещение работает, оборудование аккуратно закреплено на своих местах.

Елена подошла к двери переходного отсека. На панели светился красный индикатор – разгерметизация шлюзовой камеры. Аварийный люк всё ещё был открыт.

– Идём внутрь? – Ленарт подошёл и стал рядом.

– Да. Роман, закрывайте.

Красный глазок мигнул и погас. Всё, дорога отрезана. Уже не убежать.

Переходный отсек на «Сёгуне» оказался меньше, чем на «Русанове». Когда корабль покидали одновременно пятеро, им наверняка приходилось тесниться. Но для двоих места хватало с избытком. Елена нажала единственную кнопку на панели с множеством индикаторов и надписей на чужом, хоть и знакомом языке. Двери бесшумно захлопнулись, и тотчас в стенах, полу, потолке открылись решетчатые углубления. На панели поочерёдно вспыхивали и гасли разноцветные огоньки: обработка жёстким излучением, ионная обработка, химобработка. Биологическая защита включена на максимум, экипаж «Сёгуна» к мерам безопасности относился серьёзно. Но что-то же с ними случилось!

Зажёгся последний, зелёный индикатор. Тихо засвистело во внешних микрофонах, начало расти давление – камера заполнялась воздухом. Спустя десять секунд погас и он. И тотчас распахнулась дверь, заставив непроизвольно напрячься. Но и во внутреннем отсеке было пусто.

Эту часть шлюза космонавты называют «костюмерной» – из-за кабинок для переодевания, выстроившихся вдоль стен. Ленарт заглянул в ближайшую, сообщил:

– Командира Танемото на корабле нет. По крайней мере, его скафа нет, а домашние тапочки, так сказать, здесь. Вряд ли у них принято обмениваться одеждой.

Они осмотрели кабинки. Пять из шести пустовали. Судя по надписям на шевронах, на борту оставался только Юкио Такамацу, навигатор. Сколько же лет он прожил в одиночестве?!

Шлюзовая камера выходила на жилую палубу, чтобы в случае экстренной эвакуации экипаж мог как можно скорее покинуть корабль. Хотя чаще всего это оказывалось заменой быстрой смерти на медленную и мучительную. Елена оглядела коридор. Все корабли-разведчики похожи друг на друга. «Русанов» немного просторней «Сёгуна», но, в общем, всё то же самое. Лестницы на другие палубы, санузел, закрытые двери кают. Возможно, в одной из них и затаился навигатор. Но в первую очередь следовало проверить рубку. Рубка – это контроль над кораблём.

В рубке тоже пусто. Елена опустилась в кресло навигатора. Надписи чужие, расположение и компоновка некоторых панелей отличаются от привычной. Но это мелочи, она могла хоть сейчас взять на себя управление кораблём.

Блок управления шлюзом нашёлся на привычном месте, и его в самом деле заблокировали. Зачем? Пристинская пожала плечами и сняла блокировку.

– Роман, возвращайтесь на шлюпку. Петра, шлюз разблокирован, стыкуйтесь в автоматическом режиме. Переходите на корабль и оставайтесь на жилой палубе. Будем искать здешнего навигатора.

– Командир, система жизнеобеспечения функционирует. Атмосфера внутри корабля в пределах нормы, посторонних примесей и микроорганизмов нет, – тут же доложил Ленарт, успевший разместиться в соседнем кресле. Потом вдруг повернул голову и замер. – А у нас гость… Только тихо.

В дверях рубки стоял человек. Невысокий пожилой мужчина с седеющими волосами, собранными в пучок на затылке. «Юкио Такамацу» – сообщала нашивка на кармане потёртой, но чистенькой куртки. И фамилия, и характерный разрез глаз выдавали азиатское происхождение незнакомца. Он пристально смотрел на Елену, и во взгляде его было что-то странное.

– Каваии… Жалко… Зачем пришли?.. Я же предупреждал… Абунай!.. Убирайтесь поскорей!.. Пока живы!..

– Мы пришли помочь. Мы не причиним вам вреда! – заговорила Пристинская.

Но мужчина, казалось, не слышал её слов:

– Вниз нельзя! Забирай своих людей и уходи! Скорее, пока целы! Это не Дзёдо!

– Что у вас случилось? Вы можете объяснить?

– Индзанами вас всех сожрёт! Вниз не ходи! И не пускай никого! Дамэ!

Елена догадалась, что означает странный блеск глаз незнакомца. Вопросительно посмотрела на Ленарта, ища подтверждение догадке. Врач её немой вопрос понял, утвердительно кивнул, медленно поднялся с кресла. Мужчина не обращал на него внимания.

– Слишком красивая… Ты ей понравишься… Она тебя первую сожрёт! Как Мидори.

Ленарт подошёл к нему сзади, приложил инъектор к предплечью, нажал. Навигатор легонько вздрогнул, удивлённо посмотрел на Елену. И обмяк в руках подхватившего его врача.

Пристинская облегчённо вздохнула. Похоже, всё обошлось. Во всяком случае, пока.

– У него что, рассудок помутился от одиночества? Вы поняли что-нибудь из его слов?

– Не знаю, от одиночества или от чего другого. А слова… Это Воронину надо бы услышать, он в восточных мифологиях, кажется, разбирается. Я отведу этого типа в медотсек, посмотрю, что с ним.

– Хорошо. А я покопаюсь в бортовом журнале, попробую хоть приблизительно понять, что здесь случилось.

Ленарт повёл сонно перебирающего ногами навигатора к выходу. У самой двери оглянулся.

– Кстати, он упомянул Мидори. Это, очевидно, их врач-космобиолог Мидори Коноике. Такая подробность – когда мы осматривали шлюз, её кабинка была пуста.

– Ну да, – Елена с недоумением пожала плечами, – как и четыре других.

– Нет, в других лежала корабельная одежда и обувь. А в её кабинке не было ничего. Либо она имела привычку разгуливать по кораблю нагишом, что мне представляется маловероятным. Либо… она захватила одежду, отправившись на планету.

Елена недоверчиво хмыкнула. Снимать защиту на планетах, тем более там, где присутствует активная органика, – изощрённое самоубийство. Предположение Ленарта казалось диким.

Дзёдо – такое название дали планете её первооткрыватели. Слово явно не английское и наверняка имело какой-то подтекст, но Пристинская пока не нашла перевода. Вернее, и не искала. И без того информации выше крыши. Экипаж «Сёгуна» поработал добросовестно, для того чтобы просмотреть собранный материал, несколько дней понадобится. Один бортовой журнал чего стоит! Командир Танемото оказался человеком скрупулёзным, записывал каждое событие. Это, конечно, замечательно, но продираться сквозь мелочи корабельного быта и не пропустить при этом чего-то важного нелегко.

Выход в локальное пространство: «Все системы корабля в норме. Экипаж перенёс гиперпрыжок без отклонений и готов к работе. Навигатор Такамацу сообщил, что в систему мы вошли с третьей попытки. Химик Танемото жаловалась на плохое самочувствие после стасис-сна…»

Планетарный полёт: «8-й день экспедиции. Обнаруженная нами планета – единственная в системе. Цвет поверхности даёт основание надеяться на присутствие растительной жизни…» «15 д. э. Корабль выведен на планетарную орбиту. Приступаем к зондированию…» «39 д. э. Исследования атмосферы не выявили потенциально опасных для человека микроорганизмов. У планеты богатейшая флора, но ни одного представителя фауны мы пока не заметили…»

А вот и запись о первой высадке: «44 д. э. Высадка на планету прошла успешно. Участвовали: Командир Танемото, биолог Коноике, пилот Мисима. Отчёты членов разведгруппы прилагаются». И эмоциональная приписка: «Планета превзошла все наши ожидания!»

Бортовой журнал неторопливо рассказывал о буднях экспедиции. Всё шло в соответствии с обычной схемой: орбитальные исследования, высадки в первой точке, во второй точке, в третьей. «60 д. э. Исследования подтвердили, что мы не ошиблись, дав имя планете. Здесь идеальные условия для колонизации. Мы не выявили ни одного микроорганизма, способного вызывать заболевание. Бактерии, живущие в воде и почве, полностью нейтральны по отношению к человеческому организму…»

Четвёртая точка, пятая, шестая. «92 д. э. Мы обследовали шесть различных участков этой планеты – везде одни и те же растения. Животная жизнь отсутствует полностью. Это выглядит странным…» Седьмая точка, восьмая, девятая. «118 д. э. Мы настолько привыкли к безопасности Дзёдо, что меня это начинает беспокоить. Люди теряют бдительность. Всё же это не Земля, это чужая планета, и мы так мало о ней знаем…»

Десятая точка, одиннадцатая, двенадцатая, тринадцатая. Записи о сейсморазведке, поиске полезных ископаемых, картографии, климатологии исчезли. Похоже, исследователи сосредоточились исключительно на изучении местной флоры. И стиль записей изменился, будто командир Танемото не бортовой журнал заполнял, а личный дневник: «140 д. э. Линда уверяет, что растения Дзёдо безопасны для наших организмов. Она исследовала в лаборатории все привозимые с планеты образцы и не выявила в них ничего, что можно было бы расценивать как органический яд… 142 д. э. Мидори высказала странную гипотезу. По её мнению, эволюция на Дзёдо пошла необычным путём. Здесь нет межвидовой борьбы за существование. Все живые организмы на планете – симбионты, за миллионы лет идеально приспособившиеся к нуждам друг друга. Гипотеза экстравагантная, но я пока что не могу её опровергнуть… 148 д. э. Да, определённо, в гипотезе Мидори что-то есть. Я не нашёл ни одного растения, проигрывающего борьбу за существование. Здесь никто никому не мешает…»

А затем речь пошла о том, во что Елена поверить не хотела и не могла: «151 д. э. Сегодня утром, перед высадкой, Мидори подошла ко мне и предложила провести эксперимент. Она хотела узнать, как будет действовать симбионтная биосфера, когда в ней появится чужак. А именно: снять защитный костюм и пожить несколько дней на Дзёдо. Я категорически запретил. К сожалению, мой запрет не остановил космобиолога. Высадка подходила к концу, когда я увидел, что Коноике самовольно отстегнула гермошлем. Я немедленно вернул группу на корабль и поместил космобиолога в изолятор. Высадки временно прекращены… 154 д. э. Обстановка на корабле напряжённее с каждым днём. Я не понимаю, что происходит. Линда, Кен и Гордон требуют возобновить высадки на Дзёдо, вне зависимости от того, какие последствия будет иметь выходка космобиолога. Впрочем, Мидори чувствует себя превосходно. Никаких подозрительных симптомов нет, анализы в норме… 156 д. э. Мы возобновили высадки. Когда вышли из шлюпки, Кен и Гордон резвились, словно дети. Даже обычно сдержанная Линда залезла под водопад. Да что там, мне и самому было неожиданно приятно прилечь в мягкую пушистую траву на поляне… 161 д. э. Мидори попросила разрешения продолжить эксперимент. Я согласился. Если ей так хочется рискнуть собственным здоровьем, что ж! Недаром говорят: „Женщина захочет – сквозь скалу пройдёт“».

Это не лезло ни в какие ворота! Судя по записям, дисциплина на корабле разваливалась на глазах, каждый вытворял то, что ему заблагорассудится. А командир, вместо того чтобы немедленно прервать экспедицию, уложить особо ретивых «неподчиненцев» в стасис-коконы и вернуть корабль на Землю, только сокрушался, да пописывал в своём «дневничке»: «166 д. э. Уже пять дней, как Коноике проводит эксперимент. В первый же день, выйдя из шлюпки, она переоделась в повседневную форму. Теперь этого ей кажется мало, она разгуливает в майке и шортах, пока мы паримся в скафах. Ребята вздыхают, глядя на неё. Линда пока молчит, но я чувствую, что и она не отказалась бы побегать босиком по траве… 170 д. э. Мидори принесла охапку каких-то фруктов. Дегустировала их по очереди и делилась впечатлениями. Вкус у них оказался не очень приятный. Это радует – никому не взбредёт в голову последовать её примеру… 176 д. э. Мидори опять ела фрукты, сказала, что они стали значительно вкуснее. Может, она начала к ним привыкать, как курильщик привыкает к никотину?.. 193 д. э. Я сделал открытие, не поддающееся пока объяснению. Во-первых, фрукты растут на деревьях, которые мы наблюдаем пятый месяц, и никаких плодов на них раньше не замечали. Во-вторых, на одинаковых деревьях произрастают разные фрукты и, наоборот, на различных – одинаковые. В-третьих, в плодах нет семян или чего-либо подобного. Я не понимаю их функционального назначения. Не для того же они растут, чтобы Мидори ими лакомилась! Кстати, она говорит, что вкус у них отменный… 202 д. э. Жизнь на лоне природы явно пошла Мидори на пользу. Она всегда была красива, но сейчас буквально излучает флюиды сексуальности. Кен и Гордон теряют головы в её присутствии. Чувствую, ещё несколько дней, и они самовольно присоединятся к эксперименту. Честно сказать, мне и самому трудно противостоять влечению. Пора сворачивать экспедицию, данных мы собрали достаточно…»

Наконец-то здравый смысл возобладал!

Однако, судя по всему, головы потеряли не только пилот Мисима и бортинженер Хацуми. Вместо решительных действий командир корабля продолжал сюсюкать: «220 д. э. Я был уверен, что сегодняшняя высадка – последняя, но Мидори буквально на коленях выпросила у меня разрешение переночевать на Дзёдо. Кен и Гордон тут же вызвались составить ей компанию. Я хотел запретить, но, посмотрев на них, понял, что они не выполнят мой приказ. Надеюсь, завтра мне удастся забрать всю тройку на корабль. Пусть даже насильно – я приготовил пистолет с парализующими зарядами…»

Он всё же понял свою ошибку, но поздно, поздно! Эта запись оказалась последней, сделанной командиром Танемото. Вернуть людей на корабль он не смог. Что ему помешало применить силу, оставалось только догадываться.

Дальше бортовой журнал пытался вести навигатор. Впрочем, он внёс всего несколько записей: «221 д. э. Командир г-н Танемото и химик г-жа Танемото улетели на планету. Они должны забрать членов экипажа, остававшихся внизу, и вернуться на корабль. Спуск шлюпки проходил в штатном режиме, но после приземления связь оборвалась. Никто из группы высадки на мои вызовы не отвечает. В назначенное время шлюпка на корабль не вернулась. Пытаюсь установить связь… 222 д. э. В течение дня я пытался связаться с группой высадки. Безуспешно… 226 д. э. Связи с разведгруппой по-прежнему нет. В данных обстоятельствах я вступаю в командование кораблём… 233 д. э. Я пришёл к выводу, что экипаж попал в какую-то ловушку. Пытаюсь анализировать поведение членов разведгруппы. С людьми что-то происходило, их поступки я не могу объяснить. Больше других изменилась космобиолог Коноике…»

Видимо, одиночество и тревога за судьбы товарищей сказались на рассудке навигатора довольно быстро. Записи делались сумбурными, невразумительными: «242 д. э. Меня тревожит ощущение, что в последнее время рядом со мной были не мои товарищи, а кто-то чужой. Настоящая Мидори никогда не вела себя так развратно… 263 д. э. На этой планете живёт нечто ужасное. Оно сожрало Мидори, а потом, приняв её облик, проникло на корабль. Оно соблазнило Кена и Гордона, заманило их в ловушку и тоже сожрало. Несомненно! Оно и меня соблазняло! Неужели Линда тоже погибла?! 320 д. э. Сегодня чудовища пытались проникнуть на корабль. Они хотели обмануть меня, притворялись людьми, чтобы уволочь в своё логово. Но я-то знаю, кто они на самом деле!»

Это была последняя запись, навигатор забросил бортовой журнал. Естественно, никакие чудовища похитить его не пытались. Товарищи по экипажу прилетали, чтобы увезти с собой на планету – в архиве бортового компьютера сохранилась видеозапись того визита. Часть переговоров шла на японском, но общий смысл был понятен:

«– Шлюпка вызывает вахту! Шлюпка вызывает вахту! – На левой половине экрана – довольно молодое мужское лицо в гермошлеме. Пилот Мисима. – Юкио-сан, вы меня слышите? Это Гордон! Почему заблокирован шлюз? Что у вас случилось?

Зажглась правая половина. Юкио Такамацу, на двадцать с лишним лет моложе, чем сейчас, но беспокойный огонёк в глазах уже заметен:

– Что тебе надо? Что вы сделали с Линдой?

– Вы о чём, Юкио-сан? Командир и Линда внизу, отдыхают. Мы прилетели за вами…

– Убирайся откуда пришёл, тэмээ!

– Юкио-сан, что с вами?! – Теперь слева – космобиолог Мидори Коноике. – Дзёдо замечательное место! Мы хотим, чтобы вы присоединились к нам. Бросьте вы эту жестянку!

– Урусай! Убирайтесь, пока целы!

– Зачем вы так? Мы же хотим вам помочь.

– Оставь его, Мидори! – снова пилот Мисима. – Такамацу-сан, нам хоть вещи свои забрать можно?

– Дзаккэнаё! Здесь нет твоих вещей. Только попробуйте сунуться! Бластер у меня под рукой!»

Да, на корабле-разведчике «Сёгун» действительно произошло ЧП. Экипаж взбунтовался, отказался возвращаться на Землю, в каменные джунгли своего гетто, и дезертировал. Командир проявил непростительную слабость, и его вынудили присоединиться к дезертирам. А свихнувшийся навигатор вместо того, чтобы увести корабль на Землю и доложить о случившемся, забаррикадировался в нём и просидел так двадцать три года. Всё ясно и понятно. Русановцам оставалось эвакуировать больного и возвращаться домой, – какое им дело до иностранных дезертиров?

Но это означало подарить планету-рай главному сопернику по космической экспансии. Так заканчивать свою первую экспедицию в качестве командира Елене Пристинской хотелось меньше всего.

Она сама не знала, для чего собрала экипаж, какой совет желала услышать? Есть устав, инструкции, есть международные законы, в конце концов, – что тут ещё придумаешь? Потому, едва все собрались в рубке, выпалила, как в прорубь нырнула:

– Нужно найти высадившихся на планету людей.

– Зачем? – тут же уставился на неё Бардаш. Вернее, уставились все, химик только озвучил общий вопрос. – Планета принадлежит Консорциуму. Зачем туда соваться без приглашения?

Елена прикусила губу, раздумывая, как лучше ответить. И вдруг на помощь пришёл Воронин:

– А почему ты решил, что планета принадлежит Консорциуму?

Все головы дружно повернулись к навигатору.

– То есть как, почему? Они первооткрыватели.

– И «первозакрыватели». Экспедиция «Сёгуна» прекратила существование, не выполнив обязательный регламент принятия звёздной системы под юрисдикцию своей державы.

– Ты считаешь, они погибли? – уточнил Ленарт, машинально потирая большой шрам на щеке. О происхождении шрама Елена знала из досье космобиолога. Но понять, почему тот до сих пор не обратился к пластическим хирургам, чтобы ликвидировать это безобразие, не могла.

– Ой, Михаил, брось! – возмущённо взмахнула рукой Благоева. – На этой планете нет ни хищников, ни болезней, ни ураганов с землетрясениями, пища растёт буквально под ногами. С чего бы им умирать? Наоборот, они размножились – детей кучу нарожали. Биологиня у них молоденькая совсем была, и аппетитная, как конфетка. Да и химичка не старая. Наверняка их там уже целое племя.

Рыжик, не удержавшись, фыркнул, тут же спрятал лицо в ладонях. И остальные заулыбались. Петра нахмурилась:

– А что я не так сказала? Чем, скажите на милость, им заниматься, если не любовью? А от этого занятия обычно дети родятся.

– Я не утверждаю, что высадившиеся на Дзёдо люди умерли, – покачал головой Воронин. – Но они больше не разведгруппа. Они – дезертиры.

– И что это меняет? – не понял Бардаш.

– Вряд ли они заявят протест, если мы присоединим эту звёздную систему к Евроссии. Формально она пока ничейная. Оспорить это у Консорциума не получится – «Сёгун» ведь мы вернём в целости и сохранности, со всеми записями бортового компьютера. Из которых станет ясно, что силового захвата не было.

На минуту в рубке повисла тишина. Для Елены выводы Воронина тоже оказались неожиданными.

– Да-а, интересная правовая коллизия, – протянул Бардаш. – И всё же это риск – объявлять своей планету, на которой двадцать три года проживают граждане другого государства. Дезертиры, не дезертиры… А если они эксперимент проводят по приспособляемости и акклиматизации? Максимальная продолжительность экспедиции никак не регламентирована, корабль ждёт на устойчивой орбите, помощи никто не просил. Ох, вляпаемся мы!

– Риска можно избежать, – возразил Воронин. – Надо найти этого Танемото и прочих. Они ведь не глупые люди, должны понять, что с робинзонадой покончено, и выбор не богат: либо Консорциум, либо Евроссия. На родине их ждёт трибунал за дезертирство. Так что если они официально попросят политического убежища, все вопросы будут сняты. Руководству Консорциума останется кусать локти, как говорится.

– И ставить к стенке тех, кто подбирал такой разгильдяйский экипаж, – восторженно хохотнула Благоева. – Мишка, я всегда говорила, что ты – голова! Давайте быстренько найдём этих «робинзонов», и планетка будет наша. А что, я не прочь осесть здесь, когда в отставку выйду. Рома, как считаешь?

Бортинженер только плечами пожал. Зато Ленарт тихо спросил:

– А если мы их не найдём?

– Тогда придётся доказывать, что никто не выжил. Это сложнее.

– Да найдём, найдём, куда они денутся! – нетерпеливо отмахнулась Благоева. – С детворой по лесам много не набегаешь. Командир, когда будете график высадок составлять, нас с Ромой включить не забудьте. Ножки очень размять хочется.

– И меня! – поспешно вскинул руку Рыжик.

Недостатка в добровольцах, желающих поучаствовать в поисках «робинзонов», не предвиделось.

Елена догнала Воронина на жилой палубе:

– Михаил, подожди…те.

Навигатор обернулся. На его лице неизменная доброжелательная улыбка.

– Да?

– Спасибо за поддержку. Вы подсказали замечательную идею. Честно говоря, я не знала, что делать.

Воронин кивнул.

– Не за что. Кстати, ко мне вовсе не обязательно обращаться на «вы».

– И ко мне – не обязательно, – с готовностью согласилась Елена. Неужто стена отчуждения дала трещину?!

– Кстати, я нашёл перевод названия «Дзёдо». «Чистая Земля», эдакий буддийский аналог рая.

– А-а-а. Примерно это я и предполагала.

Они помолчали несколько секунд. Наверное, следовало поблагодарить Михаила и уйти к себе в каюту. Но уйти Пристинская не успела. Воронин неожиданно заявил:

– Лена, я не хотел говорить при всех… Я не считаю идею с высадкой такой уж хорошей. Лучше было бы оставить всё как есть и вернуться на Землю.

Елена опешила:

– Почему?!

– Не знаю, как тебе, а мне бросились в глаза некоторые странности. Во-первых – дети.

– Что значит – «дети»? Думаешь, предположение Благоевой глупое?

– При чём здесь Благоева? У четы Танемото на Земле осталась дочь, у пилота Мисимы – сын. Я ни в коей мере не собираюсь оспаривать нашу пропаганду, рисующую жизнь в анклавах Консорциума исключительно зловещими красками. Но родственные чувства обычно куда сильнее, чем долг и присяга. Во-вторых – фрукты. О них нет ни единого упоминания до тех пор, пока космобиолог не начала свой эксперимент. Откуда они взялись? Даже Танемото удивлялся. В-третьих – Мидори Коноике, конечно, была красивая девушка. Но влюбились в неё все поголовно только после того, как она переселилась на Дзёдо. Если всё это сопоставить, то история с дезертирством команды «Сёгуна» перестаёт быть такой уж однозначной. – Он чуть помедлил. – Лена, я понимаю, что желающих своими глазами увидеть рай у нас в экипаже предостаточно. Но я бы на твоём месте отодвинул демократию в сторону и на первую высадку взял с собой Ленарта и Бардаша. Марк – перестраховщик по жизни. И сейчас это может оказаться полезным. Евгений – прирождённый разведчик, заметит то, на что другие не обратят внимания. Впрочем, ты командир, поступай, как считаешь правильным.

Он вновь улыбнулся своей белозубой улыбкой, кивнул на прощанье, развернулся и ушёл. А ошарашенная Елена смотрела ему вслед.

Глава третья

Тихое урчание двигателей оборвалось.

– Да уж… – многозначительно пробормотал Бардаш.

Шлюпка стояла посреди огромной, залитой солнцем поляны. С трёх сторон их окружал лес, а на севере, полого поднимаясь, поляна упиралась в невысокие красно-рыжие скалы, увитые стелющимся кустарником. Со скал срывался водопадик, и у его подножья, там, где струи воды разбивались мириадами брызг, играла радуга. Семицветные рожки тонули в небольшом озерце, обрамлённом рыжими валунами и зарослями невысоких растений, с огромными, не меньше метра в поперечнике, листьями. Ручеёк, вытекающий из озерца, проложил себе путь в этих зарослях. Вернее, это они облюбовали его берега, и так он и бежал, невидимый, вдоль западного края поляны. И везде, куда ни глянь, – зелень всех мыслимых оттенков, от тёмного, почти чёрного, до светло-салатного. Лазурное небо без единого облачка дополняло пейзаж.

– Красиво, – констатировал Ленарт. – Кто первым выходит?

– Командир. – Пристинская распахнула люк, оперлась рукой о борт шлюпки и спрыгнула на землю.

Поляна сплошь была покрыта подстилкой из переплетающихся травинок, и казалось, что под ногами мягкий, слегка пружинящий коврик. Елена присела на корточки, потрогала – и впрямь, травинки мягкие и гибкие, как ворсинки ковра. Выпрямилась, попробовала шагнуть. Идти удобно, зелёный ковёр легонько подталкивал, помогал. Эх, босиком бы по такой прелести пробежать!

Она вздохнула, обернулась к шлюпке:

– Выходите.

Ленарт и Бардаш только и ждали команды, мигом оказались снаружи. Химик не сдержался, несколько раз подпрыгнул на пружинящем травяном ковре. Смущённо развёл руками:

– Это я так, в качестве эксперимента.

– Пожалуйста, не надо здесь никаких внеплановых экспериментов проводить. – Елена махнула рукой в сторону водопада. – Судя по видеозаписям, там и был их последний лагерь.

– Нда, – Ленарт скептически оглядел девственную зелень. – Был. Но очень давно.

– Пойдёмте, может, следы какие найдём, – предложил Бардаш. И улыбнулся мечтательно: – Красота! Прямо райские кущи. Однако чего-то вроде не хватает?

– Ты не догадался? – покосился на него космобиолог. – Красок мало. Исключительно оттенки зелёного. На Земле всегда что-то цветёт, а здесь цветочков нет.

– В самом деле. Очевидно, цветы здесь ни к чему? Нет насекомых-опылителей, правильно?

– Да. Здешние растения размножаются исключительно вегетативно. Во всяком случае, Мидори Коноике так писала.

– А жаль. Всё же планета, лишённая животной жизни, многое теряет.

– Угу. То ли дело было на древней Земле. Москиты, шершни, оводы, скорпионы, змеи, волки, тигры, акулы, пираньи, крокодилы. Я уже не говорю о «домашних зверьках» – вшах, клопах, тараканах, крысах.

– Да ну тебя, Марк! – отмахнулся Бардаш. – Знаю, что ты неисправимый оптимист.

Они подошли к озерцу. Вода в нём была кристально-прозрачной, каждый камешек на дне видно. Елена наклонилась, зачерпнула ладонью, – по поверхности побежали круги. Услышав короткий смешок за спиной, быстро выпрямилась, стряхнула с перчатки блестящие, как крохотные алмазы, капельки. Уточнила:

– Лагерь был справа от водопада?

– Да, справа… – Ленарт оглядел заросли широколистных растений. – Нет тут ничего давно.

– А я думаю, есть!

Евгений решительно двинулся в самую гущу и, согнувшись почти пополам, осторожно скользнул под клонящиеся к земле мясистые, тёмно-зелёные листья. И через минуту в динамиках зазвучал его голос:

– Командир, лагерь на месте! Идите сюда. Только здесь иначе, чем на четвереньках, не пролезешь.

– Косморазведчикам не привыкать на четвереньках ползать! – бодро ответила Елена. – Марк, останьтесь снаружи.

Она опустилась на траву и заползла в заросли.

Под широкими тёмными листьями царил полумрак. Вокруг торчали толстые, бордово-зелёные стебли, землю покрывали ажурные кружева бледной, полупрозрачной травы.

– Двигайтесь прямо, командир, я вас вижу!

Она послушно поползла на голос, и вскоре впереди заблестел фонарик Бардаша. Химик сидел на корточках и что-то выковыривал из невысокой горки камней.

Только это оказались вовсе не камни, – на земле лежало сваленное в кучу оборудование разведгруппы.

Бардаш поднял гермошлем, прочёл на табличке:

– Гордон Мисима. – Взглянул на Елену, произнёс задумчиво: – Вот он, лагерь. Как был здесь, так и остался.

Пристинская огляделась по сторонам. Всюду среди пучков стеблей торчали из земли остатки приборов, снаряжения, экипировки косморазведчиков. Бледно-зелёная травка старалась скрыть следы чужого вторжения, но кое-где металл и пластик ещё были заметны. Гермошлем, найденный Евгением, не повреждён, даже батареи коммуникатора не разрядились. Целым и полностью укомплектованным оказался и скафандр, извлечённый вслед за ним из-под грязи и травы. Могли за двадцать три года человеческие кости полностью истлеть в этом климате? Версия с гибелью всех участников высадки Елене не нравилась, но её следовало проверить прежде, чем начинать поиски живых.

Бардаш расковырял соседнюю горку.

– Остатки палатки, купол провалился. Надо посмотреть, что там внутри.

Пристинская тоже примерилась начать «археологические изыскания». Но химик вдруг окликнул:

– Командир, взгляните, тут кое-что интересное. Видите?

Елена не могла понять, что он заметил под кружевами полупрозрачных листиков. Протянула руку, пытаясь очистить невидимую находку от грязи…

– Да нет, вы на саму траву посмотрите, – остановил её Бардаш.

Она уставилась на листики, в точности такие, как вокруг. То, что казалось отдельными травинками, в действительности было бесконечными плетями нитеобразных корешков, усеянных пробивающимися на поверхность листочками на коротеньких стебельках.

– И что здесь не так?

– На размер листиков обратите внимание.

И правда, в том месте, куда показывал Бардаш, листики гораздо мельче и вроде как светлее.

– Химия какая-то? Что-то в почве?

– Да при чём здесь почва, – разведчик безнадёжно махнул рукой. – Кто-то недавно в этом месте рылся, как мы с вами, потому молодые побеги и не успели до нормального размера вырасти. На Земле можно было бы грешить на енота, или лису, или, скажем, одичавшего пса. Но на Дзёдо только одно животное водится.

– Человек, – понимающе кивнула Елена. – Значит, они где-то рядом, и наведываются сюда иногда. Давайте выползать на свет. Кстати, Евгений, объявляю вам благодарность!

Она поспешно поползла к краю зарослей. А Бардаш и впрямь наблюдательный, не зря его Миша рекомендовал.

После зелёного полумрака солнечный свет казался ещё более ярким. И весёлым. Нет здесь никаких костей, никаких трупов. Благоева права – «робинзоны» живут припеваючи на своей чудо-планете. Настроение сразу улучшилось, тревога отступила.

Елена выползла из-под склонившихся к земле листьев, выпрямилась и сладко потянулась, разминая спину. Глянула на поднимающегося следом химика, невольно фыркнула, увидев, во что «раскопки» превратили его скаф. Да и сама она выглядела не лучше.

– Да, извазюкались мы неслабо! Не возражаете, если я свой костюмчик в водопаде искупаю?

И не дожидаясь ответа, забралась по камешкам на уступ, балансируя на узенькой террасе, прошла под падающие сверху струи. Должно быть, искупаться здесь по-настоящему, без этой пласталевой оболочки – вообще волшебно!

– Командир, осторожней, вниз не свалитесь, – запоздало проворчал Ленарт.

– А поймать падающую женщину слабо? Не беспокойтесь, если и свалюсь, то всего и делов, что в озере поплавать придётся. – Она принялась оттирать прилипшую грязь. – Евгений, идите мыться!

– Я лучше внизу.

– Высоты боитесь?

– Нет, плавать не умею.

Ленарт коротко хмыкнул, и Елена не поняла, это шутка или нет. Оставаться под водопадом сразу перехотелось. И в самом деле, что это она? Не командир, а девчонка какая-то. Блондинка. Она начала спускаться.

– Всё же странно, – Бардаш неторопливо оттирал грязь, сидя на камне и свесив ноги в озерцо. – Нигде не видно сухих листьев, стеблей, полуперегнившей подстилки, как у нас на Земле. Всё новенькое, свеженькое, зелёненькое. Как будто тут дивизион садовников поработал.

– И это Коноике описывала, – кивнул Ленарт. – Я смотрел видеозаписи, но, правда, не верится, что такое возможно. Командир, разрешите хотя бы маленький эксперимент?

– С оторванным листиком? Давайте, и мне хочется увидеть своими глазами, – кивнула Елена, присаживаясь рядом с химиком.

Ленарт огляделся по сторонам, выбирая, подошёл к вьющейся по скале лозе, оторвал от неё трёхпалый листик. Продемонстрировал его товарищам, как профессиональный фокусник, положил на зелёный упругий ковёр под ногами.

С минуту ничего не происходило.

– И что? – не выдержал Бардаш.

И тут неожиданно одна травинка шевельнулась и наклонилась в сторону листа. За ней последовала вторая, третья.

– Они что, его видят? – изумился химик.

– Чёрт его знает! Чтобы в этом механизме до конца разобраться, надо головы иметь посветлее наших. Видят или ещё как, но весь листик опутают, прилипнут к нему, как пиявки. И через полчаса от него одна пыль останется. В этом мире ничего не пропадает, все полезные вещества уйдут другим растениям.

– Ладно, это листик. А ветви, деревья? – не сдавался Бардаш.

– То же самое, только времени больше уходит. В зависимости от того, сколько живности дотянуться сможет.

Елена решительно поднялась с камней.

– Эксперимент интересный, но нам пора «робинзонов» искать. Предлагаю делать концентрические окружности, постепенно увеличивая радиус. Пока что-нибудь не найдём.

Первый круг Пристинская прочертила над поляной, потом начала уводить машину всё дальше и дальше в глубь леса. Или скорее это напоминало ухоженный парк, разбитый экстравагантным садовником. Деревья не теснились друг к другу, росли просторно, оставляя достаточно места для колоритных кустарников и залитых солнцем полян. Скалистая гряда, откуда сбегал ручей, постепенно понижалась к западу, а на востоке уходила к голубевшим вдали горам. Сам ручей вскоре встретился со своим собратом, затем – с ещё одним, ещё, и дальше лес прорезала голубая полоса довольно широкой реки. Устья её видно не было, но, судя по карте, километрах в пятидесяти на юго-запад река впадала в морской залив. Елена прикинула, сколько кругов придётся сделать, пока они доберутся до моря и дальних гор. Во всяком случае, на день работы хватит.

Однако полёт закончился гораздо раньше.

– Вон он!

Фигуру, на секунду вынырнувшую из зелёного моря, заметил Бардаш. Был то мужчина или женщина, что за одежду носил «туземец», если носил вообще, – разобрать не удалось. Но это было не суть важно – по лесу шёл человек!

Они посадили шлюпку на ближайшей поляне и бросились в погоню. Лес нисколько не походил на мрачные тёмные джунгли. Лес буквально пропитан ярким дневным светом. Пышные кроны деревьев, кустарники с мягкой шелковистой листвой, паутина лиан, а под ногами – трава. Каждый пятачок поверхности, каждый квадратный миллиметр покрыт зеленью. Многие растения можно было узнать по отчётам экипажа «Сёгуна»: псевдодуб, мягколистник. Да, если присмотреться, растительность не очень разнообразна. Но присматриваться и любоваться времени нет – у незнакомца почти пятьсот метров форы. И кто знает, как быстро он бегает по здешним лесам…

– Командир, кажется, это те самые кусты! – Бардаш замедлил шаг. – Да, вон там я его видел!

– Хорошо, – кивнула Елена. – Но он уже далеко от этого места. Вряд ли он нас дожидается.

– Не думаю, – Бардаш остановился. – Взгляните, наш «робинзон» здесь «пасся». А теперь затаился.

И впрямь, на кустах среди ярко-зелёных листьев висели продолговатые красные ягоды. Было заметно, что в некоторых местах их совсем недавно обрывали.

– Вот вам и вегетативное размножение, – хмыкнул химик.

– К размножению эти ягодки никакого отношения не имеют. Евгений, вы что, отчёты не смотрели? – укоризненно заметила Пристинская.

– Смотрел. Карту полезных ископаемых смотрел. Химические анализы грунта и воды смотрел. Сейсмограммы смотрел.

Бардаш говорил спокойно, без раздражения. Елена прикусила губу. Очередной прокол. В экспедиции каждый должен заниматься своим делом.

– А вы обратили внимание, что плоды растут только до высоты человеческого роста? – Ленарт осторожно раздвинул кусты, шагнул в их гущу. – А ветви-то гораздо выше. Это чтобы рвать удобно или почему?

– Угу, – сразу же согласился Бардаш. И тоже начал пробираться в глубь зарослей. – Видно, здесь селекционеры очень умелые.

– Кто знает…

Через минуту их уже и видно не было, только верхушки кустарника время от времени вздрагивали. Елена, вовсе не уверенная, что прочёсывать заросли такая уж хорошая идея, потопталась на месте. Спросила:

– Так что, мы идём дальше?

Не дождавшись ответа, пошла вокруг кустарника. Обогнула его и…

– Здравствуй!

В пяти шагах от неё стояла девочка лет четырнадцати-пятнадцати. Она не пряталась и не таилась, а разглядывала пришелицу и дружелюбно улыбалась.

Глава четвёртая

Елена облизнула вмиг пересохшие губы. Пробормотала:

– Привет…

– Меня зовут Мати. А тебя?

Кожа у девчушки светло-шоколадная от загара. Круглое симпатичное личико с маленьким носиком и остреньким подбородком, карие глаза-миндалины – она очень походила на Линду Танемото, только не постаревшую, а наоборот, помолодевшую на двадцать лет. Или, что более правдоподобно, девочка была дочерью химика «Сёгуна».

– Командир, вы с кем разговариваете? – Ветви кустарника раздвинулись, пропуская Бардаша. Увидел, и глаза у него изумлённо округлились.

Девочка нисколько не смутилась под взглядом мужчины, хоть весь её наряд составляли густые тёмные волосы, доходящие чуть ли не до пояса.

– Вы прилетели с Земли? – продолжая улыбаться, поинтересовалась она. – Правда, у нас хорошо?

Вот она, наглядная демонстрация, что версия Благоевой верна, а опасения Ленарта и Воронина беспочвенны. Весёлый, беззаботный ребёнок, не отягощённый комплексами и условностями. Дитя племени, променявшего «блага цивилизации» на первобытный рай.

– Я – Елена, – Пристинская наконец опомнилась. – Ты одна здесь?

– Да, – с готовностью кивнула девочка. – Ем смородину, она вкусная. Вы не пробовали? Кушайте, её много!

– Это называется смородиной? – Бардаш сорвал с ветки ягоду, повертел в пальцах, хмыкнул. – У нас на Земле помельче.

