Андрей Лях

Челтенхэм

© Лях А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

– Ну? Что там было? Ты видел кого-нибудь?

– Да пробегал тут один, в камуфляже…

«Хищник»

Осиротев в раннем детстве, я был пленником честолюбивой знати; могущественный род Дугласов держал меня в неволе, и я ненавижу это имя и самую память о нем.

Из письма Иакова V к Марии де Гиз

Предисловие Синельникова-младшего

Крайне редко, у очень и очень немногих авторов, как неслыханная удача, первоначальный замысел доживает до финальной точки, первоначальная выдумка – до законченной формы. Я столкнулся с этим в полной мере, ибо в итоге, ничуть (что забавно) не изменив сюжету, написал совершенно не то, что собирался.

Так называемые «контактерские байки» – это род фольклора, своеобразный свод историй, побасенок, анекдотов, а отчасти даже комиксов, оформившийся со временем в нечто вроде эпоса (вплоть до элементов канона) и процветавший в стенах подведомственных Институту Контакта лицеев, а также Академии ИК (не путать с современной внутренней академией СБК). В наше время подобные учреждения уже сами по себе стали сказкой (невольно вспоминаются «люди Х»), но с конца пятидесятых до примерно середины шестидесятых это были вполне реальные учебные заведения, где в стане юных дарований бурлило неформальное творчество, дававшее в том числе заработок журналистам и писателям легкого жанра.

Я и сам некогда вырос на этих историях, слыша их из уст престарелых корифеев, сам что-то пересказывал, кое-что записывал и в конце концов оказался (если верить мнению доживших до нашего времени знатоков) владельцем одной из самых полных коллекций жанра.

Во всех историях, независимо от бесчисленных разночтений, речь идет о приключениях (в основном на планете Тратера) отважного героя Диноэла Терра-Эттина и его верной подруги Мэриэтт Дарнер, о борьбе с коварным злодеем Рамиресом, кознях властителя-колдуна Ричарда Длиннорукого (он же Ричард Губастый), подвигах удалого разбойника Гуго Звонаря, о жестоком завоевателе Джоне Кромвеле, о веселом пьянице и гении Дикки Барселоне и премудром киборге Скифе – кстати, многие из этих персонажей были в ту пору вполне реальными и во всех отношениях живыми людьми.

И вот однажды явилась, как мне поначалу показалось, счастливая мысль – да ведь эти истории никогда и нигде не публиковались! Сложа руки я сижу на золотой жиле! Единственная трудность, которая мне тогда виделась, это перенос устного рассказа на бумагу – задача и в самом деле трудноразрешимая, но какие же это оказались цветочки по сравнению с тем, что ждало впереди.

Проблема в том, что, подобно юнцам, имеющим представление о Сталинградской битве только по соответствующей компьютерной игре, я по странной наивности полагал вполне достоверной ту основу, на которой базировалась тратерская сага. Пусть, думал я, остроты придуманы задним числом, брови героев в пересказе стали гуще, косы героинь – толще, сталь – ярче, но события-то подлинные! Поэтому я охотно позволил то ли наитию, то ли ангелу-хранителю подтолкнуть себя к походу в архив для самого беглого взгляда на кое-какие документы той поры – шутки шутками, фольклор фольклором, а прослыть уж совсем безнадежным невеждой, когда речь идет об исторических личностях, тоже не хочется.

Менее всего я собирался доискиваться до какой бы то ни было истины. Я собирался преподнести читателю смесь вестерна и водевиля, и никаких трагических разоблачений! Но не тут-то было.

Первая же бумажка погрузила меня в то, что именуется культурным шоком. Я проклял собственную наивность, но было поздно. Словно нового Фила Босини, меня захватило потоком.

По моим расчетам весь предполагаемый балаган имел место на Тратере во время поисков так называемой Базы Предтечей – и действительно, в течение предвоенного двухлетия, с тридцать седьмого по тридцать девятый год, Диноэл именно этим там и занимался. Однако сопровождала его отнюдь не легендарная Мэриэтт, а законная жена – Франческа Дамиани.

«Та самая» Мэриэтт Дарнер родилась лишь в сорок втором году, и при всем желании не могла претерпеть каких-то неприятностей по вине злодея Рамиреса, поскольку тот был расстрелян по приказу Кромвеля очень и очень далеко от Земли, когда ей только-только исполнилось четыре года. Замуж за Диноэла (который годился ей не то что в отцы, а едва ли не в деды) Мэриэтт и в самом деле вышла и в поисках Базы участвовала, но произошло это уже в шестьдесят восьмом, и брак их продолжался менее года. Знаменитая встреча с участием мотоцикла, действительно имевшая место и воспетая (я специально подсчитал) в доброй дюжине разносортных произведений, произошла вовсе не под стенами ИК, а почти у ворот Хэмингтона. Что же касается многоумного Скифа, то он до войны на Тратере и вовсе не бывал. Вообще вся тратерская эпопея шестьдесят восьмого года, несмотря на то что она увенчалась таким эпохальным событием в истории, как открытие Алурской Трансферации, – это далеко не самый захватывающий эпизод в карьере знаменитого контактера.

И так далее, и тому подобное. У меня опустились руки. Любезная моему сердцу роль скомороха-потешника вяла и рассыпалась на глазах; с тоской обреченного перелистывал я страницы отчета о расследованиях сенатской комиссии Холла, где во всех подробностях говорилось о том, чего уже современники не хотели знать и оттого не узнали. Что же выбрать? Дурацкую, но веселую сказку, или путаную темную историю о крахе надежд, преданности и предательстве? Повинуясь предначертанию, душа моя исполнилась смирения. Черт с вами со всеми, я расскажу историю о Тратере, о Базе таинственной цивилизации Предтечей и любви Диноэла Терра-Эттина и Мэриэтт Дарнер. О том, что не попало в фильмы и романы. Это совсем другая история. Предупреждаю сразу, что во многом пользовался источником, к которому среди специалистов отношение, мягко выражаясь, неоднозначное – это сборник «Стенограммы», написанный Скифом в то время, когда он уже находился под стражей, незадолго до его темной, неразгаданной гибели. Не вдаваясь в подробности, чтобы не превращать это предисловие в диссертацию, скажу лишь, что в этих мемуарах верю каждому слову[1].

Зная заранее, что в любом случае упреков избежать не удастся, все же, как и в предыдущих хрониках, укажу на произведенные в тексте изъятия.

Во-первых, как обычно, даже в ущерб художественности, я избавил читателя от слишком красочных выражений, которыми изобиловала речь персонажей.

Во-вторых, до предела сокращены все разделы, относящиеся к теории и практике Контакта, за исключением самых необходимых упоминаний.

В-третьих, наученный горьким опытом, я не стал задерживаться на географических особенностях Тратеры – к слову сказать, весьма и весьма любопытных и вдобавок сыгравших немалую роль в ходе описываемых событий, – поскольку знаю, что никто этого читать не станет, да еще, пожалуй, обругает автора.

Пролог

– Заднюю «гориллу» заклинило!

– Не кричите так, лейтенант. – От отвращения Кромвель еле разжимал зубы. – Связь вырубило, снимите наушники. Иво, переключи генераторы на наружную и отстреливай переходник по периметру, на кой ляд он теперь сдался.

Краса и гордость, чудо технологий, первый стимфальский крейсер-трансформер «Саутгемптон», которому после мартовских учений двадцать четвертого года предстояло стать официальным флагманом императорского флота, пылая изнутри и осторожно еще тлея снаружи, неспешно разваливался на куски и погружался в атмосферу планеты Тратера.

Всего-то-навсего дурацкий фронтовой истребитель-бомбардировщик загадочной и разбойничьей цивилизации скелетников, как всегда, неожиданно, черт знает откуда, вывернулся хоть и не из-под земли, но из-за земли – вот этой самой тихой деревенской Тратеры – выскочил под боком, сам, наверное, не ожидал, ну и влепил от растерянности, а «Саутгемптон» – не авианосец, не положено ему сферы охранения, только охранный шлейф, да и силовые поля гудели на одну десятую мощности… Не ждал никто проклятых жуков, и вправду похожих на ходячий человеческий скелет, вообразить такого не могли, и вот результат – в упор, и как минимум четыре попадания (Кромвель вроде бы заметил и пятое), с пистолетной дистанции не промахнешься. Улетел мерзавец недалеко, но дело свое черное сделал.

А стрелял, пакостник негуманоидный, кумулятивно-лучевыми снарядами, у которых гнусная манера еще и погулять за проломленной броней, так что дальше началось нечто неописуемое. Есть такая штука – военное счастье, и Стимфалу в тот день оно изменило. Разрывы скелетниковских снарядов пришлись на схему систем жизнеобеспечения корабля настолько неудачно – фатально неудачно, – что одним махом перечеркнули все расчеты боевой живучести крейсера. То ли так причудливо перемкнуло цепи управления, то ли взрыв генераторов прокатил по сетям какой-то смертоносный импульс, поди-ка теперь разбери, но половина бортовых компьютеров, включая «главного папу» с элементами искусственного интеллекта (ни разу в деле не опробованного), двинулись электронным рассудком и понесли несуразицу.

Двигательный кормовой отсек вдруг отстыковался, прихватив с собой не доживший до распределения запас горючего, и тут же получил в открытые модульные разъемы из всех калибров бешено и бессмысленно закрутившихся в разные стороны орудийных палуб; в центральном сегменте, принявшем на себя основной удар (со стороны «Саутгемптон» напоминал изваянную кубистом гигантскую жабу, в двух местах перехваченную щетинившимися орудиями многоярусными кольцами), рвануло уж и совсем капитально, там бушевал пожар, а связь, напротив, угасла – на экранах дрыгались мутные полосы. Надо было срочно отсоединять головной отсек от этого чреватого неприятностями огненного сумбура, уходить прочь, все равно помогать там уже некому, но проход (который вел, кстати сказать, и к спасательным капсулам) переклинило, нечего даже и соваться, а управление стыковочными узлами вышло из-под контроля.

Головному отсеку с Центральным постом, откуда генерал Кромвель – еще недавно опальный фаворит диктатора, ныне снова в милости, еще нет сорока, худ, как жердь, сед, как лунь, восходящая звезда Генерального штаба и лучший пилот современности – наблюдал за ходом учений, тоже досталось. Прошило по диагонали, пятерых офицеров во главе с командиром испарило на месте, но тут аварийные системы не подвели, экспресс-регенерация сработала, оболочки затянуло, зарастило, и в итоге капитан-командор учебных маневров оказался первым пилотом разрубленной, с проплавленной вмятиной в голове крейсерской жабы, а его друг и коллега, штурман Иво Шенкенберг – вторым пилотом. Кромвель, зная своему штурману цену и предчувствуя скорую войну с сюрпризами в ней, буквально зубами тащил его за собой по служебной лестнице. Да, еще лейтенант Мазетти – за прошедшие полтора суток учений он сумел осточертеть Кромвелю до несказанной степени – отвратительный мальчишка сумел уцелеть в каком-то миллиметре от пробившего рубку слепящего столба.

Наконец Шенкенбергу, неистово молотившему по клавиатуре и сенсорным экранам волосатыми пальцами, что-то удалось. С электронным воплем и чисто вагонным толчком крейсер разделился еще раз. Синий, с белыми размывами горизонт ухнул вниз, открывая мрак с планетами и светилами, а слева такая же черная громада центрального трюма с двойными рядами светлячков, перечеркнутых дымами, неторопливо ушла вниз; следом, величественно переворачиваясь и словно нехотя меняя ракурсы, уплыло переходное кольцо, похожее на исполинский патронташ, причем патроны вдруг стали вылетать и стрелять сами по себе – это ошалевший компьютер, смекнув по обрыву питания, что дело нешуточное, начал отстрел спасательных капсул. Бесполезные, никого не спасшие кабины чертили в небе фиолетовые, медленно гаснущие дуги и исчезали в темноте – это было похоже на траурный салют.

Глядя на такое зрелище, заговорили все трое.

– Да сделайте же что-нибудь, мы же погибнем! Мы все умрем! – завизжал лейтенант Мазетти.

– А где, мать его так, Бейнс? – спросил Кромвель. – Почему до сих пор нет связи?

– Дырка осталась от твоего Бейнса, – сказал Шенкенберг. – По верхотуре тоже пришлось. Лейтенант, сядьте и успокойтесь.

– Нечего ему сидеть да успокаиваться! – рявкнул Кромвель. – Лейтенант, найдите какой-нибудь инструмент и попробуйте пробиться в радиорубку. Может быть, там кто-то жив, но ранен, и посмотрите, что с оборудованием.

– Вы с ума сошли! – По лицу Мазетти тек пот, хотя в Центральном Посту было довольно прохладно. – Через десять минут нас не станет! Нам конец! Какое оборудование! Господи Боже!

– Под суд пойдете, – почти равнодушно ответил Кромвель. – Мерзавец, как разговариваете со старшим по званию? Плюс невыполнение приказа в боевых условиях.

– Плевать мне на ваши звездочки, старые пердуны! Мы все уже покойники, вы что, не понимаете? Господи, ну зачем я сюда пошел? Отец, почему я тебя не послушал?!

– Никакого суда, собственноручно пристрелю, – так же устало пообещал Кромвель.

– Джон, Джон, – предостерегающе произнес Шенкенберг, – не вздумай. Никакой пальбы. Здесь все на соплях. Один выстрел – и каюк. Потом, он просто глупый мальчишка. Кстати, не забывай, чей он сын. Будут неприятности.

– Как собаку, – меланхолично отозвался Кромвель, подняв глаза к потолку.

– Тьфу на тебя! Между прочим, устами младенца глаголет истина. Восемнадцать тысяч. Пора подергать за какие-нибудь ручки.

– Иво, ты идеалист. Мы только что пустили ко дну лучший крейсер империи. Без войны, без ничего. Это трибунал и позор. И какие наши объяснения? Извините, прошляпили скелетника? Предпочитаю умереть с достоинством. У нас тут два «Базальта». Будет прощальный салют. На полнеба.

– А я хочу есть! Забыл, на «Энтерпрайзе» вечером званый обед? Мои чудесные охотничьи колбаски! Я повару взятку дал! Тут не наша вина! У штурвала стоял Блэйк-младший, и этот, старпом, как его там, а мы просто гости.

– Дай умереть, – томно упорствовал Кромвель.

– Джон, шестнадцать тысяч. Потом умирай, сколько хочешь.

Между тем дела и впрямь обстояли неважно. Штука в том, что на уцелевшем куске «Саутгемптона» никаких устройств для полета в планетарных условиях не было. Четыре тормозных сопла, которым в отсутствие центральной тяги грош цена – топлива в аварийных ресиверах на полтора чиха (а центральная тяга осталась догорать где-то на орбите), да хилая круговая цепочка курсовых корректоров, предназначенных в основном для микроманевра в тесноте причалов космических станций. Поэтому представить себе какой-то другой вариант приземления, кроме смертельного удара о поверхность Тратеры, было довольно трудно. Однако Шенкенберг, зная Кромвеля уже без малого пятнадцать лет, не терял надежды на свидание с любимыми колбасками.

– Ну, Джон, а как же твоя речь? И еще – ты же хотел умереть в бою, а где тут бой?

– В тюрьме мы с тобой умрем, – проворчал Кромвель. – Ладно, черт с тобой. Не выйдет из тебя самурая… Какие там поворотники на корректорах?

– Сорокапятки, какашки хьюзовские.

– Тормозные дюзы закольцованы?

– Само собой.

– Отключи мне это кольцо – должны быть какие-нибудь задвижки или уж я не знаю что, иначе все топливо за один пых вылетит… Ручное управление есть?

– Есть-то есть, но там в канале только диафрагмальные сфинктера, и больше ничего – хорошо, если на две минуты хватит. Кто же знал.

– Нам и столько не понадобится – давай втыкай. Экипаж, приготовиться к торможению, будь оно неладно… да что за день сегодня такой…

Шенкенберг перевел дух, судя по вернувшемуся на лицо друга и командира привычному волчьему оскалу, Кромвель заинтересовался задачей, а значит, все в порядке.

Прокашлявшись и взвыв, корректоры развернули проваливающийся в атмосферу обрубок первым соплом к земле.

Выхлоп!

– Штурман, альтиметр.

– Шесть двести.

– Опаздываем… Не тянет, керосинка вонючая…

Выхлоп!

Третьим выхлопом, уже на полутора тысячах, Кромвелю удалось замедлить скорость снижения до какого-то ему одному ведомого предела.

– Садимся, как шаттл дерьмовый. Штурман, перестройка тяги. Дорзо-вентрально, против часовой, корректоры через один – сорок пять до упора, следующий – строго радиально. Выполнять…

Последний, четвертый выстрел из тормозного сопла отбросил «Саутгемптон» уже от самой земли и поставил его носом к горизонту. Сжигая остатки топлива, корректоры закрутили закопченный купол как вертикальное колесо с шутихами – половина двигателей лупила реактивной струей по касательной, вращая махину, половина, включаясь под самым брюхом, удерживала то, что еще недавно было крейсером, от немедленного падения. Вперившись взглядом в экран с окошками индикаторов, Кромвель с джазовым темпераментом стучал по клавишам, включением и выключением поддерживая необходимый ритм вращения.

Свист, дым, хруст сминаемого сырого и не желающего гореть таежного бурелома – и тяжкая бронированная туша осторожно коснулась почвы, с шипением на треть погрузилась в безвестное болото, и всякая видимость начисто сгинула за плотной стеной пара. Очередное кромвелевское пилотажное чудо свершилось.

* * *

В утреннем тумане лес с непроглядным переплетением ветвей казался нереальным, дымчато-акварельным, а горы за ним – и вовсе призрачными. Земли под ногами не было, только дикий хаос сгнивших и полусгнивших стволов, под которыми дышала топь невесть какой глубины.

Шенкенберг с удовольствием втянул свежий лесной воздух.

– Он сказал: «Приехали!»

– Да уж, сели в лужу, – пробурчал Кромвель.

– Ура! – завопил лейтенант Мазетти, подпрыгивая на зыбких бревнах. – Победа!

Настроение у молодого человека менялось с удивительной легкостью.

– Ах да, – нехорошим тоном сказал Кромвель. – Лейтенант. Итак. За отказ выполнить приказ во время боя…

– Вы не поняли, генерал, – со щенячьей эйфорией тут же перебил его Мазетти. – Все закончилось, мы живы! Все замечательно!

– …а также за трусость и паникерство…

Лейтенант был совершенно счастлив и уже был готов, плюнув на вздорных и бесполезных спутников, отправиться на поиски чего-нибудь занятного в этом новом мире, однако в темной фигуре Кромвеля, странно длинной в этой белесой мгле, было что-то такое, что заставило его остановиться. Ко всему прочему генерал держал в опущенной руке пистолет.

Но дурящая смесь эгоцентризма с инфантилизмом, свойственная избалованному мальчику из высшего общества, сшутила с юным Мазетти скверную шутку. Лейтенант просто не представлял, что с ним может случиться что-то плохое. Ведь это не кто-то, а он, сын Карло Мазетти!

– Бросьте, генерал, – радостно сказал он. – Вы же знаете мою семью. Хотите, замолвлю за вас словечко отцу. Не стоит ломать себе карьеру из-за таких глупостей. Зачем? Какие счеты? Все, слава богу, живы и здоровы.

– К тебе это не относится, засранец, – с нежностью ответил Кромвель, тоже лучезарно оскалился, поднял «люгер» с кокетливо завернутым никелевым уголком на именной наградной табличке и выстрелил.

Две трети лица Мазетти, успевшего отразить поначалу чисто ребяческую растерянность, затем ужас и даже безумную надежду еще как-то договориться, тут же исчезли, превратившись в толстую черную змею, устремившуюся к дальним кустам и мгновенно распавшуюся на брызги, а вслед за ней в кусты улетел и сам лейтенант, на прощанье вывернув шею так, словно в отчаянном усилии пытался прочитать нечто, написанное у него между лопатками.

Шенкенберг сокрушенно покачал головой.

– Знаешь, Джон, твои представления о субординации иногда меня очень настораживают.

– Нормальные представления. – Кромвель затолкал пистолет обратно в кобуру. – Возможно, мы с тобой скоро позавидуем этому идиоту. Ладно. Глайдеров, как понимаю, у нас ни одного.

– Глайдеры тю-тю, – кивнул штурман. – Остался квадроцикл Бутовского, или как этот транспортер называется. Пулемет там есть.

– Ну да, да, фитюлька эта на шести колесах. Зачем Крис его потащил?

– Он тут знает какую-то каменную веранду, или скалу, я уж не помню, хотел попрыгать.

– Что ж, выбирать не приходится. Там загрузка задняя или боковая?

– Да он в пневмопенале, сам выскочит. Джон, надо поаккуратнее, не попортить, вещь антикварная, дорогая, обидим человека.

– Никого не обидим, не волнуйся. Далеко ехать?

– Нет, ерунда. Позади хребет, туда, само собой, не полезем, а впереди, на юго-запад, вон за этими ухабами, река, и на том берегу вроде бы деревня.

Спортивный вездеход главного спецназовца Бутовски – черно-белый жук на шести громадных колесах, дьявольски вертлявый на ходу, – разумеется, не шел ни в какое сравнение с глайдером-антигравом, но проходимость демонстрировал поистине фантастическую. Остановил его только оползневый «пьяный лес» на склоне моренной гряды – нависающие стволы вековых лиственниц перекрывали даже саму надежду на подъем.

– Кавалерии спешиться, – приказал Кромвель. – Говоришь, тут мили полторы? Ни хрена, дойдем. Бери этот МГ и пошли.

– Вот сам его и тащи, – возмутился Шенкенберг. – Никакой это не МГ, это М-шестидесятый, рухлядь клепаная. С кем ты собрался воевать? Здесь заповедник, шестнадцатый век. Или двенадцатый.

Кромвель не стал спорить, без слов поставил перед штурманом две коробки с лентами, забросил пулемет на плечо (стальная зверюга все время норовила откинуть дырчатые рельсы сошников), надвинул черную пилотку и зашагал наверх по горбатым извилинам выпирающих из земли корней.