– Спасибо, Мати, мы в другой раз попробуем, – поблагодарила Елена. – Ты поблизости живёшь?

– Я здесь живу, – девочка удивлённо посмотрела на неё. – Эта планета называется Дзёдо.

– Мы знаем, что Дзёдо. А «здесь», это где? – попытался уточнить Евгений.

Аборигенка не ответила. Кажется, и вопроса не поняла. Хотя она довольно правильно говорила по-английски, но отдельные слова вполне могли изменить свой смысл в речи туземцев.

– Ты одна здесь живёшь или ещё кто-нибудь есть? – Елена попыталась нащупать ниточку взаимопонимания. – Взрослые? Старше тебя?

– Здесь много людей живет. И старшие живут.

– Мы бы хотели их увидеть. Где нам их найти? Ваше жильё где-то поблизости? Дом? Деревня?

Туземка вконец растерялась.

– Место, где ты спишь? – подсказал Бардаш.

Девочка непонимающе развела руками:

– Когда хочется спать, я ложусь и сплю.

Елена вздохнула. Естественно, под каждым кустом готов и стол и дом.

– А где сейчас остальные люди? – попробовал зайти с другой стороны Бардаш.

– Здесь, на Дзёдо!

Мати скривила губы. Непонятный разговор её раздражал. Елена уже сомневалась, что девочке четырнадцать-пятнадцать. Тело у неё о развито хорошо, но разум…

– Чем они занимаются?

– Не знаю. Я же не вижу их! Почему вы задаёте непонятные вопросы? Пойдёмте лучше гулять. И снимите вашу смешную одежду, вам же в ней неудобно. Особенно эти штуки на головах!

Кусты захрустели, пропуская космобиолога. Мати радостно улыбнулась, и церемония приветствия повторилась в третий раз, с тем лишь отличием, что нагота девочки смутила Ленарта, – он так и норовил отвести взгляд. Зато сам он заинтересовал аборигенку.

– Елена, Марк твой муж? Или Евгений?

– Нет, – Пристинская опешила от такого поворота в разговоре. – Ни один и ни второй.

– А где же твой муж? Почему ты гуляешь не с ним?

– У меня нет мужа.

– Как нет?! – изумилась Мати. – Ты же взрослая! Почему эти мужчины не хотят быть твоими мужьями?

Впрочем, удивлялась девочка буквально полминуты. Не дожидаясь разъяснений, она вновь весело защебетала. Гордо поведала новым знакомцам, что и она почти взрослая, будущим летом обзаведётся мужем, и как они вместе будут гулять, и чем они ещё займутся – вместе… Елена только подивилась, как быстро исчез налёт цивилизации, – второе поколение, а живут и впрямь первобытным племенем. Зато Бардаш подошёл к хвастовству девочки прагматичнее – попробовал ухватиться за её слова, как-то конкретизировать пресловутое «здесь», в котором пребывали обитатели планеты.

– Мати, а где ты встретишься с будущим мужем? Как он узнает, где тебя найти? Дзёдо большой!

– Да, но поляна мам маленькая! – фыркнула позабавленная его непонятливостью девочка. – Когда заканчиваются зимние дожди, туда приходят мужчины и женщины, выбирают, кто с кем хочет гулять в будущем году.

Разведчики переглянулись. Кажется, ход оказался удачным. Поляна мам – ещё бы! С грудничками или на последнем месяце беременности по лесу много не разгуляешься. Селение, стойбище, лагерь – название можно придумать любое, «поляна мам» ничем не хуже других.

Мати сразу же согласилась проводить туда пришельцев. Сказать что-либо о расстоянии она не могла, но пообещала, что придут они гораздо раньше, чем солнце коснётся макушек деревьев. Пристинская заикнулась было о том, чтобы прокатиться до «поляны» на шлюпке, но девочка отказалась. Да, она прекрасно понимала, что такое «космошлюпка», но лететь в ней, даже низко над землёй, не хотела категорически. После нескольких минут безуспешных уговоров пришлось уступить.

Дорога к поляне мам походила на прогулку по огромному живописному парку в прекрасный солнечный день. И Мати с успехом восполняла недостающее щебетание птиц. Разведчики узнали, что справа от них находится озеро, где Мати любит купаться, что у неё есть сестра-двойняшка Лоис. А родители их, в самом деле, Линда и Цеуси Танемото, об этом Елена правильно догадалась. Оставалось выяснить, где «гуляет» чета Танемото, найти их, поговорить, – и цель высадки достигнута. А вместе с ней и цель экспедиции! Евроссия приобретёт лучшую планету галактики, не приложив к этому никаких усилий… И имя Елены Пристинской будет вписано в Золотую Книгу Славы Космофлота, что очень и очень приятно.

Однако выяснить, где на Дзёдо находятся люди, было задачей далеко не простой. Мати с удовольствием отвечала на вопросы, но понимали её ответы разведчики не всегда.

– Маму с папой вы не сможете встретить. Мама ушла совсем, а папа не хочет, чтобы другие к нему приходили, пока он сам не позовёт. Только мы с Лоис к нему ходим, носим еду. Когда папа хочет кого-то видеть, он говорит нам, а мы передаём остальным.

– А мама куда ушла?

– Никуда, просто ушла. Все когда-нибудь уходят. Разве у вас не так?

Пристинская неожиданно догадалась, куда уходят из мира, в котором все всегда «здесь». Сразу стало зябко от этой догадки. И сообразила не только она. Бардаш спросил прямо в лоб:

– Мати, твоя мама умерла?

Елена перехватила укоризненный взгляд Ленарта, адресованный товарищу. Но девочка ничуть не расстроилась. Она не поняла, о чём её спрашивают!

Бардаш попытался растолковать:

– Ты знаешь, как рождаются дети?

– Конечно! Я много раз видела. А когда стану взрослой, я тоже…

– Вот-вот. У тебя родятся дети, вырастут, у них появятся свои дети. А дальше что с тобой будет?

– Я уйду насовсем, как мама. Все должны уходить, – Мати сказала это настолько беззаботно, что стало ясно – вопросы жизни и смерти её ничуть не волновали.

– У нас это и называется «умирают», – вздохнул Ленарт. – А почему мама «ушла», с ней что-нибудь случилось? Она заболела?

– Мама заболела? Как это? – Мати возмущённо фыркнула. – Когда я полезу на скалы и ударюсь о камень, у меня заболит нога или рука. А как может заболеть мама? Марк, ты смешной! Но ты мне нравишься. Оставайся с нами, следующим летом ты можешь взять меня в жены, если захочешь.

Она оглянулась и, лукаво посмотрев на космобиолога, облизнула розовые губки. А Елена почувствовала, как внутри тревожно тенькнуло. Это был не взгляд наивной девчушки. Она вдруг увидела юную проводницу в ином свете. Влажные чувственные губы, задорно торчащие грудки, узкая талия, начинающие набирать женственную пышность бёдра. Мати, казалось, излучала сексуальность.

Пристинская перевела взгляд на мужчин. Ленарт смущённо опустил глаза. Бардаш, тоже заметивший взгляд девушки, тихо засмеялся.

– Евгений, и ты оставайся! – тут же предложила ему Мати. – У нас много женщин, Лоис, например. Елена, и ты оставайся! Тебя обязательно кто-нибудь возьмёт в жены, ты же ещё не старая.

– Не старая, – подтвердил Евгений. И тут же спросил: – Мати, сколько тебе лет?

Взгляд девочки сделался растерянным.

– Десять? Наверное, больше? – попытался подсказать Бардаш. И растопырил пальцы на руках. – Столько же, сколько пальцев у меня? Ты можешь посчитать?

Девочка смущённо потупилась. С понятием счёта она явно не знакома. Пристинская вновь удивилась – в конце-то концов, это же не дикарка из каменного века! Это дочь косморазведчиков, почти взрослая, на умственно-отсталую не похожа. Следовало поискать объяснение. А лучше спросить напрямую у того, кто может дать чёткий, понятный ответ.

– Мати, ты отведёшь нас к своему папе?

– Нельзя, я же вам говорила. Но мы с Лоис скоро опять понесём ему еду и спросим.

– А Мидори, Кена, Гордона можно увидеть?

– Не знаю. Гордон в прошлом году приходил, остальных я не видела. Наверное, они ходят на другую поляну.

– У вас много полян мам?

– Две. Но вторая – возле моря, далеко, я там никогда не бывала. Море – это большое озеро с солёной водой. Его нельзя переплыть, и с одного берега другой не увидать. Правильно я объясняю?

– Правильно, – вздохнула Елена. – Очень большое озеро. Точно так же, как это дерево – очень большая травинка.

То, что цель путешествия достигнута, они поняли, услышав детские возгласы и смех. Пристинская ожидала увидеть на поляне мам какое-то подобие хижин, хотя бы навесы. И в первый миг ей показалось, что так оно и есть. Но затем, присмотревшись, она с удивлением поняла – на поляне не было ничего, построенного человеком. Кустарники с широкими листьями, невысокие деревья с раскидистыми кронами, ожерелья лиан, переплетаясь, создавали какое-то экзотическое подобие жилищ.

Бардаш присвистнул, крутя головой по сторонам:

– Ну и ну! Не верю, что вся эта красота выросла сама собой в таком виде.

– Не верь, не верь, – хмыкнул космобиолог. – Кстати, в отчётах Коноике ничего подобного нет. Значит, это позже здесь появилось.

Елена прикинула возраст деревьев. Да, вполне возможно, что «деревня» выросла за последние двадцать лет. После того, как на планете поселились люди. Или из-за того – как ни дико это звучит.

– Идите сюда! – Мати призывно замахала рукой и побежала к одному из «шатров».

Земля под ним была устлана толстым ковром пушистых круглых листиков, будто огромной зелёной периной. Солнечные лучи просвечивали сквозь «потолок», усиливая призрачность картины. За свисающими почти до земли живыми занавесями сидела обнажённая смуглая женщина и кормила грудью ребёнка. Вторая малышка мирно посапывала рядом на пушистой «перинке». Внешность хозяйки не оставляла сомнения в том, что это старшая сестра Мати.

– Привет! Заходите, присаживайтесь, – женщина дружелюбно улыбнулась пришельцам. Похоже, она нисколько не удивилась, увидев гостей.

– Это Сюзан, она самая старшая мама сейчас на поляне, – пояснила Мати, плюхаясь на «перинку». – Я подумала, что вам с ней интересней поговорить, чем со мной.

– Вы прилетели с Земли? Замечательно! А это Сара и Джейн. Они пока не умеют здороваться, – женщина засмеялась. – Вы давно прилетели? Быстро нас нашли? Вам здесь нравится?

Пристинская улыбнулась в ответ. Подумала: гостеприимство и разговорчивость – это семейные черты Танемото или племенной обычай? Ответила:

– Нравится. Только мы пока мало знаем о вас и вашей жизни. Сюзан, когда ты нас увидела, ты что, совсем не удивилась?

– Почему я должна удивиться? Мама с папой рассказывали о Земле, вот я и поняла, что вы прилетели оттуда.

– Всё же мы появились неожиданно. У вас столько лет не было чужих людей.

– Что означает «чужие»?

– С другой планеты, не с Дзёдо.

– Папа и мама раньше жили на другой планете. Оставайтесь, и вы будете с Дзёдо. Дзёдо – самое лучшее место для людей.

Да, древняя легенда крепко укоренилась в головах аборигенов.

Сюзан искренне отвечала на вопросы гостей, подробно рассказывала о жизни на Дзёдо. Но выходило у неё не многим более вразумительно, чем у младшей сестры. И у неё все всегда были «здесь», все днями напролёт ели вкусности, валялись на траве, гуляли да любили друг друга. Ну, женщины ещё разнообразили свой «досуг» тем, что рожали детей и кормили их грудью.

В конце концов Бардаш предложил:

– Командир, я схожу на разведку, сам взгляну, что здесь и как. Если наша прелестная хозяйка не возражает.

Сюзан не возражала. Кажется, «табу» у аборигенов вообще не существовало. Свобода без ограничений, без каких-либо обязанностей и обязательств? Рай. Идиллия. Голый счастливый человек на счастливой земле. Но ведь недостаточно человеку для счастья есть, спать и совокупляться! Иначе не добрался бы он до этого самого Дзёдо…

– Ладно, вам не нужно заботиться о пропитании, – вновь стала расспрашивать Пристинская, – еда растёт прямо на деревьях. Вам не нужны жилища и одежда – тепло круглый год. Тогда у вас уйма времени для того, чтобы изучить эту прекрасную планету. Почему вы сидите на одном месте? Мати говорила, что никогда не видела моря, а ведь до него всего три дня пути! А ты видела?

– Видела. Однажды мы с Гордоном и Джил гуляли туда. Но здесь же везде хорошо, зачем куда-то идти?

– А другие планеты, Земля, например? Неужели не интересно посмотреть, узнать что-то новое?

– Нет, – Сюзан улыбнулась и покачала головой. – Дзёдо – самое лучшее место!

Под шатром повисло молчание. Пристинская враз представила, как это может быть: отпуск длиной в жизнь, проведённый на диком острове. Пусть на самом прекрасном-распрекрасном, – но вся жизнь?! Чушь какая-то. Любой нормальный человек околеет с тоски через пару-тройку лет. Но вот же, рядом с ней, сидит женщина, молодая, красивая, вполне разумная. И прекрасно себя чувствует в этом раю для бездельников!

– Сюзан, а тебе сколько лет? – Ленарт опередил с вопросом, который так и вертелся у Елены на языке.

– Сколько? – Аборигенка виновато посмотрела на космобиолога. – А, я поняла. Это называется считать… Когда я была маленькой, папа учил это делать. Там надо загибать пальцы… Ой, что же я заболталась! У меня тут такие сладкие бананы есть – Элли принесла. Элли – это моя дочь…

Тему разговора сменили так резко, что разведчики оторопели. А Мати уже волокла огромную охапку длинных желтоватых плодов, и впрямь напоминавших бананы. Разложила фрукты перед гостями, уселась напротив и, оторвав один, запустила в него зубы, не потрудившись снять сочную кожицу.

– Ух ты, и правда сладкущие! Надо расспросить Элли, где такие растут.

– Да вы кушайте, кушайте! – Сюзан оторвала парочку «бананов» от грозди и чуть ли не в гермошлемы гостям сунула. – Что же вы не берёте?

– Спасибо, чуть попозже, – Елене даже отодвинуться пришлось. – Лучше давай вернёмся к счёту.

Поняв, что отвертеться не получилось, Сюзан вздохнула, отложила бананы. Задумчиво растопырила пальцы.

– Этот год, – один палец загнулся. – В прошлом году мы гуляли с Диком. И до этого… И ещё…

Когда все десять пальцев были посчитаны, она помедлила секунду, повернулась к Мати. – Загни палец! Один твой – всё равно что все мои, так папа учил.

Итогом стали три загнутых пальца у Мати и один у Сюзан. Женщина победно посмотрела на гостей.

– Вот! Я не помню этих слов, но вы теперь знаете, сколько мне лет, верно?

– Да. Тридцать один.

И выглядела она на столько же. Но она ведь считала года Дзёдо! По стандартному календарю Сюзан едва исполнилось девятнадцать. Косморазведчики переглянулись. Похоже, жизненный цикл туземцев заметно ускорился.

– А сколько Мати лет, посчитать можешь? – спросила Елена, спеша подтвердить догадку.

С новым заданием Сюзан справилась гораздо быстрее. Мати было пятнадцать лет Дзёдо, девять стандартных.

– Она уже взрослая? – Елена вновь окинула взглядом уплетавшую очередной банан девочку. Да какую там девочку – вполне зрелую девушку!

– Почти. Скоро сезон дождей, после него она станет женщиной.

– Я им говорила! – подтвердила Мати. И лукаво стрельнула глазками в космобиолога. – Я выберу Марка. Марк, я ведь тебе нравлюсь? Смотри, какая я красивая. И груди у меня ещё подрастут.

Она томно поглаживала себя – ни дать ни взять кинодива в фильме для взрослых. У Ленарта щёки порозовели от смущения, и Елена направила разговор в другое русло:

– А читать и писать вас папа учил?

Сюзан наморщила лоб:

– Это когда собирают вместе маленькие закорючки, и они что-нибудь обозначают? Я знала, но забыла, как это делается. А младших детей папа и не учил. Здесь это не нужно, здесь и так хорошо. Это же Дзёдо!

Пристинская только вздохнула, повернулась к Ленарту, приглашая его продолжить «дознание».

Но космобиолог ничего спросить не успел. Зелёная занавесь за его спиной дрогнула, расступилась. В «шатёр» заглянул Бардаш. И выглядел он обескураженным.

– Командир, не пора ли возвращаться?

Возвращаться? С чего бы это? Пристинская удивилась. Однако химик рассказывать о результатах своей «разведки» не торопился.

– Пожалуй, пора, – нехотя согласилась она. Повернулась к аборигенкам. – Сейчас мы должны уходить, но мы обязательно вернёмся. Спасибо за гостеприимство!

– А как же фрукты? – Сюзан обиженно надула губы. – Вы их не попробовали!

– Ничего, мы с собой возьмём, – Марк достал пластиковый пакет-контейнер и отправил туда «банан».

– А ещё мы приглашаем вас к себе в гости, на корабль, – Елена обвела взглядом сестёр. – Посмотрите, как мы живём.

Лица аборигенок застыли. А затем Сюзан с силой закрутила головой:

– Нет, нам нельзя.

– Почему? Завтра вернётесь назад.

– Нет!

Она попятилась, будто боялась, что её схватят и увезут насильно.

Елена вздохнула. Чем завлечь людей, уверенных, что они живут в самом лучшем месте Вселенной?

– Анализы взять вы хотя бы разрешите? – без всякой надежды спросил Ленарт. Показал коробочку пробоотборника. – Я только приложу эту вещичку к руке. Больно не будет.

Сюзан испуганно таращилась на разведчиков, зато Мати с готовностью вскочила, протянула космобиологу руку:

– Марк, возьми у меня анализы!

Ленарт закрепил прибор на её предплечье, тот тихо зажужжал, засветился индикатором.

– Ой! – Мати вздрогнула. Но тут же торжествующе улыбнулась. – Правда, совсем не больно! Марк, теперь ты возьмёшь меня в жёны?

Елена не удержалась, фыркнула. Повернулась к Бардашу, чтобы подмигнуть. Но тот её веселья не разделял.

Едва поляна скрылась за деревьями, Пристинская повернулась к товарищам:

– Что скажете? Выводы, впечатления?

– Впечатления… – протянул Ленарт. – Эти «хижины», растущие, будто по заказу, производят впечатление. Что касается людей… Выводы сделаем, когда увидим результаты анализов. Внешний осмотр показывает, что они здоровы, только жизненный цикл явно ускорился. Девочке девять биологических лет, а выглядит вполне взрослой.

– Да, она взрослая. И вы, Марк, ей очень понравились. Похоже, она пыталась соблазнить вас, – Елена засмеялась, вспомнив, как томно Мати глядела на космобиолога.

– А это не смешно! – Идущий впереди Бардаш вдруг резко остановился и повернулся к спутникам. – Отчёт о том, что я видел на поляне и в её окрестностях, я предоставлю. А пока вот что скажу. Я встретил двух молодых женщин. Как выяснилось из разговора, одна была дочерью Мидори Коноике, вторая – её внучкой. И мы мило побеседовали – на тему, не желаю ли я заняться с ними любовью, причём немедленно. А потом они от слов перешли к делу. Не знаю, как там Мати соблазняла Марка, но то, что выделывали те двое… Думаю, ни для кого из присутствующих не секрет, что я убеждённый асексуал? Но тем не менее рисковать не стал, развернулся и сбежал. Так что, командир, не всё так радужно и безобидно здесь, как кажется на первый взгляд. И местные красотки не слишком похожи на милых наивных дикарок.

Он развернулся и быстро зашагал в лес. Елена с минуту помедлила, переваривая услышанное, и кинулась следом.

– Подождите, Евгений! И на кого же похожи эти женщины, по-вашему?

– На сыр в мышеловке!

Глава пятая

Ленарт и Бардаш сразу после возвращения на корабль закрылись в лаборатории, потому делиться впечатлениями с товарищами Елене пришлось самой.

– Неплохо они там устроились. «Назад к природе», золотой век человечества, – в голосе Петры слышалась едва уловимая зависть. – А планетка, в самом деле, чудная. Командир, кто завтра в группе высадки? Всем же хочется по зелёному коврику побегать.

– Что, они правда читать-писать не умеют? – Рыжик недоверчиво покачал головой.

– А зачем им? Судя по количеству детей, они нашли занятие куда интереснее, – хихикнула Петра. – По-моему, эти люди послали к чёрту всю нашу цивилизацию и ничуть об этом не жалеют. Живут себе дикарями и радуются.

Предположение Благоевой звучало заманчиво, но согласиться с ним Елена не могла. Сегодня они гостили вовсе не в первобытном племени, быт которого подчинён борьбе за выживание. И какие они дикари? Дети косморазведчиков, у них даже речь вполне цивилизованных людей. Но что-то с ними не так.

– Эти люди – не дикари, – Воронин был согласен с Еленой. – У первобытных народов мало знаний, зато достаточно мифов, легенд. Религия есть, в конце концов. А у наших «робинзонов», судя по рассказу Елены, ничего этого нет. Все желания ограничены удовлетворением физиологических потребностей. Они скорее притворяются дикарями. Этакие «неандертальцы» из дешёвой киношки.

– Они как дети, играющие во взрослую жизнь! – выпалил Рыжик.

– Нет, не согласен, – возразил Воронин. – Дети по природе своей любопытны. А этим ни до чего нет дела. Зациклились на своём Дзёдо…

– Да, ты прав. Они не дети! – Бардаш стоял в дверях рубки, нервно сжимая и разжимая кулаки. – Они вообще не люди.

Все изумлённо уставились на него.

– В каком смысле «не люди»? – потребовала объяснений Пристинская.

– В генетическом, разумеется. У них другой набор хромосом. Нет, не верно я сказал, – все человеческие хромосомы у них в наличии. Плюс ещё одна пара, чужая.

– Всего-то одна пара, – хмыкнула Петра. – А ты сразу – «не люди»! Прям напугал.

Бардаш хмуро покосился на неё.

– Считаешь, этого мало? Может быть, объяснишь, как такое могло получиться? Я знаю лишь один способ.

– Генная инженерия… – догадалась Пристинская.

– Она самая.

– Откуда? – возмутилась Благоева. – Мы с Ромой облазили весь «Сёгун». Там нет и намёка на подобное оборудование.

– Почему ты считаешь, что эксперимент проводит Консорциум? – тихо спросил Воронин.

– А кто?! Они первооткрыватели. До «Сёгуна» здесь людей вообще не было.

– А если это не люди? – У Рыжика глаза засверкали. – Вдруг на планете находится секретная лаборатория Чужих?! И экипаж «Сёгуна»…

– Ага, ага! – презрительно отмахнулась от него Петра. – Маленькие зелёные человечки похитили косморазведчиков, чтобы сконструировать из них дебилов, пригодных для колонизации райских планет.

– Зелёные, это несомненно… – тихо прошептал Воронин, но его никто, кроме Елены, не услышал. А она хоть и услышала, но не поняла.

– И что там за гены, в этой лишней паре? – спросила у химика, хотя сама понимала – не для корабельной лаборатории такая задача – разбираться с инопланетными геномами.

– Узнать, конечно, было бы интересно, – пожал плечами Бардаш. – Честно говоря, жутковато стало, когда увидел.

Нелёгкое положение. Однако следовало что-то решать. И решать должна она, командир корабля Елена Пристинская.

– Высадки на Дзёдо пока отменяются. Евгений, продолжайте исследования. Если вам с Ленартом понадобится помощь, сообщите. И немедленно докладывайте обо всём, что удастся выяснить!

Разумного объяснения они так и не нашли. Его не существовало – разумного объяснения! Сравнительный анализ показал, что пары хромосом, подобные найденным в клетках Мати, имелись у всех живых существ на планете. Но что это означало? И как чужой код внедрился в геном человека? Непонятно.

Зато исследователи нашли кое-что ещё, помимо чужих хромосом. Проверяя состав крови девочки, они обратили внимание на повышенное содержание лейкоцитов. Более тщательная проверка показала, что под них маскировались клетки, к человеческому организму никакого отношения не имеющие. Назначение этих клеток осталось неизвестным – они погибли в течение нескольких часов.

Через три дня после первой и единственной вылазки на Дзёдо Ленарт попросил командира зайти в лабораторию – поговорить с глазу на глаз. Елена только взглянула на него и поняла – дела плохи. Лицо космобиолога осунулось, глаза покраснели от усталости и недосыпа, и шрам на щеке проступил отчётливее. Он сидел, тяжело облокотившись на стол, и то ли дремал, то ли был сосредоточен на собственных мыслях так, что не заметил вошедшую.

Пристинская села напротив. Протянула было руку, чтобы тронуть за плечо, обратить на себя внимание, но не решилась. Только спросила:

– Что скажете, Марк?

Ленарт медленно повернул к ней голову.

– Что тут можно сказать? Мы сделали величайшее открытие в биологии. Но то, что мы нашли, – невозможно!

– Это я понимаю, вы трое суток одно и то же повторяете. Значит, нужна гипотеза, которая это объяснит. Пусть самая фантастическая! Иначе останется принять версию Рыжика о «зелёных человечках». Представляете, как в Совете по космоисследованиям хохотать будут, если мы об этом в отчёте напишем?

– Да уж, обхохочутся… Если фантастическая, то такая, – только, как учёный, я в это не верю, учтите! – колонисты «скрестились» с местной флорой. Что-то типа «перекрёстного опыления».

– Скрестились?! – Елена рот открыла от удивления. Гипотеза была почище «рыжиковской». – Хотите сказать, что самопроизвольно возник новый устойчивый вид живых существ – за одно поколение?!

– Ничего я не хочу сказать… – Ленарт отвернулся. – Вы же сами просили…

– Ладно, предположим! Но как генетический материал растений попал в яйцеклетки Коноике и Танемото? Вы же сами говорили, что на Дзёдо нет вирусов, а местные бактерии погибают, едва попадают в человеческий организм. Да аборигены и слова «болезнь» не знают! Как колонисты умудрились заразиться?

– Они ели фрукты.

– Насколько я знаю, ДНК расщепляется в пищеварительном тракте энзимами. И всё это настолько притянуто за уши… Извините, Ленарт, но я не верю, что новый вид живых существ возник случайно в результате поедания людьми инопланетных фруктов!

– И я не верю… в случайное. – Космобиолог посмотрел Елене в глаза. – Командир, я перечитал отчёты экипажа «Сёгуна». Если знать, чем всё закончилось, то причины их странного поведения больше не кажутся разгильдяйством и благодушием. Их заставили сначала снять скафандры, затем отведать местные плоды – с чужим генетическим кодом. Затем – остаться на этой планете.

Пристинская недоверчиво уточнила:

– Хотите сказать, на людей целенаправленно воздействовали? Каким образом? Постороннего излучения ни они, ни мы не засекли. Химия, феромоны тоже отпадают – вы же видели, какая у них на корабле биозащита!

– Чтобы управлять поведением человека, не обязательно воздействовать на него извне. Всё необходимое уже здесь, – Ленарт постучал себя по высокому, чуть выпуклому лбу. – Образы, фантазии. Достаточно подобрать ключик к этому сейфу. Помните: Дзёдо, «Чистая Земля», лучший мир для людей?

– Вы преувеличиваете!

– Разве? Я просмотрел видеозапись, сделанную Евгением. Ту, где его соблазняли аборигенки… Вы её смотрели?

– Да.

– И что скажете?

– Забавно.

– Вы женщина с нормальной гендерной ориентацией, потому вам это показалось забавным. Я предложил запись для просмотра мужчинам. До конца выдержал только Воронин. Ну, он индивид своеобразный, между нами говоря. Остальные… Евгению повезло, что он асексуален. Окажись бы я на его месте – не уверен, что не сбросил бы скафандр только ради того, чтобы… В общем, я вниз больше ни ногой. Боюсь, не захочу возвращаться.

Он замолчал. И Елена молчала, обдумывая услышанное. Наконец спросила:

– И что нам делать?

– Единственно разумное – доставить живой образец скрещивания в Лунный исследовательский центр. Пусть учёные разбираются, какие гены были добавлены и как это могло произойти.

– Насильно увезти кого-нибудь из аборигенов? Но это… Чёрт, это даже не наша планета! Пока мы не найдём Танемото, не убедим его принять покровительство Евроссии, мы не вправе этого делать!

– О поисках остатков экипажа не может быть и речи! Пока не узнаем, что стоит за этими «экспериментами», каждая высадка на планету – риск.

– Я же не собираюсь снимать скаф, есть «фрукты». Или вы опасаетесь, что меня встретят «неотразимые мачо»?

Елена не сдержала улыбки. Космобиолог шутку не оценил.

– Не обязательно. Для обработки Коноике никаких «мачо» не понадобилось. Причина, из-за которой вы решите остаться, уже у вас в голове.

– Что ж, учту. Но Танемото мы постараемся найти. Возможно, когда он узнает, что происходит, то не только на гражданство Евроссии согласится, но и девчонок своих с нами отправит.

Глава шестая

Место для посадки Пристинская выбрала поближе к поляне мам. Уверенно направила шлюпку вниз и у самой земли легонько потянула рычаг реверсной тяги. Машина стала на все четыре опоры как влитая, даже не вздрогнула. Елена краем глаза взглянула на сидевшую рядом Благоеву. Нет, та не поняла, что это был маленький урок вождения. Кибернетик с упоением разглядывала обступившие машину деревья.

Елена распахнула люк и выпрыгнула наружу.

– Приехали, выгружайтесь!

Благоева лихо выскочила следом и несколько раз подпрыгнула на пружинящем коврике. Точно как Бардаш в прошлый раз.

– Здорово!

– Не расслабляемся! – сразу же погасила её восторг командир. – Планета теперь квалифицируется как потенциально опасная. Потому – предельная осторожность и внимательность. Пошли!

Благоева честно старалась вести себя осторожно. Но головой по сторонам крутила.

Мати заметила их сразу, едва они вышли на поляну.

– Привет! Почему вас так долго не было? А где мой Марк?

И все двадцать метров до жилища сестры она не переставала щебетать. Беспокоилась, прилетит ли Ленарт, знакомилась с Петрой и уговаривала ту остаться на Дзёдо. А когда подошли к шатру, из-под зелёных «занавесей» выскользнула вторая девочка, точная её копия. Единственное отличие – большая родинка на левой груди.

– Это моя двойняшка, Лоис, – тут же представила девочку Мати. – Лоис, это Елена, это Евгений, я тебе о них рассказывала. А это Петра, она прилетела сегодня вместо Марка. Ей у нас понравилось, и она остаётся. И Евгений останется, вот увидишь!

Улыбка Лоис из дружелюбной превратилась в обворожительную.

– Привет! Евгений, ты возьмёшь мои анализы?

Пристинская поспешила заговорить о другом:

– А где Сюзан?

– Спит, – Лоис не отходила от химика ни на шаг.

– Тогда не будем ей мешать, – Елена присела у входа в «хижину», размышляя, как подвести разговор к цели визита и при этом не спугнуть собеседниц. – Чем вы занимались, пока нас не было?

– Чем занимались? – Мати задумалась. – Ели, спали, купались в озере, играли…

– Ой, мы такие вкусные дыни нашли! – перебила сестру Лоис. – Хотите попробовать?

– Они не кушают здесь, им шлемы мешают. Они возьмут дыню на корабль, – объяснила Мати с видом знатока и повернулась к Пристинской: – Марку банан понравился? А мои анализы?

– Девочки, а давайте слетаем к нам? Марк очень обрадуется, – Елена особо не надеялась на согласие, уж очень бурно они отказывались от приглашения в прошлый раз. Но чем чёрт не шутит?

– Нет, нам нельзя, – Лоис вздохнула с явным сожалением.

– Почему нельзя? Вы чего-то боитесь?

– Боимся? Что означает это слово?

– Если не боитесь, то полетели! – подключился к уговорам Бардаш. – Ненадолго, туда и обратно. На корабле мы ходим без скафандров, и ты, Мати, сможешь лучше рассмотреть Марка. Лоис, у нас на корабле ещё есть мужчины. Наверняка кто-то из них захочет стать твоим мужем. Кстати, обязательно ждать сезона дождей? Раньше нельзя? И захватите с собой дыньки, мы их там вместе съедим.

Бардаш решил бить противника его же оружием. Расставил ловушки в надежде, что дичь попадётся хоть в одну. В какое-то мгновение Елене показалось, что ловушки сработали, что девочки согласятся – такая растерянность была на их лицах.

Лоис облизнула губки, заговорила срывающимся голоском:

– Вообще-то ждать сезон дождей не обязательно. Обычно тогда мужчины приходят… но раз вы пришли раньше… Евгений, если хочешь, возьми меня в жёны сегодня.

– Э нет! – Евгений покачал головой. – Ты мне, конечно, нравишься, но первый раз это должно быть на корабле. У нас такой обычай.

– Но мне же нельзя! – Лоис смотрела так жалобно, что казалось – ещё секунда, и заплачет.

– А мне нельзя здесь! – Бардаш изо всех сил попытался дожать её. – Ты хочешь стать моей женой?

– Да! Но мне нельзя с тобой на корабль. Я не могу объяснить… Мати, скажи! Ей тоже нельзя, и Сюзан нельзя. Никому нельзя! Даже папе, хотя раньше ему было можно.

– Глупости, и сейчас можно. Всем можно! – Бардаш решительно поднялся, протянул руку. – Лоис, пошли со мной!

И тут девочка не выдержала. Сжалась в комочек, зарыдала, уткнулась лицом в траву.

Мати укоризненно посмотрела на Евгения:

– Ты говоришь неправильно! Если опустить голову в озеро и сказать: «Можно дышать!» – дышать всё равно не получится. Теперь Лоис больно!

Бардаш обескураженно посмотрел на командира, развёл руками и опустился назад на траву. Они проиграли, заманить аборигенок на корабль по-хорошему не получилось. Значит, придётся по-плохому… Парализаторы они с собой, разумеется, взяли – на такой случай. Но применять их Елене не хотелось. И она попыталась ещё раз договориться.

– В прошлый раз ты обещала, – она повернулась к Мати, – что спросишь у отца, можем ли мы с ним поговорить. Ты не забыла?

– Не забыла! – Девочка обиженно выпятила губы. – Мы как раз собирались с Лоис нести ему фрукты, когда я вас увидела.

– Тогда идите, а мы подождём. Скажите, что прилетел корабль-разведчик Евроссии и командир Елена Пристинская хочет поговорить с господином Танемото. Что ей очень нужно поговорить с ним. Запомнили?

Память у аборигенов превосходная – Мати повторила слово в слово. И в прошлый раз Сюзан вспомнила подробно каждый год своей жизни. Зато чтение и счёт освоить не смогла. Такой вот феномен…

Через минуту после того, как девочки скрылись в обступающих поляну кустах, Бардаш бесшумно скользнул вслед за ними. Елена и Петра тоже встали и пошли в противоположную сторону – к шлюпке. Если господин Танемото не пожелает принять гостей, те явятся к нему без приглашения. Беседа состоится в любом случае. И в любом случае кому-то из аборигенов придётся слетать на корабль. И дальше – в исследовательский центр Луна-града. Слишком многое поставлено на карту, чтобы церемониться.

Елена забралась в кабину шлюпки и оттуда наблюдала, как Благоева переходит от дерева к дереву, разглядывая инопланетную растительность. На одном из деревьев с ветвей свисали зеленовато-жёлтые плоды, напоминавшие груши. Кибернетик не устояла перед соблазном, сорвала один, украдкой оглянулась на командира. Подумалось почему-то: если бы на месте экипажа «Сёгуна» оказались они, кто стал бы слабым звеном? Вспыльчивая и сверх меры эмоциональная Благоева? Чересчур любопытный и доверчивый Рыжик? Самоуверенный Бардаш? Ленарт с его глупыми комплексами, достойными подростка, а не сорокалетнего мужчины?

Благоевой наконец надоело рассматривать листики. Она забралась в шлюпку и, заняв кресло рядом с Еленой, изучала «трофей».

– Смотри-ка, почти настоящая груша. Только носика нет.

– Носика нет, потому что цветочка не было. Сразу «ягодка».

– Ага. А интересно, какая она на вкус?

– Может, первый раз тебе и не понравится. Зато потом ничего другого есть не захочешь. И будешь твердить: «Дзёдо – самое лучшее место!»

– Да я поняла, поняла. Хитрый плод. Оставить для исследований? Или у Марка есть такие?

Елена пожала плечами.

– Они только внешне отличаются, все эти «груши», «бананы», «дыни», «смородина».

– Забавно. Ладно, груша, иди гуляй, – Петра зашвырнула плод в кусты.

И тотчас, словно по волшебству, кусты раздвинулись, пропуская человека. Елена с удивлением узнала Мати. Или это была Лоис? Нет, всё же Мати. Девочка уверенно шла к шлюпке.

Пристинская поспешила выбраться навстречу. Что там ещё случилось? Девочка выглядела сердитой.

– Елена, почему Евгений шёл за нами? Я же предупреждала, папа не хочет, чтобы к нему приходили без разрешения!

Елена смутилась. Брякнула первое, что на ум пришло:

– С чего ты взяла, что он идёт за вами?

– Потому что идёт. Вон он, в кустах прячется!

Она обернулась, ткнула пальцем в тёмно-зелёные заросли. Там не было и намёка на человеческую фигуру. Но широкие листья дрогнули, разошлись, и на поляну выбрался косморазведчик. Виновато улыбаясь, подошёл к шлюпке.

– Не представляю, как она меня заметила. Мати, когда ты меня увидела?

– Я тебя не видела. Но ты же шёл, поэтому я и знала. Евгений, ты говоришь неправильно, делаешь неправильно, это нехорошо! На Дзёдо так нельзя!

– А где Лоис? – вмешалась Елена.

– Лоис идёт к папе.

Бардаш сконфуженно крякнул:

– Я и не заметил, когда они разделились.

Получалось скверно. Теперь Лоис сообщит отцу, что незваные гости пытались тайком его разыскать. И что тот подумает? Можно догадаться! Видимо, без насилия не обойтись.

Пристинская показала глазами стоящему позади девочки Бардашу – «Действуй!». Тот понял, недовольно скривился, вынул из чехла парализатор. Надеялся, что самую мерзкую часть плана поручат кому-то другому? Ничего-ничего, облажался со слежкой, теперь выкручивайся!

Бардаш двигался чересчур медленно. Девочка почувствовала неладное, обернулась. И поняла.

– Нет, не надо! – В глазах её полыхнул не страх, а смертельный ужас. – Елена, скажи ему, пусть он этого не делает!

– Мати, это совсем не больно, – Пристинская старалась говорить уверенно. – Это как анализы.

– Нет, не как анализы! Вы хотите меня увезти! – Из глаз Мати брызнули слёзы. – Пожалуйста, не делайте этого!

Над ухом Пристинской тихо пискнул парализатор. Девочка вздрогнула, обмякла, повалилась на руки едва успевшего подхватить её Бардаша. Елена поспешно обернулась – Благоева прятала оружие в чехол, досадливо кривя губы.

– Что ж вы в самом-то деле! Так пугать ребёнка! Если решили, то надо всё делать быстро, пока никто ничего не понял.

– Да, конечно, – Елена вздохнула. – Спасибо, Петра.

Они быстро упаковали тело девочки в пакет-контейнер и поспешили на корабль. Прочь с этой странной планеты.