– Заповедник-то он заповедник, но и скелетник нам не во сне приснился. Вот и скажи мне, откуда он взялся? Истребители сами по космосу не летают. Они стартуют или с авианосцев, или с платформ типа масс-эффектовских. Платформ в Секторах на корню не бывало, а авианосец тут один – наш «Энтерпрайз». Откуда же этого черта принесло?

– Джон, это «трилистник», у него есть разъем под маршевое кольцо – мог сам выскочить из подпространства.

– Ах, кольцо, скажи на милость! И где же это кольцо? Ты его видел?

Тут Шенкенбергу сказать было нечего. Действительно, маршевое кольцо на высоте двадцати километров не бросают, а выше – его бы немедленно засекли и подняли вой все радары всех эскадр. Но радары пугающе молчали.

– Ив, его кто-то привез. Кто и откуда? И куда потом делся?

– Если его взяли, мы все скоро узнаем.

– Взяли, как же. От нас выскочил прямо на «Анкоридж», а там-то наш фейерверк видели в натуральную величину, так что наверняка уж влепили со всей дурацкой мочи. Пшик мы найдем, а не скелетника.

С трудом одолев крутой, рассеченный трещинами кряж, приятели были вознаграждены тем дивным видом, что открывался с вершины гребня. Деревья здесь расступились, и можно было далеко рассмотреть, как во все стороны, бог знает до каких пределов, со всеми возможными оттенками зелени разбегается лесной простор – то поднимаясь и светлея на холмах, то темнея в лощинах и провалах, там и сям уступая место серо-пегим скалам в белом кружеве лишайников. С левой стороны, то есть с юга, в этот хвойно-лиственный океан врезался вертикальный хаос гор, уходящих высоко в небо – можно было различить тонкое перистое облачко, зависшее среди изысканной графики снежников; вниз, от самых ног, естественными ступенями уходили морщины матери-земли, подернутые густым мхом и заросшие кедровым стлаником, и дальше открывалась свинцовая с рябью водная гладь, расстилающаяся на запад до горизонта, добрую треть которого скрывал лежащий вплотную остров – все та же скала с обрывами, редкими флагами сосен, с бледной полосой ватерлинии разливов на красном основании, уходящем в холодные пучины, и протянутым к берегу острым зубчатым мысом.

Однако наслаждаться красотами пейзажа Кромвелю и Шенкенбергу суждено было недолго, поскольку события приняли уж и совсем удивительный оборот. Оказывается, они были не одни. Возле очередного огромного валуна стояло резное готическое кресло, мало чем уступающее царскому трону. В нем с удобством расположился юноша лет не то четырнадцати, не то шестнадцати и, подперев голову рукой, с интересом наблюдал за пришельцами. Заметив, что его присутствие обнаружено, молодой человек поднялся и подошел.

Одет он был в снежно-белый наряд вполне средневекового покроя, с коротким плащом, под правой рукой – длинная рукоять меча в сложной оплетке. Меч, впрочем, был ему явно великоват – ростом юноша был Кромвелю чуть выше плеча.

Отвесив церемонный поклон, владелец длинного меча заговорил так:

– Здравствуйте, генерал, здравствуйте, полковник. Позвольте представиться. Ричард Плантагенет, герцог Глостерский, граф Йоркский. Я хозяин этих земель, и на сегодняшний вечер вы мои гости. Под моим кровом я приглашаю вас изведать гостеприимства Бернисделя. Кроме того, не скрою, генерал Кромвель, что у меня есть к вам официальное предложение как к представителю Стимфальской империи. Я давно готовился к этой встрече и многого от нее жду.

Несмотря на небольшой рост, герцог был чрезвычайно широк в плечах, подбородок имел довольно массивный, а голубые глаза его смотрели с необычайным спокойствием. Прическа его, казалось, говорила о некой замысловатой моде: с левой стороны среди пышных каштановых прядей было выбрито нечто наподобие подковы. Но главным потрясением (в том числе и в прямом смысле этого слова) был голос. Юный герцог – и это было любопытным контрастом со скромностью габаритов – говорил невероятным басом, на пару октав ниже всего доселе известного, причем такой оперной глубины и бархатистости, что даже на самых низких оборотах голос его не дробился в хрип.

– Судя по вашему открытому рту, господин Шенкенберг, вы о чем-то хотите меня спросить. Спрашивайте, я весь к вашим услугам.

Штурман откашлялся:

– Эм-м-м… Вы говорите, что долго ждали… Долго – это сколько, ваша… м-м-м… светлость?

– Шесть лет, – с любезной готовностью ответил герцог. – Да, ровно шесть лет. А именно здесь я с полудня.

– Вы наблюдали за крушением?

– Нет, крушения я не видел, но вполне о нем осведомлен. Приношу вам свои соболезнования по поводу гибели ваших товарищей по оружию.

Тут и Кромвель пришел в себя.

– Герцог, благодарю вас за гостеприимство, что же до остального, то в официальном отношении я теперь, увы, неважное подспорье.

– Да-да-да, – покивал герцог, – конечно, вы опасаетесь высочайшего гнева за погибший крейсер. Уверяю, вам нечего бояться. Диктатор обрушит немилость на конструкторов и людей… простите, я плохо в этом разбираюсь… словом, тех, кто выпустил на учения неподготовленный корабль. Он по достоинству оценит подвиг, который вы совершили, и выскажется… минуточку, у меня записано… такого никто и никогда не делал… ага, вот.

Ричард достал аккуратно сложенный листок, развернул и прочитал вслух:

– Эл Шарквист выразился так: «Джон, что там говорить, не сахар, но летного мастерства у него, черт его дери, никто не отнимет. Надо же, какую штуку выкинул». Видите, все в порядке.

– Как я понимаю, герцог, вы ясновидящий.

– Отнюдь, у меня нет никаких паранормальных способностей. Не беспокойтесь, генерал, я все вам объясню и даже более того. Мое скромное обиталище находится на острове Челтенхэм, он перед вами. Внизу нас ждет лодка… Комфорт, разумеется, далек от совершенства, но экологические достоинства выше всех похвал. Аппарат для связи у меня есть, за вами прилетят завтра утром, стол весьма и весьма недурен, убедитесь сами… Словом, еще раз – вы желанные гости на Тратере, господа.

Герцог обернулся и призывно похлопал в ладоши.

– Том, Гарри! Возьмите у командующего пулемет. Простите, генерал, вы прямо живая статуя Войны.

И Ричард засмеялся инфразвуковым смехом, отчего, вероятно, все белки в округе попадали в обморок.

В эту минуту Кромвель понял сразу три вещи. Первое: до него дошло, что до того, как позвать слуг, герцог разговаривал, по сути, шепотом, и реальную мощь его голосовых связок даже трудно вообразить. Второе: обернувшись, Ричард едва приметным касанием заставил свой меч, словно живое существо, повернуться вместе с собой, и по одному этому движению генерал неизъяснимым военным чутьем безошибочно определил, что перед ним мастер-виртуоз холодного оружия, и меч его, пожалуй, не так и велик для него. Или у них тут все такие? Что-то не верится… А третье: Кромвеля впервые в жизни назвали командующим.

Ему это очень понравилось.

Часть первая

– Значит, перешли мост и дальше на север, так он говорит, – повторил Диноэл. – Вот так просто взял и отпустил двух мутантов серии М-300. Что парень – кретин, это ясно, но учили же его хоть чему-то? Промывали мозги? Кто-то же поручился за него, когда брали на работу? Господи ты боже мой, два М-трехсотых в центре Вермонта. Сказал, что они примирились с человечеством и никому не хотят зла? Где он теперь?

– Отвезли в Биркенхофф, к Клаусу.

– Хорошо… Неделька зондажа поменяет его взгляды на альтруизм… Клаус уж докопается, всадили ему какую-нибудь штуковину для подъема добрых чувств или так обошлись; всяких там анкетных пап-мам проверят тоже без нас, тебя я попрошу о другом. Первое: что это за лаборатория Ларсена, в которой они оказались, откуда вдруг взялась и кто мог про нее знать. Второе: почему-то не верю, будто наш доброхот действовал в одиночку, чует мое сердце, кто-то еще с ним был, и он об этом умалчивает. Выясни, кто, почему и откуда. Ох, теперь ребята поищут-побегают…

– Я понял, шеф. Теперь по «креветкам»?

– Да, Рик, уж пожалуйста. И для начала объясни: мы вообще что-нибудь знаем об этих двигателях?

– Дин, практически ничего. Разве только про центрифугу – она в целом аналог наших электромоторов, а электричество по всей Вселенной одинаковое – якорь, статор-ротор, правда, там с фазированием чертовщина, но в целом хоть какая-то почва под ногами. А вот дальше – ни в зуб ногой. Особенно камера распределения потока. Во-первых, там эти каналы – мы их называем «спагетти» – взгляни на фотографию и поймешь почему, – это такие не то литые, не то фрезерованные ребра. Так вот, они неподвижные. Стоят глухо, никак не управляются. Как можно управлять потоком при помощи никак не управляемого механизма?

– Постой, но там же есть какое-то сопло или форсунка…

– Есть-то есть, но у него амплитуда – четыре градуса. И подключена она к чему-то вроде таймера. При чем тут таймер? А во-вторых, Дин, прикинь, эти «спагетти» незамкнутые. Это не трубы, это желоба! Как можно удержать давление в открытом желобе? Волшебством, не иначе. Ну а в этот их компьютер вообще никто и лезть не хочет. Открыли, заглянули и махнули рукой. Короче, ни по каким статьям такое работать не может.

– А скелетники гоняют на своих «креветках» как черти, хрен догонишь, и сквозь порталы проходят… Ладно, второй вопрос. Тут на чертежах дата – пятьдесят второй год. Это что же, с тех пор никто этим не занимался? Как же так?

– Босс, как раз тут ничего удивительного нет. Сколько таких артефактов пылится на полках, и всем на них плевать? Взять хотя бы бионику – какое направление было, какие перспективы сулило! А сегодня никто и не вспомнит. С этими «креветками» побились, помучались, а в конце пятидесятых появились прямоточные трансформеры, всякие там телескопические каскады – ну на «креветок» и плюнули, возись, кому охота. Так с тех пор и лежит.

Ледяные весенние ветра овевали стеклянную громаду Института Контакта. Да уж, самое высокое здание в Европе, даже, собственно, два здания, образующие в схеме вертикальный угол, что было прекрасно видно, если ехать из Мюнхена или в Мюнхен по знаменитому шоссе номер два, или хотя бы пролетать мимо на самолете, когда непременно нет-нет да и посмотришь на уходящее в небеса светящееся или освещенное чудище. Официально он именовался Международный Институт Проблем Контакта, но чаще всего его называли просто СиАй, Contact Institute, и само это название уже должно было символизировать понятие об оплоте, о солидарности и сплоченности разбросанного по дальнему и ближнему Космосу человечества перед лицом Вселенной.

«Дерьмо у нас выходит, а не сплоченность», – подумал Дин.

Первый день на Земле, и с самого ранья в Институте. Вернулся долгожданный начальник. Примчался навстречу неприятностям. Прилетел с Траверса, все еще раскаленный и ощетиненный, Траверс – место бойкое и опасное, Дикое Поле современного космоса, туда не доходят ничьи границы, территория беззакония, свободного ведения огня, пиратских гнезд, работорговли, контрабанды, праматерь и праотец, а также великая отдушина всех черных рынков на свете. Дин пожаловал в буквальном смысле с корабля на бал самого сердца чопорной Контактерской бюрократии – воспаленный от бессонницы, не успевший побриться и помыться, в прокопченной камуфляжной хламиде, с неостывшими еще пистолетами в потертых кобурах. Пригнало его срочное послание Скифа, спасибо, предупредил старый друг. Сумку с вещами приказал забросить домой, но сам там еще не был.

Новости страшные. Эрик в своем сухом и безнадежном послании оказался полностью прав, и ошибки не было – каждый мало-мальски значимый человечек был счастлив поделиться сплетнями с героем, пинком левой ноги распахивающим двери в кабинеты самого высокого начальства. Дин выслушивал всех, успел даже перемолвиться двумя словами с самим директором и договориться о встрече на вечер.

Да-с, гибнет дело жизни. Много было разговоров на тему, что, дескать, задули ветры перемен, и вот теперь эти нехорошие ветры додули и до них. Во-первых, Институт отдали под начало Сенатской Комиссии по Безопасности, где новые ветра не просто гуляют вовсю, а ревут и беснуются, как торнадо. Впрочем, многие опасались еще худшего – что Институт вновь, как в стародавние времена, переподчинят КомКону, и уже готова была шутка – «Возвращение живых мертвецов». Но и КомБез шутить не собирался, и, хотя пока что без особого нажима, но неумолимо повел реорганизацию СиАй в свете последних веяний. Международные гранты, международные сектора сворачиваются, «ученые и специалисты переводятся в специально созданные группы по профильным управлениям». Означало это, что в гроб межнациональных исследовательских программ вбивался последний гвоздь, а то, что оставалось, загоняли за железный занавес государства. Наступал конец экспериментальным разработкам – поостыли что-то дружеские отношения с Англией-VIII, Гестией, Стимфалом и прочими, не стремятся они больше оплачивать исследования землян для земного же блага. И уж само собой, такое разудалое и бесконтрольное подразделение, как «Джадж Спектр», подлежало закрытию в первую очередь – новые власти спешили вколотить кол в остатки былых вольностей. Тут подробности оговаривались специально, и все, как на подбор, выходили совершенно гибельными. Вся научно-военная дипломатия, в частности в районе Траверса, прекращается, все подразделения класса «Спектр» подлежат расформированию, кадры – переучету, патриархи, в особенности не отягощенные степенями и званиями, зато достигшие преклонных рубежей, – отправлены в отставку. Научные исследования – строго согласно заключенным договорам и опять же по профилю, надзор и всякая юстиция – под контроль соответствующих ведомств. Это была вторая беда, и даже не беда, а катастрофа, ставившая финальную точку в карьере Диноэла, который, собственно говоря, и создал группу «Спектр», и жизни без нее не представлял. Формально они считались – было такое туманное название – Группа международного контроля за оборотом инопланетных артефактов. Гроза черного рынка и самопальных археологов. Но на самом деле скорому и правому суду спектровских шерифов-рейнджеров подлежала вообще всякая нештатная активность в зонах особого внимания этого беззаконного края и урегулирование возникающих на этой почве конфликтов. Звучит неопределенно и тревожно-двусмысленно; естественно, доверие к таким эмиссарам могло держаться только на высочайшей степени доверия между соответствующими службами различных государств. И где теперь это доверие? Нет больше, кончилось, а вместе с ним кончается и группа «Спектр», со всеми своими полномочиями и привилегиями. Летят и другие начальники отделов, и сами отделы тоже закрываются, переформировываются и еще незнамо что, сам директор Института Айвен Тью хотя по-прежнему и сидит в своем кресле, но само это кресло странным образом начало таять в воздухе.

Но и это еще не все. Пришла беда – отворяй ворота. В это же самое время, словно подгадав ситуацию, какой-то сенатор, вовсе не имеющий отношения к КомБезу (кто такой, еще предстоит разобраться), вдруг выступил с докладом по Тратере – планеты, главным инициатором очень важных и очень секретных исследований которой всегда был тоже Диноэл. Сенатор потребовал эти исследования немедленно прекратить, как поглотившие за последние двадцать лет безумные деньги без малейшего намека на результат, а саму Тратеру перевести в категорию, именуемую на контактерском сленге как зет-куб, третья степень изоляции, то есть наглухо закрыть для всех посещений и влияний (не говоря уж о прогрессорстве), и предоставить ее цивилизации развиваться без всяких посторонних влияний, официально стерев даже название из всех баз и списков. Самое скверное то, что в своем докладе сенатор оперировал (и очень умело) данными, которые в руки простых смертных попасть никак не могли, что говорило о грандиозной утечке информации прямо из высшего руководства все того же «Спектра». На Тратеру Дин возлагал очень большие надежды, более того, считал ее едва ли не второй своей родиной, и для него этот удар был особенно болезненным.

Да что там болезненным. Переговорив со многими и многими за этот неправдоподобно длинный и все не кончающийся день, он понял нехитрую, но беспощадную истину: это конец. Не смерть, когда откуда-то из-за головы внезапно выпрыгивает небо с домами или верхушками деревьев, а земля бьет в спину и подхватывает, будто лопата из сказки, чтобы отправить прямиком в печь – нет, но все равно – конец жизни, конец того существования, в котором он только себя и мыслил, и ничего другого не знал и знать не хотел. Точку в его судьбе поставили не космические чудовища, не фатальные вирусы, не пирамиды и не роковые лабиринты в мистических зонах Контакта, а неизвестный бюрократ в вылизанном офисе. Хотя, с другой стороны – тут Диноэлова мысль уходила в темные, неведомые глубины – это предоставленный ему шанс самостоятельно, не спеша отрегулировать свои отношения со смертью.

Обычно о таких случаях пишут: «Он смертельно устал». Ну, во-первых, как он много раз убеждался, усталость – это далеко не всегда отсутствие сил. Утомился, вымотался, осточертела вся эта возня неимоверно – что да, то да, но усталостью свое теперешнее состояние он не стал бы называть.

Во-вторых, да, действительно, кошмар, предчувствие которого отравляло жизнь последние годы, наконец произошел, но, как ни странно, Диноэл, подобно известному генеральному прокурору, испытывал даже некоторое облегчение – вот уж действительно, лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас. Да и то сказать, давно ожидаемое прощание с Траверсом далось, как ни удивительно, гораздо легче, нежели можно было предполагать – вероятно, сработало то, что он называл для себя «правилом крокодила», – принцип, к которому Диноэл приучал себя много лет.

Эта мудрость известна не первую тысячу лет, у нее несчетное число названий, но Дин почерпнул ее в ранней юности из старой книжки, где пара звероловов поймала веревочной петлей громадного крокодила в реке. Веревка была привязана к дереву и ходила ходуном, грозя каждую минуту оборваться. Бедолаги-охотники, боясь упустить добычу, болтались вместе с ней туда-сюда, пока до них не дошла нехитрая истина: если веревка лопнет, удержать крокодила все равно никакими силами не удастся. Поэтому они благоразумно отпустили ее, сели, закурили и стали ждать, чем все кончится. С подобной ситуацией Диноэл сталкивался уже много раз, и сегодня пришла очередь Траверса. Слезами горю не поможешь. Теперь, по крайней мере, можно подумать, что делать дальше.

Несмотря на все слухи и домыслы, еще мало кто вокруг понимает, что завтра отдела уже не будет, и вся их суета впустую, что неожиданно нагрянувший босс, скорее всего, уже ничего не решает – кто-то даже не догадывается, а кого-то просто мало волнует, – накопилась прорва дел, документов на подпись, идут доклады, надо отвечать на письма, оценивать проекты, надо разговаривать с бог знает откуда приехавшими людьми, и прочая бессмысленная возня. Вон Рик вытащил еще одно письмо, ответ на чей-то никому не нужный запрос.

«Любезный сэр, пленку вашу просмотрел. Если этот человек не прошел курс глубокой реабилитации с небывалым ресинтезом, то беру на себя смелость утверждать, что никакого ранения в ногу у него не было и оба сустава в норме. Взгляните, как спускается с лестницы. Мастер, по всей видимости, кекусинкай, окинавская школа. С приветом». Кто, чего? В корзину.

С самого прибытия Дин так и не сменил своего длинного, едва ли не в пол, пальто, сложного, со множеством ремешков, пояса-жилета с кобурами – Диноэл терпеть не мог стандартных, болтающихся под мышкой «сандалет», заставляющих, во время неизбежных тактических кувырканий, тратить бесценные мгновения на ловлю привольно гуляющего оружия – и тестерных дырчато-бугорчатых перчаток без пальцев. Боевая единица сам по себе, сам себе крепость, готовый с любой секунды перейти в автономный режим с запасом кислорода, питания и патронов на сорок восемь часов. Конус перекачанных трапециевидных мышц поднимал одежду горбом вокруг шеи. Впрочем, облик его никого не удивлял, всем с давних времен было известно пристрастие Диноэла к экзотическим одеяниям класса плащ-палатка и расшито-расписным головным повязкам, подхватывающим копну его все еще буйных и черных волос – правда, седина простреливала эту непокорную гриву все решительней и решительней. Непрерывные многолетние тренировки в стиле «ниндзюцу» сделали его движения даже не гибкими, а скорее текучими – казалось, он может просочиться в любую щель или, фантастично растянувшись, всосаться в любую дырку на потолке метрах в пяти над собой. Но сейчас это был в первую очередь очень усталый и уже вовсе не молодой человек. Давно уже никто не видел и даже припомнить не мог его удивительной улыбки, без промаха уносящей женские сердца в необозримые дали. Сильно поменялся Дин за последние годы. Когда-то главный балагур и весельчак Института, записной шут и скоморох, Диноэл стал патологически молчалив, излом бровей обрел едва ли не трагичность, а во взгляде застыла некая меланхолическая рассеянность, спокойствие кладбищенского толка, печальная отрешенность.

Нос Диноэла – если брать переносицу как точку отсчета, то поначалу этот нос взял курс на откровенную курносость. Однако на полпути вниз, когда, прямо скажем, было уже поздно, планы вдруг поменялись, и было решено образовать мужественную горбинку, не совсем к месту завернувшую кончик в некое подобие абордажного крюка. В итоге получилось довольно неожиданно, но мило, если отвлечься от того, что, отяжеленная годами, носатость начала потихоньку нарастать.