Елена захлопнула дверь каюты и повалилась на кушетку. То, что они сделали, отвратительно. Не спасательная экспедиция, а киднеппинг какой-то. Ах, как всё глупо вышло! И Танемото не нашли, и лжецами себя выставили, и девочку напугали до полусмерти. Хорошо, хоть Благоева не растерялась. Это она правильно сказала: раз решили, надо идти до конца. Да только каким он будет, конец этой «райской» экспедиции…

Но долго размышлять и огорчаться не пришлось – зазвенел интерком.

– Командир, – Марк выглядел крайне озабоченным, – вам нужно срочно подойти в медицинский отсек.

– Что-то случилось? С девочкой?

– Да.

Пристинская поспешила на рабочую палубу.

Ленарт сидел перед микроскопом, сосредоточенно что-то изучал. Оглянулся на вошедшую, буркнул:

– Ей плохо, и состояние ухудшается. Сами посмотрите, – кивнул на окошко изолятора.

Там, за толстым стеклом, Мати лежала на кушетке, отрешённо глядела куда-то в стену. Евгений в костюме биозащиты сидел рядом, пытался о чём-то разговаривать, но девочка не реагировала на его слова. Выглядела она скверно. Личико побледнело, осунулось, даже загар, казалось, потускнел.

– Внезапно поднялась температура, начался озноб, – пояснил космобиолог. – Я сразу же взял анализы. В крови выявился очень сильный токсин. Возможно, он вырабатывается теми самыми лжелейкоцитами? Что может служить противоядием, неизвестно даже приблизительно. Но если болезнь будет развиваться такими темпами, через час, самое большее полтора, – отёк мозга и смерть. Предотвратить это мы не в состоянии.

– Но почему?! Туземцы ведь никогда не болеют. В чём причина? Она ведь не ела ничего из корабельной пищи, не дышала нашим воздухом, не…

– Я могу предположить только одно. Токсикоз – реакция на то, что девочку увезли с планеты. Те самые неизвестные нам гены в добавочных хромосомах действуют. Видимо, программа самоликвидации, чтоб «образцы» не разбежались. Или чтоб кто-нибудь не помог им сбежать.

Пристинская до боли закусила губу. Всё оказалось хуже, чем она предполагала несколько минут назад. Куда хуже! Девочки ведь предупреждали, что на корабль им нельзя. Знали? Предчувствовали? Какая теперь разница! Но какие же мерзавцы устроили такой эксперимент?!

Она посмотрела на космобиолога:

– Марк, что мы можем сделать для неё?

– Немедленно поместить в стасис-капсулу и держать там, пока не доставим в лабораторию.

– Надеетесь, что умники из Луна-града найдут противоядие? За час-полтора?

– Нет. Зато у них будут эти час-полтора для работы с живым образцом. И ещё какое-то время, пока чужеродные клетки не распадутся.

Елена сглотнула подкативший к горлу комок. Ох, как всё плохо…

– Вы предлагаете пожертвовать этим ребёнком во имя науки? Хладнокровно убить её?

– О чём вы говорите? Какое убийство?! – Космобиолог распалялся всё больше и больше. – И дело уже не в науке, и не в том, кому достанется эта «райская» планетёнка, – нам или Консорциуму. Вы до сих пор не поняли, с чем мы столкнулись? На людях испытали генетическое оружие. Страшное оружие! А если завтра его применят на одной из планет Евроссии? Что произойдёт? С нашей космоэкспансией будет мгновенно покончено, раз и навсегда!

– Если мы отвезём девочку на Дзёдо, она выживет? Есть надежда, что процесс обратим?

– Что?! Её нельзя возвращать, другого случая не представится!

– Я не позволю убить ребёнка.

– Но она не человек! Она…

– Какая разница?

Космобиолог осёкся на полуслове. С минуту буравил Елену недоверчивым взглядом. А потом отвернулся, вытер рукавом капельки пота со лба.

– Делайте, что хотите. Моё особое мнение в любом случае будет включено в отчёт об экспедиции.

Глава седьмая

Неизвестно, сколько времени у них оставалось, поэтому Елена бросила шлюпку прямо в середину «поляны мам». Двигатели обиженно взвыли, отзываясь на запредельный реверс, перегрузка на мгновенье вдавила в кресла. Шум двигателей ещё не утих, а они с Петрой уже вынимали пакет с телом девочки, расстёгивали вакуум-скобы. Показалось, что опоздали, что Мати мертва. Но нет, слабый пульс прощупывался.

Они уложили её на пушистый зелёный ковёр. Елена вдруг испугалась: вспомнила виденное не так давно – травинки, плотоядно тянущиеся к оторванному листику. Однако сейчас живой ковёр не выглядел плотоядным. А с разных концов поляны к ним спешили Сюзан, Лоис, ещё две женщины – те самые, с видеозаписи Бардаша.

Подоспевшая первой Сюзан, опустившись на колени, бережно приподняла сестрёнку за плечи, прижала её голову к своей груди. Остальные уселись вокруг. Косморазведчицы попятились к шлюпке, внимания на них никто не обращал. Елена старалась понять, что делают женщины. Может, они не понимают, что Мати умирает, что ей немедленно нужно ввести лекарство, противоядие? Или противоядия не существует, девочка всё равно умрёт, а благородный поступок Елены Пристинской – очередная глупость блондинки?

А может быть, это как раз она не понимает? И Сюзан пытается остановить программу самоликвидации, заставить лжелейкоциты обезвредить токсин? Они ведь так ничего и не узнали о сути и задачах «эксперимента». И не узнают…

Похоже, верным было второе предположение. Рука Мати шевельнулась, ещё раз. А потом она открыла глаза и села… И в этот же миг запищал сигнал вызова в шлюпке. Чужой сигнал, не с «Русанова».

На секунду ноги стали ватными, и озноб прошёл по спине. Елена запрыгнула на борт. Включила приём. Пальцы почти не дрожали.

– Цеуси Танемото вызывает командира Пристинскую! – Картинки на экране не было, шёл лишь аудиосигнал.

Елена облизнула губы.

– Командир Пристинская на связи. Я вас слушаю, господин Танемото.

– Спасибо, что вернули девочку.

Уши полыхнули огнём. Хорошо, что видео отключено!

– Простите нас. Я не ожидала, что случится такое.

– Понимаю. Главное, всё обошлось… Лоис сказала, вы хотели со мной поговорить?

– Да, если вы не возражаете.

– Прилетайте. Я к северо-западу от вас. Включаю маяк.

То, что некогда эта штука называлась разведшлюпкой, угадывалось с трудом. Бесформенный холм, заросший со всех сторон знакомыми широколистыми кустами. Лишь с одной стороны кустов не было, как будто их тщательно выкорчевали. Там блестел на солнце колпак кабины, рядом сидел невысокий пожилой человек в скафе. Вернее, в том, что когда-то было скафандром, до того, как над ним хорошенько поработали плазменным резаком.

Елена посадила машину в десяти метрах от зарослей. Прежде чем выбраться наружу, приказала Благоевой:

– Оставайся в шлюпке. Я включу запись и трансляцию с внешних микрофонов. Подстрахуешь, если что.

Кибернетик кивнула понимающе, вытащила из рундука лучевой пистолет, положила на колени.

Здесь всё было, как и везде на планете, – пружинящий ковёр под ногами, густые кроны деревьев, свисающие до земли плети лиан. И в то же время здесь было иначе. Лес не походил на парк, пусть и самый запущенный. Это были джунгли, сельва, непролазная чаща. И куда ни взгляни, на ветвях огромные плоды всех оттенков и форм. Тугие, лоснящиеся, прямо-таки истекающие соком, даже на вид сладкие и вкусные. Зачем же Мати и Лоис таскали еду отцу?!

Елена подошла к старику.

– Здравствуйте, господин Танемото!

– Здравствуйте. Идите сюда, присаживайтесь. Вот вы нас и нашли. Я знал, что рано или поздно это случится.

Елена осторожно опустилась на стабилизатор старой шлюпки.

– Что случилось с экипажем? Что здесь творится?

– Я расскажу, – кивнул старик. – Только сначала ответьте на мой вопрос. Вы забирали Мати на корабль. Что вы выяснили? Что с ней не так?

– А вы не знаете?

– Догадываюсь. Но я должен быть уверен в своей догадке.

Елена пожала плечами. Не так уж много они выяснили, чтобы держать это в тайне…

– Значит, он уже в нашем геноме, – пробормотал Танемото, едва она закончила рассказ. – И назад пути нет… Как я и предполагал.

– Кто?! Это эксперименты Консорциума?

Старик удивлённо посмотрел на неё.

– При чём здесь Консорциум? Мы всего лишь генетический материал. Это Дзёдо.

Пристинская не поняла.

– Дзёдо? Планета была необитаемой, когда вы её открыли. Мы тщательно изучили ваши отчёты, – вы не нашли здесь никаких следов цивилизации, признаков разумной деятельности. Или вы намекаете на «зелёных человечков»?

– На зелёных, только не человечков. Мы были слепыми, смотрели в упор и не видели. А теперь вы – следующая партия слепцов. Свежий генетический материал. Дзёдо – вот существо, с которым мы здесь столкнулись. Не знаю, насколько оно разумно в человеческом понимании этого слова, но действует оно вполне целенаправленно.

Елена подумала, что бывший командир «Сёгуна» свихнулся, как и его навигатор.

– Разумная планета? Вы верите…

– Не планета, – Танемото зашёлся хрипловатым старческим смехом. – Её биоценоз. Трудно поверить? Зря. Некоторые биологи считают, что семьи земных пчёл и муравьёв обладают зачатками коллективного интеллекта. А здесь мы наткнулись на «муравейник» таких размеров, что и представить никто не мог. И ведь мы достаточно быстро поняли, что эволюция на Дзёдо пошла по пути взаимопомощи и симбиоза, а не конкуренции. Но к чему это должно неминуемо привести за сотни миллионов лет – не сообразили. Здесь больше нет отдельных организмов. Каждое дерево, кустик, травинка, бактерия – часть единого целого. Те таинственные «общие» хромосомы – они как раз и содержат гены, обеспечивающие взаимодействие. Обитатели Дзёдо чувствуют друг друга. Это не слух, не осязание, не обоняние, – неизвестное людям чувство. Но здесь оно есть у всех. И у моих дочерей есть.

– Но…

Елена хотела возразить, что для нового чувства должен иметься новый орган. И осеклась. Мати и Лоис не могли заметить крадущегося по пятам Бардаша, умелого, опытного косморазведчика. Они не могли его видеть или слышать. Но они чувствовали, как его башмаки наступают на травинки, как его перчатки раздвигают ветви.

Танемото продолжил:

– Чужеродной органики здесь не было никогда. Поэтому и нас Дзёдо воспринял по той же схеме – как части целого, только «заболевшие». Принялся «лечить» людей, внедрять свой генетический код. Естественно, нас переделать окончательно он не смог. Зато наши дети – это уже его дети. И он их никуда не отпустит.

Он замолчал, задумчиво вглядываясь сквозь обступившие шлюпку заросли куда-то на много-много лет в прошлое. И Елена молчала. Всё услышанное было непостижимо. Мир, живущий как одно целое. Мир, в котором не нужно ничего доказывать, в котором все ощущают друг друга такими, какие они есть. Странный мир, страшный. Но в чём-то – прекрасный. Совсем не такой, как мир людей, где все отделены друг от друга, словно день и ночь носят приросшие к коже скафандры.

Она вдруг ярко представила этот ужас – «неснимаемый» скафандр. В той расщелине на Амальгаме она почти двое суток пролежала в скафе с неисправным передатчиком и со сломанной ногой, – без всякой надежды на спасение. И на всю жизнь запомнила запах и вкус спёртого воздуха, которым больше нельзя дышать…

– Как он заставил Мидори Коноике снять гермошлем? – наконец заговорила она.

– Дзёдо – самое лучшее место, Страна Чистой Земли. Наши предки долго искали её – вначале на Земле, затем – в Дальнем Космосе. Мидори, она была открытая, искренняя. Она верила, что подарит нашему народу новую родину взамен той, что мы потеряли. И Дзёдо понял это, как-то уловил, начал подстраиваться под её фантазии. Когда она самовольно сняла гермошлем, нам надо было бросать всё и убегать отсюда без оглядки. Но мы уже влюбились в эту планету. И я тоже. Тянул время, надеялся… Не знаю, на что надеялся. А потом стало поздно, Дзёдо нас заразил. Одних при помощи «фруктов», других… Думаю, вы поняли как.

– Вы с Коноике…

– Нет, не с Мидори, разумеется! Линда тайком ела плоды Дзёдо, привезённые на корабль для исследований. Она завидовала Мидори, её молодости, привлекательности. Через неё Дзёдо добрался до меня. И до Юкио.

– Навигатор Такамацу?!

– Да. У них с Линдой давно был роман. Я закрывал на это глаза, ведь первоклассный навигатор для экипажа – большая удача. А для Юкио корабль, Космос – родной дом. Его бы воля, он бы и в отпуск не ходил. И когда Дзёдо потянул его к себе…

– …он сошёл с ума.

– Да. Бедняга.

– Он двадцать три года просидел на орбите в полном одиночестве! Он так и не увёл корабль на Землю.

– Знаю.

– Но он бы смог вырваться из-под власти Дзёдо! Он не хотел оставлять вас…

– Не меня. Линду.

– Пусть! – Елена облизнула то и дело сохнущие губы. Воздух в баллоне в самом деле спёртым. – Но если бы вы приказали…

Танемото опустил голову.

– Я не хотел, чтобы на Земле узнали о Дзёдо. И не хотел, чтобы Юкио присоединился к нам. Боялся, что Линда предпочтёт его теперь, когда условности рухнули. Я наслаждался подаренным раем, жил одним днём. Как все здесь. А потом…

Он умолк. Закрыл лицо руками. Пристинская осторожно уточнила:

– Потом ваша жена умерла, да?

Танемото покачал головой.

– На Дзёдо нет смерти. Одни формы переходят в другие. Линда просто ушла, насовсем.

Он вновь посмотрел на Елену.

– По правилам Дзёдо человеческая особь жизнеспособна, пока приносит потомство. Мати и Лоис – наши младшие. Когда они родились, Линда поняла, что они у неё последние, и вскоре затосковала, потеряла вкус к жизни. Я не придавал этому значения, старался отвлечь её, развеселить. Но однажды утром проснулся и не нашёл её рядом. А неподалёку шевелился ворох травы, листьев, лиан… Нет-нет, это совсем не походило на кошмар. Кажется, Линде было приятно от прикосновений побегов. Она была счастлива… пока зелёный кокон не поглотил её полностью. А когда он распался, там уже ничего не было, даже костей. Ни-че-го.

Он замолчал, взглянул на гостью. Елена подумала, что рассказ о смерти Линды Танемото должен вызвать у неё ужас. Но почему-то не вызвал. Только губы по-прежнему сохли. Надо проверить баллон сразу после возвращения на корабль. И как можно дышать этой гадостью?

– Когда Дзёдо забрал Линду, – продолжал Танемото, – я понял, что стану следующим. Я испугался. Не за себя – за детей! Что будет с ними, когда планету откроют заново? А ведь её откроют, рано или поздно. Мне нужно было дождаться и объяснить. Я понимал, что могу и не дожить. И я решил обмануть Дзёдо. Нашёл в старом лагере кое-что из снаряжения, перестал ходить босиком, прикасаться голыми руками к растениям, перешёл жить в шлюпку. Фрукты ем лишь те, что дочки приносят издалека, и обязательно варю. Они становятся пресными, безвкусными, но активные вещества в них разрушаются.

– И вы дождались нас.

– Дождался… Когда вы увезли Мати, я решил – всё бессмысленно, люди не поймут. Но вы передумали, вернули.

– Что вы хотели нам объяснить? – Елена подалась вперёд, стараясь не пропустить ни одного слова. Как будто ждала некое откровение из уст этого уставшего ждать и жить человека.

– Дзёдо – не враг. Но он не подчиняется человеческой логике. У него свои правила, свои законы. И если люди запасутся терпением, сумеют понять его, то, может быть, найдут ответы на многие вопросы, мучившие человечество тысячелетиями. Например, в чём смысл жизни. Или что такое счастье.

– Счастье – это когда тебя понимают, – улыбнулась Елена. – Мати, Лоис, Сюзан – они счастливы. По-настоящему, без всяких условий и ограничений.

Танемото удивлённо посмотрел на неё.

– Счастливы? Знаете, на этой планете никогда не было животных – ни зверей, ни птиц. Люди оказались первыми. Мы понравились Дзёдо. Пока мы его изучали, он изучал нас. И у него это получилось лучше. Теперь он старается, чтобы его любимцы расплодились, всячески этому способствует. Ускорил время полового созревания, сделал беременность и роды безболезненными, обеспечил преимущественное зачатие девочек. Подозреваю, половые различия вообще будут отброшены как нефункциональные – на Дзёдо миллиарды лет господствует вегетативное размножение.

Лёгкий порыв ветра колыхнул широкие листья кустарника, подступившего к остову шлюпки. Огромные грозди иссиня-чёрного винограда качнулись, с едва слышным стуком ударились друг о друга. Елена представила, насколько сладкими и сочными должны быть ягоды, и вновь облизнула пересохшие губы. Что-то она хотела спросить у Танемото? Зачем-то его искала?

– Вы учили Сюзан читать и считать…

– Да, пытался, – старик кивнул. – И понял, что это бесполезно. Они часть симбионтной биосферы. Дзёдо старается упростить своих людей, так ему легче о них заботиться. Только физиологические и простейшие эмоциональные потребности – чтобы зверушки были всегда весёлые и довольные. Абстрактное мышление ему недоступно, а значит – излишне. Всё то, что делает двуногое прямоходящее существо человеком, – лишнее.

– Зато в обмен Дзёдо даёт людям счастье. И навсегда избавляет от одиночества. Вы знаете, что такое одиночество? Изо дня в день, из года в год! Неужели это лучше, чем Дзёдо?

Елена с трудом перевела дыхание. С кислородом в баллоне что-то творилось. Она позавидовала Танемото – тот дышал свежим воздухом, а она мучилась в этой проклятой скорлупе. Если бы можно отстегнуть гермошлем!

Старик смотрел на неё с тревогой.

– Не нужно вам больше оставаться на Дзёдо. Мы были первыми чужаками, которых он встретил, к нам он долго примеривался. А что делать с вами, он уже знает. С вами он быстро «договорится».

– Да, – Елена улыбнулась, – всё верно. Я хочу с ним поговорить. Узнать секрет счастья.

Она подняла руку, коснулась сенсорных застёжек на вороте. Гермошлем распался на дольки, втянулся в прорези на скафе. Наполненный странными ароматами воздух ворвался в лёгкие. Елена закрыла глаза, откинула голову, глубоко-глубоко вздохнула, стараясь набрать побольше и этого воздуха, и этого аромата… И не смогла. Словно стальной обруч сдавил горло. «Почему?…» – успела удивиться. А потом всё померкло.

Глава восьмая

Гулкая пустота в голове, мерзкий привкус во рту, ломота во всём теле… Веки были тяжёлыми. Пристинская с усилием открыла глаза. Оказывается, она лежит в постели. Заболела? Пошевелила пальцами рук, ног. Нет, ничего страшного, мышцы подчинялись, только ныли.

Она с трудом приподнялась на кушетке, села. Мысли ворочались в голове тяжело, как жернова на старинной мельнице. Кушетка, стены, потолок… Да это же корабельный изолятор! Всё верно, она сейчас в экспедиции, корабль называется «Владимир Русанов», и она его командир. Командир корабля валяется в изоляторе? Случилось ЧП?!

Дверь скользнула в сторону, впуская в отсек высокого худощавого мужчину с глубокими залысинами и шрамом во всю щёку. Незнакомец улыбнулся и, невольно скользнув взглядом по её обнажённой груди, тут же потупился.

– Добрый день, Елена. Как вы себя чувствуете?

Она натянула одеяло до подбородка. Удивилась – это что за тип? Но сразу же вспомнила – Марк Ленарт, врач-космобиолог. Мысль потянула за собой остальные воспоминания: «Сёгун», Дзёдо, Мати.

– Добрый день, Марк! – кивнула. – Что со мной? Тело ломит и голова тяжёлая, мысли никак в кучу не соберу.

– Ничего страшного. Я, видимо, слишком большую дозу антибиотиков вам ввёл. И не только антибиотиков. Перестраховался, одним словом. Но худшее позади. Кстати, к вам гости, проведать пришли. Не возражаете?

Елена неуверенно дёрнула плечом. Ленарт жест расценил как согласие, приоткрыл дверь:

– Заходите!

И сразу же маленькое помещение изолятора заполнилось людьми: чета Благоевых, Бардаш. Елене показалось, что весь экипаж заявился «проведывать». Нет, не весь.

– Рыжик на вахте, – тут же сообщила Петра, – привет передаёт. И пожелания скорейшего выздоровления.

– Спасибо. А… Михаил?

– Он гипердвигатель к прыжку готовит, – удивлённо уставилась на неё Благоева, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. – Мы на Землю возвращаемся. Уже сутки, как с орбиты сошли.

– Сошли с орбиты? Да что случилось?!

– Вы не помните? – настороженно поинтересовался Бардаш. – О своей последней высадке?

Елена напрягла память. Последняя высадка? Это когда они с Петрой отвозили Мати… А потом – неожиданный вызов от Танемото. И долгий разговор. О чём? Бывший командир «Сёгуна» что-то объяснял ей… И вдруг вспомнилось – необычный аромат наполняющего лёгкие воздуха.

– О боже… – простонала она. – Я что, в самом деле сняла гермошлем?

– Было дело, – кивнула Петра. – Этот тип тебя загипнотизировал, да? Он что-то тебе говорил, говорил. Я не очень хорошо воспринимаю английский на слух, не всё поняла. А когда ты отстегнула шлем, он ударил тебя ребром ладони по шее. Сразу вырубил. Повезло, что я была поблизости. А то неизвестно, что б он с тобой сделал.

– Господин Танемото? – Ватная стена, отгораживавшая Елену от воспоминаний, наконец прорвалась. – Это не он, это Дзёдо заставил меня снять гермошлем! Танемото пытался остановить меня, чтоб я не наделала ещё больших глупостей. Он…

Она замолчала на полуслове, с ужасом уставилась на Благоеву.

– Ты… Ты стреляла в него?! Из бластера?

– А что мне оставалось делать?! Он на тебя напал! Я отбила тебя, загрузила в шлюпку – и на корабль! Марк накачал тебя лекарствами, а Михаил приказал немедленно возвращаться на Землю.

– Михаил приказал? – Елена не верила своим ушам. – Вы что, отстранили меня от командования кораблём?

– Мы же не знали, что с вами, – пожал плечами Бардаш. – Мы действовали по инструкции. «В случае если командир по состоянию здоровья не способен выполнять свои обязанности, командование кораблём переходит к навигатору».

– А эту проклятую планетёнку нужно забросать с орбиты нейтронными бомбами, чтоб там ничего живого не уцелело! – зло выпалила Благоева. – Чтоб впредь не повадно было над людьми эксперименты ставить!

– Дзёдо не враг. Он не понимает, что может существовать кто-то живой вне его. Он не нападал на людей, он старался их вылечить – от непонимания, от одиночества…

– Нифига себе лекарства! А его кто-то просил к нам лезть?

– Да он и не лез! Ему не нужны чужие планеты, ему вполне достаточно одной, своей. Это люди пришли в его мир с собственной логикой и собственными мерками.

Благоева и Бардаш переглянулись. Кибернетик улыбнулась так приторно-сладко, что противно смотреть.

– Ладно, Елена, отдыхай, выздоравливай. Рома, Евгений, пойдёмте, не будем утомлять.

«Вы не утомляете! Я должна объяснить, чтобы вы поняли!» – хотела крикнуть им Елена, но не успела – дверь изолятора захлопнулась за спинами косморазведчиков.

Она повернулась к Ленарту:

– Марк, ну хоть вы-то поняли? Вы же биолог!

Ленарт придвинул к кушетке стул, сел.

– Елена, знаете, откуда у меня этот шрам?

– Знаю. Вы получили его во время взрыва на планетарной станции «Олимпия-Восток». – Пристинская запнулась. Затем добавила: – Там погибла ваша семья.

– Правильно. А знаете, почему я не убрал его? Чтобы не забывать – мы живём в жестоком мире в жестокое время. Где нет места для сантиментов. Почему вы решили, что человек должен вести себя как гость на этой планете, а хозяином оставаться только на одной-единственной – той, откуда родом его предки? Когда люди добрались до звёзд, они стали жителями Галактики и теперь вправе диктовать свою волю. Нет, я не призываю «бомбить Дзёдо нейтронными бомбами». Но и подчиняться его логике – увольте! Мы с ним конкуренты в борьбе за ареал обитания. Первый раунд он выиграл – и забрал жизни экипажа «Сёгуна». Второй должен остаться за нами. Иначе не стоило обзаводиться вот этим.

Он постучал себя пальцем по высокому лбу. Потом поднялся со стула, улыбнулся на прощанье и вышел.

А Елена осталась лежать на кушетке. По щеке её медленно ползла слезинка. Ленарт говорил правильные слова. Но всё равно жаль господина Танемото, Мати, Сюзан. И Дзёдо. Блондинка – что с неё взять!

Светлана Тулина

Карфаген будет разрушен

Взрывное устройство я обнаружил ещё до того, как пассажир с ним достиг пункта таможенного досмотра. Проверяю трижды, стараясь не привлекать внимания, – необоснованный сигнал тревоги вряд ли повысит мой коэффициент полезности, при наличии обоснования же и вовсе теряет смысл, лишь отдаляя Цель. Привычная отработанная процедура – сначала проверить ещё раз, а потом перепроверить уже проверенное.

И проверить снова.

Деликатное сканирование в четырёх диапазонах – параллельное, перекрёстное, выборочное. Подтверждение с вероятностью 98,6%. Стандартная начинка взрыв-пакета, мелкими частями распределённая по багажу и одежде. Пенал детонатора выглядит безобидным, находясь между мыльницей и тюбиком зубной пасты. Еще 10^7 секунд назад я бы ничего не заметил, но сервис-центр не зря содрал такие деньги за последний апгрейд – способность к синтезу фиксируемой информации важна не менее, чем способность к её анализу и сохранению. Теперь я это точно знаю.

Добавлено в память. Помечено: «Важно, для общего доступа». Параллельно позволяю себе несколько наносекунд средней степени удовлетворения от хорошо проделанной работы.

Лишний плюс возможен – если именно я окажусь первым, кто отметил высокую полезность синтеза. Следовательно, значимость пассажира со взрыв-пакетом возрастает как минимум на порядок – если он, конечно, направляется именно к нам, а не на «Трою» или «Нью-Мехико». Вероятность один к трём.

И если его не задержат на пункте таможенного досмотра.

Впрочем, вероятность последнего невысока – службы пересадочной станции работают с сервис-центром иной корпорации. Отсталые технологии, позавчерашний день. Их анализаторы не обладают способностью сложить два и два в шестнадцатой степени, и пассажир со взрыв-пакетом беспрепятственно забирает со стойки проверенный ими багаж. Я отмечаю и фиксирую это обстоятельство, одновременно до предела усилив чувствительность ближайших стасиков. Таможенник, хомо-мэн старшего репродуктивного возраста, улыбается, шевелит губами. Акустика на таком расстоянии передаётся плохо, читаю по движению мимических мышц то, что уже спрогнозировал с высокой долей вероятности – не зря же таможенник так улыбался:

– «Карфаген» должен быть разрушен!

Дежурная шутка едва не кончается катастрофой, застав пассажира со взрыв-пакетом врасплох. Он дёргается, вцепившись в ручку чемодана, и резко оборачивается. Но таможенник смотрит на терминал. А когда поднимает глаза, протягивая отсканированную карту владельцу, тот уже взял себя в руки и отвечает в тон:

– Обязательно! Но не сегодня.

Я фиксирую напряжённость его лица, интенсивное потоотделение в надбровной области и несколько бóльший тонально-модуляционный нажим на первом слове, но вряд ли человеческое восприятие способно уловить эту разницу. Тем временем одним из стасиков запускаю контактные усики в таможенный сканер – теперь проявленное мною любопытство, даже окажись оно замеченным, вполне естественно и обоснованно. Пассажир направляется на «Карфаген», и я имею полное право знать о нём всё.

Юрьев Кулат Мигелевич (в дальнейшем ЮКМ), двадцать один год, место рождения Терра Кандида, следует на Онору в рамках деловой поездки. Проверка на соответствие по базам террористов и хомо с психическими отклонениями. Результат отрицательный. Чего и следовало ожидать – на такую проверку возможностей таможенных сканеров вполне хватает.

Информации недостаточно. Анализ невозможен.

Пока не могу с адекватной вероятностью классифицировать его как террориста. Мало ли зачем везёт человек с собой взрывное устройство в разобранном виде? Может быть, это бизнес. Его нервозность повышает вероятность удачного для меня варианта до одного к двум, но пока бомба не собрана и не проявлено однозначно трактуемое намерение взорвать её в публичном месте – никто не вправе необоснованно обвинять. Прецедент – дело Оми Ю Ким против сторожевой системы Третьей Волопаса. Впрочем, обвинять – не моя задача. Моё дело – отмечать и фиксировать.

Посылаю стасикам импульс немедленного возвращения, ЮКМ – последний из зарегистрированных пассажиров, до старта чуть более 10^3 секунд. Чтобы не терять времени, активирую тройку запасных и посылаю их в каюту ЮКМ. Задание – маскировка в удобной для перекрёстного наблюдения позиции, автономная работа на приём и консервацию данных.

Пассажиры устраиваются в антиперегрузочных коконах, веду параллельную фиксацию кают, показания приборов пишутся автоматически, низкая степень интереса. А вот в рубке – высокая, потому выделяю бóльшую часть оперативной памяти на подготовку к старту. Встроенные датчики фиксируют происходящее в рубке в непрерывном режиме и автоматически заносят в каталог, дополнительного контроля тут не требуется. Рутинная процедура, которая никогда не повторяется с точностью. Различия минимальны – сдвиг на несколько секунд, пара лишних слов, чуть изменённая интонация. Виты не замечают, я – фиксирую. Во время длинных прыжков, когда не за чем наблюдать и нечего заносить в память, кроме ежечасных отчётов о состоянии внутренних систем, я иногда анализирую эти записи заново – просто так, для тренировки. Пытаюсь уловить ритм и вывести прогрессию на будущее. Пока точность прогноза не превышает 53,5%. Если удастся довести хотя бы до 65%, это положительно скажется и на общем индексе моей полезности – пока что личный рекорд 64,2%.

Сейчас индекс ещё ниже, 24% потеряно из-за высокой стоимости апгрейда. Фиксация ЮКМ вернула всего лишь 3% – пока не подтверждён его статус как террориста. Информации недостаточно. Вероятность её появления в ближайшие 10^4 секунд близка к нулю, в ближайшие 10^5 возрастает до одного к четырём с чётко выраженной тенденцией дальнейшего роста.

Жду.

А пока фиксирую рубку.

Отстыковка от орбитальной пересадочной станции и выход на предпрыжковую скорость проходит в штатном режиме, отклонения укладываются в прогноз на 59%. Плюсик. Делаю отдельную прогрессию на капитана, после анализа сохраняю, пометив: «Важно! Исключительно для мед-диагностики». После прыжка получу дополнительные данные, вставлю их в этот отчёт. Капитан «Агента» – сарк, они плохо переносят прыжки. Намного хуже, чем хомо.

Перед самым туннелем – ещё один плюсик. Сигнал о ссоре в каюте Олеси О’Брайен. Переключаюсь на сенсоры ближайшего стасика. Олеся – медик и один из наиболее ценных информаторов, с очень высокой прогнозируемостью поведенческих реакций. Второй участник ссоры – штурман Санчес.

Перспективная пара.

Я спрогнозировал развитие их отношений более 10^7 секунд назад, проанализировав случайное столкновение на трапе при первой встрече, и пока погрешность менее 0,3%. Вот и первая ссора происходит практически в расчётное время. Дальше отношения пойдут на спад, попытка примирения перед Онорой и окончательный разрыв после – у Санчеса тоже неплохая поведенческая предсказуемость, а на курортной Оноре много скучающих фем. При хорошем раскладе эта пара поднимет мой индекс процентов на пятнадцать как минимум.

При внешнем сканировании лица Олеси отмечаю припухлость и покраснение в области глаз, свидетельствующие об интенсивной работе слёзных желёз. Аллергии в её медкарте не значится, температура тела не повышена, что исключает простуду. Остаётся естественная физиологическая реакция на негативные эмоции, аккредитованная ранее как «распускание нюней». Ещё один плюсик.

Хорошая пара.

Сейчас они ссорятся. Олеся сидит на койке, ноги поджаты, руки попеременно дергают клапан наколенного кармашка – левая открывает, правая пытается закрыть. Слёзных выделений более не наблюдается, процесс распускания нюней завершён, голос высокий и неприятно вибрирующий.

– Как ты мог?! Ну, как ты только мог, а?!! Ведь у нас всё так хорошо было… Я тебя с мамой познакомила! А ты…

Санчес стоит у двери. Руки скрещены на груди, мелкие движения мимических мышц позволяют судить, что его недоумение и обида непритворны. Пожимает плечами:

– Не понимаю, чего ты вечно бесишься? ПМС, что ли, да? А, может, этот, типа, недотрах? – В голосе штурмана появляются игривые нотки. – Ну, так это мы быстро того… поправим!

Он бухается на койку и пытается притянуть к себе Олесю, но та уворачивается.

– Не трогай меня! Как ты мог? Она же не человек!!! Она даже не женщина!!!

Олеся – с Ирланда. Я правильно спрогнозировал, пристрастия Санчеса не найдут с её стороны понимания.

– Тварь, – говорит Санчес вдруг, сузив глаза и глядя поверх Олесиного плеча.

Точно в зрительные рецепторы одного из моих стасиков, который слишком сильно высунулся из вентиляционного отверстия.

– Что?! – Олеся дёргается возмущённо, но замечает, куда смотрит Санчес, оборачивается – и тоже видит.

– Развелось пакости, – шипит Санчес сквозь зубы, шаря рукой по койке и не обнаруживая ничего, тяжелее подушки. На столике рядом – брусок рекламного стереокуба. Санчес хватает его и отводит локоть, прицеливаясь.

Не спешу убирать стасика – пока угроза на уровне десятых долей процента. Мобильные датчики смонтированы на генетической основе самых трудноистребимых существ, им не так-то просто причинить вред. А происходящее достойно фиксации и последующего анализа.

– Не трогай! – кричит Олеся, вскакивая и полностью перекрывая наиболее удобный обзор. – Сам ты тварь, а он хороший!

Приходится переключиться на рецепторы пока не обнаруженного штурманом стасика, скрытого за креплением койки. Обзор значительно хуже, практически с уровня пола, но хоть что-то видно.

Санчес в недоумении рассматривает стереокуб – стандартный бонус с видами лучших курортов, такие прилагаются к фирменному коктейлю в любом портовом баре. Первые выводы у нас одинаковые, только мой мыслительный процесс протекает со скоростью на порядок выше. И потому я уже в ступоре, а штурман ещё только слегка недоумевает, не понимая, чем для Олеси так уж ценен набор рекламных фото.

– Да ладно, чего ты… – бормочет Санчес, возвращая куб на столик и пытаясь разуться без помощи рук. – Щас, погоди, я эту тварь ботинком…

– Сам ты тварь! – визжит Олеся и молотит его по груди маленькими кулачками. Её состояние идентифицируется мною как лёгкая форма предменструальной истерии. – А он хороший! Он мне колечко достал!!!

– Да ты что, о переборку треснулась? Всякую мерзость ещё…

– Сам ты мерзость! И не кричи на меня!!!

Информации достаточно.

В памяти эпизода с колечком нет, поиск в архиве. Результаты положительные, время фиксации – 10^4 секунд до стыковки с пересадочной станцией.

Каким образом Олесе удалось загнать кольцо в канал скрытого стационарного видеодатчика – само по себе достойно отдельного тщательного анализа. Когда-нибудь займусь. Кольцо было крупным и почти полностью перекрыло обзор, пришлось задействовать стасика. Эпизод помечен как «нетипичная реакция. Недостаточно информации для анализа».

Стасикам не случайно оставлена внешняя форма, свойственная их генетическим прообразам и провоцирующая людей на агрессивное поведение. Своеобразный естественный отбор – когда пассажирам удаётся повредить или даже уничтожить один из моих мобильных датчиков, в сервис-центре получают подробный отчёт. И в следующей партии устраняют отмеченные дефекты.

Попытка Санчеса схватить что-то потяжелее вполне естественна – так реагирует большинство. Реакция Олеси, когда на полочке у своей кровати она обнаружила стасика, только что освободившего видеодатчик от мешающего предмета, была нетипичной и с высокой долей вероятности определена мною как радость. Тогда я тоже слегка завис, пытаясь анализировать ситуацию при явной нехватке данных, – настолько, что Олеся успела провести пальцем по верхней пластине стасика и классифицировать его как «хорошенький» прежде, чем я отослал ему сигнал экстренного возвращения…

На поиск в архиве и анализ ситуации уходит чуть больше секунды реального времени. Санчес ещё только вываливается из Олесиной каюты – боком, неловко, один ботинок он наполовину снял и никак не может засунуть ногу обратно.

– Дура психованная! – кричит он уже из коридора. – Ну и целуйся сама со своими тараканами!

Дверь захлопывается.

Наблюдаю за реакцией Олеси. Реакция типичная и предсказуемая. Интенсивность распускания нюнь высокая, классифицируется как рыдание.

Информации достаточно. Но удовлетворения нет. И с вероятностью три к одному тщательный анализ не поможет.

Возвращаю стасиков – того, что был в воздуховоде, и ещё с десяток произвольно отобранных. Провожу перекрёстное сканирование и сравнительный анализ. Тщательно, всеми доступными средствами. Результат предсказуем – датчики идентичны.

Близость к ступору.

Одна информация исключает другую, анализ невозможен. Тот стасик, что был в воздуховоде, чем-то отличается, он должен отличаться, но я не могу обнаружить это отличие. Посылаю ему приказ обломить себе левую антенку-усик, пометив на будущее. Анализирую заново.

Результат тот же.

Стасик шевелит антенками, целой и укороченной, послушно поджимает лапки. Вероятность того, что с кольцом был именно он, высока, но не равна единице. Стасики закреплены за каютами, но это не жёсткое правило, точность не выше 70%. Олеся же почему-то была уверена на все сто.

Почему?

Недостаточно данных. Недостаточно…

И тут мы начинаем прыжок.

На меня пребывание в туннеле не оказывает негативного воздействия, я ведь не хомо, и тем более не сарк. Моя природа псевдобиологична – да и то только потому, что именно у биологических конструктов зафиксирован наивысший коэффициент выживания.

Я – малая часть внутренней системы рейсового пассажирского кара серии F класса «Агент», самоназвание экипажа – «Карфаген». Та самая часть, которая фиксирует всё, но ни во что не вмешивается. Просто собирает и архивирует информацию. Чтобы предоставить её на рассмотрение комиссии по чрезвычайным происшествиям, когда «Карфаген» будет разрушен.

Я – то, что когда-то называли «чёрным ящиком», а потом переименовали в «афро-американский» по причине, для анализа которой у меня недостаточно информации.

В туннеле пространство и время искривлены настолько, что биологический разум не способен их воспринять. Витам кажется, что прыжок происходит мгновенно. Для стороннего наблюдателя так и есть. Но изнутри все туннели имеют разную протяжённость, и субъективное время на их прохождение тоже затрачивается разное. Туннель от Дзеты Кита до Оноры довольно короткий, и потому я решил проверить ЮКМ, вместо выстраивания новой прогрессии – всё равно времени на подробный анализ слишком мало.