Последним местом в Институте, куда он заглянул, стал собственный кабинет – и там его дожидались пять человек, о которых Дин совершенно забыл. Ну да, да – стажеры, так они именовались. Кадры решают все, и подбор этих самых кадров для отдела был не просто самой трудной задачей, а откровенно мучительной головоломкой. Требовалось совместить несовместимое: кандидат должен быть и интеллектуалом, желательно с двумя образованиями – гуманитарным и техническим, плюс знание языков, и одновременно физически подготовленным, со многими специфическими навыками, и еще – что, пожалуй, самое главное – обладать нестандартным мышлением. Совпадение таких качеств в одном человеке было случаем до крайности маловероятным, даже Академия СиАй, казалось бы, призванная подобных универсалов воспитывать, тут не очень могла помочь, и уж вовсе неподъемным делом оказалось внушить такому индивидууму какое-то представление о дисциплине, без которой любая работа в Институте была немыслима. Следуя опыту, Дин искал талантливых юнцов, еще не закосневших в рутине и карьерных битвах, дабы воспитать специалиста, что называется, на рабочем месте – самый перспективный, по его наблюдениям, путь, но бюрократическая машина, в номенклатурные списки которой он был включен, крутилась совсем в другую, привычную для себя сторону. Популярность «Джадж Спектра» была огромна, служить туда рвалась масса народу, и администрация регулярно поставляла Диноэлу порции тщательно отобранных спецназовских громил. Зачастую это были неплохие ребята, двум-трем даже удалось найти применение, но остальные превращались попросту в головную боль, поскольку по установленному институтскому регламенту Дин был обязан давать им какие-нибудь задания на время испытательного срока, после которого только и можно было со вздохом облегчения отправить их восвояси. Эти пятеро, оставшиеся после нескольких последних впусков и выпусков, – Чак, Уэсли, Стивен, Кенни и Макс, – на неопределенное время осели в Институте: Диноэл посчитал их не совсем безнадежными и посылал на обкатку по разным третьестепенным делам. Правда, если раньше приходилось затрачивать немало сил на обуздание заскоков разных ярких индивидуальностей, то теперь это давалось все легче и легче – считайте это стариковским брюзжанием, говорил Диноэл, но личности из Контакта ушли. Остались функционеры.

– Рассаживайтесь, – сказал Дин своим низким гортанным баритоном – можно подумать, что кто-то из его предков спустился с гор между Ланчхути и Чохатаури, но не было у Диноэла никаких предков. Сам он по старой привычке сел на угол стола. Пятеро. Нет. Сейчас их станет четверо.

– Стив, – сказал он. – Я жду объяснений. В чем дело? Я еще шестнадцатого ждал тебя на Траверсе. А ты сидишь здесь, на этом стуле. Почему? Какая страшная беда с тобой стряслась?

Красивый парень в серой водолазке удивленно пожал плечами.

– Так меня завернул полковник Бакстер. Он же отправлял вам радиограмму.

– Стив, ты сам-то себя слышишь? Что за бред ты несешь? Ты получил приказ от командира группы «Спектр». От твоего командира. Какой еще, к чертям, полковник Бакстер? Начальство? С начальством, если что, буду разбираться я. Если ты этого не понимаешь, то в этой вот комнате ты на хрен никому не нужен. Короче, ты уволен. Удостоверение на стол. Пошел вон, говнюк. Оставлю тебе память о том, что тебя вышиб из группы «Джадж Спектр» лично Диноэл Терра-Эттин. Можешь меня ненавидеть и сказать потом: «Вы меня с позором выгнали». Так вот, именно с позором и выгоняю. Что ты сидишь? Сейчас мы тебе поможем найти дорогу… к полковнику Бакстеру.

Все поднялись, Стив молниеносно исчез, и все снова сели.

– Ладно, теперь текущие дела, – продолжил Дин. – Как там наша вокзальная история? Что нарасследовали?

На свет божий явилась папка, из папки – фотография. На фотографии можно разобрать не то пни, не то коряги, выстроенные в ряд.

– Да, – сказал Дин и отложил снимок. – Типичные лаксианские «ивы». Знать бы только, где и когда их снимали.

– То есть как? – удивился Чак.

– Да вот так. Фотография, скорее всего, подлинная, но ракеты могут оказаться муляжами, или битой архаикой, или я не знаю чем. Мы вообще не знаем, действительно их украли, или это блеф, и нас втравливают в неизвестную мистификацию. Сами лаксианцы, как вы понимаете, нам объяснять ничего не станут. Позвольте напомнить, что деньги Николас получил в полном объеме. Кто объяснит таковую загадку? Деньги, которые не просто исчезли, а исчезли дважды…

– Да просто украдены, – вмешался Уэсли.

– Да, и украденные, так сказать, в квадрате, вдруг снова очутились у Николаса? Таким образом, у нас даже потерпевшего нет. С чем, интересно, мы собираемся выходить в Сенат?

– Да ведь мы видели транспортную декларацию, – возмутился Чак.

Дин вздохнул:

– Тот самолет сбила не транспортная декларация, а реальная ракета с разделяющейся боеголовкой. А ракет этих – еще раз – в глаза никто не видел. Кстати, в твоей декларации указаны не «ивы», а «Буран». Мы-то знаем, как такие вещи делаются, но на Комиссии нас никто и слушать не станет. Плюс Николас.

– Да, с деньгами лихо обернулось, – усмехнулся Уэсли. – Слушай, Чак, а может, мы плохо обыскали виллу? Давай съездим еще разок, может, где-то в стене хорошенький такой сейф, глядишь, и на нашу долю хватит…

– Хватился, от твоей стены давно уже камня на камне не осталось.

– Не мелите ерунды, – посоветовал Дин. – Виллу снимала БАФ, орудовала там «Альфа», и те и другие таких денег во сне не видали. Ну могли они там оставить десять, ну, пусть тридцать тысяч, хотя и в это верится с трудом. Но не шестьдесят миллионов, не те масштабы.

– Шеф, а сами вы что думаете? – поинтересовался Чак.

– Ты умеешь задавать трудные вопросы… Думаю очень простую вещь – деньги эти к Николасу не с неба упали. Заплатили их люди, и люди эти не из БАФ и уж никак не из «Альфы». Это очень серьезные ребята, дело у них важное и срочное, потому они и заказали лаксианские ракеты – знают, что отследить их практически невозможно. Произведены ракеты где-то здесь, неподалеку, то есть налицо незаконный ввоз и применение инопланетных технологий – сто восемнадцатая статья на всю катушку. Но. О каналах «Спектра» сейчас и думать нечего, нужен запрос по линии Министерства иностранных дел, а там нас вряд ли станут слушать, так что нашим усилиям – грош цена. Наплюйте. Дело закрыто. Есть разговор посерьезней.

Стало быть, так. Отдел разгоняют. Его разгоняют, сколько я помню, но в этот раз взялись уж и совсем капитально. Все бы ничего, но возможны, как говорили в старину, гонения. Не все нас любят так, как бы нам хотелось. Большую память мы по себе оставили. В верхах и в низах. Поэтому моя обязанность – позаботиться о вашей судьбе.

Перво-наперво. В «Спектре» вы формально не числились и не числитесь. Посему. Чак и Уэсли. Вы официально региональщики. Возвращайтесь в Сонору к Родригесу и будьте паиньками. Тише воды, ниже травы.

Двое морпеховских костоломов, негр и белый, переглянулись и с пониманием кивнули. Ничего объяснять им было не надо, на превратностях службы они собаку съели.

– Кенни, ты остаешься у Архангела и его парней. Это для нас сейчас самое важное. Пиши какие хочешь отчеты, бегай им за кофе, за сигаретами, не знаю что, но не выпускай Модуль из виду. Не прошу тебя разгадать его физическую сущность или вникнуть в теорию нуль-транспортировки, хотя читать, разумеется, читай, но надо, чтобы мы могли в любую минуту узнать – где Модуль, куда его увезли, или собираются, или могут увезти. Запомни, ты у нас теперь главный. Если «Спектр» когда-нибудь возродится, помяните мое слово – первое, что с нас спросят – это Модуль. Приказывать у меня теперь права нет, но прошу – ребята, в случае чего, помогите Кенни.

Про тебя, Макс, и речи нет. Я вообще не понимаю, что ты здесь делаешь. В отпуск, и лечись, а то ты похож на яблочный пирог после детского праздника.

– Шеф, а что будет со школами? – поинтересовался заклеенный и перебинтованный Макс.

– Макс, ты знаешь, что я об этом думаю. Берут мальчишку или девчонку, пять лет внушают ему, что он экстрасенс и сверхчеловек, что он член дружной семьи, авторитеты жмут руку, а потом вдруг – бац! – бросают без руля и без ветрил на улице – иди куда хочешь и делай что знаешь. На мой взгляд, это свинство. В героев мы их вряд ли превратим, а вот то, что жизнь покалечим, это наверняка. В любом случае лицеи вышли у нас из-под контроля, и сделать мы ничего не можем. Впрочем, если хочешь вернуться в наставники, ради бога, обратись к Фишеру, он тебя возьмет. Карьера учителя – это очень хорошо, это благородно, если тебе нужно мое одобрение, оно у тебя есть.

Дальше решайте сами, но не забывайте Конфуция – мы не знаем, что за теми дверями, которые нам в жизни приходится открывать. За одной или даже не за одной сидит дракон. Поэтому не стесняйтесь думать подольше, прежде чем какую-то дверь открыть.

Да, знаю, все вы грамотные, но на всякий случай: с Евой и Джорданом вы не знакомы, а если и встречались, то двадцать лет назад, в школе для детей с задержкой умственного развития. Таких названий, как «Кроссбридж» и «Бернисдель», вы тоже не слыхали. Писать вас будут еще долго, так что соображайте, что и где говорите.

– Командир, а напутственное слово? – воскликнул отнюдь не упавший духом Кенни.

– Это и есть напутственное слово. Мы служили честно. Дальше – воля Божья.

Давно известное ощущение – пока что все вместе, все одна компания, но кто-то скоро поплывет дальше, на веселом пароходе, а кто-то останется в тоске и пустоте среди праздничного мусора и объедков. Дин накинул свой прославленный плащ, и малахитовый лифт, весь в огнях, как «Наутилус» капитана Немо, опустил его в вестибюль. Многие еще узнавали и таращились на ожившую легенду.

На стоянке горбы брусчатки торчали из лужи, как китовые спины, словно стадо полосатиков проходило через узкий пролив. Дин спустился на первый ярус террас, радиаторы машин нависали у него над головой, а талая вода, сбегая по каменным ступеням, там и сям родниками била из щелей. Странная теплая зима, больше похожая на весну, с редкими уколами похолоданий, и больше похожая на зиму весна. Сначала все посмеивались – вот она, наконец-то настоящая зима, – потом посмеиваться перестали, потом морозный трескучий март, а теперь вот и апрель лишь под давлением календаря нехотя отступал к нулю на термометре.

Диноэл направлялся домой, в так называемый Южный парк, и, выйдя из подъезда Шестой Южной зоны, мысленно поздравил себя, что догадался здесь же поставить машину – обходить громадину Института пешком у него сейчас не было ни времени, ни сил, а подвезти было некому. Усаживаясь за руль, он покосился на неоглядные просторы серых стен, теряющихся в облаках над головой – да, здешние масштабы по-прежнему покоряют, – и вдруг поймал себя на том, что уже совершенно не помнит, где там, внутри, проходит его любимая труба электростанции башенной тяги. Подобно другому известному институту, СиАй не зависел от городских источников энергии, и одним из столпов этой независимости как раз и была та самая исполинских размеров труба в чреве одного из зданий, по которой нагретый воздух из обширных институтских оранжерей и всех бескрайних первых этажей, согласно естественному ходу вещей, гонимый разницей температур, могучим потоком устремлялся наверх, вращая по пути турбины генераторов. Внутри этой трубы Диноэл в былые годы любил проводить акробатические тренировки, скакать и затевать там разные глупости. Да, были времена, когда-то ему в этом доме все было можно. А теперь вот начисто позабыл, как он туда пробирался, обходя запоры и запреты. Дожил, ничего себе.

* * *

Как вышло, что из нескольких скромных КомКоновских лабораторий за старинными, трехметровой толщины стенами английского Херефорда вырос вот такой голиаф? Пожалуй, можно ответить так: виновата война. Она много унесла, но и на многое открыла глаза. Комиссия по Контактам и ее службы, несмотря на всю свою ортодоксальность и закостенелость, были настроены достаточно благодушно – готовились к худшему, но надеялись на лучшее. Величайшие умы в муках творчества и со светлой надеждой тянули нить взаимопонимания, с ласковой укоризной оглядываясь на, скажем, загадочных и вездесущих Странников. Но война открыла такие двери и границы, какие в былые времена никому и во сне не снились, и дохнуло из-за этих дверей и границ таким ужасом, который быстро охладил самый рьяный оптимизм. Сказка о радостной встрече с продвинутыми братьями по разуму развеялась быстрее дыма, список известных человечеству погибших цивилизаций мгновенно разросся до многотомного издания, проломившего высокопоставленные столы, а потом и вовсе превратился в библиотеку. Космос оказался местом строгих правил. Как говорили классики, спросит – и надо успеть ответить.

Контакт потребовал экстраординарных мер безопасности и тотального мониторинга во всех областях человеческой деятельности. Большинство тех самых погибших цивилизаций и погибло как раз по причине легкомысленного отношения к тому, что посчитали пустяками, вздором, случайным отклонением, согласно английской поговорке, по неосторожности вскрыв конверт с незнакомым адресом. А таких конвертов, как в старых, так и в новых, явившихся со всеми своими проблемами секторах Внеземелья, оказалось великое множество.

Протоколы Контакта пронизывали все отношения человечества с Космосом. Люди быстро уразумели, что, устремляясь по непроторенным путям в глубины Вселенной, главное – это избежать развития событий по сценарию сто двадцать пятой серии боевика «Чужие на Земле». Поэтому, например, привезти на Землю что-то из Внеземелья было совершенно невозможно. Вообще. Тут действовали драконовские правила, и даже ни о каких карантинах речи не шло. На Земле можно было лишь синтезировать – и то с величайшими предосторожностями. И любой эксперт, изучающий нечто, доставленное оттуда, за шлюзами и бронированными стенами какой-нибудь лаборатории на Тритоне, прекрасно знал (и на этот счет подписывал особый документ), что в случае нештатного развития ситуации всю лабораторию вместе с ним самим и объектом изучения специальная бригада Контакта обратит в лучистую энергию. Заранее встроенный ядерный самоликвидатор Майкла Крайтона – отнюдь не выдумка фантастов и киношников. И ничего личного.

Считается – и не без оснований, – что СиАй в теперешнем его виде возник из письма вундеркинда Айвена Тью в Сенатскую Комиссию по Безопасности, написанного еще в сорок четвертом году, где будущий генеральный директор указывал на преступный недостаток внимания к сферам, подверженным инопланетному влиянию, подробно эти сферы перечислял и по пунктам расписывал, какие меры в каких областях следует предпринять. Айвеновские пункты стали отделами, а само письмо легло в основу знаменитой вступительной лекции слушателей внутренней Академии СБК.

Большинство из вас, говорилось в лекции, будет работать с уже хорошо известными цивилизациями, все они более или менее гуманоидные, и служба эта – достаточно рутинная дипломатия, хотя и требует немалых знаний и находчивости. Это понятно, и сейчас речь не о том. Речь о так называемом первичном контакте.

Случаи контакта по всему миру исчисляются сотнями, но… Сам контактер не вступает в первичный контакт. Это один шанс на миллион или того меньше. Контакт всегда вторичен. Крестьянин, к которому в огород упала летающая тарелка, молчать не станет. Пилот, столкнувшийся с той же тарелкой, – и того хуже, потому что он военный человек, и его действия многократно фиксируются, а сам он обязан представить доклад. В любом случае вся информация попадает к властям.

Власть. Это ключевое слово в нашей проблеме. Ясновидение, телекинез, Шамбала, контакт с иным разумом – все это пути к власти. В нашем случае это возможность обогнать технический прогресс, обойти затраты на новую НТР, которая что-то не спешит наступать, колоссальные вложения в фундаментальные исследования, неимоверный выигрыш во времени – шанс получить преимущество в девяти из десяти случаев, оружие и, соответственно, власть.

Поэтому нам с вами никто о подобных находках рассказывать не станет, напротив, все засекретят, спрячут под землю и будут охранять как высшую государственную тайну. Какой бы чепухой она в конце концов ни оказалась.

Любой человек, находящийся в несанкционированном контакте с более высокоразвитой цивилизацией, – это крушение всего уклада вещей, сложившегося тысячелетиями. Всего уклада – политики, экономики… чего угодно.

Более того. Одно лишь существование независимости такого человека (не сотрудника СиАй) от власти законов социума рождает парад технологий, напрямую ведущий к концу света. Вы слышали о Судье, арбитре с правом решающего голоса, назначенным и командированным на Землю неким Высшим Космическим Разумом? Это крах СиАй.

Мы сами должны найти эти случаи, как бы их ни старались от нас скрыть, и определить, насколько та или иная ситуация для нас интересна, стоит ли игра свеч. Для этого используется мониторинг, открытые публикации, агентурные данные, анализ слухов, исторические свидетельства и так далее. Наши коллеги знают об интересе к их проблемам и постараются вас к своим разработкам не допустить. Есть закон от четырнадцатого февраля пятьдесят шестого года о международном обмене информацией, но чтобы подвести под него какой-либо случай, нужны очень веские аргументы. Ваша будущая задача – найти такие аргументы – улики, доказательства и прочее и передать дело специалистам. Это и будет вашей работой, и вам очень повезет, если хоть один из присутствующих хотя бы раз в жизни вступит в реальный конкретный контакт.

* * *

Стоял Институт в лесу – как говорили, самом охраняемом лесу мира, – окруженном сложной конструкции забором, до предела напичканном бывалой и небывалой электроникой. Снаружи за забором лес продолжался, но уже считался парком, потому что некоторые его участки были открыты для публики. В самом же институтском лесу находились еще лабораторные корпуса и два коттеджных поселка для сотрудников, считающихся, так сказать, «государством в государстве» – многим вообще не было нужды выезжать за пределы рабочей зоны. Надо заметить, что независимость и кастовость СиАй негласно поощрялась при всех администрациях.

Вся эта территория располагалась на месте бывшего Стоунбрюгге, а ныне уже фактически Аугсбурга, «города пяти холмов», и его ландшафтного заповедника. В какие-то времена здесь вовсю дымили трубы металлургического комбината, проходили, сплетаясь и расплетаясь, бесчисленные железнодорожные пути с товарными дворами, пакгаузами и громадами мостовых кранов. Мартены сначала погасли, потом исчезли, затем пропали и рельсы, заводские корпуса превратились в скелеты, и сквозь них все уверенней начала пробиваться зеленая поросль. Былые развалины, правда, ликвидировали, но и теперь в лесу запросто можно отыскать заросшую мхом шпалу с ржавым зубом костыля.

Южный парк, куда держал путь Диноэл, как раз и был одним из аппендиксов малоохраняемой внешней зоны, и из окон его дома открывался чудесный вид и на лесные дебри, и на сам Институт. Дом этот был довольно изысканным сооружением, памятником индустриальной архитектуры, когда-то это была водонапорная башня – две сросшиеся колонны из красного кирпича в неоготическом стиле со стрельчатыми окнами и пилястрами, – в былые дни отсюда закачивали воду в жаркую утробу паровозов. Позже тут размещался странноватый музей воды, а точнее сказать, сантехники, потом не стало и его, и бывшая достопримечательность обратилась в мрачную руину с несокрушимой толщины стенами, черными провалами оконных глазниц и кустами вперемежку с бурьяном на крыше. От былого предназначения внутри уцелело только гофрированное колено медной трубы между вторым и третьим этажом, аккуратно заваренное с обоих концов.

Диноэл, великий знаток окрестностей Института, наткнулся на это чудо еще в ранней молодости, пришел в неописуемый восторг, залез в долги и приобрел печальную храмину в собственность. В дом вернулись окна, свет и тепло, но дальше дело пошло туго: его тогдашняя начальница и подруга, удалая Франческа, до крайности смутно представляла себе, что такое интерьер, а долгие отсутствия и последующие буйные вечеринки расслабившегося спецназа тоже не слишком способствовали созданию уютного семейного гнездышка.

Появление Черри и вступление в то, что уже без всяких оговорок можно было назвать семейной жизнью, тоже, как ни странно, мало что в ситуации изменило. Черри была страстной поклонницей стиля «гранж» – старины в самой ее минималистской форме, причем по возможности более тусклой, драной, треснутой и все в этом роде. Идеалом считалась скудно покрашенная кирпичная кладка. Диноэл против старины ничего не имел, но осыпающейся венецианской штукатурке он предпочитал простой бетон, и чем массивней, тем лучше – возможно, это было отзвуком бессознательной профессиональной тяги к надежности укрытия. Как бы то ни было, их совместные усилия вызывали неизменное веселье у всех последующих обитательниц водокачки, но в ту пору Дин на полном серьезе считал, что они совершили настоящие чудеса на почве дизайна. Чудеса выглядели так: в кухне на третьем этаже был устроен пол из плитки, украденной с презентации неведомой строительной фирмы, туда же купили на редкость бесформенные и совершенно нефункциональные (зато из натурального дерева!) стоячие и висячие ящики для посуды, а в ванной, на гранитной плите, подвешенной на здоровенных болтах при помощи нерушимых фортификационных смесей, установили слоноподобный шведский смеситель. Дальнейшие планы выглядели еще более фантастически: например, категорически необходимую новую проводку, страшась долбежки стен, было решено сделать наружной, упрятав в разнокалиберную гофру, пучки которой должны были эффектно разбегаться во все стороны. От подобных новшеств Диноэлово обиталище спас развод – нет худа без добра.

Айрис, пришедшая на смену Черри, придерживалась диаметрально противоположных взглядов, но судьба отвела им с Диноэлом слишком мало времени, так что былые покушения на дизайн сохранились в практически неизменном виде.

Дин открыл дверь и вошел в нижний этаж, служивший по большей части гаражом и, по обыкновению, складом инструментов. Отсюда начиналась лестница наверх, а также присутствовал миниатюрный серый квадрат лифта, которым никто никогда не пользовался. Здесь он без малого двенадцать лет прожил с Черри, сюда, охваченный безумной надеждой, привел Айрис, ничего из этого всего не вышло, все полетело к чертям, а теперь туда же полетела и вся его жизнь, и с этого порога он уходит в неизвестность, где на старости лет придется начинать с нуля.