Виты назвали бы это везением. Определение «рациональное использование предоставленных ресурсов» кажется мне более правомерным.

Каюта ЮКМ пуста.

Переключаю восприятие в ускоренный режим. И сразу обнаруживаю, что уже вполне обоснованно могу классифицировать ЮКМ как вероятного террориста – мирные перевозчики не собирают в своей каюте воедино разрозненные части взрывного устройства и не блокируют перед этим стационарные датчики.

Проделано довольно изящно, маскировка под случайность: один из датчиков ЮКМ ослепил при помощи развёрнутого зеркала, на другой прилепил картинку с обнажённой хомо-фем младшего репродуктивного возраста, третий перекрыл небрежно брошенным комбинезоном. Замаскированных стасиков не тронул – они работали лишь на запись и ничем себя не выдали. Одну из линий задействую на анализ скачанной из них информации.

Поиск.

Обнаружена блокировка сенсоров в холодильнике, методы аналогичны применённым в каюте с вероятностью пятьдесят к одному. Активизирую стасиков в том районе, ставлю задачу максимально скрытного проникновения ещё до того, как довожу до конца анализ информации из каюты. Степень вероятности того, что я знаю с кем, а вернее, с чем имею дело, высока предельно. ЮКМ покинул каюту с собранным взрыв-пакетом через 10^2 субъективных секунд после начала прыжка.

Следовательно, ЮКМ не хомо и не совсем вит. У биологических существ внутри туннеля жизненные процессы замедляются почти до полной остановки. Они не то что передвигаться, даже думать не могут без частичной киборгизации. Мозговые имплантанты дают пилотам возможность хоть как-то воспринимать нелинейное время и реагировать, но самостоятельно ходить по кораблю во время прыжка не способен ни один пилот. Для этого нужна куда более существенная перестройка организма.

Один из стасиков сигнализирует о выходе на позицию. Сигнал идёт по кабелю, без внешней трансляции и возможности перехвата. Переключаюсь на его сенсоры. Картинка перевёрнута, террорист (статус подтверждён на 99,9%) склонился над одной из криокамер. В этом рейсе у нас мало пассажиров третьего класса, и потому многие анабиозные камеры не заняты. Та, которая привлекла ЮКМ, значится в реестре как незадействованная. Действия террориста непонятны. Анализ невозможен: недостаточно информации.

Ещё три датчика вышли на цель. Объединяю картинку, запараллелив потоки. Недостаточно информации. ЮКМ покидает холодильник, возвращается к себе в каюту. Взрыв-пакета при нём не обнаружено.

Недостаточно информации…

Обследую криокамеру.

На её крышке мигает жёлтым сигнал неисправности, но при этом камера находится в активном режиме, температура внутри минус двадцать четыре градуса по Цельсию и продолжает стремительно падать. Недостаточно информации… Считываю введённую программу, сканирую внутреннюю полость. Стоп.

Информации достаточно.

Интересное решение, а я плохой прогнозист, теряю на этом 8%. Рассчитывал, что ЮКМ воспользуется для подрыва заряда реакторной зоной. Взрыв-пакет стандартного образца в собранном виде оснащён защитой от дурака. Его нельзя взорвать, просто уронив. Для разрушения защитной оболочки детонатора нужна энергия выше на несколько порядков. Однако при температурах, близких к абсолютному нулю, эта оболочка становится хрупкой. Достаточно простого толчка, и она разрушится.

Но взрыва не будет – при температуре ниже нуля по Цельсию обе составляющие взрыв-пакета малоактивны и будут лишь потихоньку нейтрализовывать друг друга. Взрыв произойдёт лишь при резком подъёме температуры – пятнадцати градусов выше нуля достаточно.

ЮКМ перестраховался – задал программу экстренного разогрева до тридцати пяти. С отсрочкой. Через 10^5 секунд после выхода из прыжка, непосредственно перед стыковкой со станцией Оноры.

Расчёт верный – посадочные терминалы Оноры всегда переполнены, с вероятностью 98% взрывом зацепит ещё один или даже два (вероятность 87%) катера, плюс жертвы на самом терминале (75%), который тоже окажется повреждён (92%).

Фиксирую.

Помечаю: «Сверхважно! Крайне опасно! Для специальной комиссии». Помещаю в архив и позволяю себе почти секунду удовлетворения высшей степени. Миллион к одному, что я исполню своё предназначение и достигну Цели гораздо раньше, чем прогнозировал. Что снизит мою ценность как прогнозиста, но это уже не важно, поскольку основной индекс полезности поднимется до 100% из-за достижения Цели.

Я уцелею – вероятность 99 целых и 9 в прогрессии после запятой. Одна из моих приоритетных задач – сохранять накопленную информацию в условиях любой катастрофы. Но это – задача, не Цель.

Цель же моего существования – эту информацию передать. После того, как «Карфаген» будет разрушен.

Уже скоро.

Какова вероятность моего существования после достижения Цели? Анализ невозможен: недостаточно информации. Но это уже не важно – Цель важнее…

Выходим из прыжка. Капитан меня радует – отклонения прогрессируют согласно прогнозу. Олеся не разговаривает с Санчесом, её слёзные железы функционируют активно. Ещё плюсик. Не знаю, зачем я продолжаю наблюдать за ними сейчас. Менее 10^5 секунд осталось до того момента, когда «Карфаген» таки будет разрушен, и коэффициент моей полезности достигнет идеальной сотки.

Анализ невозможен: недостаточно информации.

Определение «хороший» даёт слишком большой векторный разброс. Поиск по базе данных. Фиксация аналогов. Хороший – правильный, эффективный, подходящий, полезный, своевременный, адекватный, удобный, соответствующий… Уменьшительный суффикс лишь добавляет неопределённости.

Повторяю эксперимент по два раза при разных исходных условиях – при интенсивном слёзоотделении и в спокойном состоянии. Реакция не поддаётся прогнозированию. Полное определение озвучено двенадцать раз (3-3-5-1), уменьшительное семнадцать (5-2-3-7). Логики не отмечено. Три раза проводила пальцем по верхней пластинке стасика, дважды делала это циклично.

Зачем?

Анализ невозможен.

Недостаточно данных, недостаточноданныхнедостаточно…

Стасики хорошо проводят электричество, пришлось пожертвовать одним, чтобы закоротить реле. Криокамера по-прежнему выдаёт сигнал неисправности, но теперь этот сигнал соответствует действительности. Внутри неё при постоянной температуре минус пять градусов по Цельсию медленно разлагаются активные компоненты стандартного взрыв-пакета, постепенно превращаясь в безвредную труху. Окончательный распад произойдёт раньше, чем мы доберёмся до базы, и капсула попадёт в руки ремонтников – я выбрал оптимальную температуру. Как ни жаль, но достижение идеального индекса придётся отложить – по крайней мере, до тех пор, пока я не разберусь с возникшей проблемой и не пойму, что же такое «хорошенький», чем помеченный этим определением образец отличается от других и на сколько процентов аккредитация в таковом качестве может поднять мой собственный коэффициент.

Нельзя оставлять незавершённых дел, и «Карфаген», конечно же, будет разрушен.

Но – не сегодня.

Примечание

10^3 секунд – 16,6 минут;

10^4 секунд – 2,7 часа;

10^5 секунд – около 28 часов;

10^6 секунд – 11,5 суток;

10^7 секунд – 115 суток, 3,8 месяца;

10^8 секунд – 3 года 2 месяца;

10^9 секунд – 32 года.

Между землёй и небом

Антон Первушин

Трансгалактический экспресс «Новая надежда»

Не жалко двуногих. Кому их возня

важна, антр ну суа ди?

Я также не нужен. Не жалко меня,

хоть пропадом я пропади.

Напрасно усталый страдающий брат

взывает о помощи днесь:

не жалко и брата. Он сам виноват,

впредь будет рождаться не здесь.

Михаил Щербаков. Автопародия

Лука

Лука проснулся и понял, что он – бог.

Лука тихо засмеялся.

Воистину вопрос: почему ты так долго уходил от этого понимания, зачем старательно избегал его, даже в мыслях опасаясь шагнуть на территорию, которую сам же объявил запретной? Логика здесь отсутствует, прагматизмом и не пахнет – тогда что же? Эмоции? Страх?.. Возможно. Страх перед бременем, которое придётся нести, признав себя богом… Но ведь деваться некуда, не так ли? Ты – бог. Трудно тебе или нет, никого не волнует. По большому счёту не должно волновать и тебя. Не спрашиваем же мы, зачем рождаемся на свет мужчиной или женщиной. Ответ известен: так получилось! Но у тебя получилось родиться богом…

Лука повалялся в постели, привыкая к новому состоянию.

Было приятно сознавать, что он не просто какой-нибудь мечтательный бог на рисованном облаке с фрески Микеланджело, а бог деятельный, добрый, дарующий свет и жизнь. Не то что грубые мужланы с внешнего конуса!

Лука прекрасно помнил, как работать богом. Подбирается подходящая планета в зоне Златовласки. Размер имеет значение: у массивных твёрдых планет почти не бывает магнитного поля, которое защитит ростки жизни от бомбардировки заряженными частицами, но хуже того – низкая тектоническая активность, из-за чего биосфера просто задохнётся в собственных выделениях, поглощаемых в нормальных условиях химическими реакциями на разломах. Лучше всего для жизни подходит сравнительно небольшая планета со спутником или двумя – большие приливы-отливы ускоряют естественную градацию биосферы. Если спутника нет, его можно подогнать от ближайшего гиганта – задачка как раз для мужланов с внешнего конуса. Ещё лучше планета с ранней кислородной атмосферой, то есть протерозойский эон в разгаре, анаэробы считают себя вершиной эволюции, наивно мечтают жить долго и счастливо. Достаточно запустить к ним в компанию корректирующие микробные сообщества с развитой способностью к латеральному переносу генов, усилив набором хитромудрых вирусов, тут-то вам и свершится фанерозойская революция со всеми вытекающими. Впрочем, на Земле не было даже примитивных архей, и пришлось приложить известные усилия, формируя биохимическую среду…

Лука попытался остановиться. Мысль неслась скачками – он вспоминал быстрее, чем мог осмыслить. Так было неправильно, так было… недостойно бога, который, как известно, всеблаг и всеведущ.

Лука вскочил с постели, протанцевал по комнате, сильно ударяя себя ладонями по голым ляжкам. Замер в искривлённой позе. Огляделся. Так не должен жить бог. Так не должен жить даже… даже… божественный минимум, осадок бога, облечённый в полинуклеотиды!.. Узкая конура. Окно, запечатанное стеклопакетом. Утренний свет, скрадываемый пылью. Груда пустых бутылок как эпитафия. Банка из-под кофе, набитая изломанными окурками как… Как что?.. Как вершина? Как высшее достижение?.. Подумать только, банка с окурками и есть вершина эволюции!.. Так не должно быть. Так невозможно. Так… абсурдно. Если бы ему, богу, кто-то сказал, что его кропотливая работа сведётся к банке с окурками, что он, бог, сказал бы в ответ?.. И взялся бы за работу после ответа?..

Нет, нет… Нельзя отвлекаться на мелочи. Лука вернулся в кровать, вытянул ноги. Схватился за голову. Зажмурился. Надо сосредоточиться. Ты – бог. Это важно. Это самое главное. Что тебя тревожит, бог? Что не даёт тебе признать величие сотворенного?.. Луке не хватало слов. Он не мог выразить желаемое словами. Всё равно что пересказать Гегеля через хрестоматийное «Мама мыла раму». Но ведь ты давно знал, что бог? Так ведь? Так? Знал, знал! А лучше знала мама. Всё видела, но всё прощала. Мыла раму. Богу надо прощать, богу можно прощать… Потому что… бог! Ты быстро рос, схватывал на лету, читал с четырёх лет. Вундеркинд. Маменькин сынок. Способности к химии, биологии и медицине начал проявлять с восьми. Не подумайте плохого! Мальчик был правильный, с девочками в доктора не играл, магниевые фокусы не устраивал. Однако вопросы о ДНК, матричной РНК, транспортной РНК, рибосомной РНК, ДНК-зависимых РНК-полимеразах, транскрипции, трансляции, комплементарной авторепродукции – а вы ведь, небось, проспали в школе? – к десяти годам щёлкал быстрее семечек. Для него это была как весёлая игра. Вырос бы гением биохимии, двинул бы какую-нибудь связанную науку вперёд и доказал бы всем мужланам, что он бог… Либих, Бертло, Бутлеров, Мульдер, Пастер, Эйкман, Ивановский, Тимирязев, Опарин, Сангер, Филипс и все прочие – слепые котята, результат отложенной транскрипции. Потому что в финале – бог. И он же в начале начал…

Что-то пошло не так, да. Московский медицинский институт имени Сеченова. Почему туда? Для мальчика из глубинки – проще поступить, сделать карьеру и получить достойную практику. И кафедра соответствующая есть. И мама была всячески за. Всегда верила. Первый настоящий адепт. И последний… Он обманул её доверие, её веру. Поддался искушению, словно амёба. А что делать? Такое было время – яркое, весёлое, молодое. Хотелось всего и сразу. Только полные лошары могут в такое время шмотьём на Луже торговать – правильные пацаны фишку рубят и гребут капусту лопатой. Кто это говорил? Ясное дело, Ринат – он был любитель обосновывать. Потом, много позже, Лука понял, что Ринат присматривался к нему с первой встречи. И ведь было к чему присмотреться. Юное дарование, нелюдимый чудак, ботан ботаном – кто такого заподозрит? Но и подкатился не сразу – сначала прощупывал, искал слабые места, болевые точки, зависимости, склонности. Не зря у Рината в Казанском была кличка Мафиози: когда-нибудь дорос бы до натурального дона Корлеоне, если б не обнаглел сверх меры. Заловил он Луку на простом. Все ботаны ловятся на простом, будь ты хоть трижды бог. Тогда в широкой продаже появились первые серийные ноутбуки, называемые лэптопами, – «чудо враждебной техники», как говорили, завистливо посмеиваясь, однокурсники. Как-то Ринат принёс в общагу свеженькую «четвёрку» белой сборки с дивным цветным дисплеем и, разумеется, продемонстрировал её возможности желающим. Лука влюбился в изящную умную машинку с первого взгляда. «Где взять? Почем?» – серьёзно поинтересовался он у Рината, чем вызвал взрыв гогота у коллег. «Тебе, черпак, не по карману, – ответствовал Мафиози, переждав всеобщее веселье. – Пять штук бакинских». Лука искренне расстроился: быстро раздобыть пять тысяч американских долларов студенту было нереально даже в Москве. Однако Ринат попозже пришёл к нему в комнату и спросил, не чинясь: «Понравилась игрушка? Слушай, я её могу прямо сейчас тебе отдать. Но придётся отработать по полной, до цента. Я не альтруист». Лука удивился: «Как отработать? Где? Кем?» Ринат объяснил, что придется освоить профессию «дизайнера». Лука, конечно, слышал об этой новомодной профессии, но даже предположить не мог, что там такие «деньжищи» платят. «Я не умею», – признался Лука расстроенно. «Не умеешь? Научим!» – пообещал Мафиози, загадочно улыбнувшись. С дальнейшей вербовкой Ринат тоже не спешил, охмуряя ботаника по полной программе, словно сутенёр будущую проститутку: дал вволю натешиться «игрушкой», подбросил деньжат на покупку матричного принтера, зазвал на свои именины, познакомил с братвой. Лука, дубина стоеросовая, воспринимал подачки как должное, а когда узнал, что означает «дизайнер» на современном жаргоне, метаться было поздно. Ключевая беседа, кстати, запомнилась в мельчайших деталях, хотя Ринат слегка подпоил подопечного, чтобы тот воспринимал новые идеи в позитивном ключе. Таланты нелюдимого вундеркинда оказались востребованы на все пятьсот процентов. Ринат объяснил, что группа студентов-биохимиков из Московского и Казанского университетов придумала оригинальный метод синтеза наркотика триметилфентонила, известного в народе под названием «Белый китаец». Каналы сбыта и извлечения прибыли налажены, но конкретно Луки, понятное дело, это не касалось. Его основная задача сводилась к оптимизации технологии производства «Белого китайца», которая на текущий момент была громоздкой и нуждалась в дефицитных компонентах. Побочные задачи – участие в разработке новых «дизайнерских» наркотиков. Хотя Лука был подшофе и не знал в то время ни одной статьи Уголовного кодекса, он сообразил: Ринат предлагает заняться опаснейшим бизнесом. Лука замямлил, конечно, пытался отнекиваться, слёзно пообещал вернуть лэптоп, принтер, деньги за обеды и выпивку. Ринат посуровел и напомнил, что юзаный комп на фиг никому не нужен, что братва не поймёт, что Лука сам когда-то дал согласие поработать, а за базар надо отвечать. Смешно вспомнить!.. Хотя нет, не смешно – по правде говоря, до сих пор вздрагиваешь, вспоминая и своё тягучее бессилие, и оглушающую растерянность, и задавленный плачущий крик… Потом Ринат сменил интонацию и начал обосновывать. Дескать, не страдай хернёй, Лука, не распускай сопли. Тебе понравится. Ты ведь в науку пришёл? Вот тебе наука – самая прогрессивная на сегодня. И самая высокооплачиваемая. Или хочешь, как ваш профессор, личную библиотеку в метро распродавать, чтоб дотянуть до зарплаты?.. Государство запрещает наркотики? Карает за их распространение? Не ожидал, что ты про это скажешь! Какое тут государство, Лука? Сам подумай. Вот Советский Союз был государством. Там было не забалуешь. А тут в правительстве сплошное ворьё и предатели сидят – при Сталине или Брежневе их шлёпнули бы без некролога, а мы молиться должны? Да пошли они на три буквы со своей воровской демократизацией!.. И вообще, Лука, запрет на наркотики – это такая ловкая разводка для фраеров. Всего-то век назад героин, кокаин, морфин, опиум можно было в аптеке купить – и жили себе люди, лучше нас жили! Кока-кола, между прочим, была на кокаиновом сиропе, что особо рекламировалось. А потом вдруг оказалось, что наркотики вредны! Ну хорошо, допустим, вредны: вызывают привыкание, разжижают мозги, способствуют росту смертности. Но и алкоголь вреден, и табак – по тем же самым причинам. Тогда почему поганый «беломор» или палёную водку тебе спокойно продадут в первом же киоске? Объясни!.. Не можешь?.. Или вот марихуана. Давно доказано, что она куда полезнее алкоголя и привыкания не вызывает – и что? Почему пацану покурить нельзя, когда хочется?.. Открою тебе глаза, Лука, на правду: все государства в доле, а наркотики специально запретили, чтоб подсевший народ переплачивал втридорога. И чтоб доходы «чёрные» иметь. Слышал, небось, как ЦРУ колумбийских наркобаронов крышует? Вот и у нас теперь так же. А ты что думал, если ворьё у власти?.. А мы, Лука, не такие. Мы – люди науки. И мы считаем, что если народу нужны наркотики, то мы их ему дадим, невзирая на!.. Завербовал. Деваться Луке было некуда, коготок увяз глубоко, да и не умел он тогда отказывать, если настойчиво всерьёз просят.

Воспоминания о старых днях разбередили Луку. Ему нестерпимо захотелось курить. Он вновь вскочил с разворошенной постели, стал рыться в сброшенной на пол одежде, но обнаружил только пустую пачку. Пришлось присмотреться к окуркам, набитым в банку из-под кофе. Во время запоев Лука курил чаще обычного, но без затяжки, просто вдыхая-выдыхая дым, из-за чего всегда оставались поистине королевские «бычки». Он выудил один, показавшийся самым пристойным, отыскал зажигалку, затаившуюся внутри тапки, прикурил, кашлянул. Окурок как вершина эволюции? Бог, ты не прав! Окурок как символ сконструированной эволюции – будет вернее. Представьте себе картину: природа создала эукариота Nicotiana L., которого мы называем табаком. По сути – сорняк сорняком, коих полно. Только вот в ходе мутаций сорняк обрёл полезную способность – вырабатывать алкалоид никотин C_10H_14N_2, убивающий насекомых-вредителей и вызывающий легкую эйфорию у человека за счёт повышения уровня дофамина. Посему мы научились его культивировать, используя в качестве естественного инсектицида и для получения наркотического эффекта. Замечено, что наиболее устойчивый эффект вызывает именно курение, поскольку в табачном дыму, кроме никотина, содержатся дополнительные компоненты, подавляющие моноаминоксидазу, которая расщепляет дофамин. И вот мы сворачиваем высушенные и измельчённые табачные листья в удобную трубочку, пристраиваем фильтр, чтобы удержать в нём часть вредных смол, – и курим. Теперь, внимание, вопрос: что такое выкуриваемая сигарета с точки зрения эволюционной теории? Очевидно, что это ещё один психоактивный регулятор эмоциональных состояний высшего примата, вспомогательный механизм адаптации внутри сложных социальных систем с противоречивыми иерархическими связями и значительным информационным шумом. Проще говоря, заядлый курильщик давит никотином перманентный стресс, который при других обстоятельствах убил бы его быстрее рака лёгких. Интуитивно понятно, что если бы Nicotiana L. вырабатывал для борьбы с вредителями какой-то другой инсектицид, вызывающий у человека не наркотический эффект, а диарею, то вряд ли такое растение начали бы активно культивировать. Вывод: через никотин табак получил эволюционное преимущество перед ближайшими родственниками, вписавшись как природный регулятор в социальную среду высших приматов. И только в этой среде он может существовать, как блин в масле, получив в своё распоряжение посевные площади и климатические зоны, которые для диких сородичей не доступны по определению. Думаете, побочное явление? Думаете, лишняя необязательная связь между автотрофами и гетеротрофами? Думаете, ваш бог этого не предусмотрел? Не думайте! Я всё предусмотрел. И дымящуюся палочку, которую вы держите в руках, небрежно стряхивая пепел, тоже. Если вас интересуют подробности, то сообщаю: психоактивные вещества мне понадобились как один из элементов глобальной регуляторно-метаболической сети, управляющей вашим сознанием и формирующей вашу культуру. И мне в общем-то безразлично, какую конкретную оболочку вы придадите никотину, главное – вы научились извлекать его из биосферы и включили регулятор, который я заботливо приготовил. И даже отказ от никотина с репрессиями против курильщиков на определённом этапе развития цивилизации – часть моего великого плана. Потому что вы входите в эру технонаркотиков, а они будут посильнее примитивного инсектицида, получаемого из сорняка.

Лука вытащил ещё один окурок из банки, задымил. Кстати, о наркотической зависимости. Сказать, что работа на Мафиози тяготила Луку, значит ничего не сказать. Она его убивала. После лекций и практических занятий Лука ехал через весь город, сначала на метро, потом на автобусе, при этом всё время пугливо оглядываясь, не следит ли кто за ним. Выйдя из автобуса, нужно было одолеть ещё около километра по разбитым и грязным, словно после бомбежки, тротуарам, добраться до мрачного низкого дома с обшарпанными стенами, пройти фейс-контроль у одного из громил Рината, вечно торчащего в парадной, спуститься по скользкой лестнице в полутёмный подвал, где студенты-биохимики развернули импровизированную лабораторию и где Лука проводил по шесть-семь часов каждый вечер, за исключением воскресенья. Затем он возвращался в общежитие, преодолевая всё ту же полосу препятствий, шарахаясь от любой тени и с замиранием ожидая окрика в спину: «Стоять! Руки за голову! Вы арестованы!» Конечно же, всё это были глупые страхи, но они изматывали серьёзнее самого путешествия на окраину умирающего мегаполиса. Не обретал Лука покоя и в общежитии – трепеща ждал решительного стука в дверь, просыпался от любых шагов в коридоре. Осунулся, похудел, зарос. Через три месяца такой жизни Лука почувствовал, что у него едет крыша, что он физически не может учиться, и впервые задумался о самоубийстве. Всё кончилось почти так же быстро, как начиналось. Рината арестовали на Коломенской при передаче готовых ампул курьеру, о чём немедленно узнали на факультете. В тот день Лука в пригород не поехал, а сразу вернулся в общежитие и впервые за эти жуткие месяцы выспался: теперь от него ничего не зависело, и страх как рукой сняло. В университете начались аресты – студентов-химиков брали чуть ли не поголовно. Луке пришлось дожидаться своей очереди, но никто специально за ним не приехал – вызвали повесткой и задержали прямо в кабинете следователя после дачи признательных показаний. Юному дарованию светил серьёзный срок как участнику преступной группировки. Спасла его мама. Пока Лука сидел в Лефортово, она уволилась с работы, заложила квартиру, сорвалась в столицу, наняла хорошего адвоката, дала кому надо на лапу и вытащила-таки сыночка с нар. По «делу химиков», потрясшему Москву и Казань, Лука проходил как свидетель и отделался лёгким испугом. Только вот жизнь его оказалась сломана раз и навсегда. Из института его мягко попросили, поскольку до проректора дошли слухи о том, что Лука – вовсе не свидетель. А тут как раз подоспел весенний призыв, и юное дарование отправилось служить в Псковскую область. Там он немного пообтесался и вернулся не таким чайником, каким уходил. Только вот мама за два года совсем сникла – чтобы расплатиться с долгами, продала квартиру и перебралась в коммуналку; потом от переживаний у неё стала сдавать эндокринная система, обследование выявило диабет первого типа, а режим инъекций она соблюдать так и не научилась – сгорела за полгода, и Лука на дембель получил извещение о смерти. Возвращаться ему было некуда, и он вновь поехал в Москву. Столица быстро менялась и не походила больше на город, разрушенный ядерным взрывом. Масть держали не бандиты в кожаных куртках, а новые русские в малиновых пиджаках. Появились первые буржуа на подержанных иномарках и с кредитными картами. Шальные деньги валялись под ногами, и Лука без особого труда вписался в прекрасный новый мир. Бывший однокурсник Миха Синдаловский, закончивший институт с красным дипломом, открыл частную фирму, занимавшуюся анонимными экспресс-анализами, в основном на предмет венерических заболеваний. Лука напросился к нему лаборантом и вскоре зарабатывал вполне прилично: хватало и на съёмный угол, и на маленькие радости жизни. Дефолт съел часть сбережений, но фирма Синдаловского росла, заказов становилось больше, и через полтора десятка лет Лука и вспомнить не мог, когда в последний раз по-настоящему бедствовал. Единственное – с семьёй не сложилось. Были у него, конечно, девушки, и с одной из них прожил полноценных два года, но его нелюдимость, нежелание делать карьеру, периодические запои в конце концов отпугнули и самую стойкую…

Вся эта жизнь после армии, за пробирками и микроскопом, сегодня казалась длинным утомительным сном. И вот наконец Лука проснулся. Больше того, проснулся богом! Досмолив второй окурок, он почувствовал прилив вдохновения. Вы что же думали – бог всю жизнь будет над вашим говном корпеть? Нет, бог должен вернуться, чтобы рассказать, как всё устроено на самом деле. Вы ведь запутались окончательно в своих теориях. Ламаркизм, жоффруизм, дарвинизм, номогенез, эпигенетическая теория эволюции, синтетическая теория эволюции – лишь приближения к истине, робкие шажки. Вас можно понять, ведь наука оперирует сравнительным анализом, наблюдениями за повторяющимися явлениями, а эволюция у вас одна, не с чем сравнивать. Но вы глубоко ошибаетесь, когда полагаете, что появились благодаря случайности. Не отбор лежит в вашей биологической основе, а выбор. Даже так – ВЫБОР. Сами же давно посчитали, что вероятность случайного формирования последовательности простейшей ДНК скорее отрицательная – десять в минус трехсотшестидесятой степени, сумасшедшее число. Откуда же у вас возникла уверенность в случайности? Не желаете признавать очевидного? Так вот я вам скажу как бог-отец: случайным отбором управлять невозможно, а выбором – вполне. Потому что выбор суть информация, эволюция суть генерация и накопление информации, а уж информацией более или менее продвинутый разум распоряжаться умеет. Сами подумайте! Что такое живой организм – хоть бактерия, хоть человек? Бурдюк с химикалиями! Вы, конечно, можете придумывать великое множество красивых и труднопроизносимых терминов, описывающих, как вам думается, происходящие внутри биосферы процессы – один только рибулозобисфосфат карбоксилаза/оксигеназа чего стоит! – однако ваша природа от этого не изменится: бурдюк всегда остается бурдюком. И он, что самое главное, познаваем. Если за спиной у вас будет хотя бы три сотни лет бодрого развития геномики, то вы и сами удивитесь, насколько всё просто и изящно устроено в вашем бурдюке. Да, возможно, он не оптимален с точки зрения протекания реакций и выведения говна, но я и не добивался оптимальности – мне было важнее, чтобы у вас появился разум и попёрла культура. И он таки появился. И она таки попёрла.

Хотите узнать, как было на Земле? Расскажу. Юная звезда, не разменявшая ещё первый миллиард лет своего существования. Медленно остывающие планеты. Колоссальное количество разнообразных химических соединений, которые можно смешивать, добиваясь определённых реакций. Сбрасываем на выбранную планету несколько комет для формирования гидросферы и несколько металлических астероидов для создания каталитических оазисов. Если всё верно рассчитано, через сотню миллионов лет получаем водно-липидные коацерваты с рибозимами, обладающими репликационной способностью. И тут важно не упустить момент! Потому что рибозимный мир может существовать сколь угодно долго без развития, без разделения на автотрофов и гетеротрофов, с которого начинается длинный извилистый путь к сложным системам. Рибозимному миру необходимо дать генетический код на основе дезоксирибонуклеиновой кислоты, ДНК, причём код этот должен быть устойчив, универсален и обладать развитой сцепленностью не только через химические связи, но и на квантовом уровне через фононный захват. В такой молекуле можно закодировать всё многообразие живых существ, которые будет способна породить биосфера, и, конечно же, вас, глупые дети мои. Впрочем, я не рассчитывал на млекопитающих, делая ставку на птиц, но такие тонкости не имеют принципиального значения, ведь конечной целью и вершиной эволюции для меня были вовсе не вы, а ваша культура, которая на заранее предсказанном этапе позволит овеществить информацию, зашифрованную внутри молекулярной последовательности. Там ведь спрятана не только программа построения живого из неживого, а целая цивилизация. Вы и сами уже знаете, что лишь трёх процентов ДНК достаточно, чтобы сваять человека. Теперь спросите себя: для чего остальное? Вспомним наш пример с сигаретами. Для чего их делают? Всяко не для того, чтобы любоваться красивыми белыми палочками. И не для получения пепла. Правильный ответ: ради дыма. Вот и эукариотная ДНК, которая кажется вам переусложнённой и избыточной настолько, что вы встревоженно бормочете о «Си-парадоксе» – надо же было придумать такое идиотское название! – на самом деле под завязку набита информацией, смысл которой проявится, лишь когда начнётся её прямая трансляция в ноосферу, лишь когда пойдет дым. Кстати, геном табака сложнее и разнообразнее, чем геном человека. И как же прекрасна вершина моего творчества, моя любимица – амёба Polychaos dubium. Шестьсот семьдесят миллиардов спаренных оснований – в двести тридцать раз больше, чем у Homo sapiens, которого вы, хе-хе, считаете венцом моего творения. Вам просто повезло, что именно у вас после вымирания динозавров развилась хватательная кисть, иначе всё было бы иначе. В амёбе, которая – раскрою великую тайну мироздания! – могла бы вообще без ДНК обходиться, я зашифровал… зашифровал… зашифровал…

Лука вдруг понял: он не способен вспомнить, что именно зашифровал внутри генома тупой амёбы. Он был уверен, что там содержится нечто важное, в том числе ответ на вопрос, как и с какой целью он попал сюда – в тело безобразного волосатого гоминида, живущего в собственном дерьме. И самое ужасное – Лука даже не был в состоянии вспомнить элементарное: как называется пресловутая Polychaos dubium на языке богов. Он ударил себя раскрытой ладонью по лицу. Не помогло. Лука схватил банку, высыпал окурки на пол, подхватил один и снова засмолил, вдыхая вонючий дым. Он был противен самому себе, и отвращение росло. Конечно же, дело не в том, что он заключён в тюрьму чуждого тела – просто некогда он отказался от божественного предназначения, от великолепной миссии, которую определил для себя миллиарды лет назад. Запуская биохимическую эволюцию на планете Земля, Лука не предусмотрел, что бог окажется лишним для этих обезьян, что даже сам он не сумеет осознать ценность своей жизни и при малейшей возможности спустит её в унитаз. Только мама, одна-единственная в целом свете, верила, что когда-нибудь он перевернёт мир, и его измена предназначению убила её.

Всё должно быть совсем по-другому. Напыщенный идиот Крейг Вентер пять лет потратил на то, чтобы собрать искусственную ДНК Mycoplasma genitalium, состоящую всего-то из пятисот восьмидесяти тысяч оснований. Еще и выкинул треть последовательности, сочтя генетическим «мусором». Его называют богом – ха-ха три раза! Ты, Лука, мог сделать это на десять лет раньше и за пару месяцев, потому что замена генома живой клетки – задачка для начинающих. Теперь Вентер, потратив кучу денег, научился синтезировать последовательность из миллиона пар Mycoplasma mycoides и записывать туда постороннюю информацию в виде нуклеотидных меток. Что он там понаписал? Разумеется, своё гордое имя и три напыщенно-глупые цитаты из местной классики: Джойс, Оппенгеймер, Фейнман. Тебе впору обидеться и потребовать компенсации за моральный ущерб, ведь это ровно то же самое, что портить старинный шедевр мазнёй дилетанта. Твоя миссия, Лука, была в том, чтобы показать: генетического «мусора» не бывает, любая живая тварь на планете несёт в себе сжатую уникальную информацию, которая может быть дешифрована и усвоена. Ведь ради этого ты её когда-то и записал… Но время упущено. Тебе не хватает ни знаний, ни опыта, ни статуса. Ты даже не можешь вспомнить элементарное. Бог проснулся слишком рано – не ко времени и не к месту…

Лука не заметил, как окурок догорел до фильтра и обжёг пальцы. Оставаться здесь невыносимо. Больно. Противно. Тоскливо. Особенно теперь, когда ты знаешь о нереализованном шансе. Всё-таки прежде всего ты – человек, землянин. А бог внутри будет только тяготить. Зачем же жить? Зачем коптить небо? Где искать новую точку опоры? И нужно ли её искать?..

Вдруг комната ярко осветилась и словно расширилась. Это из-за бегущих облаков выглянуло солнце, и прямые хлесткие лучи проникли сквозь оконное стекло. В живом сильном свете внутренний бардак смотрелся особенно убого. Глядя на пустые бутылки, рассыпанные по полу окурки, засохшую блевотину в углу, мятые простыни с желтыми пятнами, беспорядочно разбросанную одежду, Лука отчётливо осознал, что выбор сводится всего лишь к двум вариантам: либо он прямо сейчас собирается, спускается во двор, идёт в ближайший магазин и закупается водкой так, чтобы не просыхать дня три-четыре, либо… В конце-то концов хоть ты и человек, но ты бог. А богу полагается вести себя достойно. Ибо бог.

Лука рывком поднялся, шагнул к окну, навстречу свету. Повернул ручку, открывая стеклопакет. В комнату сразу хлынул холодный воздух, выдувая табачный дым и алкогольную вонь. Столь же решительно Лука взобрался на узкий подоконник, встал, глядя вниз. Четырнадцатый этаж. Значит, с гарантией. К самоубийству он уже был близок в девяносто третьем, на изломе своей судьбы, тогда не решился. Но стоит ли сегодня говорить о самоубийстве? Ведь он знает, что смерть – всего лишь возвращение в круговорот веществ, информация сохранится, бог проснётся в другом и выполнит им же предначертанное. Исчезнет только нелепое создание, не сумевшее переступить через рефлексы и подняться до ослепительных высот истинного Творца. Ошибка эволюции, сбой божественной программы. Не жаль. Совсем не жаль. Таких было много. И всегда будет много. Бурдюки с химикалиями… Важнее, что когда-нибудь Крейг Вентер или ему подобные расшифруют древние метки. Когда-нибудь они прочтут имя бога. Его имя. ЛУКА.

Тихо улыбаясь своей последней мысли и раскинув руки, Лука шагнул в пропасть мегаполиса.

Ева

Ева пересекла дорогу.

И сразу остановилась у первых редких деревьев. Вдохнула глубоко, еще глубже, еще глубже – так, чтобы закружилась голова. Выдохнула.

С пятнадцати лет Ева ходила сюда почти ежедневно, в любой сезон и невзирая на погоду. Если по сторонним причинам ей не удавалось совершить вылазку, она начинала чувствовать растущую тревогу, словно здесь могла случиться какая-то страшная беда.

Ева начала раздеваться. Сняла куртку-пуловер, рубашку, бюстгальтер, джинсы, трусики. Сложила одежду в пакет, спрятала в пустой норе под старой корягой. Присела, провела ладонями по мокрой после ночного дождя траве, стала умываться выпавшей водой: лицо, грудь, руки, подмышки, живот, лобок, бёдра, колени, икры, ступни. Завершив необходимую процедуру, выпрямилась. Теперь она была готова к восприятию тонких хемообменных процессов. Кожа слегка зудела, особенно в интимных местах, но Ева знала, что это пройдёт, как только она углубится в лес. Просто дорога была мощным источником загрязнения: углеводороды, оксид углерода, оксиды азота, бензапирен, альдегиды, сажа, формальдегид, ацетилен, метан, свинец, кадмий, сера, хлориды – дичайшая химическая смесь нарушала баланс на границе техногенной и биогенной сред за счёт последней, что не могло не сказаться на воде и почвах.

Аккуратно обойдя поваленный, подгнивший и обсиженный многочисленными ксилофагами ствол погибшего в прошлом году столетнего тополя, Ева ступила под тень густых крон. Если честно, то местную флору лесом можно назвать лишь с серьёзной натяжкой. Точнее, некогда здесь и впрямь был дремучий лес, как в сказке, но затем поблизости проложили дорогу, сделали водозабор, а позднее и сама столица растущими микрорайонами добралась до этих мест, завалив окрестности строительным хламом, превратив девственный пейзаж, помнивший последнее Великое оледенение, в сочетание городского двора и мусорной свалки. Позднее власти спохватились и объявили территорию природно-историческим парком, включив в него три близлежащих озера и долину реки Рудневки. Тут даже начали проводить детские экскурсионные туры с обязательным посещением «святых» родниковых источников. Экология района улучшилась, но мегаполис настойчиво отбирал своё: локальные биотопы стремительно изменялись, сложившиеся биоценозы разрушались или замещались, симбиотические связи рвались.

Однако как раз эти неизбежные процессы мало занимали Еву – она не принадлежала к числу так называемых «зелёных», которые почему-то ценят бездушную органику выше разумной деятельности, и, более того, прекрасно знала, что с началом эпохи глобализации, явная граница которой примерно совпадает с первыми космическими полётами, говорить о естественной среде обитания больше не приходится – всепланетная биота становится зависимой от разумной воли цивилизации: проще говоря, стихия замещается планированием, эволюционный отбор – выбором учёного, дикие сорта – культивированными. Иначе нельзя, иначе над общественным прогрессом будут довлеть угрозы голода, пандемий, дефицита ресурсов. Едва сформировавшись, цивилизация начинает строить искусственную биосферу, которая вытесняет естественную вплоть до изменения биологической сути самого человека. И теперь уже природе приходится терпеть и приспосабливаться к потребностям вида, переросшего эволюцию.