Дом не нес на себе никакого отпечатка личности хозяина, слишком редко он там бывал, а когда и бывал, приложить к чему-то руку ему не приходило в голову. Но все равно к этому жилищу Диноэла привязывало неясное теплое чувство, особенно уютно здесь было зимой, когда лес на холмах, одевшись в пышно-кучерявую снежную шубу, казалось, подступал к самым окнам или превращался в дивной красоты и сложности черно-белую гравюру… Черри обожала фотографировать эту ажурную вязь… Но вечно будоражило проклятое цыганское чувство – а как там, где нас нет? Как же там без меня горят огни портов и городов? Разве можно стерпеть? Нет, скорее в дорогу…

На столе валялась немытая, оставленная теперь уже не припомнишь когда, вилка, стояла чашка с изображением домовитой мышки в густых травах (Черри покупала пару, но вторая по иронии судьбы после развода долго не протянула), затянутая черной пленкой окаменевшего кофе.

Багаж на сутки опередил хозяина. Из по-походному собранной сумки торчали складки не то дерюги, не то шкуры. Диноэл достал телефон, совмещающий очень много полезных функций, никакого отношения к связи не имеющих, выдвинул антенну, упер в эти складки и некоторое время смотрел на монитор. Чисто. Впрочем, и без этого он ясно чувствовал, что в доме без него никто не побывал. Диноэл обошел стол и, как был, завалился на пол. С потолка на него смотрели темные, якобы закопченные балки. Ненатуральные, но довольно милые, тоже покупала Черри, для уюта, сама же старательно наклеивала только ей известным клеем. Балки эти не влезали ни в какую машину, и они вдвоем несли их на себе через весь институтский парк – благо те практически ничего не весили – и страшно веселились. Дин тихонько замычал, как от боли. Мысли крутились по заколдованному кругу: Институт, работа, увольнение, Черри, почему-то сегодня развод попытался встать из давно похороненного в душе гроба – и снова Институт, и снова работа.

И главная неотвязная мысль последнего времени. Что же это за парень? Уж очень с ним все странно. Назовем его Джон Доу… да, пусть будет Джон Доу – не оригинально, но привычно. Следит, не отступая, но ни договориться, ни убить не пытается. Не хочет шума? Хочет попробовать ликвидировать на Тратере? Нет, не то, там как раз скандала не избежать. Медлит, чего-то ждет. Чего? Почему он так уверен, почему ничего не боится? На что-то радикальное замахивается…

Дин посмотрел на часы, потом в окно – там тянулись всклокоченные серые облака – и заложил руки за голову.

Черри. Может быть, надо было плюнуть на все, потерпеть и не допускать расставания? Начинаешь перебирать причины, что-то сочинять, придумывать оправдания, составлять и репетировать речь для ее подруги, для ее матери, брата, черта лысого, все толково разъяснять, раскладывать по полочкам, театр одного актера, убеждаешь себя, все на полчаса, а вдруг пустяковая деталь, мелочь, и все сначала – как можно было такое допустить?

Дин поворочался, выбирая поудобнее положение для лопаток. Можно, конечно, поступить, как Шеп. Он ушел со службы, стал вольным стрелком, договорился с какой-то мафией, те дали ему деньги и корабль, еще больше и лучше прежнего. Теперь орудует по собственному усмотрению. Правда, и жить ему приходится на этом самом корабле, и отношения с законом на грани, да и с начальством еще черт разберет, что хуже – сенатская комиссия или теневые боссы. И те и другие здорово себе на уме, добрые до поры до времени, и с теми и с другими спорить не рекомендуется. Потом для такого дела необходим, как учит древний классик, большой запас жизнерадостности – Шепу тридцать с копейками, а это, я вам доложу, совсем другой разговор… А когда тебе шестьдесят с неведомым гаком? А левый глаз? А имплантированные позвонки? А бессчетно оперированные ахиллы? А плечо, приводящее врачей в ужас, который год ждет операции? Давно известно – здоровье как воздух, не замечаешь, пока есть. Мрачные итоги и одновременно хороший повод не откладывать дела – не сегодня завтра этот патанатомический оркестр грянет прощальное танго и быстро сменит тебе приоритеты.

«Да что за вздор, не обманывай сам себя, – вдруг сказал Диноэлу повидавший с ним виды шестизарядный «клинт» из левой кобуры – контактер давно свыкся с тем, что голос этого пистолета, обладателя саркастического, а зачастую и просто ехидного нрава, время от времени звучит у него в голове. – При чем тут Шеп? Ты начальник «Спектра», твой жетон позволял тебе указывать министрам и правительствам стран Договора, открывал двери таких лабораторий, о которых простые смертные слыхом не слыхали и даже вообразить не могли, что такие существуют. Ты мог днем и ночью запросто входить к людям, чьи имена уже сами по себе стали символами современного миропорядка, для тебя не существовало границ, армии любой страны без слов предоставляли корабли и самолеты, все эти ФБР и АНБ служили у тебя на побегушках. Какая мафия тебе это даст?

А ведь есть еще и другая сторона. Ты распоряжался бюджетом «Спектра». Да, этих денег всегда не хватало, да, каждая копейка была подотчетна разным сенатским хрычам, но у тебя под рукой были десятки миллионов. Ты мог строить станции и корабли, финансировать самые безумные исследования, конструировать самую нереальную технику. Кто тебе такое позволит?

Да ладно, это не главное. Главное в другом. Ты человек системы, винтик машины, какой из тебя, к черту, Робин Гуд, решил перевоспитаться на седьмом десятке? Да и совесть… Сам знаешь – не всякие деньги хочется брать в руки, и не из всяких рук хочется брать деньги».

Тут Дин поднялся, подошел к окну, посмотрел на колышимую ветром графику весеннего леса и дальше плюхнулся в громадное кресло, подаренное неизвестно кем и полностью скрытое покрывалом, или ковром, поди пойми, его почему-то именовали «кошмой», и купила его, после долгого тщательного выбора, сама Черри в одном из их путешествий. Она тогда подробно объясняла Диноэлу, чем натуральная шерсть отличается от синтетики, и потом сказала: «С кем бы ты потом на нем ни сидел, помни, что купила его я». То ли предчувствие, то ли пророчество, а теперь звучит как завещание.

Он оглянулся на зеркало. Перед этим зеркалом они с Черри, бывало, занимались любовью, не успев добежать до кровати. Запавшие скулы, пряди закручиваются прямо в глаза. По крайней мере, не растолстел.

Да-с. Говенная ситуация с говенными перспективами. Старость не радость – все, все не то. Все чаще стал совершать ошибки, непростительные для дилетанта, а не то что для маститого профессионала экстра-класса. Опыт, правда, пока что позволял ему возмещать ущерб от этих огрехов, но ведь это до поры до времени. Найдется нахальный юнец, чина-звания не пожалеет… Не говоря уж о том, что в чисто спортивном отношении молодежь начала сплошь и рядом обходить его. Хорошо еще, что работа – не спорт, и мастерство, знания и многолетний тренинг все еще с успехом компенсируют ситуацию. Да, то, что некогда выходило легко и артистично, теперь получается с кряхтением и потом. Тревожные зоны в организме нуждаются во все большем внимании – будильники, адские машины, их час все ближе, только начни перечислять. Вот когда наконец он займется зубами? Да и изменщица-память стала все чаще подводить, чего с ним уж и вовсе отродясь не случалось – по мелочам, но понятно, что лиха беда начало.

Что ж, дотянув до седьмого десятка, похоронив дюжину самых лучших и верных друзей, повидав сверх всякой меры того, без чего свободно можно было бы обойтись, побывав бессчетно на грани смерти и за этой гранью, на грани и за гранью безумия, трудно остаться тем брызжущим энергией и оптимизмом весельчаком, каким ты был в двадцать лет. Редукция эмоций. Да и кто где видел жизнерадостного и оптимистичного контактера? Разве что в сумасшедшем доме.

К тому же есть еще и совесть – судья, с которым можно заключить сделку, но не всегда. Вдобавок – есть и такая мерзкая особенность – с годами срок таких сделок порой истекает, и вот тогда начинаются кошмары.

Простые истины, но действие их сокрушительно. Вот и вопрос – кто же ты такой, Диноэл Терра-Эттин?

* * *

Началось все со скандала с Зелеными Облаками – разумная свободноживущая диффузная космическая субстанция, занятая тем, что гений нашего жанра назвал «выращиванием информации». Кладезь знаний, о большем и мечтать нельзя, но вот беда – контакта со всезнающими носителями никак не получалось. Получалось нечто совершенно обратное. Конфликт вышел из-за безвестной захудалой планетки, чахлой луны, на полюсе которой собрались было строить станцию подкачки для очередной гиперпространственной линии. Неожиданно выяснилось, что Зеленые Облака тоже имеют виды на это уютное местечко, и затеи землян им тут вовсе ни к чему. Долгожданный контакт вдруг удивительным образом оживился, история переговоров достойна отдельной научно-фантастической (а местами и просто фантастической) книги. Возник чрезвычайно многообещающий проект «Посольство». В итоге Зеленые Облака представили Земле блок замысловато упакованной информации (единственное, чем они владели), который по расшифровке оказался схемой ДНК вполне конкретного человеческого организма, со всеми предохранительными системами, защищающими от шока появления на свет уже вполне взрослого человека.

Гром победы, раздавайся. Диноэл стал сенсацией и суперзвездой, еще даже не родившись: вот, ревело телевидение и все прочие, вот он, триумф мысли и единения разумов! Космос прислал нам переговорщика, и уж теперь-то, теперь… ну просто я не знаю, что будет. Мир в восторге затаил дыхание. На дворе были удалые двадцатые, о том, что близится война, еще никто не думал, шел «херефордский», романтический период истории Контакта, КомКон плыл над умами, как песнь над водами.

Увы. Гора, как это почти всегда и бывает, родила мышь. До сих пор остается загадкой, что же имели в виду наши зеленые друзья, но получившийся в результате всех чудес и усилий симпатичный парень лет не то шестнадцати, не то семнадцати (его точный возраст и день рождения и ныне толкуются очень разноречиво) никаких вселенских откровений представить не смог, да и, похоже, не собирался. Разочарование оказалось настолько велико, что многие отказывались верить его очевидной сути и по сию пору – мол, просто мы чего-то не поняли. Сами же Облака, внезапно потеряв интерес к переговорам, без всяких объяснений направились дальше в свой многовековой путь по таинственной, проложенной до начала времен орбите.

Таким образом, в распоряжении тогдашней Комиссии по Контакту оказался взбалмошный юнец весьма и весьма веселого характера (который изрядно подпортила обрушившаяся слава), впрочем, беззлобный и наделенный более чем незаурядными, хотя, к сожалению, отнюдь не сверхестественными способностями. Словосочетание «Диноэл Терра-Эттин» собралось по кусочкам, вырезанным из имен обоих авторов и руководителей бесславно почившего проекта «Посольство» – Дино Этельтерра и Элизабет Тинсколл.