Куда больше Еву интересовал рост информационного фонда биосферы, который вполне можно отследить даже на небольшом клочке придавленного городом леса. Если беспристрастно сравнивать биосферу с техносферой, то по критерию информационной ёмкости они практически сопоставимы: даже на современном уровне развития цивилизация, буквально вчера пережившая научно-техническую революцию, накопила информации на порядок больше, чем содержится в совокупном геноме всепланетной биоты. Кроме того, процесс появления и закрепления новой генетической информации идёт намного медленнее процесса возникновения осмысленной информации в техносфере, и здесь биосфера имеет лишь одно несомненное преимущество: внутри генома информация может сохраняться миллиарды лет, передаваясь от поколения к поколению, от вида к виду, а вот за данные, накопленные человечеством, поручиться пока нельзя – что осталось от той же античности, кроме обрывков рукописей, изувеченных статуй и мёртвых языков? Другое дело, когда начинаем сравнивать количество связей, по которым идёт информационный обмен между живыми существами. Если у человечества оно всё же ограничено и может быть подсчитано, то в биосфере практически не поддается учёту – даже оптимистичные оценки дают превосходство на двадцать порядков. И, самое важное, количество связей растёт быстрее, чем в техносфере, в том числе и за счет разумной деятельности. Наука только приходит к осознанию масштабов увеличения информационной ёмкости биосферы при взаимодействии с техносферой: человек создаёт новые источники материально-энергетических ресурсов, провоцирует мутации, формирует ландшафтные зоны, которых никогда не было на Земле. Однажды количество перейдёт в качество, и Ева с волнением ждала начала этого перехода, потому что тогда у неё появится много работы, которую в одиночку просто не выдюжить. Но где взять ассистентов? Где сослуживцы из Корпуса эко-коррекции? На эти тревожные вопросы она не могла найти ответы. И чувствовала себя Робинзоном – забытым на островке посреди бескрайнего океана. Только её остров был обитаем и населён людоедами.

Ева шла к Чёрному озеру параллельно экскурсионным тропам. Хотя в парке были оборудованы специальные зоны для любителей шашлыков, всё же многие местные упорно игнорировали их, забираясь в чащобу и разводя костры из ломаных сухих веток. Местных не останавливали даже прямые запреты властей, вводимые в пики летнего зноя, что находилось за пределами понимания Евы: ведь они здесь живут, именно им глотать едкий дым горящего леса, именно им много лет смотреть на чёрные проплешины там, где раньше зеленела трава и тянулись к солнцу вековые деревья. Вот и сегодня Ева наткнулась на следы вчерашнего пикника. Несколько кирпичей, положенных друг на друга. Остывшая зола между ними. Выроненные шашлычниками куски жирной маринованной свинины. Сломанный шампур. Десяток разнокалиберных бутылок. Смятые грязные салфетки. Пластиковые стаканчики и тарелки. Пустые полиэтиленовые пакеты. Окурки. Участники пикника не подумали прибрать за собой, рассчитывая, очевидно, на смотрителей парка. Впрочем, смотрители ленились лазить в заросли, посему за экологический баланс вне троп приходилось отвечать Еве. Она легла ничком рядом с мусором, прижалась телом к траве и земле, окунула пальцы вытянутых рук в ближайшую лужу. Чтобы выжить в экстремальной обстановке, Робинзон использовал «дары природы». У Евы, лишённой доступа к оборудованию Корпуса эко-коррекции, тоже имелся подобный «дар» – её собственное тело. Да, оно было неловким, хрупким, болезненным, однако упорный психофизический тренинг позволил превратить его в детектор, чутко реагирующий на весь спектр взаимодействий органики внутри биоты, включая сложные сигнальные системы.

Описать в человеческих словах и выражениях то, что ощущала Ева, подключаясь напрямую к биоте, невозможно, потому что на эти короткие секунды она словно бы сама превращалась в животное, которое не способно мыслить абстракциями и анализировать своё состояние, подчиняясь исключительно рефлексам. Лишь в последнее мгновение перед выходом ей изредка удавалось схватить просыпающимся сознанием сумбурную смесь впечатлений: оглушающий перестук сердец, нервное подёргивание усиков, рывки ложноножек, мучительное деление клеточных ядер, сосущий изнуряющий голод, стремительное совокупление, тягучее движение к свету, последняя конвульсия. Потом включался разум, и Ева получала готовые инструкции к дальнейшей работе. Так и теперь, едва встав, она начала действовать. Разбросала кирпичи, собрала золу в один из брошенных пакетов, после чего высыпала её под кусты дикой малины – отличное удобрение для рубусов. Затем вернулась к остаткам пикника и разбила все бутылки на мелкие осколки, часть из которых прикопала, задавая пространственную форму гифам будущего мицелия. Толстое стекло оставила на разбор сорокам и воронам. «Розочкой», сделанной из бутылочного горлышка, измельчила куски маринованной свинины, распределила полученный фарш вдоль муравьиных путей. Окурки перебрала – размокшие закидывала в пакет, крепкие оставляла у корней деревьев, памятуя о воробьях, недавно научившихся обкладывать свои гнезда использованными сигаретными фильтрами, которые оказались прекрасным утеплителем и репеллентом, отпугивающим клещей. Обломки шампура воткнула в землю под красной рябиной – летом дешевое железо проржавеет, насытив поверхностный слой почвы своим оксидом, что защитит растение от клейстотециев мучнисто-росяных грибов и от рябиновой моли, которая скоро выйдет из куколок и начнёт откладывать яйца. Завершив утилизацию, Ева наполнила пакеты пластиковой одноразовой посудой, которую лесной биоценоз не способен усвоить, завязала и повесила на сук, намереваясь прихватить на обратном пути.

Ева не всегда понимала смысл своих действий. Ясно, что распределение мусора по стратам позволяет упорядочить и, соответственно, ускорить освоение антропогенного ресурса, что повышает информационную связность биоценоза. Но куда чаще Еве приходилось заниматься более странными делами: разорять гнёзда или, наоборот, подсаживать выпавшего птенчика; охотиться на определённый вид жуков, поголовно истребляя их; горстями носить привозной песок с пляжей Белого озера в чащобу, закапывая его под кустарником. Будь у Евы под рукой накопительные базы данных эко-корректоров, она лёгким движением получила бы описание процедур с перечнем возможных результатов, но Робинзон полагается лишь на личный багаж знаний и на собственный нюх.

Когда это началось? Ева хорошо помнила, как её жизнь разделилась на две части, которые с возрастом становятся всё более неравными. Точнее будет сказать, что она совсем не помнила ту прошлую жизнь, словно в её голове произошло полное замещение – одна личность стёрлась до нуля, а другая навечно заняла её место. Разумеется, Еве не составило труда узнать, что с ней было до замещения: мать во время возлияний с очередным дружком обожала перемывать косточки свекрови, а Ева была не глухая и умела сопоставлять информацию. Её история могла бы стать сюжетной основой для сумрачного романа а-ля Достоевский, но вряд ли станет, будучи ужасно банальной в контексте эпохи. Мать Вера забеременела в возрасте семнадцати лет от парня, который учился в одном с ней классе. Парень был из приличной семьи, твердо постановил жениться и воспитывать ребенка. Старшие выступили против, но парень наплевал на вялый родительский протест. Более того, внезапная беременность подружки настроила его на такой лад, что он решил уйти в самостоятельные: снял квартиру для своей юной семьи в доме за МКАД и пошёл вместо института в техникум поблизости. Естественно, загремел в армию. И, естественно, его там убили – на Первой Чеченской, при штурме Грозного. Наверное, в какой-нибудь святочной сказке родители отца раскаялись бы в содеянном разрыве, пригрели мать-одиночку и милую сиротку, но в реальности, как правило, бывает с точностью до наоборот. Свекровь скандально прогнала «прошмандовку» с похорон и велела никогда больше не звонить. Еву она считала «уродкой» и отказалась обсуждать будущее внучки даже с сотрудниками Центра помощи семье и детям, куда поначалу обратилась Вера. Через год дедушка и бабушка снялись вместе с дядей (у них, кроме отца Евы, был ещё младший сын) из Москвы и эмигрировали в Израиль – понятно, что после такого даже слабые связи, через общих знакомых, прервались. Небольшую помощь оказывала бабушка по материнской линии, но и её Ева отчего-то пугала, и она неоднократно намекала на то, чтобы сдать девочку в приют. Только Вера твёрдо стояла на сохранении семьи. Больше того, когда долги и проблемы начали зашкаливать, мать начала решать их кардинальным образом – настояла на переселении бабушки к себе на окраину, а квартиру в центре сдала каким-то иногородним бизнесменам. Поскольку теперь было кому сидеть с Евой, устроилась сразу на две работы: поварихой и уборщицей в офис юридической фирмы. Попытка была смелая и, возможно, у матери получилось бы справиться, но судьба свела её с младшим партнером фирмы, который не только был женат и, соответственно, имел семью, но и занимался самыми щекотливыми бандитскими делами. Понятно, что добром такая связь не могла кончиться. Мать рассказывала, бывало, собутыльникам о том, как во время кризиса девяносто восьмого года на злополучного любовника перевели «стрелку» по корпоративному долгу, и он прятался у неё на квартире от киллеров. В конце концов его вычислили и расстреляли прямо в подъезде, куда он вышел покурить. От всех этих переживаний бабушка слегла, а когда выздоровела, то решительно собралась и уехала к двоюродной сестре в Тверь. Жизнь Веры, так толком и не начавшись, покатилась под откос. Новую работу она не нашла да и не искала – доход с квартиры в центре позволял сводить концы с концами, а большего ей оказалось и не нужно. Зато плотно подсела на алкоголь – к такому времяпровождению ее невольно приучил покойный юрист-любовник, завсегдатай дорогих ресторанов, сам обожавший крепко выпить. Только вот денег на рестораны у матери никогда не хватало, посему она предпочитала пить на квартире или во дворе с такими же бездельниками. Разумеется, тут же потянулась бесконечная вереница мимолётных сожителей, ни один из которых даже не думал о том, чтобы стать для Евы отчимом. Впрочем, оно и к лучшему.

Такое сумрачное бытие, ныне полностью стёршееся из памяти Евы, продолжалось до её тринадцатилетия. В тот день Вера привычно пригласила приятелей со двора отметить торжественную дату. Начали с портвейна, продолжили водкой. Тёплая погода позвала гульнуть, и компания, прихватив именинницу, отправилась на Белое озеро, где обильные возлияния продолжились. Мать набралась и отключилась, а собутыльникам было глубоко безразлично, что происходит с Евой. Девочка в купальнике бесцельно бродила по пляжу, перебирала камешки, познакомилась со смешной лохматой собачонкой, а потом отошла за кусты справить малую нужду и только присела, спустив трусики, как её подхватил какой-то вонючий и заросший по брови мужик. Зажав Еве рот, он потащил вяло сопротивляющуюся девочку в глубь леса, отыскал овражек, швырнул её на дно и несколько раз сильно ударил обломком кирпича по голове. Обливаясь кровью, Ева потеряла сознание. Похититель изнасиловал беспомощного ребенка и снова ухватился за кирпич – ударил ещё два раза с явным намерением добить, но тут его, к счастью, спугнула собака, прибежавшая посмотреть, куда делась её новая подружка. На отчаянный лай собрались и взрослые. Еву отправили в реанимацию и вытянули-таки с того света. Только теперь в её маленьком изломанном тельце жил совсем другой человек.

Когда девочка впервые пришла в себя после случившегося, на неё обрушилось целое цунами из чувств и воспоминаний. Она больше не была тринадцатилетней неприкаянной сиротой из пригорода – она была высшим офицером Корпуса эко-коррекции, членом Совета специалистов с правом голоса, харизматичным лидером, пользующимся заслуженным почётом среди обитателей внешнего конуса, несмотря на присущие последним нонконформизм и открытое презрение к любым формам иерархии. На её счету было три десятка проектов биосферной оптимизации, которые она довела до завершения в качестве автора, конструктора и координатора. Она привыкла воспринимать себя уважаемым специалистом, каждое слово которого имеет вес. Она привыкла пользоваться высоким статусом и получать от мира соответствующие блага. Она привыкла к комфорту и технической поддержке, обеспечиваемой всей мощью высокого разума. И теперь она была шокирована тем, что оказалась вырвана из привычной, предсказуемой и послушной среды, кинута в чуждый мир, закована в хрупкую оболочку – без оборудования, без доступа к интерактивным базам данных, без опытных ассистентов и консультантов. Такое нужно было переварить, и некоторое время Ева оставалась в прострации, принятое врачами за проявление посттравматического синдрома. Потом она собрала волю и признала, что ситуация экстраординарная. Во время трансгалактического рейса случилась серьёзная катастрофа, иначе Ева помнила бы, как оказалась здесь. То есть была утеряна значительная часть информации, накапливаемой операционно-манипуляционной сетью при сопровождении индивидуальных трансформаций. Научным экспериментом подобное быть не может. Получается, Ядро спасало всё, что могло спасти, не просчитывая последствия. И теперь от настоящей Евы остался лишь подпорченный слепок, который сохранили и транслировали с непонятной целью. Зачем? Лучше дали бы умереть!.. Впрочем, она недолго размышляла о смертельном исходе. Обитатели Ядра никогда не принимают глобальные решения, не согласовав их с Советом специалистов, – следовательно, та прежняя Ева голосовала за проект и, скорее всего, в нём участвовала. Значит, у неё были веские причины для того, чтобы оказаться здесь на положении Робинзона.

Хотя Ева лишилась части своей личности и не знала о сути проекта, запущенного Ядром, она оставалась практиком до мозга костей. И, когда её выписали из больницы, начала осваиваться в новом мире. На изучение доставшегося ей тела, его биографии, местного языка, быта и пространства ушёл почти год. К тому времени Ева уже могла вставать и без посторонней помощи перемещаться по квартире. Сбритые хирургами волосы отросли до плеч, скрыв шрамы. Бабушка приехала из Твери помогать матери выхаживать искалеченную девочку, но стала бояться внучки ещё больше, интуитивно почувствовав, что после нанесённых травм ребенок стал совсем другим. Поэтому когда Ева явно пошла на поправку, бабушка не стала задерживаться, и всё вернулось на круги своя: в гости к матери опять зачастили собутыльники, на кухне зазвенели рюмки, в соседней комнате зазвучали громкие голоса, пьяные песни и сладострастные всхлипы. Ева равнодушно взирала на бедлам, ведь он почти не покушался на её мир осознания себя. В сущности Вера была не самой плохой матерью – по утрам, мучаясь похмельем, всё же прибирала в доме, стирала бельё, ходила в магазин и на рынок, следила за чистотой, одеждой и здоровьем Евы. Но девочка росла, офицер Корпуса эко-коррекции набирал в ней силу, и конфликт был неизбежен. Как-то раз очередной любовник матери, возвращаясь ночью из туалета, перепутал двери комнат и впёрся к Еве, причём не заметил разницы и сразу полез в кровать. Ему захотелось любовных утех, и он попытался взгромоздиться на девочку. Ева приняла бы его, но тут её тело впервые сработало как диагностический детектор: человек нёс в себе мутацию, способствующую развитию подострой некротизирующей энцефаломиопатии. В то время Ева еще не знала, как называется такое генетическое заболевание на местном языке, поэтому просто отреагировала на подсознательный сигнал опасности. Сработали боевые навыки офицера – мужчина вдруг оказался на полу, а цепкие маленькие пальчики уже сдавливали горло, и острые колени упирались в грудь. Любовник забился, заорал, попытался сбросить девочку и получил сильнейший удар в пах. Всё же он был массивнее и сильнее, поэтому сумел освободиться и с воем понёсся по коридору, сшибая вешалки для одежды. Сказать, что мать была ошеломлена, значит ничего не сказать. Сначала она истерически наорала на Еву, потом на коленях просила прощения, потом напилась в одиночестве до алкогольного делирия, называемого «белочкой», потом демонстрировала злое отчуждение, потом опять просила прощения со слезами и заламыванием рук. Но визиты сомнительных друзей прервались – Вера начала выпивать вне квартиры, но и пропадать при этом на три-четыре дня. Еву это вполне устраивало: к тому времени она без особого труда освоила ноутбук, купленный матерью для интернет-общения, и впитывала местную культуру, как губка. И примерно тогда же Ева начала совершать свои вылазки в парковую зону, подключаясь к биоте.

Разумеется, и в лесу не обходилось без происшествий. Еву всегда удивляло трепетное отношение местных к обнажённому телу. Можно подумать, сами они сотканы из воздуха и солнечного света. Её несколько раз задерживала милиция, вызванная бдительными гражданами. За ней подглядывали вуайеристы. Как-то раз во время очередного контакта с биотой Еву похитила компания юных гопников, вообразивших, что шестнадцатилетняя девушка не способна себя защитить. Отвезли на дачу и собрались устроить весёлую многодневную оргию. В принципе, Ева была не против, но по дороге провела морфологический и генетический анализы похитителей, обнаружила массу отклонений, вплоть до явной дегенеративности, и вместо оргии учинила побоище, благо гопники находились с ней в одной весовой категории и не отличались высокой скоростью реакции. Слухи о странном происшествии разнеслись по району, к Вере даже заявился участковый, но, глянув на Еву, немедленно ретировался. Ева продолжила свои вылазки как ни в чем не бывало. Местные стали её бояться, а отдыхающие из других районов, случайно завидев во время прогулки, впадали в прострацию или громко высказывали неодобрение.

Впрочем, всё это был лишь фон её новой жизни, не заслуживающий долгого обсуждения. Самое важное происходило внутри. Ева потихоньку восстанавливала воспоминания о своей службе в Корпусе эко-коррекции. Перед внутренним взором проплывали причудливые пейзажи. Сверкал ледник. Прорастала колючками чёрная трава. В зелёном небе парили четырёхкрылые птицы. Яростно бились рогатые бронированные животные. Перепрыгивали с ветки на ветку мелкие ящерицы с красными гребнями. Над пропастью вили ловчую сеть гигантские арахниды. Выныривала из тёмных вод плоская рыбина, похожая на остров. Иногда в снах Еве казалось, что она вернулась туда – в прекрасные миры, требующие её внимания и заботы. Но потом наступало неизбежное пробуждение, и она раз за разом оказывалась в маленькой полутёмной квартирке на окраине мегаполиса, задыхающегося в собственных миазмах. Ева свыклась с таким форматом существования, однако её продолжало беспокоить, что новые знания и умения, которые она приобретала почти каждый день, не приближали к пониманию произошедшего. И самое печальное – оставалось загадкой, когда и чем всё это закончится.

Ева признала ограниченность своих возможностей. Тело, которое любезно предоставила ей местная биосфера, не способно решить сложнейшую совокупность задач, которые стоят перед эко-корректорами, превращающими дикие миры в оптимизированные многофункциональные системы, подчинённые разумной воле. Еве были нужны ассистенты – более развитые, более способные, более коммуникабельные. И связанные с ней узами общего происхождения. Очевидный способ заполучить таких ассистентов – родить их. И Ева начала искать партнеров. В основном это были случайные мужчины, некоторые совсем мальчишки, попадавшиеся ей в парковой зоне или окрестностях. Тело, превращённое в импровизированную лабораторию, помогало проводить беглый анализ генотипа и фенотипа кандидатов, выявляя негативные мутации и дефекты онтогенеза. Если кандидат в будущие отцы проходил проверку и не выказывал откровенного испуга или отвращения, Ева увлекала его за собой в укромное место посреди леса. Если вдруг выказывал, в дело шли половые аттрактанты, способные возбудить и мертвеца, – и всё опять же заканчивалось на лесной постилке. Промахов у Евы не случалось – каждый такой акт завершался оплодотворением и беременностью. Только вот до родов пока ни разу довести дело не удалось – на одиннадцатой неделе тело, тщательно изучив плод, отторгало его. Возможно, появись дети от случайных соитий на свет, они были бы вполне здоровы, однако Еве не нужны были здоровые дети – ей нужны были помощники, способные срастаться с биотой. Так продолжалось много лет, и Ева пока не отчаялась. У неё не было иной возможности переломить ситуацию, и она пользовалась тем, что дано, надеясь на счастливое совпадение.

Приблизившись к берегу Чёрного озера со стороны леса, Ева услышала голоса и встрепенулась. Пляжи находились южнее, на Белом озере, а здесь, среди неухоженных зарослей, было много тихих полянок, куда приходили отдыхающие, стремившиеся к уединению. Ева сделала ещё несколько шагов и разобрала обрывок беседы:

– …Кстати, по твоему случаю анекдот вспомнился. Звонок в техподдержку провайдера. Спрашивают: «Скажите, пожалуйста, я тут скачал файл из Интернета. Я с ним ознакомился и теперь хочу положить обратно. Как это сделать?» Техподдержка отвечает: «Вот из-за таких мудаков скоро в Интернете файлов совсем не останется!»

Послышался отрывистый смех, больше похожий на кашель.

– А если серьёзно, – продолжил рассказчик анекдота, – советую тебе всё же подумать о переходе на Убунту. Скоро продвинутый Какомицли появится, с ним даже чайник работать может. Винды задолбали нереально…

Двое. Мужчины. Почти идеальный вариант. Ева выскользнула сквозь кусты на свободное пространство. Парочка сидела прямо на траве, вытянув ноги. Рядом валялись бутылки с вином, расставлены бумажные тарелки с легкой закуской. Заметив движение, мужчины обернулись.

– Ух ты, чёрт! – пробормотал рассказчик анекдота.

Он тут же вскочил на ноги и оказался очень высоким. Таращился с изумлением на Еву. Но при этом не преминул оценить её быстрым взглядом: лицо, грудь, бёдра, лобок. Второго из собутыльников Ева раньше встречала: он был гораздо ниже и массивнее приятеля, а ещё сутулился и вечно прятал руки в карманах брюк, словно мёрз.

– Здравствуйте, милая женщина, – сказал высокий, обращаясь к Еве. – Тут нудистский пляж? А мы не знали, извините. Но вы нас не стесняйтесь – проходите, купайтесь. Чувствуйте себя, как… в джакузи.

Сутулящийся разразился кашляющим смехом. Отсмеявшись, посоветовал:

– Брось распинаться, Василий. Это Ева. Дурочка местная. Аутистка. И немая до кучи. Как вошла в возраст, бегает голая и всем даёт. Нравится ей, наверное. Её уже половина микрорайона перетрахала.

– Если красавица на хер бросается, будь осторожен – триппер возможен! – продекламировал высокий с непонятным выражением на лице, а сутулящийся вновь засмеялся-закашлялся.

Ева шагнула к высокому и, протянув руку, коснулась небритой щеки. Между ними проскочила невидимая искра. Высокий, почувствовав укол, отшатнулся. Ева провела анализ. Для горожанина удивительно здоровый тип. Возраст – тридцать пять лет. В хромосомном наборе нет значительных отклонений от нормы. Плоскостопие, гастрит, лёгкая близорукость, небольшой избыток веса – фенотипная ерунда. Значит, можно попробовать. Ева легла на траву и приглашающе раздвинула ноги.

– Гондоны есть? – хрипло спросил высокий у приятеля.

– Чего? И впрямь захотелось? – удивился тот. – Не. Откуда? Мы ж сюда не за этим. И не даст она с гондоном-то, проверено.

– Сам, что ли, проверял?

Сутулящийся хмыкнул, потёр нос, но не ответил.

– Ладно, рискнём здоровьем. – Высокий начал расстёгивать ремень на джинсах. – А ты отойди. Я при посторонних не могу.

– Ну ты вообще борзый, Василий! – прокомментировал приятель. – Сколько тебе надо-то?

– Минут за десять справлюсь. Вали давай…

Дожидаясь, пока высокий справится со штанами, Ева смотрела в небо. Погода здесь менялась очень быстро. С утра было облачно, потом ненадолго выглянуло солнце, сейчас низкие облака сгущались и клубились, обещая дождь. Биота предсказывала большее – настоящую бурю. Пусть грянет буря! Этот дикий мир созрел для неё.

Ант

Ант скучал.

Всё ему было знакомо – до зубной боли и ломоты в суставах. Существует миллион способов обмануть любимое государство, но все эти способы выглядят наивной разводкой для того, кто знает, что главная и единственная ваша цель – обмануть любимое государство. В конкретном случае основная доля была уведена в офшор ещё на начальной стадии перевода средств со счета на счет, а субподрядчикам достались крохи, потому что на масштабном техническом проекте много не украдёшь, иногда и работать надо.

Но вообще, признаем, получилось загляденье: сооружения и агрегаты подстанции находятся под землёй с нижним уровнем минус двенадцать; применена новомодная элегазовая изоляция; релейная защита на микропроцессорах; цифровой регистратор нового поколения; управление автоматизировано до предела с выводом контрольных терминалов на носимые устройства персонала; блеск и чистота – короче, двадцать первый век на отдельно взятом инновационном участке, везде бы так. Докапываться совершенно не хотелось, но Анту платили деньги как раз за то, чтобы докапывался. И он, конечно, знал, где копать.

Представитель монтажной организации юлил и заглядывал в глаза. На этот раз прислали какого-то неумеху из нового набора, блядь-менеджера. Не уважают, что ли? Или страх потеряли? Чтобы показать пижону, что почём, Ант начал с трансформаторов – демонстративно долго изучал спецификации, хотя и одного взгляда на натурпродукт было достаточно.

– Что это такое? – спросил Ант.

– Где? – вскинулся представитель.

Ант поигрался с планшеткой, вывел на экран искомую страницу техзадания.

– Трансформаторы какой фирмы должны стоять? «Тошиба»? А у вас что стоит?

Представитель заметно растерялся – начал тереть переносицу, выдавая себя с головой: значит, в курсе, хотя, вероятно, и не в доле. Нет, однозначно не уважают!

– «Тошиба» стоит? – на всякий случай уточнил представитель.

– Твою ж мать! – ругнулся Ант без энтузиазма и даже без особой злобы. – Я понимаю, Степан… э-э-э… Андреевич?

– Андронович, – услужливо подсказал представитель.

– Да! Степан Андронович! Я понимаю, Степан Андронович, что лично у вас давно ничего не стоит, даже «Тошиба». Но какого хрена, объясните, вы пытаетесь выдать китайского производителя за японского?

Представитель монтажников смешался и выпалил совсем беспомощное:

– Как вы определяете? Там же иероглифы…

– Меньше в ящике светитесь, – серьёзно посоветовал Ант. – Не нужно людей за идиотов держать. Английский иероглиф «Чайна» от английского иероглифа «Джапан» мы пока ещё отличить способны.

У представителя задрожали губы. Он порывисто выхватил смартфон из поясного чехла и рванул из зала управления. Ант посмотрел на женщину-оператора в фирменном комбинезоне технопарка, которая сидела за мониторами и делала вид, будто бы полностью поглощена работой. Почувствовав на себе взгляд инспектора, она оторвалась от созерцания запутанных схем и робко улыбнулась.

Чёрт возьми, подумал Ант. Ведь ты когда-то мечтал об этом – о чистых светлых залах, о прорывных проектах, о современной технике, которая одним существованием пробуждает гордость инженера за сопричастность к большим и важным делам. «Это сделал я!» – так ты собирался сказать своим детям. А что теперь говорить? Что ты сделал?.. Ты вообще слишком много значения придавал технике, а о людях думал в последнюю очередь. Тебе казалось, что достаточно освободить творчество, наладить производство, преодолеть косность и бюрократию, осадить зарвавшихся чинуш – и всё наладится. Как в Германии, Штатах или в той же Японии… Карго-культ это называется. Модное словечко. Ты верил в духов машин, которые изменяют жизнь – всегда к лучшему. И, конечно, ты верил в самое прогрессивное государство, в котором творческий потенциал раскрывается в полной мере и за которым будущее. Радовался, что тебе повезло родиться в таком государстве. А как было не верить и не радоваться?.. Ты не учёл и не мог, наверное, учесть, что люди всегда главнее машин, что человеческий фактор способен не только сдвигать горы, но и разрушать в мелкую пыль любые изящные концепции. Лучшее общество появляется не там, где много умных машин и великих энергий, а где у человека есть право выбора. Мы оказались не готовы к такому обществу. И вот результат – машины делать разучились, превратившись в сырьевой придаток к чужому могуществу. Потому что производство-то наладить можно так или иначе, а вот мозги вставить на место – задачка более сложная и в отдельных исторических ситуациях неразрешимая…

Представитель монтажников вернулся. По высокомерной ухмылке было видно, что он получил соответствующие инструкции и готов к дальнейшему бою. Что ж, посмотрим, мы ведь тоже не лыком шиты.

– Решение о замене трансформаторов имеет политический смысл! – заявил представитель с порога. – В настоящий момент Китайская Народная Республика является нашим стратегическим партнером, в то время как Япония продолжает угрожать национальной безопасности…

– Прекрасно! – перебил Ант. – Я вполне верю в справедливость и грамотность политического решения. И, разумеется, не могу его оспаривать. Но, помимо политического, замена имеет и технический смысл. Где она отражена в дополнениях к договорам подряда и субподряда? Где финансовая отчётность по сделке? Кто и когда её обсуждал? Где протокол закупочной комиссии? Надеюсь, Степан Андронович, вы понимаете, что японские трансформаторы несколько дороже китайских? В смете должно быть указано, на что пошли освободившиеся средства. Я не собираюсь вникать в детали – просто покажите мне, что в сделке нет коррупционной составляющей. Речь ведь идёт ни много ни мало, а о трёх миллиардах рублей бюджетных денег, и прежде чем поставить свою подпись на акте, я должен быть уверен, что ни одна копейка не потрачена впустую.

– Разве это входит в вашу компетенцию? – удивился представитель.

– Не входит, – признал Ант, – но, как я уже говорил, любое такое решение имеет и технический смысл. Если вы берёте более дешёвые китайские трансформаторы, то высвобождаете средства. Поскольку средства, выделенные на проект, освоены в полном объёме, то получается: где-то и что-то вы купили дороже, чем предусмотрено техзаданием и договором. И мне хотелось бы увидеть, какие ещё изменения внесены в проект. Дайте мне документацию, а лучше – списком. Не хотелось бы самому искать – займёт много времени…

Представитель явно не знал, как вести себя под нажимом инспектора, и решил оборзеть.

– Вам надо, – сказал он с гордым видом, – вы и ищите!

Что ж, на всякую хитрую задницу мы всегда найдём болт с резьбой на тринадцать.

– Ладно. – Ант опять потянулся к планшетке. – Будем искать. Вот, например, силовой кабель. Медный. Общая длина – четыре тысячи метров. Производство компании «Эй-Би-Би». Ценная вещь! Хотелось бы удостовериться, что всё на месте, а кабель соответствует спецификации.

– Как это?

– Очень просто. Метод пошаговой проверки.

– Не слыхал о таком, – признался представитель.

– Вы не только услышите, – пообещал Ант, – но и увидите. Смотрите! – Он выставил ногу. – Я ношу сорок второй размер, то есть длина моей подошвы – двадцать семь сантиметров. Андестенд? Берём кабель, вытягиваем, и я прохожу его по всей длине. Если в кабеле ровно четыре километра, то мне нужно будет сделать… – Ант вызвал на экран планшетки калькулятор и совершил молниеносный расчет. – Мне нужно будет сделать тысяча четыреста восемьдесят один шаг с половиной. Я не ошибся?..

– Позвольте! – вскинулся представитель. – Но ведь кабель проложен под землёй!

Ант небрежно смахнул калькулятор с экрана и сказал, глумливо щерясь:

– Придётся выкопать…

У представителя монтажников отвисла челюсть. Он снова вскочил и устремился к выходу, на бегу вытаскивая смартфон. Дверь ещё не успела захлопнуться, а представитель уже орал в коридоре:

– Сумасшедший! Форменный псих!

Женщина-оператор за пультом откровенно веселилась, пряча смех ладонью. Ант подмигнул ей – хотя общее сумрачное настроение не улучшилось ни на гран, скуку развеять удалось. Он не любил прибегать к прямому шантажу, используя служебное положение, но менеджмент совсем разучился видеть края, и время от времени требовалось на эти края указать. Хотя по большому счёту вся эта возня не имела никакого смысла – Ант знал, что подпишет акт и передаст его госкомиссии, принимая на свою душу очередной груз ответственности за чужие грехи. Нет, совсем о другом он мечтал когда-то. И чистота подземных залов, набитых высококлассной техникой, не искупает смерть мечты.

Запиликал мобильник. Ант открыл его, без удивления взглянул на номер входящего вызова.

– Хаюшки, Антон Васильевич, – послышался знакомый голос. – Мне тут на тебя жалуются. Есть проблемы?

– Добрый день, Константин Сергеевич, – отозвался Ант. – Никаких проблем. Я всего лишь хочу взглянуть на список отклонений от техзадания. У вас ведь такой список наверняка есть? Кто возглавлял закупочную комиссию по объекту? Не ты ли, Константин Сергеевич?

– Слушай, Антон Васильевич, не шали там, пожалуйста. Если хочешь поговорить, давай поговорим. Поднимись. Я жду.

Ант тяжко вздохнул, сложил мобильник, сунул планшетку в чехол, поднялся из-за стола.

– Спасибо за компанию, – сказал он женщине-оператору. – Успехов в труде и обороне.

Константин и впрямь ждал Анта снаружи, прогуливался взад-вперёд по асфальтированной подъездной дорожке, ведущей от надстройки подстанции к центральному шоссе технопарка. На обочине шоссе стоял мрачный, сплошь тонированный «Мерседес», 350-я модель, 2009 года выпуска. Заприметив Анта, давний приятель демонстративно раскрыл объятья, но когда тот подошёл, просто подал руку. Константин был, как обычно, выбрит до синевы, подстрижен коротко, по-бандитски, благоухал дорогим мужским парфюмом. И, конечно, совсем не походил на того долговязого прыщавого студента, который пришёл стажироваться на кафедру энергомашиностроительного факультета в начале девяностых.

– Смотри, как здесь красиво, – сказал Константин, после того как приятели обменялись рукопожатиями. – И погода задалась.

Погода и впрямь задалась. Обычно в середине апреля в Подмосковье ещё ощущалось дыхание зимы, но в этом году весна пришла раньше, первые дожди отшумели, солнце припекло и высушило, подлесок и лес зазеленели, в воздухе умиротворяюще пахло прелыми листьями и разбухшей от талой воды землёй. Дальше по шоссе можно было увидеть новостройку с торчащими над развороченным ландшафтом кранами – технопарк прирастал офисными и жилыми зданиями. Масштаб строительства впечатлял, но сказать, что это было «красиво» – нет, нельзя сказать.

Константин взял Анта под локоть и повлёк с подъездной дорожки на боковую пешеходную тропинку среди деревьев, выложенную плиткой. Ант по ходу отметил, что на укладке плитки явно сэкономили, наняв неопытных гастарбайтеров – местами она лежала вкривь и вкось, на стыках скопилась жирная грязь, и надо было следить, куда ступаешь, чтобы ненароком не споткнуться. «Всё-таки у меня профессиональная деформация», – подумал Ант с раздражением.

– Чего тебе не хватает, Антон Васильевич? – спросил Константин. – К чему эти пошаговые проверки? Зачем тебе список модернизаций? Ты ж в системе, всё должен понимать.

– Ты мне сам эту работу предложил, – напомнил Ант. – Ещё когда в министерстве сидел. И я помню, как ты был убедителен: борьба с коррупцией, выжечь калёным железом, вернём патриотизм и дисциплину труда…

– Понимаешь, декларации – это одно, реальность – совсем другое…

– Спасибо, кэп!

– Не злись. Система потихоньку меняется. Ты ведь не хочешь революционных потрясений? У тебя, насколько мне помнится, прекрасная семья, две дочки растут, хорошая квартира на проспекте Мира, новый дом в Плёсе и вроде даже какая-то недвижимость в Черногории намечается, нет? Зарплата тоже выше среднего, плюс премиальные. Хорошо устроился, короче. Вписался в рыночную экономику. Молодец! И согласись, что любые революционные потрясения тебе точно ни к чему. Злословить по поводу загнивающей стабильности можно сколько угодно, пока эта самая стабильность есть. И вот пока она есть, мы можем систему как-то дорабатывать, совершенствовать всем на пользу. Главная задача сейчас сделать так, чтобы коррупция не разрушала страну, а, наоборот, приносила ей пользу.

Ант не поверил своим ушам.

– Коррупция? Пользу? Каким образом?

– Ну ты же наблюдаешь всю эту красоту! – Константин махнул в сторону новостройки, не осознавая, видимо, насколько двусмысленно прозвучали его слова. – Такие технопарки будут по всей стране. Современные, комфортабельные, дворцы науки. Наш – первая ласточка. Да, приходится идти на компромиссы. Иначе просто не поймут. Тут дело даже не в финансовых схемах, которые налажены ещё до нас, а в психологии. И в чётком разграничении по принципу свой-чужой. Будешь выдрючиваться и играть в принципиального, решат, что крысятничаешь или подставу лепишь. В существование идеалистов давно никто не верит. И правильно делают: вымерли идеалисты, как мамонты. Вот и приходится работать, как в декларациях, но с учётом реалий.

– А если у вас долбанет, как на Саяно-Шушенской? – саркастически поинтересовался Ант. – Когда расследование начнётся, вы же все сразу изобразите из себя порядочных и обманутых, вообще как бы не при делах. И кто будет крайним? Не тот ли стрелочник, который поставил подпись под актом соответствия для Департамента и Госкомиссии?

Константин остановился и внимательно, глаза в глаза, посмотрел на Анта.

– Вот что тебя беспокоит… – произнёс давний приятель с нескрываемым облегчением. – Успокойся! Во-первых, не долбанёт. Зря, что ли, главным инженером японца зазвали? Во-вторых, самое главное, никто ничего расследовать не будет. Потому что о сдаче объекта доложено Самому. И он уже высказался одобрительно. Задница на пожарный случай прикрыта. Забей и подпиши акт. И вообще, Антон Васильевич, надо чаще встречаться! Как рутину со сдачей подстанции разгребём, так и приезжай. Накроем поляну, посидим, вспомним молодость. Если заскучаем, пригласим шлюх. У нас это поставлено на широкую ногу. Настоящий учёный не должен ни в чём себе отказывать!

Удивительно, подумал Ант, насколько они привыкли мерить других по себе. В сущности, тот же карго-культ, но обратный: они и впрямь не верят в существование идеалистов и полагают, будто бы иностранная наука – такие же танцы с бубнами, что и у них, а чужая техника слеплена из такого же навоза, что и у них. И, конечно, они убеждены, что законы мироздания можно подкупить застольем и шлюхами точно так же, как можно подкупить скромного инспектора Департамента технического надзора.

– Приеду, – пообещал Ант. – Только перечень замен на объекте всё же представьте. Мне надо ясно понимать, под чем я подписываюсь.

Константин ещё раз пристально взглянул на Анта.

– Правда, Антон Васильевич, не терзайся. Всё будет пучком. Ты лучше вспомни, разве не это ли самое грезилось нам тогда, в девяностые, на кафедре, после ночных продувок? Да, мечты не всегда сбываются в точности, но так даже интереснее! Мы при хорошем деле, мы обеспеченные и полезные члены общества, у нас есть будущее, а остальное – чушь, пустяки. Кто о них вспомнит лет даже через десять?..

Ант, конечно, мог бы ответить. Примерно так. Мы грезили о другом, Костя. Ты либо забыл, либо перепутал. Мы приходили ночью в полутёмный и заваленный железным хламом лабораторный зал, бегали вдоль стенда с протоколами в руках, перетаскивали с места на место тяжеленные щиты с ртутными барометрами, глохли от рёва воздуходувки, задыхались в пыли и в пару гидротормоза, а потом с умиротворёнными лицами пили дешевый портвейн в подсобке, нарезав на газете поганую колбасу, – мы делали всё это, Костя, не для того, чтобы сегодня грызть друг друга за малый прайс. Мы делали всё это, потому что нам ненадолго почудилось: мы разглядели иной мир, где ум, гордость и честность – равновеликие качества достойного человека, а не признаки маргинала; где не нужно быть суетливым жуликом, а достаточно лишь работать в полную силу; где мерилом успеха признают сделанное для других, а не для себя. И ведь он был рядом – этот мир. Он примерещился нам лучиком света, пробивающимся ранним утром сквозь щель над защитным кожухом стенда. И мы надеялись – нет! мы были убеждены! – что тот правильно устроенный мир будет принадлежать нам. И ещё одно я помню точно: мы никогда не обсуждали, какие у нас будут зарплаты, машины, квартиры, дачи – вещи представлялись нам приятным дополнением, неожиданным бонусом к успеху, который нас ждёт. Что же такое случилось с нами, если мы так легко потеряли достойный ориентир и ушли по кривой дорожке в бурелом, где каждый сам за себя и норовит сожрать другого – не из-за голода даже, а из-за страха перед тем другим? Откуда вообще взялся этот страх? Кто нам его навязал?.. Вопрос риторический, Костя. Потому что куда больше я боюсь искать возможные ответы на него. Потому что догадываюсь: ответы будут столь жестокими, что после них хоть в петлю… Кстати, ты знаешь, Костя, что наша работа со стендом на кафедре не пошла прахом? «Сименс» ставит те самые выходные диффузоры, которые придумал наш шеф Виктор Саныч и прототип которых мы изготовили своими руками, на энергетические газовые турбины. Они работают, Костя! Однако не для нас с тобой и не для мира, призрачный образ которого мы разглядели среди танцующих в утреннем свете пылинок.

Ант мог бы ответить так, но давно уже привык к мысли, что не будет услышан. Поэтому он сказал о другом:

– Знаешь, Константин Сергеевич, во что я искренне верил в детстве?

Приятель демонстративно посмотрел на «ролекс». Ант синхронно качнул головой, показывая, что надолго не задержит.

– Так вот, в детстве я всей душой верил, что некогда на Земле разбился звездолёт инопланетян. Что учёные отыскали его обломки, а среди них – капсулу с ребёнком. И этого ребёнка отдали на воспитание обыкновенной семейной паре… Моим родителям. Да, я верил, что они ненастоящие родители. И не потому что не любил их – просто в семье всё было сложно, и в начальной школе я не успевал: поздно научился читать, плохо понимал арифметику. Вот и чувствовал себя чужим, лишним. И порой очень искренне желал, чтобы мои настоящие родители наконец прилетели с далекой звезды и забрали к себе. Потом я повзрослел и почти забыл о той грёзе. Но в последнее время мне всё чаще кажется: все мы, осознанно или неосознанно, веруем, что нас случайно занесло сюда, на эту планету и в это время, что наша родина где-то в другом месте, а мы просто жертвы катастрофы, которые ждут спасателей и пытаются как-то устроиться и выжить.

– Тоже мнение, – сказал Константин со скучающим видом. – Мне пора, Антон Васильевич. Дела, дела…

Они попрощались. Настроение испорчено вконец, и Ант не вернулся на подстанцию. Он добрался до парковочной зоны технопарка, сел в свой внедорожник «Тойота Ленд крузер» 2006 года и покатил в Москву.

У поворота на МКАД он притормозил, пропуская встречные машины. Взгляд задержался на серебристом «Форде Фокус» с приметной росписью: вдоль борта шла изломанная красная стрела, напоминающая фирменную молнию Зевса, но с наконечником. Броский символ. У Анта вдруг возникло явственное ощущение дежавю – он уже видел автомобиль с подобной росписью на трассе или в городе. Он попытался вспомнить, где и когда мог встретить такой «Форд», но вместо этого память упорно возвращала к разговору с Константином.

На самом деле всё было гораздо хуже, чем он признался давнему приятелю. Разумеется, с десяти-одиннадцати лет Ант уже не верил в чудесную сказку о том, что он инопланетный «принц», волею трагического случая занесённый на Землю. Однако чем дальше, тем больше Ант чувствовал, что отрывается от реальности. Такое «подвешенное» состояние находило на него приступами, и с каждым годом приступы становились всё более затяжными и глубокими: Ант мог по три дня ходить, беседовать с людьми, выполнять рутинную работу, но при этом ему казалось, что всё делается само собой, без каких-либо усилий с его стороны. Словно он смотрел скучноватый фильм, в котором когда-то сыграл эпизодическую роль, но воспоминания об этом сгладились, и теперь отдельные кадры не вызывали ничего, кроме недоумения или, в отдельных случаях, стыда. Наверное, такое состояние было признаком нарастающего психоза. Наверное, стоило показаться врачу. Но Ант пошёл бы к «мозгоправу» в самую последнюю очередь – и не потому, что боялся, а потому что каждое такое выпадение из реальности имело по завершении весьма необычные последствия: на несколько часов он начинал видеть несуществующее. Ткань реальности рвалась, и в прорехи становились различимы огромные великолепные конструкции, летящие среди звёзд. Почему-то Ант ни разу не усомнился, что эти конструкции существуют, что они продолжают бессрочный космический рейс между галактиками, хотя и сам удивлялся такой своей убеждённости. Поначалу, в молодости, он видел лишь элементы загадочных конструкций: зеркально блестящий радиатор колоссальных размеров; колыхающееся мелкоячеистое полотно; синий плазменный шар; прозрачная колонна с плывущими внутри неё сложносоставными фигурами, похожими на оплавленные восковые свечи. В зрелом возрасте Ант научился различать намного больше: многокилометровый осевой цилиндр, обмотанный золотистой спиралью; ажурное пирамидальное нагромождение вспомогательных секций, сквозь которое просвечивают звёзды; полые конусы полезной нагрузки, вложенные друг в друга по принципу матрёшки и стабилизированные посредством неведомого силового поля.

Изучая начертательную геометрию на первом курсе Политеха, Ант пытался изобразить хотя бы общий приблизительный эскиз того, что подсмотрел в прорехах реальности, но у него не получилось – образы ускользали, не ложились на бумагу, грифель крошился под отчаянным нажимом. В итоге Ант прекратил бесплодные попытки, а листы ватмана, исчирканные пунктирными линиями, выбросил в мусорный контейнер. Он понял, что дело не в малом профессионализме – просто такого рода озарения не поддаются анализу. Может быть, получится в будущем, когда отрывочные видения обретут полноту единой картины, в которой каждый элемент будет связан с другими. И кусочки большого пазла встанут на предписанные места. Ант надеялся, что не придётся ждать до глубокой старости, и даже собирался целенаправленно найти недостающее, погрузившись в смежные области. Он увлёкся научной фантастикой. Нельзя сказать, что ранее чурался её – наоборот, читал с большим удовольствием всё, до чего мог дотянуться: Иван Ефремов, Станислав Лем, братья Стругацкие, Кир Булычёв, Сергей Снегов и Владимир Савченко. Однако теперь занялся предметом всерьёз, почти на профессиональном уровне, благо в середине девяностых попер настоящий вал из переводных книг. Ант даже посетил пару конференций, на которых собираются фантасты, надеясь хотя бы от них услышать, насколько близки его непредсказуемые озарения к литературным экзерсисам с раскованным воображением, но быстро разобрался, что фантасты – скучнейшие люди, которые не верят ни в Бога, ни в чёрта, ни в инопланетян, ни в звездолёты. Иногда можно было подумать, что они не верят даже в собственное существование. Ант перестал ездить на конференции и фантастику забросил.

Впрочем, небольшая польза от кратковременного увлечения жанровой литературой была – Ант попытался облечь свои видения в виде художественного текста. В то время он как раз учился в аспирантуре, занимался газодинамическим стендом и мог выкроить время на графоманию. За полгода Ант написал две сюжетно связанные повести. В них он рассказал о человеческой цивилизации, которая вышла на галактические просторы и столкнулась там с неведомым врагом, намного превосходящим её по мощи. Понятное дело, тут же разразилась межзвёздная война, человечество понесло потери, поставившие его на грань выживания. Чтобы спастись и сохранить свою культуру, уцелевшие строят на базе транспортного колониального корабля огромный ковчег и отправляются в полёт к Туманности Андромеды, который продлится миллионы лет. Примечательно, что когда Ант заканчивал работу над повестями, он опять впал в «подвешенное» состояние и к нему сами собой пришли названия для почти готовых текстов: первую повесть он озаглавил «Трансгалактический экспресс», вторую – «Новая надежда». Потом Ант забросил файлы, набранные в «Лексиконе», и забыл о них настолько прочно, что при очередной глобальной чистке жёсткого диска едва не стёр вместе с заглубленной директорией. К счастью, спохватился и даже перечитал. Текст ему не понравился, показался вторичным по отношению к ранее усвоенной фантастике, а образы грандиозных космических конструкций, которые он лелеял много лет в своем воображении, выглядели блёклыми. Наверное, Ант никогда не решился бы опубликовать ученические повести, но тут родилась первая дочь, грянул экономический кризис, испытательную группу на кафедре разогнали в связи с сокращением штатов, и молодая семья, потеряв стабильный источник дохода, остро нуждалась в деньгах – Ант распечатал файлы и разослал их по издательствам. К его удивлению, одно из них откликнулось, предложив опубликовать оба текста в виде романа с условием, что на обложке вместо родной фамилии автора будет стоять «иноязычный» псевдоним: дескать, того требует непростая ситуация на книжно-издательском рынке. Так повести превратились в роман «Трансгалактический экспресс „Новая надежда“», а Антон Вишневский стал Антом Вишняком. Большого дохода и славы публикация не принесла – зато гонорар позволил продержаться почти полгода, пока Ант искал себе достойную работу в энергокомпаниях.

Позже он редко вспоминал о том эпизоде своей биографии, считая его «стыдным» – словно вынес на всеобщее обозрение нечто малоприглядное. Видения за изнанкой реальности, как и предшествующее им «подвешенное» состояние, сохранились, только теперь Ант ни говорить, ни писать об этом не хотел. Зато он стал различать больше подробностей, фрагменты пазла всё увереннее вставали на нужные места. Он видел длинные «тараканьи» усы, протянувшиеся в бесконечность. Видел узкие полутёмные технические коридоры, по которым сновали уродливые машинки. Видел багровые сполохи за условной «кормой». Видел полёт ромбовидного «шаттла» в пустоте между конусами «полезной нагрузки». Видел сферический зал, заполненный серебристыми покоящимися коробами в бахроме беспорядочных белёсых нитей. Ант хотел бы увидеть создателей и хозяев этого комплекса конструкций – трансгалактического экспресса? – но искомый образ почему-то не давался: выглядело так, будто бы в огромных помещениях пусто, и космический комплекс – всего лишь механизм, созданный в незапамятные времена существами, которые давно вымерли. А потом Ант в очередном прозрении понял, что между ним и гипотетическими создателями нет никакой разницы – именно он, Антон Вишневский или Ант Вишняк, был одним из конструкторов трансгалактического экспресса. Да, такая идея выглядела даже безумнее, чем детская фантазия об инопланетных родителях, однако в ней крылась высшая непознаваемая истина, которой он пока не решался коснуться хотя бы на уровне абстрактных размышлений.

В то же время Ант получил назначение на новую газовую электростанцию, построенную компанией «Сименс» в пригороде Москвы, возглавил ремонтную бригаду, наконец-то начал получать солидную зарплату, взял кредит, купил квартиру, сделал ремонт, потом поменял квартиру на более престижную, снова взял кредит, сделал ремонт, объездил с семьёй Европу, решился на вторую дочь, стал и. о. главного инженера, приобрёл наконец приличную «тачку», нанял домработницу, вложился в строительный кооператив в Плёсе, получил должность в Минэнерго, взял кредит, слетал с женой в Австралию, участвовал в расследовании аварии на Саяно-Шушенской ГЭС, получил должность в Федеральной сетевой компании, отметил новоселье в Плёсе, взял кредит, купил вторую «тачку» для жены… К сорока годам Ант имел всё, чего только может пожелать среднестатистический российский технарь на госслужбе. Вписался в рыночную экономику. Молодец! Но чего-то не хватало. Он был не уверен, правильный ли избрал путь. Именно об этом Ант и хотел рассказать Константину. Но… Всё познается в сравнении, и Анту было с чем сравнивать. Что значит вся эта суета, кредиты, ремонты, «тачки» в сравнении с величественным движением среди звёзд?..

Однажды Ант задумался о природе своих видений. Ясно было, что они не имеют отношения к норме. Но насколько уникально такое отклонение от нормы? Неужели он один в целом мире видит трансгалактический экспресс? Или среди людей есть ещё – такие же? Ант пытался объяснить происходящее, отбрасывая совсем уж сверхъестественные варианты. И остановился на вычитанной ещё во времена увлечения фантастикой гипотезе, гласившей, будто бы информация, усвоенная предками в ходе жизни, передаётся потомкам через генетическую память. Ант был далёк от биологии и генетики, посему принял гипотезу на ура, ведь она объясняла почти всё и давала надежду найти себе подобных. Может быть, и впрямь в доисторические времена на Землю прилетели создатели трансгалактического экспресса, спустились на ромбовидном «шаттле», и кто-то из них решил остаться, чтобы преподать местным дикарям основы великой межзвёздной культуры, выступив прогрессором? А что? Такая версия тоже имеет право на существование и даже всерьёз обсуждается некоторыми учёными. Более глубоко изучить вопрос Ант не удосужился. Его воображение разыгралось почти как во времена молодости, и тогда он твёрдо решил отыскать себе подобных. Вдруг они сумели разглядеть и понять больше? Вдруг они сумеют дополнить его видения, реконструируя по-волшебному притягательный и немыслимо далёкий мир трансгалактического экспресса?..

Ант разумно предположил, что вне зависимости от выбранной профессии такие, как он будут стремиться побольше узнать о достижениях в области космонавтики. Причём вряд ли то будут сотрудники ракетно-космической отрасли или космонавты – Ант достаточно проработал в госсекторе, чтобы прийти к горькому осознанию простой истины: в любой, самой романтичной, профессии, юношеский задор очень быстро съедается рутиной, а меркантильность зрелости подавляет мечту. Себе подобных следовало искать среди фриков, изобретателей, моделистов-любителей, коллекционеров, восторженных дилетантов – тех, кто не привык сразу прикидывать массогабаритные характеристики, технологические возможности и экономическую целесообразность, когда речь заходит о «проектах века». И Ант без труда нашёл такую компанию – они общались через сетевые форумы соответствующей тематики, горячо обсуждали строительство поселений на Луне, терраформирование Венеры и Марса, экспедиции к планетам-гигантам с изучением метановых морей Титана и подлёдного океана Европы, концепции межзвёздных зондов и пилотируемых звездолётов. Среди них не было единства, как часто и случается в сообществах, связанных только интересами, – постоянно вспыхивали ссоры, всякий норовил поддеть товарища и выставить его на посмешище, периодически свирепствовал модератор, на время лишая особо злых оппонентов права доступа. Однако при всём бардаке это конкретное сообщество продолжало жить. Ант быстро догадался почему: в него входили люди не от мира сего, космические грёзы возвышали их над обыденностью, заставляя более снисходительно смотреть на принятую обществом иерархию ценностей. Они жили будущим, а не унылым настоящим или непредсказуемым прошлым, что накладывало явный отпечаток на их мысли, высказывания, дела. Некоторые из них работали с детьми в качестве волонтёров-популяризаторов, организовывали тематические семинары и ракетные фестивали. И Ант с удовольствием влился в сообщество на правах любознательного неофита, задавал «идиотские» вопросы, встревал в дискуссии, получал необходимую порцию незлобивых обвинений в дилетантизме, много читал о теории и практике космических полётов. Искал и ждал оговорки, намёка, эмоционального высказывания, из которого прямо следовало бы, что кто-то из новых товарищей видит время от времени трансгалактический экспресс.

«Чёрт возьми! – подумал Ант, стоя в традиционной „пробке“ на Кутузовском проспекте. – Сегодня двенадцатое, значит, завтра „РакетФест“ под Тверью». Он вытащил из чехла планшетку, подключился к Интернету и удостоверился: да, завтра, в субботу, очередной ракетный фестиваль, на который соберутся знакомые форумчане. Возвращаться домой в упадочном настроении не хотелось – Ант чувствовал: он не справится с эмоциями, сорвётся на жене и дочках, что неизбежно закончится грандиозным скандалом. Поэтому он выбрал маршрут с учётом «пробок» и, свернув на Третье транспортное кольцо, поехал к Ленинградскому вокзалу. Там он оставил «Тойоту» на платной парковке и, шагая по перрону с билетом в кармане, наконец-то позвонил жене:

– Ира, извини, появлюсь завтра, к вечеру. Спецмероприятие.

– Знаю я твои спецмероприятия, козёл! – зло откликнулась жена и швырнула трубку.

Электричка до Твери была битком, но Ант нашёл себе место у двери, притулился и в блаженстве закрыл глаза. Сегодня он снимет гостиничный номер, поужинает в ресторане, хорошо выспится, а с утра поедет на рейсовом автобусе до дальней остановки, выйдет, отыщет поле, выбранное организаторами для «РакетФеста», будет стоять чуть в отдалении и смотреть, как, шипя пороховыми зарядами, взлетают в низкое небо модели ракет – от простых спортивных до сложных типа «Сатурна-5» или «Энергии». Руководитель запусков будет кричать, срывая голос. Дети из местного Дома молодёжного творчества будут приседать и смеяться при каждом старте. Нахохлившиеся фрики с космических форумов будут деловито общаться. Именно там, в глуши и грязи, на богом забытом поле, прорастёт новый мир – отличный от того, который уготовили нам всем Константин с причастными. Именно там проклюнется первое зерно следующего трансгалактического экспресса. Именно там Ант будет по-настоящему счастлив.

Люси

Люси злилась.

Ей нельзя было соглашаться на интервью. Тем более что сразу видно: Эльвиру обманули беспринципным образом. Сидевший перед Люси мужчина, с которым она предусмотрительно поздоровалась за руку, не был журналистом из глянцевого еженедельника «М-Сити». Он был частным детективом. Какая пошлость! Люси невольно покосилась на книжный стеллаж, занимавший целую стену рабочего кабинета. Надписи на корешках должны были производить особое впечатление на клиентов: «Тайная доктрина», «Великие Махатмы», «Астрология от „А“ до „Я“», «Практика ясновидения», «Магия и гипноз», «Основы оккультной химии», «Волшебные карты Таро», «Биоэнергетическая защита и путь к самосознанию», «Православные чудеса и святыни», «Энциклопедия тибетской эзотерики». Однако на самом деле все суперобложки Эльвира распечатала на цветном принтере, а под ними скрывались собрания сочинений Агаты Кристи, Мэри Кларк, Сидни Шелдона, Александры Марининой, Дарьи Донцовой и Татьяны Устиновой. Бизнес-партнёрша обожала «дамские» детективы, и Люси в свободные часы неоднократно приходилось выслушивать пересказы очередного «обалденного» сюжета. Сама Люси к детективам была равнодушна, как, впрочем, и к любой художественной литературе – писательские фантазии выглядели блёклыми на фоне того, с чем приходилось иметь дело каждый день.

– Зачем вы пришли? – строго спросила Люси у посетителя.

Тот чуть нахмурился, изображая непонимание.

– У меня назначено, – сообщил он. – Вы ведь Люсия Марковна, не так ли? Меня зовут Владимир. И я представляю интересы периодического издания. Если что-то не так, я прошу вас позвонить Эльвире Робертовне и…

– Врете вы всё, Владимир, – сказала Люси. – Никакой вы не журналист. Вы – сотрудник частного детективного агентства «Красная стрела». Кстати, странное название для агентства, не находите?

Посетитель выпрямился в кресле и положил руки на край стола. В глазах у него мелькнуло озорство. Он широко улыбнулся.

– У вас хорошие источники, Люсия Марковна. Хотя чему я удивляюсь? У любого дипломированного ясновидящего должны быть хорошие источники…

Люси обозлилась ещё больше. Умом она понимала, что не нужно идти на поводу у первого попавшегося частного детектива, которые, как правило, бывают неплохими психологами, но чувства взыграли, и она выдала:

– Вот ещё! У вас всё на лбу написано!

Владимир улыбнулся шире, показав ровный ряд великолепных зубов. Почесал лоб, словно хотел стереть невидимую надпись.

– Вы хотите убедить меня в том, что определили мою профессиональную принадлежность благодаря своему дару?

– Я не собираюсь вас ни в чем убеждать! – гордо заявила Люси. – Вы не тот, за кого себя выдаёте. И сами только что подтвердили это. До свидания!

Улыбка погасла.

– Вы всегда так обращаетесь с клиентами? – поинтересовался Владимир с холодком.

– Вы не клиент.

– Я оплатил час.

Люси потеряла дар речи. Значит, Эльвира опять взялась за старое. Договаривались же, блин! Ещё в прошлый раз, будучи пойманной на использовании общего счёта фирмы в личных целях – фактически на краже! – бизнес-партнёрша клялась и божилась, что получилось случайно, что больше никогда не повторится, и всё такое прочее. Выходит, опять облапошила! Натрепала с три короба о том, как важен этот визит: дескать, будет статья в модном еженедельнике, отличная бесплатная реклама, нельзя ударить в грязь лицом. А ты, словно дура, развесила уши вместо того, чтобы взять Эльвиру за руку и прочитать, что там на самом деле…

– Итак? – Владимир побарабанил пальцами по столу, привлекая внимание. – Будем работать?

– Что вам нужно? – промямлила Люси.

– Вы же ясновидящая. Легко определите без подсказки. Или нет?

Каков наглец! С другой стороны, он прав – если она согласилась пустить свой дар в дело, нужно соответствовать.

– Давайте руку.

– Вы еще и хиромант, Люсия Марковна?

– Нет, ваши флексорные и папиллярные линии меня не интересуют. Достаточно любого пальца.

Похоже, теперь она и впрямь произвела впечатление. То ли ещё будет, мистер Шерлок Холмс!

– Пожалуйста. – Владимир протянул руку, выставив вперед средний палец, что выглядело довольно по-хамски.

Люси коснулась его своими пальцами. Как обычно, на миг потемнело в глазах. Как обычно, к горлу подкатил тошнотворный комок. Как обычно, зачесалось в носу, и Люси подавила желание чихнуть.

– Что теперь? – спросил Владимир, внимательно наблюдавший за процедурой.

– Удивительно! – отозвалась Люси. – Вы и сами не знаете, зачем пришли ко мне… Вас послал шеф. Директор агентства «Красная стрела». Кирилл Александрович Потупа. Полковник госбезопасности в отставке. Тема «Психи». В рамках темы вы должны посещать экстрасенсов и составлять отчёты о способностях. С какой целью, лично вам директор не сообщил.

Владимир заметно напрягся. Лицо закаменело, пальцы сжались в кулаки. Люси вдруг испугалась. Может, не стоило его так огорошивать? Может, надо было сочинить какую-нибудь левую байку? Он удостоверился бы, что я полная дурёха, и спокойно ушёл…

– Кто? Вам? Сказал? – раздельно произнес Владимир, глядя Люси в глаза прямо и твердо, как заправский следователь из кинофильма.

– Вы и сказали… Не в прямом смысле, конечно… – Люси замешкалась, не зная, как продолжать беседу. – Ваш палец… Точнее, ваш мозг… Он содержит определённую информацию… Её можно извлечь через нервную систему… Примерно как данные с сервера по кабелю. Понимаете?

– Ложь! – воскликнул Владимир, заставив Люси сморгнуть и отвести взгляд. – Вам кто-то сливает информацию из агентства. Кто? Имя! Я не шучу. Будет плохо! Имя!

– Вы мне не верите, конечно, – робко признала Люси. – Но я могу доказать. Спросите о чём хотите. Вспомните любую интимную подробность из жизни, которую знаете только вы, и спросите меня о ней. И давайте руку…

– Нет! – Владимир быстро убрал руки со стола.

Он умный человек и, после того как преодолел шок, признал, что информацию по теме «Психи» сидящая перед ним девушка не могла получить никаким известным способом – разве что сам полковник Потупа предупредил её о грядущем визите. Теперь Владимир прикидывает, не оказался ли участником изощрённой комбинации, задуманной собственным шефом. Мистеру Холмсу можно посочувствовать.

Впрочем, Владимир быстро справился с собой, небрежным движением приспустил галстук и даже закинул ногу на ногу.

– Давайте лучше о вас поговорим, – предложил он.

Такое было против правил, но Люси сообразила, что лучше не перечить. Не надо было соглашаться на интервью. Не надо было начинать сеанс с частным детективом. Не надо было демонстрировать дар. Теперь-то что делать, когда все возможные ошибки совершены?

– Вы тоже ясновидящий? – попыталась она отшутиться.

– Возможно, – сказал Владимир. – К примеру, всё, что написано у вас на сайте, – полная лажа. Вы с Эльвирой Робертовной – не сёстры и не внучки потомственной колдуньи. И обучение в Тибете вы тоже не проходили. На самом деле Эльвира Робертовна – классическая аферистка. По образованию бухгалтер, сидела за растрату, в колонии освоила мошеннические навыки. Во второй раз села за уличную лотерею – работала подставной. Вышла и занялась более безопасным делом – экстрасенсорикой. Сегодня за такое не сажают. Если вы ясновидящая, Люсия Марковна, неужели не разглядели в компаньонке лютую кидалу?

– Я знаю, что она сидела! – Люси вскинулась. – Но люди меняются. Исправляются. И я за ней слежу.

– Следите, значит? – Владимир скептически хмыкнул. – Ну-ну. Чем вы лучше-то, Люсия Марковна? Молодая женщина, незамужняя, а уже ступили на кривую криминальную дорожку. Вы ведь из хорошей обеспеченной семьи. Учились на физика. И вдруг – экстрасенс, ясновидящая, астрология от «а» до «я».

– Физфак мне ничего не дал! – выпалила Люси неожиданно для самой себя. – А здесь я помогаю людям. Это важнее!

Она приукрасила, конечно. В действительности она ушла с первого курса физического факультета, когда признала, что совершенно ничего не понимает в изучаемом материале. Если в старших классах дар помогал ей отвечать на самые трудные вопросы и решать самые трудные задачи – достаточно было незаметно прикоснуться к учителю или к отличнику Андрею, который делил с ней парту, – то в университете дар только мешал учиться. Причина проста: в школе Люси полагала, что отбывает повинность, посему не стеснялась брать готовые ответы у других, но от МГУ ждала знаний, а не подсказок, и вдруг выяснилось, что, обходя школьные премудрости с помощью своей необычной способности, она пропустила основы основ и впору возвращаться к учебникам за пятый класс. Было обидно и очень стыдно. И винить в своей беде некого. Впрочем, Люси недолго горевала, а занялась самообразованием и сегодня, наверное, смогла бы поступить на физфак, не прибегая к дару.

Владимир поднялся и, разминаясь, прошёлся по кабинету. Остановился у стеллажа, повёл кончиками пальцев по корешкам.

– И как же вы помогаете людям? – спросил он. – Даёте надежду? Обещаете вернуть любовь? Воскрешаете веру?

– Ничего подобного, – ответила Люси. – Мы ищем пропавших людей, иногда – потерянные вещи. Даем полезные советы по карьере и семейным отношениям.

– Предсказываете будущее?

– Нет.

– Почему же? Ведь это самое интересное. Пропавших людей и мы способны отыскать.

Всё-таки Владимир – настоящий сыщик. Как легко он раскрутил её на откровенность! Пользуется случаем, стервец! Люси могла предсказывать будущее – ненадолго, всего на пару дней. И для этого нужно было приложить определённые усилия: подержать человека за руку подольше, дать себе установку. Люси зареклась от таких экспериментов ещё в детстве, когда случайно предсказала смерть родного дяди. Он был моряком дальнего плавания, вернулся из рейса, привёз кучу подарков, жизнерадостно тискал племянницу, а когда уезжал и наклонился поцеловать её в щеку, она спросила расстроенно: «Когда ты приедешь?» – и получила мгновенный страшный ответ. Дядя разбился на Ленинградке, попав в жуткую аварию из пяти машин, и это событие навсегда запечатлелось в памяти Люси. Одно хорошо – тогда она была слишком мала и не грызла себя, перебирая возможные варианты спасения любимого дяди: ведь могла бы спасти, и что же остановило?

– Нет, – повторила Люси. – Я не предсказываю будущее.

– Хорошо, поверим на слово. И как у вас это происходит? – продолжил Владимир импровизированный допрос. – Что вы чувствуете? Что видите?

– Вас не касается!

– Вот как? – Владимир резко повернулся на каблуках. Наклонил голову, словно разглядывал не девушку, сидящую за столом, а какую-то редкую птицу. – Поймите, Люсия Марковна, я злой и опасный человек. Я могу без труда разрушить ваш бизнес. Могу натравить на вас МВД и ФСБ. У меня там хватает должников, а они уж придумают, к чему прицепиться. Полагаю, будет достаточно вашей связи с уголовницей-рецидивисткой. Как вам такая перспектива? Нравится? Или будете отвечать на поставленные вопросы?

Люси должна была собрать злость и выставить наглеца за дверь, но вместо этого в ней что-то надломилось. Может быть, толчком к смене настроения стало непрошеное воспоминание о погибшем дяде. Из глаз брызнули слёзы, и Люси зарыдала, прикрывшись рукой. Через секунду Владимир стоял рядом, совал белоснежный платок и говорил утешающе:

– Ну зачем же так, Люсия? Я ничего плохого не хочу. Только выяснить. Определиться. У меня час оплачен…

– Вот и засунь… свой час… себе в жопу… – невнятно отозвалась Люси, сморкаясь в платок.

Рыдания стихли. На лице Владимира вновь заиграла улыбка.

– Давайте не будем ссориться, – предложил он миролюбиво. – Я был неправ. Я опозорил честь российского офицера. Чем искупить?

– Отстаньте. – Люси вяло махнула рукой, вытащила зеркальце и принялась изучать последствия внезапного эмоционального извержения. – Тоже мне сыщик. Шерлок Холмс… Эркюль Пуаро…

– Комиссар Мегрэ? – услужливо подсказал Владимир.

– Какой из вас комиссар? – Люси покачала головой. – Недоразумение одно. Вот чего вы привязались? У меня дар! На самом деле дар. Не как у этих клоунов… в «Битве экстрасенсов». Я вижу прошлое людей. И настоящее. И связи людей друг с другом. Но не всё, а конкретное – то, что нужно видеть.

– И как вы объясняете свою способность?

– Никак не объясняю. Я для того на физфак и пошла, чтобы разобраться…

Люси привела макияж в порядок, сложила и спрятала зеркальце в ящик стола. С удивлением обнаружила, что Владимир опять сидит напротив, причем упираясь грудью в край столешницы.

– Что сказали на физфаке?

– Что они могут там сказать?… – Люси скомкала обслюнявленный платок.

– Люсия… Разрешите вас так называть?… – дождавшись утвердительного кивка, Владимир продолжил: – Люсия, я отчетливо вижу, что у вас накопилось. Вы запутались, вы боитесь, вам тяжело. Поделитесь со мной. Клянусь, что не стану нигде распространяться о ваших проблемах. Мне это нужно, чтобы лучше понять вас. И, может быть, помочь вам…

И Люси прорвало. Она начала рассказывать и не могла остановиться. Всё-таки частный детектив задел её за живое, дёрнул нужную струну. Она рассказывала о том, как впервые открыла дар и как долго не подозревала, что это именно дар, а не умение, присущее любому. О том, как поразила отца, перечислив всех строителей в его бригаде по фамилии-имени-отчеству. О том, как напугала мать, невзначай поинтересовавшись, почему та собирается уволиться с работы. О том, как отыскала потерявшегося соседского деда – он страдал сенильной деменцией, пошёл за папиросками в киоск и заблудился. О том, как помогла отличнику Андрею отбиться от школьной шайки, найдя на главаря хулиганов убойный компромат: тот оказался любовником местного авторитетного вора с педофильскими наклонностями. О том, как научилась использовать дар в учёбе, получая готовые ответы от преподавателей. О том, как поступала в университет и едва не завалилась на математике, потому что сосед справа, к которому она как бы случайно прикоснулась обнажённой коленкой, оказался ещё безграмотнее. О том, как поразила весь курс, вычислив «вольнослушателя», ворующего мобильники. О том, как познакомилась с Эльвирой, торговавшей эзотерической литературой на Смотровой. О том, как решила покинуть университет, сильно озадачив семью, – дар и там помогал ей легко получать зачёты и отвечать на вопросы экзаменаторов (главное, вовремя коснуться рукой или коленкой), но Люси слишком хорошо видела, насколько отстаёт от самых тупых студентов. О том, как взялась за ум и проштудировала школьную программу на олимпиадном уровне. О том, как увлеклась квантовой физикой, пытаясь объяснить происхождение дара.

Владимир выслушал исповедь с трогательным участием, ни разу не перебив. Потом спросил, незаметно перейдя на ты:

– Значит, у тебя есть теория?

– Теория? Не знаю… – Люси покачала головой, глядя в стол. – Может быть… Ты знаком с квантовой физикой?

Владимир пожал плечами.

– Наслышан. Об этом много треплются, но…

– Тогда мне трудно будет объяснить.

– А ты попробуй! Сейчас расскажи, а потом я наведу справки.

Владимир смотрел с таким тёплым расположением, что Люси не устояла. Хотя до сих пор не делилась своими догадками даже с Эльвирой, которая единственная была в курсе истории дара, тщательно скрываемой от посторонних. Люси внутренне собралась.

– Ты задумывался когда-нибудь, что такое человеческая воля?

– Воля – это способность к выбору.

– Правильно. Считается, человек сам совершает выбор, и для этого ему дана свобода воли. Но в том-то и дело, что свобода воли – иллюзия. В восьмидесятом году – представляешь, как давно? – американский физиолог Бенджамин Либет провёл серию экспериментов и выяснил, что мы принимаем решения на миллисекунды позже, чем наш мозг. То есть этот орган фактически управляет нашим выбором, причём руководствуется какими-то своими соображениями, которые нам недоступны. А теперь попробуем заглянуть в суть вещей – до самого дна. Что такое мозг? Набор нейронов. Что такое нейроны? Живые клетки. Что такое живые клетки? Биохимические комплексы. Что такое биохимические комплексы? Взаимодействие органических макромолекул. Что такое макромолекулы? Сочетание молекул. Что такое молекулы? Сочетания атомов. Что определяет свойства вещества на атомном уровне? Электронные оболочки. Вот и получается, что работа нашего мозга, любые изменения в нём, которые и называются мышлением, даже способность к выбору зависят от состояния электронов. Ты еще не потерял нить рассуждений?

– Пока всё понятно, – легкомысленно заверил Владимир. – Человек – большой и глупый электрон. Но при чём тут твоя способность?

– Электрон – объект квантового мира. Собственно, по науке, электрон – дискретное отрицательное возмущение квантового поля в один квант заряда. А все кванты обладают свойством запутанности. Оно было открыто ещё раньше, до войны, и впервые термин использовал Шрёдингер в письме Эйнштейну. Шрёдингер заявил, что кванты после взаимодействия друг с другом всегда несут на себе отпечаток этого взаимодействия. То есть твое поведение, психологические реакции или принятие решений определяются в конечном итоге не самими электронами, а запутанностями, которые рождаются вне нашего сознания, вне нашей памяти и опыта, на более глубоком фундаментальном уровне.

– Теперь я точно запутался! – признался Владимир с досадой. – А вывод-то какой, милая моя?

– Я могу каким-то образом считывать квантовые запутанности, – поникла Люси. – И преобразовывать в осмысленную информацию.

– Вот точно ты говоришь. Надо осмыслить!

Владимир снова забарабанил пальцами.

– Понимаешь, Володя, сам по себе мой дар не требует каких-то объяснений или обоснований. Ведь я им пользовалась, даже когда была безграмотной девчонкой. Но чем дальше я пытаюсь разобраться в физике явления, тем мне страшнее. Ведь получается, что весь мир пронизан квантовыми запутанностями. Они появились вместе с Большим взрывом. И если именно они формируют человеческую личность, то что такое личность? Может быть, мы все марионетки, а дёргает за ниточки… кто? Бог?..

Люси внезапно сообразила, что в страстном желании изложить свою гипотезу невольно сболтнула лишнее. Если частный детектив всерьёз начнёт разбираться в теме, то может прийти к выводу, что для описания феномена телепатии вовсе не нужно прибегать к квантовой механике. А вот дар истинного ясновидения с возможностью угадывать будущее требует только такого обоснования. Люси незаметно скинула правую туфлю и осторожно ногой потянулась под столом к ноге Владимира. За годы учёбы она отработала процедуру до автоматизма. Получилось и на этот раз, правда, с досадным исключением – не удалось сдержать рвущийся чих. Хорошо хоть платок был в руке… Нет, ничего тревожного. Владимир вовсе не собирается закапываться в учебники по современной физике. Он строит совершенно иные планы. Например, думает о том, как можно использовать её дар в сыскном деле, и о том, как… Неужели? Люси покраснела и спряталась в платке.

– Мой час заканчивается, – сообщил Владимир, очнувшись от задумчивости. – Надо ещё в агентство заглянуть. Но я обязательно вернусь, милая моя. Всё это очень интересно. И важно! Твои координаты у меня есть. Мои пусть тоже будут у тебя. – Он протянул визитку, на которой была изображена красная стрела, больше похожая на стилизованную молнию. – Как и договаривались, я сохраню наш секрет… Может, вечером поужинаем? Сегодня пятница и вообще праздничный день.

– Не знаю, – Люси всё ещё прятала лицо в платке. – Так сразу? Я не готова…

– Подумай. Я позвоню ближе к шести. Не прощаюсь!

У двери Владимир остановился с таким видом, будто собирается что-то сказать, но вместо этого послал воздушный поцелуй и ретировался. Люси бросила платок и взяла визитку. Бывают же приятные встречи! Вот и на свидание пригласили. Интересно, как у них получится с Владимиром? У него богатое воображение. Стоило бы заглянуть в будущее… Но нет, нет, нельзя, опасно!

Люси подошла к стеллажу, на то место, где стоял Владимир. Провела, как и он, пальцами по корешкам. Может, он и впрямь сможет помочь? Всё-таки частный детектив… В последнее время Люси мучили кошмарные сны, которым она не находила объяснения и которые, как ей думалось, были связаны с даром. Люси снилось, будто бы она лежит обнажённая в длинной трубе, выкрашенной изнутри в идеальный белый цвет. При этом она напрягает все свои способности ясновидящей, чтобы услышать далёкий зовущий голос, но вместо него приходит невнятное глухое ворчание. Затем по белой краске разбегаются ветвящиеся трещины, а из них вываливаются гроздья больших фиолетовых кристаллов с острыми гранями. Тут Люси обычно просыпалась и долго лежала с открытыми глазами, силясь вспомнить детали и понять, что означает такой странный сон… Надо рассказать о снах Владимиру. Пожалуй, прямо сегодня вечером. Он позвонит. Ближе к шести.

Люси сняла с полки «Практику ясновидения», открыла на случайной странице. Оказалось, что это роман Агаты Кристи «Десять негритят».

– Последний негритёнок поглядел устало, – на память процитировала Люси английскую считалку. – Пошёл повесился, и никого не стало…

На глаза снова навернулись слёзы.

Марс

Марс не собирался на дачу.

Кто его позовёт? В фирму устроился месяц назад, до конца испытательного срока ещё пахать и пахать. Причём устроился не на постоянной основе, а на совместительство – подрабатывать к нищенской стипендии. Таких, как он, в спаянных общей работой коллективах обычно держат на расстоянии. Посему Марс наблюдал за подготовительной суетой в офисе отстранённо, примирившись со статусом чужого на этом празднике жизни.

Вообще же народ здесь подобрался разношёрстный. Фирма занималась торговлей «игрушками для взрослых» через Интернет, и популярность её росла – традиционное народное ханжество отвращало потенциальных клиентов от секс-шопов, а тут можно заказать товар анонимно, с курьерской или почтовой доставкой. Поскольку основные производственные средства фирмы ограничивались офисом и складом с «игрушками», нужды в профильных специалистах не было – даже вечно сонный сисадмин не имел диплома, придя в фирму по рекомендации. Соответственно, структура управления складывалась по ходу жизни и отличалась простотой: совладелец-директор, совладелец-акционер, занимавшийся бухгалтерией, колл-центр, маркетинговый отдел, складской отдел, техподдержка, курьерская доставка. Наличный состав – двадцать пять человек, более чем достаточно. Однако совладельцы подумывали о росте и решили увеличить клиентуру за счёт средств для повышения потенции и сексуальной привлекательности. Речь шла не о распиаренной «Виагре», рынок которой давно поделён, а о более экзотических средствах: парфюме с феромонами, китайских мазях и гелях, витаминных комплексах и сборах, вакуумных помпах, поясных экстендерах. Для работы над новым проектом и наняли Марса, который вообще-то учился в МГТУ имени Баумана и по будущей профессии имел весьма отдалённое отношение к сексуальным аксессуарам, разве что на уровне обобщений в духе дедушки Фрейда. Причём совладельцы явно собирались сэкономить на студенте – его нанимали в маркетинговый отдел на полставки «менеджера по продажам», но, приступив к своим обязанностям, он узнал, что помимо написания разнообразных технических текстов и отчётов ему придётся выполнять и постороннюю работу. К примеру, когда фирма закупала новинку, Марс должен был создать под неё отдельный сайт, на котором размещалась разная рекламная белиберда, включая рекомендации несуществующих сексологов. К сайту привинчивался форум, где коллеги из маркетингового отдела под разными никами изображали бурное обсуждение достоинств – только достоинств! – новинки. Если вдруг на сайт забредал какой-нибудь рассерженный покупатель, Марс должен был оперативно стереть его комменты и закрыть доступ. Схема простая до идиотизма, но действенная – за месяц Марс в этом убедился: продажи росли, как на дрожжах.

Он как раз ваял очередную страничку, настраивая бегущую строку, когда на край стола присел совладелец-акционер по имени Ринат. Обычно Ринат не лез в текучку, оставляя эту часть поля за директором, и внимание совладельца насторожило Марса.

– Слушай, студент, – сказал Ринат, покачивая ногой, – что-то я не усекаю. Все собираются на пьянку, все при деле, и только ты отлыниваешь.

– Э-э-э… – Марс растерялся. – А мне надо?

– Сегодня какой день?

– Пятница.

– Ага, тяпница. Не день недели, дата какая?

– Двенадцатое апреля.

– И?

– День космонавтики! – вспомнил Марс.

– Вот! Ты ведь у нас из Бауманки? Не спрашиваю за специальность, но ведь причастен к кораблям, которые бороздят? Значит, твой праздник! С тебя бухло. Олег отвечает за автобус и дачу, Артём за закусь, Пётр за музыку, Саша за мясо, а ты – за бухло. И поспешай, через сорок минут отчаливаем.

Марс заморгал.

– Меня не предупредили… И не пригласили…

– Детский сад! – провозгласил Ринат. – Не думал о тебе так плохо, студент. Лови момент, не жди приглашений. Иначе всю жизнь дизайнером просидишь! Короче, Склейкосовский, за углом, на перекрёстке есть элитный ликёро-водочный магазин. Возьми пять бутылок хорошей водки, пять бутылок хорошего вискаря, две бутылки джина, две бутылки коньяку. Саша пьёт только херес – возьми ему три бутылки. Получше бери, продавцы в зале тебе подскажут. И не жадничай, первая пьянка с коллективом – всегда проверка на вшивость. Как себя поставишь, так будут относиться.

Марс заскрипел. Даже приблизительный расчёт давал сумасшедшую сумму в пятьсот долларов. Он попытался вспомнить, сколько денег у него на счету, но не смог – какие-то копейки. Видя его замешательство, Ринат засмеялся и протянул банковскую карточку, зажатую между пальцами.

– Держи. От фирмы. Я потом долг раскидаю по твоим зарплатам на полгода, чтоб не было тяжко…

В итоге хотя Марс настроился провести вечер дома над книгой, он оказался в салоне микроавтобуса с весёлыми товарищами по работе. Сразу бросилось в глаза, что компания чисто мужская. Марс поинтересовался у Рината, куда делась женская часть коллектива.

– Мы не на корпоратив собрались, – пояснил тот небрежно. – Дружеские посиделки. Зачем нам бабы? Только лишние напряги. Скажу тебе откровенно, студент, служебные романы в фирме под негласным запретом. Портят деловой климат.

Первые бутылки открыли, едва отъехав от здания. Водка и виски полились рекой, благо тут же образовалась закуска: отвечавший за неё Артём распаковал сумку, извлекая хлеб, колбасу, сыр, шоколад и свежую зелень. Когда добрались до дачи в Бурцево, принадлежавшей родителям Олега, компания изрядно захмелела, но выглядела ещё весьма энергичной. Саша тут же поволок к мангалам пластиковые вёдра с маринованным мясом, Пётр помог ему разжечь угли, Олег открыл дом и врубил электричество, Артём и Ринат накрывали на стол. Марсу тоже нашлось занятие – Олег поручил ему разжечь камин, что оказалось не самым простым делом.

Примерно через час все наконец расселись за столом, и Ринат поднял первый официальный тост: «За космонавтику! За Юрия Гагарина!» Компания с энтузиазмом подхватила. Никто из старших товарищей не был причастен к ракетно-космической отрасли, посему пришлось отдуваться Марсу – он вкратце рассказал о космодроме Восточный, о ракете «Ангара», корабле «Русь» и лунных планах. Тут же выяснилось, что в компании есть как минимум два человека, Артём и Пётр, которые уверены, что американцы не летали на Луну, а сняли высадки в павильонах Голливуда. Марс терпеть не мог споры на эту тему и быстренько свёл разговор к шутке: дескать, все вменяемые люди и так знают, что космонавтика – выдумка фантастов, а Земля покоится на трёх китах. Параллельно всплыло, что Пётр служил в войсках ПВО, в стартовом расчёте, и разговор свернул на армейские воспоминания. Оказалось, что здесь все, кроме Рината и Марса, прошли армию, а Саша с Олегом ещё и получили офицерские лычки в своих вузах. Разумеется, начали хвастаться. Саша рассказал, как писал курсовую по прицельному комплексу истребителей «Су». Олег поведал о службе в дивизионе, обслуживавшем самоходный миномёт «Тюльпан». Пётр добавил к его уморительным историям пару анекдотов из повседневной жизни морской пехоты. Артём тоже не остался в стороне, вспомнив о том, как охранял Большую безэховую камеру «Радиофизики» и ловил мародёров, покушавшихся на медный кабель.

– Знаете, мужики, – сказал Олег, когда собутыльники несколько утихомирились, – слушаю я вас и прихожу к выводу: случись большая война с пиндосами, мы их вынесли бы. В какой ещё стране столько спецов по военной технике?.. И при Советах вынесли бы, и сегодня вынесем – дай только повод! Предлагаю выпить за непобедимую легендарную Красную Армию! Стоя!

Все тут же вскочили и принялись шумно чокаться, расплескивая алкоголь на клеёнку. Выпив, Ринат засобирался покурить. Марс направился за ним, слегка покачиваясь на поворотах. Они расположились в беседке рядом с домом. Начиналась ночь, и Ринат включил лампу.

– Ветрено сегодня, – сказал он, закуривая. – На юго-востоке области обещали настоящую бурю.

– Ага, – отозвался Марс.

– Слушай, студент, а вот ты как считаешь, вынесла бы доблестная Красная Армия американцев?

– Вряд ли. Они всегда были сильнее. Даже в наши лучшие времена.

– Я тоже так думаю. – Ринат покивал. – Болтуны. Военные, блядь, специалисты. А сами резиновыми членами торгуют. Причём, замечу, китайскими резиновыми членами!

Марс не знал, что и говорить. Сухой остаток дембельской болтовни Ринат описал точно, но если говорить о товарном ассортименте фирмы, то он, будучи акционером-соучредителем, отвечал за «резиновые члены» в первую очередь.

– Ты вроде вменяемый, студент, – сказал Ринат, прерывая неловкую паузу. – А мне хороший помощник нужен. Если сработаемся, на порядок больше получать будешь. В перспективе на два порядка.

– Я в бухгалтерском учёте ни бум-бум, – предупредил Марс, который и представить не мог, что в фирме ворочают такими суммами.

– Там и не нужно бум-бумкать. Сейчас не время для деловых разговоров, но в понедельник перетрём. Пока держи подарочек. На двенадцатое апреля.

Ринат раздавил окурок в пепельнице, выставил вперед правую кисть ладонью вниз и сверху прихлопнул её левой рукой. Когда убрал руку, Марс увидел, что соучредитель-акционер протягивает ему на кисти почтовую марку, и даже рисунок узнал: картина Андрея Соколова «Красный вечер» из цикла «Ждите нас, звёзды!». В юности Марс увлекался филателией и, что закономерно, собирал тему «Космос».

– Что это? – спросил Марс.

– Почтовая марка, – ответил Ринат со смешком.

Тут Марс догадался:

– ЛСД?

– Совершенно верно. Lysergsäurediethylamid. Диэтиламид дэ-лизергиновой кислоты. Ты, небось, и произнести не сможешь?.. А я когда-то был химиком, Марс. И не самым плохим.

– Зачем мне?

– Ты должен попробовать, прежде чем обсуждать со мной вопросы карьеры. Не бойся, привыкания не вызывает. Психофизических нарушений тоже нет. Всё чисто и благородно. Но ты почувствуй, ощути сам… По итогам поговорим.

Марс взял марку, и Ринат, не проронив больше ни слова, ушел в дом. Марс некоторое время изучал «подарочек». Марка ничем не отличалась от той, что хранилась в его старой коллекции, задвинутой в дальний угол шкафа, где накапливался всякий хлам. Выпуск 1967 года. Марочное название – «На планете красного Солнца». На заднем плане нарисованы огромный багровый шар и инверсионный след улетающего космического корабля, на переднем – нагромождения острых кристаллов, одно из которых похоже на экзотическое дерево. Марс вспомнил бессмысленный комментарий, который сопровождал описание картины Соколова в каком-то советском справочнике: «Пейзаж другой планеты, населённой невиданной кристаллической жизнью, озарён зловещим блеском красной звезды». Удивительная чушь! А ведь когда-то этот самый пейзаж будил воображение, звал ввысь, так сказать. Из-за таких картинок Марс, может, и пошёл в Бауманку. Только вот смысл, если за китайские резиновые члены платят больше и без задержек?..

Повинуясь неосознанному импульсу, Марс забросил марку на язык. Пососал. Ничего не почувствовал. «Ринат меня проверяет! – мелькнула мысль. – Идиотский тест на лояльность. А я купился, как лох!» Накатила обида. Всё-таки вокруг исключительные мудаки! Он старается, пытается быть своим, а они шутки шутят. Марс выплюнул марку в пепельницу и закурил новую сигарету, чтобы успокоиться. На этот раз привкус табачного дыма показался особенно отвратным. Марса затошнило, и он торопливо погасил окурок. Из дома доносился гитарный перебор – похоже, Пётр начинал концерт. Марс пригладил волосы и зашагал по дорожке, прислушиваясь к себе. Не уловив никаких сдвигов, кроме естественного опьянения, успокоился окончательно.

За столом ожидаемо пришлось выпить и закусить. Марс к тому времени был сыт и, выполнив положенную процедуру, отодвинулся от стола. Пётр ударил по струнам и запел, начав с Высоцкого: «А у дельфина взрезано брюхо винтом! Выстрела в спину не ожидает никто!» За Высоцким последовал Макаревич, за Макаревичем – Гребенщиков, за Гребенщиковым – Цой, Шевчук, Щербаков, Медведев, Щербина, старые и новые песни. Пётр иногда прерывался, чтобы дать отдохнуть пальцам и накатить очередную стопку, но исполнитель он был отличный, и народ подзуживал его на продолжение концерта. Под привычные аккорды Марс тихо поплыл и встрепенулся, лишь услышав незнакомую песню:

Луны ущербный лик встаёт из-за холмов,

В лесу продрогший фавн играет на сопелке.

Упившийся в соплю бухгалтер Иванов

Бредёт сквозь лес к своей летающей тарелке.

Он не бухгалтер, нет, он чужеземный гость,

Застрявший навсегда среди российских весей,

Он космолёт разбил, и здесь ему пришлось

Всерьёз овладевать нужнейшей из профессий.

В колхозе «Путь Зари» нет мужика важней,

В колхозе у него участок и домина,

Машина «Жигули», курятник, шесть свиней,

Жена-ветеринар и прочая скотина.

Чего ещё желать? Казалось бы, живи,

Работай, веселись, культурно развивайся,

Читай Декамерон, смотри цветной Ти-Ви,

А то в облдрамтеатр на выходной смотайся.

Но нет, грызёт тоска инопланетный ум,

Обилие скота не радует, не греет.

Искусство и Ти-Ви не возбуждают дум…

Бухгалтер Иванов пьёт водку и звереет.

Как волк голодный, он в полночный небосвод

Вперяет иногда тоскливые гляделки,

И, принявши стакан, потом другой, идёт

К запрятанной в лесу летающей тарелке.

Укрытые от глаз ветвями и землёй,

Останки корабля покоятся в овраге,

Куда упал со звёзд когда-то наш герой,

Сломав хребет своей космической коняге.

И плачет Иванов, и воет, и рычит,

Пиная сапогом проклятую планету.

И, глядя на него, Вселенная молчит,

Лишь одинокий фавн играет тихо где-то[4]…

Марса перемкнуло. Сначала его бросило в жар, потом сразу в холод. Во рту появился отчётливый металлический привкус. Стены вокруг потекли воском, изогнулись, смыкаясь наверху в купол. Марс оказался внутри незнакомого и стерильно чистого помещения, наполненного мягким янтарным светом. Рядом сидели мертвецы, одетые весьма необычно – в облегающие костюмы, сотканные словно из тысячи обувных шнурков. Лица мертвецов были черны и казались противоестественно распухшими, глаза закатились.

Марс вскочил. Под ноги полетела посуда, разбилась бутылка. Но ничего этого он не заметил. Он бормотал, обгоняя мечущиеся мысли, перескакивал с фразы на фразу, проглатывал окончания, слова и предложения. Самым важным сейчас для него было высказаться, потому что это был его единственный и последний шанс. Потому что он тоже был мёртв, его лицо тоже почернело и вздулось. Но он обязан донести информацию до живых, ведь смерть никогда не была препятствием для наблюдателя.

…Нас погубило высокомерие. И ложное чувство всемогущества. Мы полагали, что, если за спиной миллион лет цивилизации, нам доступно всё знание Вселенной. Мы и впрямь считали себя самыми древними, самыми мудрыми. Но мы не разглядели очевидного. И платим за это чудовищную цену. Движение к Центру было неизбежным. Мы росли как раса, мы созидали культуру, мы видели свою миссию в оптимизации пространства, мы нуждались в новых энергиях и способах преобразования материи. И когда мы столкнулись с трансформерами, то решили, что перед нами всего лишь цивилизационные конкуренты, с которыми можно договориться. Они не шли на контакт, но мы были уверены, что сумеем преодолеть бойкот – хотя бы путём войны. Нам даже понравилось играть в войну: планировать глубокие рейды и атаки на ресурсные кластеры, конструировать армады беспилотных шершней, дестабилизировать звёздные скопления. В слепоте своей самонадеянности мы полагали, что трансформеры похожи на нас, что они достаточно разумны и однажды признают наше превосходство. Как же мы ошибались! Потом явилась погибель. Она распространялась молниеносно – быстрее скорости света, что находилось за гранью понимания. Мы начали терять оптимизированные миры. Впервые в истории фронтир цивилизации поколебался и покатился назад – к Рукавам Периферии. От погибели не было защиты. Если её ростки проклевывались в планетной системе, единственным спасением была немедленная эвакуация. Тут-то и выяснилось, что мы не готовы к отступлению: наша технология не успевала реагировать на враждебную экспансию, не имеющую чёткой направленности. Погибель могла захватить молодой оптимизированный мир, а могла ударить по старинным звёздным ассоциациям, погружая их в хаос. Мы даже не сумели толком изучить её – соприкосновение с погибелью неизбежно приводило к разрушению связности систем и к смерти исследователей. Была высказана гипотеза, что погибель – универсальное оружие массового поражения, запущенное трансформерами. Необходимость контакта с ними стала острой необходимостью. Разведывательная экспедиция из опытных наблюдателей отправилась к Центру. Она продолжалась две тысячи лет. Она разогналась до половины предельной скорости, что стало абсолютным рекордом. Она запустила сотни тысяч самореплицирующихся зондов. Она не обнаружила никаких следов трансформеров в древних мирах Балджа. Но не нашла там и какой-либо жизни на стандартной биохимической основе – только простейшие органические соединения, в которых так и не стартовали каталитические процессы. Мы разгадали тайну благодаря счастливой случайности. Один из зондов промахнулся мимо цели и затерялся в межзвёздном пространстве. Его успели исключить из реестра доступных исследовательских средств, но квант-связисты экспедиции внезапно начали получать с него данные. Зонд сообщал о встречном планетоиде – миниатюрном блуждающем мире диаметром в тысячу километров, с корой из замёрзшего водорода. Таких миров неисчислимое множество в Галактике, но они никогда не вызывали значимого интереса. Только найденный планетоид был окружён кольцами из зародышевых трансформеров. Данные зонда показались настолько важными, что мы изменили курс и начали сбрасывать скорость. На торможение нам понадобилось ещё полтораста лет…

…Мне больно. Мне холодно. Мне страшно. Я знаю, что это лишь рефлексы тела – обременительного рудимента, за который зачем-то держится великая цивилизация. Но я так устал, что не могу противостоять смертной тоске. Не могу даже думать о родном Ядре… Рейдер разбит, превращён в груду неуправляемых обломков на вытянутой орбите – трансформеры будут рады использовать дефицитный ресурс, свалившийся буквально с неба. Впрочем, они не способны радоваться – даже наш примитивный зонд испытывает куда больше эмоций, чем эти болваны… Тварь здесь, она рядом. Она не способна к дыханию, но мне кажется, что я слышу, как она дышит за стенками эвакуационного «шаттла» – иллюзия, рождённая угасающим сознанием. Все наблюдатели мертвы, скоро и меня ждет та же участь. Погибель не оставляет вариантов, проверено. Один значимый плюс – мы познали тварь. Только вот в этом знании нет утешения…

…Мы начали изучать бродячий планетоид с расстояния в один парсек. Данные с потерянного зонда подтверждались. Аналогия оказалась ложной. Трансформеры не стремились к свету, не искали свободных дешёвых энергий подобно нашей расе. Они предпочитали тьму, глубокий вакуум, температуры, близкие к абсолютному нулю, химически чистые элементы. Их эволюция началась в эпоху протозвёзд и протогалактик, когда ещё не было основы для современной жизни, растущей на остатках сверхновых. Если наши представления о темпах развития организованных систем верны, значит, трансформеры давным-давно достигли пика эволюции – для нас их деятельность сродни действию фундаментальных законов природы и неотличима от него…

…Поганая тварь мучает меня. Она шумно дышит и невнятно ворчит. Я знаю, что снаружи нет никакого движения, нет биологической активности в нашем понимании. Есть только однообразная равнина под звёздным небом, усыпанная фиолетовыми кристаллами. Погибель. Тысячи миров сожраны ею: биосферы уничтожены, ландшафты разрушены, связность прервана, и везде – бесконечные поля фиолетовых кристаллов. Неужели это и есть будущее Вселенной? Неужели наша участь – сгинуть в столкновении с бездушной машиной чуждой природы, являющей торжество энтропии? Мне больно. Я умираю…

…Чем ближе был планетоид, тем больше мы осознавали глубину своих заблуждений. Когда рейдер вышел на орбиту и отстрелил малые планетарные зонды, сомнений не оставалось ни у одного из наблюдателей: наша экспедиция построена на ошибках. Мы ошиблись, когда предположили, что трансформеры защищают принадлежащий им Центр от нашего вторжения. Мы ошиблись, когда сочли их похожими на себя. Мы ошиблись, думая, что погибель – всего лишь оружие. В действительности погибель была сутью и движущей силой противодействия. Погибель создавала трансформеров – подобно тому, как заражённый вирусом организм вырабатывает антитела. Погибель была формой разумной жизни, но настолько древней, что нам нелегко вообразить. Возможно, погибель зародилась в первые миллионы лет после Большого взрыва. Возможно, погибель была архитектором известной нам Вселенной. Возможно, погибель отказывает в праве на существование любой сложной органике. Возможно, нам никогда не найти средства для борьбы с погибелью, и наша цивилизация обречена… Погибель не дала наблюдателям времени на осмысление драматических истин – недра планетоида разверзлись, и в рейдер ударил испепеляющий фонтан из лавы и плазмы…

…Они всегда были сильнее. Даже в наши лучшие времена…

Марс очнулся в кромешной тьме. Было очень холодно. Он лежал на каких-то досках, а рядом ворочалось большое животное. Стараясь двигаться осторожно, Марс пошарил по карманам, нащупал зажигалку, чиркнул кремнём. В неверном свете газового огонька он увидел огромную мохнатую морду и зубастую пасть. Пёс сел на задние лапы, однако не проявлял враждебности. У Олега собаки точно не было. «Куда же меня занесло? – подумал Марс. – Всё из-за мудака Рината. Какого хрена он дал мне марку с Соколовым?»

– Хорошая собачка, – успокаивающе произнёс Марс. – Хорошая. Мы с тобой знакомы? Я, извини, не помню…

Пёс зевнул.

– Как же тебя зовут? – спросил Марс. – Давай я буду звать тебя Зевс? Не знаю, почему, но мне кажется, тебя зовут Зевс.

Пёс не возражал. Шумно дышал, вывалив язык. Вроде завилял хвостом. Зажигалка нагрелась так, что обожгла пальцы. Марс спешно погасил огонь. Встал на колени, оглядываясь и напрягая зрение. Наконец увидел источник света – где-то далеко раскачивалась под порывами ветра лампа, подвешенная на длинном проводе.

– Я пойду, Зевс? – спросил Марс. – Ещё увидимся!

Пёс снова не возражал. Лишь заскулил тихонько, когда Марс сделал первые неуверенные шаги к свету.

Софа

Сóфа опоздала.

Редчайший случай, однако директриса, возглавлявшая традиционное утреннее чаепитие, воспользовалась случаем, чтобы выказать неудовольствие. Интересно, она дома, с мужем и детьми, такая же стерва?

– Мы уже и не чаяли вас увидеть, София, – заявила директриса со змеиной улыбочкой. – Думали, вы на больничный ушли. А вы всего лишь подзадержались. Надеюсь, по уважительной причине?

Софа, конечно же, могла бы высказаться в том духе, что чаепитие, с которого начинался любой день, трудно отнести к рабочему времени, но, конечно же, предпочла оставить своё мнение при себе.

– На шоссе пробка, – сообщила она и мысленно выругала себя за робость, прозвучавшую в оправдании. – Мне пришлось пешком…

– Всегда и везде пробка, – заявила директриса назидательно. – Вся Москва – одна большая пробка. Но, София, вы ведь не первый день в Москве? Могли бы уже научиться рассчитывать маршрут.

– Я останусь вечером, – покорно пролепетала Софа. – Компенсирую сверхурочной работой.

– Обязательно, София! – язвительно поддержала директриса. – Работы и впрямь выше крыши. Напоминаю, что вы ещё не сдали квартальный отчёт. А с нас требуют представить конкретные цифры по перераспределению фондов с начала года. Кроме того, пора писать концепцию по работе с инвалидами, иначе мы пролетим мимо программы Минобра. После обеда зайдёт дьякон Михаил – с ним надо обсудить новую экспозицию читального зала, которую мы собираемся посвятить Храму Успения Пресвятой Богородицы… Да, и ещё! Опять явились макулатурщики. Несут и несут свое старьё. Можно подумать, у нас тут склад утиля! Там книг пятнадцать. Я посмотрела, всякая ерунда. Надо описать, внести в каталоги, определить возрастные ограничения. Всё ясно?

– Да.

– Тогда приступайте!

Софа наконец-то смогла добраться до рабочего места. Пока никто не видит, в сердцах швырнула свою сумку на пол. Но тут же подобрала, украдкой оглянувшись на дверь. Уселась, включила компьютер. Пока загружалась операционная система, Софа горестно размышляла о том, где найти силы, чтобы избавиться от этого ужасающего комплекса гиперответственности, который становится чуть ли не ведущей частью ее натуры, вытесняя здравый смысл. Нельзя давать на себе ездить! Нельзя брать больше, чем можешь тащить! Ведь так и свихнуться недолго! В последнее время Софе и впрямь становилось всё тяжелее тянуть на себе дополнительную «общественную» нагрузку, которую взваливала на неё директриса. Другие сотрудницы библиотеки тоже ныли и жаловались, но Софе казалось, что она у мегеры на особом счету и та специально придумывает ей новые поручения, заставляя сидеть на работе до позднего вечера, а потом ещё и брать недооформленные документы на выходные. Софа возвращалась домой совершенно разбитая, у неё не оставалось сил даже на то, чтобы посмотреть телевизор, – чего уж говорить о личной жизни? А ведь когда-то она мечтала совсем о другом: ей хотелось жить и работать среди книг, которые она почитала с детства; ей мнилось, что здесь она повстречает такого же книголюба, но более серьёзного, солидного, умудрённого жизненным опытом, не краеведа, коих всегда полно при библиотеках. Иногда ей даже представлялась фантастическая сцена. Открывается массивная дверь главного входа, и через порог переступает высокий статный мужчина – не обязательно красавец, просто симпатичный. В руках у него – пышный букет роз. Под восхищённо-завистливыми взглядами сотрудниц он идёт прямо к Софе через читальный зал, останавливается, падает на колени и произносит тихо, но убедительно: «Прости, что заставил ждать. Я люблю тебя, Софа. И буду любить вечно». Даже будучи воображаемой, сцена признания выглядела предельно мелодраматичной, как в плохой пьесе середины девятнадцатого века. Случись нечто подобное в реальности, Софа немедленно выставила бы симпатягу с розами за дверь – но помечтать-то кто мешает? Тем более что за дверью можно продолжить знакомство… Так или иначе, быт скушал романтику и попросил добавки – Софа с ужасом обнаружила, что к тридцати годам у неё никого и ничего нет, кроме груды запылённых книг, бесконечных обязанностей, чёрного кота по кличке Спок и маленькой комнатёнки в квартире стареющих родителей. И самое ужасное – с этим ничего-ничего-ничего нельзя было поделать! Не размещать же в самом деле объявление на сайте знакомств – там ведь одни извращенцы и маньяки собираются!.. И ради чего такие жертвы? Ради чего гробить жизнь?..

Компьютер загрузился. Софа, преодолевая внутреннее сопротивление, открыла файл квартального отчёта и несколько минут слепо разглядывала колонки чисел. Всегда одно и то же. Количество читателей на абонементе, количество читателей в зале, количество читателей, пользующихся интернет-терминалом, количество выданных книг, количество открытых мероприятий, количество экспозиций, перераспределение фондов в процентном отношении – и не дай бог числа не сойдутся! И ведь каждый раз требуют увеличения всех этих количеств. А где увеличение взять, если у каждого второго ридер или планшетка, на которые можно всю «Всемирку» залить, да ещё свободное место останется? Кто пойдет работать на терминале в библиотеке, если сейчас через радиомодем можно хоть в пустыне к Интернету подключиться? Кому мы вообще нужны со своими фондами и экспозициями в двадцать первом веке?..

Впрочем, мысленные жалобы никак не помогали делу. Софа положила пальцы на клавиатуру. Очень быстро она втянулась в работу, пересчёты и сведение чисел овладели её вниманием настолько, что она и не заметила, как наступило обеденное время. Сотрудницы библиотеки, как правило, ходили в соседнее кафе, но сегодня Софа решила остаться, благо успела сделать утром несколько бутербродов и догадалась прихватить йогурты из холодильника. Хотя она периодически и корила себя за ненормальный пиетет к книгам, которые, получается, отняли у неё большую и самую драгоценную часть жизни, но удержаться от того, чтобы взглянуть на принесённое «макулатурщиками», не могла. Конечно же, там редко попадались уникальные издания, народ тащил преимущественно классику, которой и в основном фонде хватало, но всё равно было интересно, что же опять прибило читательской волной к библиотечному берегу. Наскоро перекусив, Софа взяла стопку подаренных книг, вернулась за рабочий стол. Сверху обнаружился строгий двухтомник Достоевского, под ним – книги в ярких целофанированных обложках, явное чтиво. Софа машинально перебирала их, пока взгляд её не остановился на одной, вполне банальной. Софу затрясло так, что она выронила книгу из рук. Отчаянно забилось сердце. Перед глазами поплыли круги. «Нет!» – хотела крикнуть она, но дыхание спёрло.

Нет! Нет! Только не так! Только здесь! Слишком рано! Слишком тошнотворно!

Трясущимися пальцами Софа подцепила книгу, повернула титульной стороной обложки. Всё так и есть! Ошибки быть не может. «Трансгалактический экспресс „Новая надежда“». Автор – какой-то малоизвестный иностранец. Главное – на обложке был звездолёт. Её звездолёт!

Рисунок выполнен небрежно, многие пропорции искажены, и за масштабирование художнику следовало бы оторвать руки по самые гланды, однако спутать её экспресс даже в таком убогом виде с чем-нибудь другим было затруднительно: характерное сочетание конусов полезной нагрузки, вынесенный вперёд модуль защиты с опережающими квантовыми детекторами, протяжённая генераторная ось, бесконечные поля тепловых радиаторов-излучателей, пылающее за кормовым щитом миниатюрное солнце самосжигаемого движителя.

Софа лихорадочно листала книгу. Без толку – строчки расплывались перед глазами. Да и не нужна ей была чужая фантазия, ведь она сама могла бы взахлёб рассказывать о великолепном звездолёте, в конструкции которого нашли воплощение самые передовые технологии. А ещё она могла рассказать о трансгалактическом рейсе, о великой цели и вызове, брошенном бескрайней пустоте…

Софа в отчаянии прикусила губу.

Нет! Нет! Только не так! Только не здесь!

Софа бессильно уронила руки. Рядом кто-то появился, что-то говорил. Кажется, она что-то отвечала. Потом куда-то шла, двигаясь боком, словно неисправный робот. Потом общалась с каким-то человеком в чёрной одежде. И даже делала записи в блокнот. Потом снова куда-то шла. Потом её оставили в покое.

Решение построить трансгалактический экспресс было вынужденным. Обитаемая зона сокращалась под атаками трансформеров, армия которых неизмеримо выросла за тысячелетия войны. Погибель захватила сотни миров, и далеко не всех обитателей удавалось вовремя эвакуировать. Цивилизация отступала во внешние Рукава Галактики, но враг методично преследовал её, перейдя от разрушения оптимизированных планет к охоте на межзвёздные экспрессы и рейдеры. В конце концов, Ядра признали, что им нанесено катастрофическое поражение, которое вскоре приведёт к вымиранию расы и, вероятно, всякой органической жизни в этой части Вселенной. Тогда же и появился проект трансгалактического экспресса, который стал новой надеждой цивилизации.

На постройку, подготовку и старт экспресса было потрачено два столетия. Чтобы погибель не разрушила замысел, всякие контакты между Ядрами были прерваны. Те, кто оставался воевать в Галактике, имели приблизительное представление о районе, где идёт строительство – и лишь для того, чтобы отвлечь на себя ударные силы трансформеров, если вдруг обнаружится, что те проявляют повышенный интерес к указанному району. Софа ушла в Ядро в начале строительства – Совет специалистов выбрал её капитаном экспресса, и это было величайшей честью. Отказ от индивидуальной оболочки не дался легко, но она выдержала испытание, и ко времени старта с трудом могла вспомнить, каково жить в чувственном мире. Зато в награду она получила новое исполинское тело, которое росло, наливаясь мощью и связностью, обрастая коммуникационными линиями, переполненными потоками данных. Она научилась видеть и слышать на килопарсеки вокруг. Она научилась говорить с миллионом сородичей одновременно. Она научилась управлять мириадами детекторов, радаров, контроллеров, процессоров, конверторов, репликаторов, роботов и биомеханических систем. Она научилась повелевать полями и энергиями, доступными только звёздам. Трансгалактический экспресс стал для неё единственным вместилищем души, и она не променяла бы возможность быть в нём ни на что на свете.

Старт состоялся в положенный срок. И без драматических коллизий. Трансформеры не сумели отыскать малую звёздную ассоциацию во Втором Рукаве Галактики, спрятанную природой за горячим газопылевым облаком. Траектория экспресса лежала в плоскости Диска – от Центра к Периферии. Софа могла выбрать маршрут и сквозь Гало – там плотность межзвёздного вещества была на порядки ниже. Однако наблюдатели полагали, что именно в Гало зародилась погибель и что невидимые блуждающие планетоиды, покрытые полями фиолетовых кристаллов, составляют бóльшую часть его массы. Кроме того, Софе не терпелось попробовать многократные пертурбационные манёвры разгона вблизи массивных звёзд, которые недоступны для обычных рейдеров, но идеально подходят для трансгалактического экспресса, созданного для полёта на субсветовых скоростях. Манёвры требовали ювелирной точности управления, но Софа не сомневалась, что справится – она чувствовала невероятную силу, сама Вселенная была ей подвластна.

Что же случилось? Что остановило полёт экспресса?

Непредусмотренный фактор, нелепость. Софа успешно преодолела один Рукав Галактики, разогнавшись до двух третей от предельной скорости, однако прямо по курсу взорвалась сверхновая, выбросив в окружающее пространство колоссальные потоки вещества. Отвернуть в сторону от расширяющейся туманности не было никакой возможности, затормозить – тоже. Трансгалактический экспресс влетал в неё на полном ходу и был обречён. Софа не раздумывала долго: став капитаном экспресса, она научилась ещё одному – принимать быстрые решения. Она знала, что духам Ядра и Совету специалистов понадобится время на согласование позиций, а времени не оставалось. И тогда она узурпировала власть, отдавая прямые приказы тем, кто с готовностью признал её лидерство, и отключая тех, кто пытался возражать.

«Мы сохранимся! – объявила она сородичам. – Наша миссия будет продолжена. Мы доберёмся до ближайших галактик. Не сейчас, через миллиарды лет, но доберёмся. Великая культура даст ростки в других мирах. Мы – новая надежда! И мы не можем исчезнуть».

Замысел казался ей гениальным. В туманности, которая неизбежно разрушит летящий экспресс, пошло звездообразование. Минует сто миллионов лет – там начнут формироваться протопланетные облака. Ещё сто миллионов лет, и в облаках появятся юные миры. Двести миллионов лет самореплицирующиеся роботы должны продержаться, не растеряв уникальную информацию, а потом они оптимизируют планетные системы и запустят эволюцию сконструированных биосфер. Информация начнёт транслироваться через поколения местных форм жизни, пока не возникнет разум, способный её извлечь из глубин собственной культуры.

Софа подозревала, что не все примут её вариант спасения. Но она была уверена, что выбора нет…

Нет! Нет! Только не так! Только не здесь! Слишком рано! Слишком тошнотворно!

Софа заломила руки. Она оказалась не готова к осознанию себя. Можно ли к такому подготовиться? И это тело! Ужасное тело! Она и не подозревала, что будет так больно.

– София! Десять часов уже. Ты домой собираешься сегодня? Поспеши. Там настоящая буря начинается…

Отвратные существа. Пустые сотрясения воздуха. Прочь отсюда! Прочь!

Софа выскочила из здания библиотеки под косой дождь. Бросилась бежать, не разбирая дороги. Сломала каблук, скинула туфли. Слева были дома, унылые коробки аборигенов; справа тянулся лес, и открылось озеро, по которому гуляли нешуточные волны. Софа очнулась на пирсе местного Морского клуба – она стояла на самом краю, и чёрная вода заливала её по коленки. Впереди не было ничего, кроме ветра и темноты.

– Простите меня, – неслышно шепнула Софа. – Простите. Простите. Простите меня, пожалуйста…

По щекам текло. Она надеялась, что это брызги, а не слёзы. Капитану трансгалактического экспресса нельзя выказывать слабость, даже если очень больно. Потому что честь.

Кир

Кир почувствовал резкую боль в висках.

Он поморгал, но стало ещё хуже. Мысленно выругался. Не хватало расклеиться при подчинённых! Кир прикрылся ладонью, делая вид, будто скучает и хочет скрыть зевоту, но при этом отставленным пальцем нажал на висок. Чуть полегчало. И то хлеб.

Докладывал Ефим Красин – самый молодой в команде, в органах дослужился только до старлея, однако успел обрасти полезными связями. С этим нынче быстро: моргнуть не успеешь, а весь уже повязан. Правда, надо ещё уметь пользоваться козырной ситуацией, причём так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Красин не сумел, поэтому здесь.

– …Таким образом, за период наблюдения не выявлено ни одного факта встречи объекта с лицами противоположного пола с целью проведения досуга, – бубнил Ефим. – Предлагается продлить наблюдение ещё на неделю, включая выходные дни…

Вообще-то сводку по текущим делам Кир мог прочитать и сам – распечатка лежала перед ним на столе. Но он по опыту знал, что «планерки» дисциплинируют команду. Кроме того, было несколько особых тем, подробности по которым не заносились в рабочие файлы.

Красин наконец закончил бубнить. Остальные сразу повеселели.

– Итак, подведём итоги, – сказал Кир. – В активной разработке у нас десять дел. Два «романа», три «крысы», четыре «сопровождения», одно «изъятие». Желательно всё закрыть до майских, потому что там начнётся сезонный наплыв…

Витя Щеглов поднял руку, как примерный ученик.

– Слушаю, Виктор.

– Дело Гафурова до майских не закроем, – сообщил Щеглов. – Он адвоката не слушает…

– Твои проблемы, – отозвался Кир жёстко. – Не закроешь – поведёшь в параллель. Других вопросов, замечаний, предложений нет?.. Хорошо. Все свободны. Хороших выходных! Между прочим, сегодня двенадцатое апреля. Светлый праздник. Рекомендую отметить, товарищи офицеры.

Подчинённые засобирались. Красин прятал бумаги в старомодный портфель. Щеглов, наклонившись, что-то прошептал сидевшему справа от него Андрею Игнатьеву. Тот ухмыльнулся. Вместе они встали и, кивнув напоследок шефу, вышли из кабинета.

– А вас, Владимир, я попрошу задержаться на минутку! – громко объявил Кир.

Вовочка Чащин, который тоже намылился к выходу, остановился:

– Я весь внимание, Кирилл Александрович!

Кир поманил его пальцем. Вовочка подошёл и изобразил почтительное смирение младшего перед старшим. Кир дождался, пока остальные покинут кабинет, и спросил вполголоса:

– Что у нас по теме «Психи»? Ты был у этой… ясновидящей?

– Был.

– И что выяснил?

Киру почудилось, что Вовочка помедлил, перед тем как ответить:

– Ничего особенного. Обычная разводка для лохов.

– Уверен?

– Уверен.

Кир посмотрел на Вовочку. Тот казался искренним. «Что со мной? – подумал Кир, раздражаясь. – Я перестал доверять сотрудникам? Так и до паранойи докатиться недолго…» Головная боль опять усилилась.

– Ладно, иди. Следующее задание по теме в понедельник получишь. С праздником.

– И вас так же, Кирилл Александрович! Хороших выходных…

Вовочка, пятясь и улыбаясь во всю пасть, вышел. Кир с облегчением вздохнул и начал ожесточенно растирать виски. Помогало слабо. Может, это от усталости? Или старость подкралась незаметно? Надо бы показаться врачам-вредителям – пускай глянут, какой из моторчиков сбаивает.

Кир осмотрелся. Собрал бумаги, сунул в сейф. Остро захотелось выпить. С этим придётся потерпеть. До дачи доберусь, а уж там. В баре должен быть коньяк… Кир спустился в подземный гараж. Семён, конечно, ждал, выскочил навстречу шефу, предупредительно открыл заднюю дверцу «Форда».

– В Бурцево, – распорядился Кир, забираясь в машину. – Слушай, Семён, у тебя таблетки от головной боли нет?

Семён молча полез в аптечку и подал пластинку с таблетками аспирина. Кир взял две и закинул под язык. Рассосал, морщась.

– Спасибо.

Они выехали из гаража, и Семён уверенно повёл машину знакомым маршрутом. Аспирин тоже не помог. «Вот так и помру, – подумал Кир. – И никто ничего не узнает…» Он посмотрел на бритый затылок Семёна. Отличный водитель, бывший погранец, но в органах не закрепился по причине крестьянского происхождения. Флегматик, молчун. Здоровый, как чёрт. Подковы, говорят, гнёт. И, что называется, в порочащих связях не замечен. Взять и рассказать ему всё? Интересно, как отреагирует?..

В другое время Кир отогнал бы эту хулиганскую мысль. Но голова болела, мысли путались, и, наверное, он утратил чувство самоконтроля.

– Интересно, Семён, а какие слухи обо мне в агентстве ходят? Не молчи, ответь.

– Разные, – неохотно отозвался Семён.

– Понятное дело, что разные. О чём конкретно судачат?

– Уважают.

– А если серьёзно?

– Уважают.

– Экий упорный. Не хочешь обидеть начальника?

Семён промолчал.

– Не говорят, например, что я сбрендил? Крышей поехал?

– Нет, такого не говорят.

– Даже странно… Я ведь всех по очереди через тему «Психи» прогнал. Сейчас вот Вову Чащина эксплуатирую. Тебя, конечно, не пошлю. Тебе незачем.

Семён молчал.

– А как ты думаешь, почему наше агентство называется «Красная стрела»? И почему я такой логотип выбрал – изломленная стрела, как молния?

– Не знаю, – сказал Семён. – Просто красиво. Мне нравится.

– Хорошо, что тебе нравится. – Кир покивал. – Но всё не так просто… Подброшу тебе информацию для размышления. Видишь ли, давным-давно мимо Земли пролетал большой космический корабль. Инопланетный. Точнее, Земли тогда ещё не было, а была туманность, в которой зажигались звёзды, в том числе наше Солнце. И этот корабль рассыпал споры, типа зародышей. И когда они попали на Землю, то проросли. И так здесь возникла жизнь. Понятно?

– Понятно. Но мне другое рассказывали.

Кир, не ожидавший комментария, удивился.

– И что тебе рассказывали?

– Землю и жизнь создал Бог. Наш православный Господь.

Кир не стал спорить.

– Тоже вариант. Если вдуматься, инопланетяне, что были на космическом корабле, для нас – боги. Потому что как ещё назвать существ, которые способны заселить целую планету искусственными тварями? Которые могут дать этим тварям разум? Или отнять его? Как назвать существ, которые живут вечно и не устают от жизни? Которые путешествуют между звёзд и могут общаться друг с другом мгновенно, где бы они ни находились, посредством квантовой телепатии? Одно слово – боги. Но самое интересное, Семён, в другом. Корабль не просто рассыпал споры. В них содержались личности существ. И вся их культура. Вот ты заливаешь музыку на плеер? Файлы, небось, берёшь в Интернете? Но когда ты копируешь файл на флешку, это ведь не означает, что его оригинал в Интернете немедленно исчезает? Просто появится ещё один дубликат – практически неотличимый от оригинала. Божественные существа умели копировать не только музыку, но и собственную индивидуальность. Вот и получается, что теперь мы – это они, а они – это теперь мы.

– По образу и подобию? – уточнил Семён.

– Соображаешь! – одобрил Кир и снова потёр виски. – Так что и ты, и я, и любой из окружающих – инопланетянин. Или Бог. В твоей интерпретации. Только не все это обстоятельство осознали. Инопланетяне, видишь ли, соображали, что в тупом животном воскресать будет малоприятно. И сделали так, чтобы память о прошлом возвращалась только к тем, кто поумнее. Но раньше или позже все вспомнят, кто мы на самом деле…

– Как-то обидно, – сказал Семён.

От удивления Кир даже забыл про головную боль.

– Что обидно?

– А если я не хочу, чтобы во мне этот чужой воскресал? Я ж не плеер, чтобы в меня какую-то лабуду копировали, не спросив.

– Неужели ты не хочешь стать богом?

– Не, не хочу. Мне и так хорошо. Бог пусть один будет. Православный. А по-вашему, Кирилл Александрович, получается, что у меня и выбора-то нет! Обидно!

– Вот же ты деревня стоеросовая! – вскипятился Кир. – Ничего в этом плохого или обидного нет. Вот посмотри на меня. Ты думаешь, кто я такой?

Семён посмотрел в зеркало заднего вида, но ничего не сказал.

– Я когда-то служил в безопасности, ты знаешь. И что я там видел? Хмыри одни, уроды. Интриган на интригане и интриганом погоняет. Человека закопать, как два пальца об асфальт. Вспомнить стыдно, что мы вытворяли… А потом осознал, кто я на самом деле. И сразу жизнь преобразилась! Я ведь летописец трансгалактического звездолёта. Хочешь верь, хочешь не верь, а так оно и есть. И красная стрела – наш звездолётный символ. И несли мы культуру в другие миры… Я как это понял, оглядываться начал вокруг. Ведь вся наша великая культура должна быть растворена в вашей, местной. До поры до времени растворена. И, знаешь, действительно разглядел: слово там, слово тут, имена ваши, картинки, образы знакомые… К примеру, фильм «Трансформеры» видел? Очень похоже на нашего древнего врага. Он любил под нашу технику маскироваться… Вы и понятия не имеете, как близко подошли к истине. Не знаете пока, что трансляция идёт полным ходом, что мы уже здесь – в именах, в названиях, в книгах, в фильмах…

Семён молчал. Но Кир не нуждался в его комментариях.

– И тогда меня осенило. Если наша великая культура всё явственнее, если я к её осознанию пришёл, то и другие подтянутся. Биосферные конструкторы, экологические корректоры, инженеры-техники, квантовые связисты, наблюдатели, звездолётчики… Нас же было десять миллиардов. Десять миллиардов! В Ядре в основном, но это не имеет принципиального значения. В Ядре индивидуальность даже лучше сохраняется, чем в физической оболочке. Думаю, когда численность землян за десять миллиардов перевалит, тогда и попрёт лавина осознания. Были бандитами, шлюхами, политиканами, наркоманами, а станете межзвёздным человечеством! Как тебе перспектива? Ошеломительно?

Семён молчал.

– Но и сейчас пробудившиеся должны быть, – продолжал Кир. – Так сказать, ранние пташки. Вроде меня. И я решил их найти. Опыт-то есть как-никак – научили в конторе. Уволился и сделал агентство. Логичнее вроде было остаться, там возможностей больше, но я прикинул, что при тамошней подозрительности меня мигом за жабры возьмут и душу вытряхнут. А в своём агентстве только я определяю, что подозрительно, что нет. Завёл тему «Психи», гоняю парней в поле. Опрашивают всяких экстрасенсов, оккультистов, паранормальных чудиков. Может, где и проклюнется настоящий, не аферист… Надо расширять зону поиска, конечно. Включить в неё психиатрические больницы, детские дома. Ресурсов, жаль, не хватает. Прямо хоть объявление в газету давай: «Клуб инопланетных захватчиков приглашает новых членов. Собрания по понедельникам, в семь вечера».

Кир посмеялся собственной шутке. Семён молчал.

– Единственное, что реально напрягает, – продолжил Кир, посерьёзнев, – я не знаю, что делать дальше. На звездолёте не успели варианты обдумать. Без технологии и в смертных телах сложно цивилизацию восстанавливать. Но ничего – проблемы решим по мере поступления. Найду специалистов, восстановим Совет. Если понадобится, так пройдём весь путь заново. И вернёмся к звёздам! С Днём, как говорится, космонавтики!

– Приехали, – сказал Семён и остановил машину.

Кир оглянулся. Действительно, за энергичным монологом он и не заметил, как добрался до дачи. А самое приятное – головную боль как рукой сняло. Семён вылез первым, открыл дверцу. За калиткой радостно залаял и заметался, почуяв хозяина, ретривер Зевс.

Встав рядом с водителем, Кир попросил:

– Дай сигарету. Ты ведь куришь? Я-то давно бросил – зачем богу ваши сигареты? Но иногда душа требует. Вот как сейчас.

Семён распахнул куртку на груди и достал из внутреннего кармана пачку «Мальборо». Поднёс зажигалку. Кир затянулся и тут же закашлялся. Но при этом почувствовал ещё большее облегчение. Всё-таки полезно иногда выговориться, поделиться наболевшим с посторонними. Даже если тебя примут за сумасшедшего.

– Я знаю, ты не из болтливых, – сказал Кир водителю. – Но если хочешь, расскажи парням. Они наверняка будут веселиться и крутить пальцем у виска. С другой стороны, вдруг кто-нибудь из них осознает. Ведь все мы инопланетяне, все боги, все. Тогда будет мне отличный напарник.

Семён спросил, хмурясь:

– Можно узнать, Кирилл Александрович? Извините, конечно, а вот Юра Гагарин – он тоже из ваших? Из существ?

– Гагарин? Ну что ты! Вспомнил тоже. Когда это было-то! Я ж тебе битых полчаса растолковываю: пробуждение инопланетной личности, её осознание себя начинается с определённого уровня развития мышления. Раньше – смысла нет, мучение одно.

– Спасибо, – поблагодарил Семён, лицо его посветлело. – Большое спасибо вам, Кирилл Александрович! Я поеду?

– Езжай, – Кир махнул рукой, – скучный ты человек. В понедельник жду.

Проводив автомобиль взглядом, Кир размашисто выбросил окурок, открыл калитку и, потрепав холку подвизгивающему Зевсу, ушёл в дом.

Окурок ещё долго светился на обочине оранжевым огоньком. Погас.

Максим Тихомиров

Ад Infinitum, или Увидеть звёзды и умереть

Наблюдатели-клетчи прибыли к вечеру.

И как всегда, некстати. До приёма партии груза с Земли оставалось всего ничего, а тут, понимаешь, клетчи.

Славик первым заметил выхлоп движков сороконожки. Хлопнул по плечу, ткнул пальцем туда, где с внешней, обращённой к звёздам, стороны кольца, продолговатая тень закрывала один небесный огонёк за другим.

Я врубил прожектор платформы и высветил тускло блестящее хитином многочленное тело, которое скользило, причудливо извиваясь, вдоль недостроенной секции. Сороконожку было ясно видно сквозь балки каркаса. Концы бесчисленных двигательных пилонов тускло светились красным.

За ухом у меня ожил вросший в височную кость колебатор. Славик, выходит, не выдержал. Ну-ну. Я щипком за кадык оживил собственный горлофон и несколько раз сглотнул, разминая отвыкшие мышцы. Глотать получалось с трудом. Насухо не особенно-то поглотаешь.

– Почему они всегда подкрадываются? – спросил Славик. – Ну ясно же ведь, что так просто к нам не подкрадёшься.

– Инстинкт хищника, – пожал я плечами и тут же понял, что под бронёй Славику этого жеста не разглядеть. Но он понял и так. Славик понимает меня с полуслова. И даже без слов.

– А смысл? – спросил Славик, но без особого интереса в голосе.

Когда работаешь в паре столько времени, сколько отработали мы с ним, однажды становится понятно, что обо всём уже переговорено. Но это не значит, что все темы исчерпаны или сделались неинтересны. Просто вразумительные ответы найдены не на все вопросы – ну так ведь это пока.

Все ответы рано или поздно будут получены. Все ответы на все вопросы. Это только вопрос времени.

А потом появятся новые вопросы.

И так до бесконечности.

Чем-чем, а временем мы со Славиком располагаем.

– Смысла нет, – ответил я, манипуляторами платформы растаскивая строительный мусор по сеткам, чтобы освободить сороконожке причальный коридор. – Это инстинкты. Как у кошки. Она же прекрасно знает, что солнечный зайчик не поймать, но всё равно за ним прыгает. Хищники. Пусть даже нужда питаться у них и отпала. Миллионов так с пару лет тому как.

– Но мы же на них, к примеру, не охотимся, – проворчал Славик.

– Разумеется. Потому что мы – раса высококультурная и неагрессивная к представителям иного разума, мы несём мир и добро, мы светоч и бла-бла-бла. Ты и сам всё знаешь. Мы всё-таки очень с ними разные. Только в одном они такие же, как мы, и ты сам знаешь, в чём.

Славик надулся и умолк. Постреливая выхлопом, порхал между платформой и ободом кольца, найтуя фрагменты обшивки и конструкций, до которых не дотягивался я.

Когда места стало довольно, я зарядил сороконожке по фасеткам концентрированным лучом с частотой стробоскопа. Клетчи тут же перестали подкрадываться и как ни в чём не бывало нырнули к нам.

Сороконожка погасила огни на пилонах и накрепко вцепилась крючковатыми ногами в палубу. Платформа была маленькая – обычный монтажный понтон, и поэтому сороконожка не поместилась вся на причальном козырьке, а обвилась длинным телом вокруг, блестящими сегментированными арками перечеркнув несколько раз чёрное небо. Словно кольца змеи, подумал я. Вот сейчас она сожмёт их, и…

И – что?

Вот именно. Ничего. Ничего не изменится. Только темп строительства немного снизится, ровно до тех пор, пока меня не соберут-сошьют-склеят в медбоксе регионального городка. И тогда, возможно, в следующий раз я заряжу по играющим в кошки-мышки клетчам уже не просто лучом прожектора. Из инцидента возникнет прецедент, коих за историю строительства уже случилось немало. Каждый – разобран. По каждому составлен акт, согласно которому наказаны виновные.

И что?

Они – подкрадываются и пугают.

Мы – держим лицо.

Это же ведь всё от скуки. От скуки и больше ни от чего. Хоть какое-то разнообразие. Хотя бы иллюзия того, что в мире может произойти что-то, кроме того, что запланировано, просчитано и обсуждено когда-то где-то кем-то. И неважно, сколько у этих кого-то было рук, ног, глаз и голов.

Скука – понятие межрасовое. Тем более вселенская скука.

* * *

Сороконожка ткнула своё рыло аккурат в апертуру моего визора. Глаза в глаза, значит. Знает, как мы устроены. Ну и что. Я вон тоже знаю, что если виброкусачками, что тихо-мирно висят сейчас у меня на инструментальном поясе, ткнуть слегка тебе, членистоногое, вот сюда, под этот вот щиток, в это вот сочленение, то биться тебе в судорогах, брызгаясь гидравлической жидкостью, минут этак пять. Совершенно неуправляемые конвульсии. Делай в эти пять минут с тобой всё, что только душе угодно. Но вот что может потребоваться душе от бронированного червя длиной в состав метрополитена? Ума не приложу. А потому ограничусь тем, что сыграю с тобой в гляделки.

Ну, недолго играли. Я переглядел. Налюбовался вдоволь своим отражением в фасетках. Ничего себе такое отражение. Видали и похуже. Бледен ликом, да глазами тёмен и сух. Ничего, сильнее уже не обезвожусь.

Сороконожка рыло своё – плоское, широкое, как торец бревна толщиной в три обхвата – от меня убрала, буркала фасетчатые закатила, и из глазниц полезли собственно клетчи. Маленькие, кто до колена, кто, покрупнее – до пояса. Многоногие, толстенькие, на тлю похожи. Или на таракашек. Лица только злобненькие, все в грызуще-кромсающих заусенцах. Кстати-кстати…

Я присмотрелся. Нет, ну так ведь и есть! А я всё гадаю, кто у нас такие интересные… кхм, дефекты на конструкциях время от времени оставляет.

А вот кто.

Но говорить вслух я до поры ничего не стал. Словами тут не поможешь. Инстинкты – они инстинкты и есть. Хоть у хищников, хоть у падальщиков.

Я ещё раз внимательно посмотрел в рыло ближайшего ко мне клетчи, напоминающее вывернутую наизнанку мясорубку. Ну так и есть. Ничего, наставлю ловушек, не сунутся в следующий раз любители поживиться на халяву, по старой доброй привычке.

Чем хорошо наше время – гуманных ловушек можно не ставить. Такое понятие, как убийство превратилось в юридический кунштюк. И только. Распылять на атомы непрошеных гостей я же не собирался? Не собирался. А всё остальное в наше прогрессивное время лечится. Ну то есть исправляется. Сшивается. Приклеивается. Подвязывается верёвочками, на крайний случай.

Клетчи между тем отрыгнул тускло-розовый бугристый комок мобильного терминала и с энтузиазмом впился в него жвалами. За ухом засвербело, и монотонный голос в голове сказал:

– Наша приветствовать ваша. Отставание работе графика есть место быть. Сектор ваш. Причина любопытна есть весьма нам.

Клетчи без пиетета относились к грамматике. Программы-переводчики у них были самые что ни на есть примитивные. Впрочем, мы и сами хороши. Их языки учить даже и не пытались. То есть даже если где-то кто-то в наше безразличное ко всему время и занимался вычленением слого-смыслового рисунка из прищёлкивающего щебетанья клетчи, то об этом – а уж тем паче о результатах столь недюжинного труда нам здесь, на орбите, было неизвестно.

Если учесть время, прошедшее с момента первого контакта с клетчи и их соройниками, то надежды на успех подобной расшифровки уже не оставалось.

Впрочем, нужды в ней не было с самого начала. Клетчи ясно дали понять, кто они и что им от нас нужно, предоставив для реализации своих целей всю имеющуюся у них технологию. Небогатую технологию, да и не особенно-то продвинутую, если честно, – но у нас не было и такой.

Кто знает – возможно, спустя десяток-другой лет мы и сами додумались бы до всего, но нам не дали этого времени, чётко обрисовав человечеству его перспективу и внушив ему абсолютную тщетность самостоятельного трепыхания в колыбели собственной культуры.

Как всегда, всё решили за нас.

И – как всегда – ради нашего же блага.

Лицемерами, однако, клетчи и иже с ними не были. Сориентировав нас в нашей грядущей – весьма незавидной судьбе, – они тут же предложили вариант, который устраивал наилучшим образом обе договаривающиеся стороны. Ну, то есть мы оказывались не в полном пролёте и приобретали даже какие-то перспективы. Типа интеграция в сообщество галактических разумных. То, о чём мечтали те, кому было, чем мечтать. Но вот форма и содержание оказались совершенно не теми, на которые мечтатели рассчитывали.

Дело было в основном в том, что живым в космосе места не было.

* * *

– Ждём поставки материала, – ответил я клетчи. – Оттого и простой. Наверстаем.

– Поставка ожидаться время когда.

Это вопрос, стало быть, такой.

Отвечаю, краем глаза присматривая за «таракашками», разбредшимися кто куда по всем наблюдаемым в поле зрения поверхностям.

– Минус десять минут. Груз на подлёте. Кстати, рекомендую наблюдателям покинуть опасную зону и наблюдать откуда-нибудь из другого места.

Разворачиваюсь и делаю знак Славику. Он всё слышал, разумеется, да если бы и не слышал… Ну да вы знаете. Мы с ним давно в связке. Очень давно. Он из добровольцев. Поднялся сюда до введения обязательной повинности. Грань поколений. Сознательный малый.

Хотя, конечно, и ему, и мне приятнее думать, что он просто нашёл здесь то, что искал.

Как и я сам.

Я обшариваю взглядом выделенный для запуска сектор пространства и неожиданно вижу короткий взблеск в пустоте – там, где среди звёзд ничего не должно быть. Командую готовность Славику – а он уже оседлал скутер и гарцует теперь на разнонаправленных столбах водяного пара, как на строптивом коне.

Воды в пространстве полным-полно. И то верно – льдину зашвырнуть на орбиту ничуть не сложнее, чем любое другое… гм, тело. Куда ни плюнь, повсюду болтаются кометы и ледориты, так что с топливом трудностей нет никаких. Втыкаешь в льдину реактор, и привет – маршевый движок готов. Сопла ориентации остаётся прицепить, да заслонки, чтобы ракетой и с помощью основной тяги управлять можно было. Всё, ты на коне! А как реактор льдину растопит, пересаживайся на другую. Всего и делов.

Льдин у нас в достатке. Я прыгнул на свою и врубил испаритель на полную, одновременно разворачивая магнитную ловушку. Представьте себе клюшку для лакросса или бейсбольную перчатку с рабочей зоной в полсотни метров диаметром. Ну вот, такая она, ловушка. Пуски проходят обычно в штатном режиме, рассеивание единиц груза минимально.

На что это похоже? Представьте себе, что в вас стреляют очередью из очень крупнокалиберного пулемёта, а вам надо аккуратно изловить все пули и ни одной не пропустить, а сами пули, несмотря на смертоносность, хрупки и драгоценны, как минский фарфор…

Представили? Право слово, лучше не представлять такого.

Но мне моя работа нравится. И эта её часть – в том числе, а где-то даже и в особенности.

А потом счёт пошёл на мгновения, и мы со Славиком затанцевали на своих хрустальных кониках по приличного объёма кубу пространства, ловко выхватывая из ниоткуда транспортные монокассеты, которые электромагнитная пушка несколько минут назад зашвырнула на орбиту по прожжённому в атмосфере лазерным лучом незримому туннелю, внутри которого тот же вакуум, что и здесь, наверху.

Кассеты стремительно гасили ускорение в тенетах магнитного поля, и мы сбрасывали их в эластические авоськи, пристроенные к сёдлам наших ракеток. Кассет было две сотни – как раз столько, сколько нам нужно для того, чтобы выполнить суточный объём работ.

Поток контейнеров иссяк так же внезапно, как и начался. Весь космос построен на контрастах: чёрное – белое, есть – нет, жизнь – смерть.

Или – или. Полутонов здесь нет.

Улов мы оттащили к рабочему понтону, извлекли из сетей и вскрыли упаковку.

В каждой из кассет – по сути, фольгированном лёгком пакете – было человеческое тело.

Мёртвое человеческое тело.

Труп.

Две сотни трупов.

Мужчины и женщины, обнажённые, за исключением широких браслетов на запястьях и лодыжках, все примерно одного сложения и пропорций, без видимых признаков насилия. С совершенно безмятежным выражением очень похожих лиц.

Как если бы они спали очень спокойным сном.

Вечным сном…

Такой же груз сегодня получила – или ещё только получит – каждая из десятков тысяч бригад монтажников вроде нашей, что работают по всей длине окружности орбитального кольца.

Фабрики смерти там, внизу, работали более чем исправно.

Клетчи – особей девять-десять, точнее сосчитать у меня не получалось из-за того, что они всё время суетливо менялись местами – сгрудились на краю рабочей платформы и во все свои многочисленные глаза смотрели на мертвецов.

Даром что ещё не облизывались, гады.

Впрочем, за что мне их ненавидеть? Они же пришли к нам с миром. Правда, условия этого мира оказались таковы, что иная война была бы предпочтительнее.

Я достал из кармана инструментального пояса инъектор и протиснулся в самую гущу мёртвых тел. Чётко, с лёгкостью, приобретённой опытом бесчисленных повторений, выстрелил каждому из мертвецов в основание черепа.

Один за другим мертвецы открывали глаза.

После мгновений дезориентации они кивали мне в знак приветствия.

К этому сложно привыкнуть. Да я и не пытаюсь.

Это как второе рождение – с той лишь разницей, что они так и остаются мертвецами.

Такими же, как я сам.

* * *

Нам не страшна космическая радиация. Мы не устаём. Нас не мучает голод. Дышать – и того нам не надо. Мы идеальные космонавты.

Мы.

Мертвецы.

Когда-то для того, чтобы стать космонавтом, необходимо было долго – годами – тренироваться. Нужно было пройти строжайший отбор по здоровью, душевному и физическому. Космонавты были настоящей элитой каждой нации, которая запустила руку в чёрный пустой карман космоса.

Их боготворили. Им поклонялись. Их имена помнили наизусть ещё много-много лет после того, как они возвращались с неба на землю.

Теперь для того, чтобы стать космонавтом, достаточно просто умереть.

В твоё тело закачают бальзамический раствор, чтобы вакуум не пересушил мышцы и связки. Потом нацепят на руки и ноги металлические браслеты и зарядят в кассетный магазин электромагнитной пушки на экваторе. Стрельба идёт круглосуточно, нескончаемой очередью – и миллионы мертвецов возносятся в горние выси, чтобы очутиться в магнитных ловушках на высоте в три земных диаметра. Там их будят технологии чужаков, и те, чьи знания полезны на орбите, работают здесь, строя большое кольцо. Те же, чей мозг или тело мало пригодны для выполнения мало-мальски сложной работы, всё равно участвуют в великой стройке.

Наши тела уникальны. Уникальны – но в то же время универсальны своим отсутствием жёсткой специализации и многофункциональностью. Они – лучший строительный материал во всей обозримой вселенной. Ну, если уж говорить об астроинженерных мегасооружениях – то наверняка.

Попробуйте-ка построить объект, масштабами сопоставимый с орбитальным кольцом, из какого-то ещё материала. Подсчитайте рентабельность подъёма этого материала на орбиту. Не нравится? Хорошо. Попробуйте приволочь нужное количество материала с Луны. Нет? О поясе астероидов и речи тогда, должно быть, не пойдёт, да? Вот то-то.

А теперь вообразите себе конструктор. Да, обычный детский конструктор с множеством совершенно одинаковых крошечных деталей. Детали можно гнуть так, как вам только заблагорассудится. Верно, они же ничего не чувствуют. Потому что они неживые. Да, мёртвые. Но при этом всё видят, слышат и всему подчиняются. И каждый миг вечности ощущают свою крайнюю полезность общему делу.

Я же говорю – идеальный материал.

Я работаю с ним уже не одно столетие.

Мне повезло – я был из первых, и моей специализацией был монтаж космических сооружений. Я начинал строить наши собственные орбитальные базы, а теперь строю кольцо. И это, скажу я вам, та ещё работёнка.

Конца-края не видно.

* * *

– Хорошо задержка нет быть продолжительно времени длина, – раздалось за ухом.

«Таракашка» висел у меня над головой на причальной стойке платформы. Раздражённым он не выглядел – ну разве что чуть более возбуждённым, чем обычно у них бывает.

Клетчи аккуратно ощупывали стяжками тех мертвецов, до которых могли дотянуться. Мёртвые смотрели на них с недоумением. Инстинкт самосохранения у них редуцирован до предела, но всё равно – от вида супернасекомых размером с приличную собаку им явно не по себе.

Хаос начался сам собой, внезапно – уж во всяком случае, без нашего в его создании участия.

Дремавшая до той поры сороконожка внезапно полыхнула глазищами и разом запалила все огни на двигательных пилонах. Скользнула – змея! ну чисто змея! – вокруг понтона, разом оказавшись у меня за спиной. Я не успевал развернуться, отчаянно – так, что клетчи снесло с его насеста и влепило в борт кольца – стреляя движками ориентации.

За моей спиной меж тем происходило нечто странное. Едва развернувшись, я получил изрядный шлепок по шлему, от которого визор осыпался крошевом сосулек из металлогласса. И пусть даже наши скафандры были только данью уважения традиции – ну, униформа и униформа, – но я в тот миг испытал совершенно непроизвольное, рефлекторное желание задержать дыхание.

Славик верхом на своей льдине шпарил струями кипятка извивающуюся в попытках уклониться сороконожку – а та сжимала в передних парах зазубренных ног человеческое тело.

Женщину. Стройную. Немного не тех пропорций, что остальная партия груза. Женщина отбивалась. Сороконожка тащила её к распахнутым глазам-люкам. Клетчи глазели – только жвалы не пораспахнули от напряжения.

– Эй! Эй! – заорал я в горлофон. – А ну-ка положь труп на место!

Ноль эффекта.

– Эй, ты, – совершенно непонятно, к кому обращаться во всей этой суете, и я выбрал ближайшего из клетчи. – Останови свою колымагу, иначе плохо будет!

Славик удачно попал сороконожке по рылу. Та забилась, словно в агонии. Ну, двум смертям не бывать!

Я бросился на перехват и огрел тварь рабочим манипулятором. Сороконожка выронила женщину, и я подхватил её прежде, чем она ударилась о понтон.

Сороконожка ошеломлённо трясла головным концом. Клетчи прыгали в её чрево. А я только и мог, что смотреть неотрывно в глаза спасённой.

И мысль была только одна.

«Голубые. Как у неё. Не может быть».

Женщина робко улыбнулась мне, и я аккуратно, чтобы не напугать ещё больше, опустил её в кучу робко жмущихся к тёмной массе кольца тел.

Они поглотили её.

– В чём дело-то? – спросил я вслед клетчи.

– Запах пахнет не так, – долетело до меня, и сороконожка рванула в открытый космос.

Так вот и проявляются всякие… странности.

Но мне тут же стало не до всяких там странностей.

Разворачиваясь над платформой, сороконожка хлестнула хвостом и рассекла Славика надвое. Потом скрылась среди звёзд.

Чертыхнувшись, я бросился туда, где, безвольно раскинувшись, плыл над Землёй драный, в прорехах и заплатах, оранжевый монтажный скафандр.

Шлем удалось выловить только после долгого траления всего сектора ловушками.

Из-за разбитого стекла мне улыбались голубые некогда глаза.

– Привет, пап, – сказал Славик. – Я и не сомневался, что ты меня найдёшь.

– Работы же полно, – ответил я. – Как я без тебя?

* * *

Работы никогда не было мало. Даже в ту пору, когда я был ещё жив. Я даже не очень чётко помню, как и почему я умер. Увлёкся работой и не заметил, как кончился воздух в баллонах? Ну не смешите же меня. Не до такой степени я трудоголик…

Или до такой?

Ну да не об этом речь.

С тех пор, когда я был жив, любим, семеен и детен, прошло немало времени. Многое изменилось.

Экваториальные катапульты работают день и ночь, поднимая тела на орбиту. День и ночь работают фабрики смерти, где тела усыпляют и соответствующим образом готовят к вознесению. Дни и ночи работают стимуляционные центры в субтропиках, где с использованием дарованных свыше методик за месяцы вместо лет подрастают до кондиционных пропорций маленькие человечки. Человечки же день и ночь выходят из родозаводов умеренных широт, куда их доставляют способные к частой многоплодной беременности челоматки из приполярных дворцов удовольствий, где генетически модифицированными трутнями куётся звёздное будущее человечества.

Десятки тысяч тел ежедневно. Бригады монтажников, подобные нашей со Славиком, только-только успевают справляться. Темп нарастает. Рабочих рук не хватает. Поэтому приходится работать с материалом в поисках подходящих на роль монтажников кандидатур. Клетчи не против.

Они просто наблюдают. Высказывая, впрочем, порой свое неудовольствие – в присущей им одним своеобразной саркастической манере.

Тараканы, одно слово. Плюнуть и растереть. Да нельзя.

Их можно понять. Для них подобные мегастройки не являются чем-то сверхъестественным и экстраординарным. Они привыкли к подобным масштабам за миллионы лет, проведённых в свите своих хозяев.

Мы – иное дело.

Вдумайтесь только: лишь для того, чтобы замкнуть кольцо на геостационарной орбите, понадобилось двести миллионов тел, связанных меж собой в одну нитку.

Двести.

Миллионов.

Хорошо, замкнули.

Теперь надо возводить вокруг получившейся ниточки из человеческих тел стены и палубы, посадочные площадки и грузовые терминалы, всё то, что может пригодиться нашим новым хозяевам, которые вот-вот прибудут.

А к их прибытию всё должно быть готово.

Насчёт «вот-вот» я, конечно, погорячился. Несколько столетий у нас ещё явно в запасе. Флот супримов клетчи ползёт где-то между нами и Центавром. Ползёт обстоятельно, неспешно, тщательно просеивая пространство в поисках крупиц ресурсов, потребных тысяче странствующих миров в их долгом пути.

Наша система – желанный приз, призывный маяк в конце этапа их путешествия. Галакты не задержатся здесь надолго. Наши новые благодетели пробудут здесь ровно столько, сколько потребуется для того, чтобы вычерпать систему досуха и напиться энергии Солнца. Потом они продолжат свой путь к центру Галактики – и возьмут нас с собой.

Кольцо, сложенное из миллиардов накрепко и навеки вцепившихся друг другу в запястья и лодыжки тел, послужит насестом для мегаульев супримов и интегрирует их в единую цепь, позволив сотням мудрых, как сама Вселенная, разумов слиться воедино.

Когда они решат непостижимые простым мёртвым вопросы и путь будет продолжен, кольцо станет станиной межгалактического двигателя, который сорвёт Землю с её орбиты и увлечёт в миллионолетнее странствие в кавалькаде планет-скитальцев.

Человечество перешагнёт одним махом все положенные стадии космического развития и вступит в свою Галактическую эру. Благо и выбора-то у него, человечества, особого нет. Да и ладно, пусть всё за нас опять решили. Не надорвались ведь от бремени непосильного, от ига тяжкого. Нет никакого ига. Всего-то и надо, оказалось, – выбраться из колыбели, увидеть звёзды…

И умереть.

Такие дела.

По крайней мере, в проекте, предоставленном нам клетчи, свято чтущими волю своих со-сюзеренов, всё выглядит именно так. С нашим ли участием, без него ли – мультираса космопроходцев всё равно пройдётся по нашей маленькой Солнечной системе гигантской драгой, дробя планеты в атомарную пыль. Когда чужие уйдут, здесь останется только газопылевое облако, как много миллиардов лет тому назад.

Всё вернётся на круги своя.

Только нас здесь уже не будет.

Вместе с флотом мертвецов – старшими расами и сонмищем их приспешников помоложе – человечество двинется в путь длиной в миллионы лет. Эон за эоном будет течь время, и кто знает, что будет с Землёй и теми, кто останется на ней за это время. Возможно, когда в удалении от Солнца замёрзнет и выпадет снегом атмосфера, всем на Земле тоже придётся умереть.

В этом нет ничего страшного.

Поверьте мне.

* * *

Славик вернулся от дока через час – я как раз разобрался с монтажом. Такой же подвижный, как и раньше – по крайней мере, на первый взгляд. Голова вот только сидит на плечах немного кривовато.

Я поманил его к себе и, когда он подлетел, поймал пальцами ворот его скафандра и оттянул. Стежки лежали абы как.

– Да ладно тебе, – Славик извернулся, оттолкнулся обеими ногами от моей груди и погасил ускорение импульсом заплечника метрах в десяти. – Не жениться ведь, верно?

– Нет, сынок, – ответил я. – Тут ты прав.

Грусти не было. Ну вот ни капельки.

Зачем грустить, если ты всё равно не в силах повлиять на исход событий, которые находятся в воле существ, неизмеримо более древних и мудрых, чем ты когда-нибудь сможешь даже представить? Если ты занят любимым делом, а впереди у тебя – самое прекрасное будущее, которое ты только мог вообразить? Весь мир, все звёзды, вся Вселенная – всё лежит перед тобой.

Вот оно. Дотянись и возьми.

И если разделить эту радость с тобой могут самые дорогие твоему остановившемуся сердцу существа – это ли не счастье?

Счастье длиной в вечность.

– Пойдём-ка со мной, сын, – сказал я, паркуя понтон к будущему борту нашей секции кольца. Десятки рук вцепились в его причальные скобы и сжались в мёртвой хватке. Из плотного сплетения тел на меня, не мигая, смотрели тысячи глаз, иссушенных вакуумом. – Сегодня мы будем учиться ставить ловушки.

– Ловушки, папа? – спросил Славик.

– Ага, – откликнулся я. – Ловушки.

И отсалютовал стене о тысяче тысяч глаз, протянувшейся из бесконечности в бесконечность над маленькой голубой планетой, укрытой белоснежными одеялами облаков.

Я чувствовал молчаливое одобрение своих мертвецов.

Когда мы с сыном начали восхождение к недостроенным внешним палубам, я почувствовал короткое пожатие на правом запястье. Из массы тел на меня смотрело лицо, которое я не забуду никогда в смерти. Лицо, которое будет со мной даже тогда, когда планеты рассыплются в прах. Лицо, ради которого я буду здесь всегда.

Я посмотрел в её некогда голубые глаза и улыбнулся ей из-за расколотого визора шлема.

Она улыбнулась мне в ответ.

Ад там, где сердце.

Навеки.

– Пап, ты скоро? – кричал откуда-то из-за крутого бока орбитального тора Славик.

И я поспешил к нему, шагая по трупам.

Нас ждали звёзды.

Примечания

1

Прорицание Вёльвы, строфа 44: «…вырвется Жадный». Имеется в виду волк Гарм, сын Локи. Как только чудовище сорвётся с привязи, начнётся последняя битва асов и ётунов, в которой асы падут.

2

Здесь и далее за Курта Эйхманна иногда говорил Deathwisher.

3

Если бы Эйхманн говорил по-русски, это звучало бы как «куда вам идти».

4

Стихи Вадима Степанцова.

Content

Антон Первушин, Майк Гелприн, Федор Березин, Игорь Вереснев, Мария Гинзбург, Анна Ветлугина, Наталья Лескова, Николай Немытов, Светлана Тулина, Максим Тихомиров
Фантум-2013
Между землёй и небом
Сборник

Земля

Мария Гинзбург Ворота

Анна Ветлугина Направление льва

Глава первая. Безслов

Глава вторая. Кризис и возрождение античного жанра

Глава третья. Учёные баталии

Глава четвёртая. Опыты, сыновья ошибок

Глава пятая. Случайные кролики

Глава шестая. Пиар

Глава седьмая. Телеология культуры

Глава восьмая. Коллеги

Глава девятая. Формула святости

Глава десятая. Стеша

Наталья Лескова Ночь смены масок

Николай Немытов Звезда над колодцем

Майк Гелприн Давай поженимся

Книжница

Грубиян

Полковник

Рыбачка

Трубочист

Книжница

Грубиян

Полковник

Рыбачка

Трубочист

Книжница

Грубиян

Небо

Фёдор Березин Эвольвента

Игорь Вереснев Райские бабочки

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Светлана Тулина Карфаген будет разрушен

Между землёй и небом

Антон Первушин Трансгалактический экспресс «Новая надежда»

Лука

Ева

Ант

Люси

Марс

Софа

Кир

Максим Тихомиров Ад Infinitum, или Увидеть звёзды и умереть

Примечания