При дальнейшем изучении удалось наскрести всего две особенности с отдаленным намеком на паранормальность. Первая – Диноэл дьявольски медленно старел, даже теперь, в свои шестьдесят с гаком, он выглядел едва ли на сорок с небольшим. Недоброй компенсацией за такую неуступчивость времени служил тот факт, что у него не получалось детей, хотя все психофизиологическое снаряжение для этого дела присутствовало в полном объеме. По картам диноэловских хромосом прогулялось немало электронных стрелок и лазерных указок, прозвучало множество научных терминов, но окончательным диагнозом служило пока что пожатие плечами под белыми халатами.

Второй диковинной стороной личности Диноэла стало то, что он оказался лучшим слипером современности. Слипинг – это известный с древнейших времен знахарско-шаманский способ подключиться к мифическому информационному полю. Сущность слипинга темна, неподвластна логике, но если говорить коротко (и, значит, неправильно), то схема такова: одаренного человека (который, как легко догадаться, не с улицы взят) загружают всеми существующими данными по предлагаемой нерешенной проблеме, затем при помощи специальной химии, электроники или гипноза погружают в особого вида транс, во время которого подопытный, блуждая в полубреду по бесконечным чертогам здания вселенских знаний, непостижимым образом находит ключ к решению – указывает направление исследований, называет имя, или место, или что-то в этом роде. Побочные эффекты от подобной деятельности, как правило, печальны и достаточно быстро приводят обладателя сверхъестественных талантов в известную палату.

Диноэл был наделен даром уникальным и, собственно, слипером именовался очень и очень условно. Ни в каких «погружениях» он не нуждался, разве что в самых сложных и ответственных случаях. Горсть разрозненных фактов, минута размышлений, а точнее сказать, отвлечения от текущей реальности, заменяющая мистический транс пророков и предсказателей былых времен, и он называл если и не окончательный вердикт, то уж точно путь дальнейших изысканий, который, по крайней мере, выводил из сложившегося тупика. Сам Диноэл именовал этот процесс «заглянуть под стол» – по аналогии с конторским служащим, который, беседуя с очередным посетителем, время от времени сверяется с постоянно лежащим в полуоткрытом ящике справочником. Правда, скрытая в недрах неведомых хранилищ шпаргалка частенько вела себя парадоксально, вещала нечто путаное и невнятное, вызывающее растерянность и у спрашивающих, и у самого ясновидящего, но Дин со временем успешно овладел искусством толкования собственных прозрений, и дальнейшее неизменно доказывало смысл и справедливость увиденных странностей. Но в большинстве случаев Дину было откровенно лень раскачаться даже и на такое усилие, и он руководствовался мимолетным интуитивным наитием типа «да» или «нет», или «верю» – «не верю». Впрочем, не было случая, чтобы даже такой легкомысленный подход хоть раз его подвел, и обмануть вундеркинда-контактера считалось невозможным.

Поговаривают, что давний противник Диноэла, его заклятый враг, гангстер и авантюрист Рамирес Пиредра творил вещи еще круче – мог извлекать информацию не только из фактов, а, скажем, из бреда случайного полусвихнувшегося забулдыги, или даже из едва уловимых интонаций и настроений. Так ли это, нет ли, выяснить невозможно – Рамирес никогда ничего не объяснял, поскольку действие у него не просто опережало мысль, но полностью ее заменяло.

У Диноэла, при всех чудесах интуиции, рациональное мышление было представлено в полной мере, и столкновение этих двух начал или даже просто переключение с одного на другое в немалой степени осложняло жизнь и ему, и окружающим – понять его иной раз было непросто, а на объяснения никогда не хватало ни терпения, ни времени. Интуитивно мыслящий человек живет в мире иных причин и следствий, и необходимость переводить для окружающих свое понимание вещей на язык общепринятой логики у него порой попросту вылетает из головы. Такие срывы коммуникации – порой даже с самыми близкими людьми (как тут не вспомнить разлад и развод с Черри?) – были, пожалуй, первой причиной, по которой Диноэл недолюбливал свое всевидящее внутреннее чутье. Второй причиной было то, что интуиция, при всех своих магических достоинствах, была практически необучаемой. Жизненный опыт никак не влиял на раз и навсегда утвержденный таинственный ход ее сигналов, и должно было произойти что-то страшное, чтобы внутренний голос учел то, что уже давным-давно открылось самому элементарному размышлению.

Собственно, этот талант и определил дальнейшую судьбу Диноэла – внимание к нему определялось его необычными способностями. Никакая инстанция не представляла себе, что с этим свалившимся на голову парнем делать дальше. Волей-неволей оказавшись в КомКоне на положении сына полка, он естественно и неизбежно получил контактерское образование, благодаря живому нраву превратился во всеобщего любимца и, будучи, согласно строгим нравам начала века, исследован вдоль, поперек, насквозь и даже глубже (наследники Лысого Рудольфа по-прежнему неустанно выискивали инопланетную бомбу, заложенную под человечество), отправился в скитания по бесконечным экспедициям, затеваемым в ту пору будущим СиАй по всем доступным и недоступным уголкам Вселенной. Общаясь с людьми рискованного ремесла, в атмосфере высочайшей социальной ответственности, он очень быстро повзрослел – как в хорошем, так и в плохом смысле этого слова.

Дин был юн, фантастически обаятелен, жизнерадостность бурлила в нем не то что ключом, а била фонтаном. Душа общества, заводила, организатор шумных застолий, неистощимый на выдумку мастер бесчисленных розыгрышей, звезда академского «Сачкодрома», он пел и блистательно танцевал. Ничего удивительного, что женщины всех возрастов были от него без ума, и отбоя от поклонниц у него не было. Временами на него выстраивалась целая очередь, и удивительно, что за все время никто не затаил на него обиды. Похоже, только за одну неподражаемую улыбку ему прощалось все.

Своим домом Диноэл считал Херефордский замок, самым прекрасным местом на свете – выходящий к реке парк с лугом и рощей, он был в диком восторге от тамошних лягушек, кузнечиков и стрекоз. Немного в Старом и Новом крыле Херефорда найдется вентиляционных шахт, подвальных катакомб и технических этажей, где юный исследователь не побывал, люков, которых он не открывал, и камер и лазеров систем слежения, которых он не умудрился обмануть. В этих норах Диноэл, случалось, пропадал на несколько дней – поначалу его увлеченно искали, потом махнули рукой. Он знал такие закутки и лазы, о которых не ведали ни ветераны внутренних служб, ни многочисленные схемы и планы.

В ту пору вполне серьезно и официально бытовало мнение, что профессия контактера законно включает в себя долю здорового авантюризма, некоторые даже говорили – здоровенную долю авантюризма. Главной считалась работа «в поле» – ах, эти золотые деньки довоенного романтизма, безвозвратно канувшие в Лету! В условиях этого удалого экстрима Дин мгновенно вышел в звезды первой величины, его чутье и прозрения в критических ситуациях на краю света десятки раз производили чудеса, спасали жизни и прослыли не то золотым ключиком, не то палочкой-выручалочкой Контакта. Именно в те годы к Диноэлу намертво приклеился ярлык живой легенды и ходячего символа.

* * *

Слава – штука приятная, но опасная. На пике своего проявления она, подобно доктору Франкенштейну, способна породить неконтролируемого монстра под названием «легенда». Живому человеку тягаться с легендой, во-первых, до крайности мучительно, во-вторых, совершенно не под силу, даже если он и есть герой этой легенды. Выход тут только один: незамедлительно умереть, что большинство героев и сделали. Но Дин принадлежал к числу редких исключений из этого печального правила – практически до конца дней он ухитрялся соответствовать легенде о самом себе.

Юность начиналась с гиперактивного самоутверждения. Экспедиции, скорострельные конфликты, инопланетные базы, бесконечные зоны – первые удачи, первые лавры. Никаких еще сомнений в правоте начальства и целях деятельности. Как это часто бывает, после отчаянного самоутверждения на смену неуверенности пришло чувство всемогущества, бесшабашное чувство уверовавшего в собственную непогрешимость юнца. Это Диноэл, кстати сказать, успешно и разумно миновал, как и опасность свалиться, как самолет в штопор, в состояние благостности, в непрошибаемый кокон самооправдания по ту сторону добра и зла, из которого уже нет выхода.

На гребне этой новой волны самонадеянности он умудрился завести роман со своей отчаянной и сумасбродной начальницей, Франческой Дамиани – «татуированной розой» контактерского спецназа, – руководителем того самого, первого подразделения СиАй, в которое его определили, не дожидаясь даже окончания лицея СБК.

Это была так называемая Группа Быстрого Реагирования, они же «аварийщики», они же «лататели дыр», они же «циркачи» – как ни забавно (а может быть, и вполне естественно – прообраз будущей послевоенной группы «Джадж Спектр», организованной уже самим Диноэлом). Из всех бесчисленных спецназов мира этот слыл самым неодолимым и таинственным – главным образом потому, что отбирали туда людей с, мягко выражаясь, не совсем обычными способностями. Формально они относились к дипломатической службе и, согласно официальному мандату, призваны были спешно улаживать особо острые конфликты, неожиданно возникающие в международных отношениях на почве незаконного использования инопланетных артефактов. Внешне все очень благопристойно, но изобилие оружия в их арсенале, а также устройств прослушивания и прочей спецтехники, которой были буквально нашпигованы их фургоны и шаттлы, выдавали нестандартную направленность такой дипломатии.

Группа «Эхо», элита контактного спецназа – глушители, интраскопические прицелы, беспилотники с искусственным интеллектом и оптический камуфляж. Франческа была подлинной душой всего предприятия, признанным мастером в мире спецопераций. В ту пору ей было чуть больше тридцати, но бурного (отчасти даже слишком бурного) прошлого за ней числилось в избытке – в лихих перипетиях контактных улаживаний и ликвидаций она вполне нашла себя, другой жизни не знала и не хотела. Несмотря на тогдашнюю специфику характера, наложенную ремеслом, она пользовалась немалым успехом у мужчин, чему способствовали потрясающие разноцветные глаза и незаурядные достоинства фигуры, незатронутые спортивным образом жизни – но мало кто решался, что называется, подсесть к ней за столик. При всем при том, как ни удивительно, Франческа была замужем за вполне мирным литератором – но огнедышащая страсть окутанного тайной пышноволосого красавца с чудесным поэтичным взглядом быстро смела все досадные препятствия, созданные моралью и угрызениями совести. В итоге – скоропалительный развод и не менее скоропалительный брак.

Для Диноэла в ту пору (а он был моложе Франчески на десять с лишним лет) никаких преград, а уж тем более мужей, не существовало вообще. Однако уже в этой, первой серьезной любви проступает любопытная черта всех его дальнейших увлечений: для того чтобы понравиться Диноэлу, женщине мало внешней и внутренней привлекательности – она непременно должна быть начальником, занимать хоть какое-то, но руководящее положение.

Эта особенность его подхода столь же очевидна, сколь и необъяснима. Играл ли тут роль странный выверт эдипова комплекса человека, никогда не знавшего матери, была ли это, опять же, подсознательная отрыжка честолюбия карьериста – неведомо, но и в дальнейшем Дин неуклонно следовал этим своим странно-иерархичным предпочтениям в любви. В данном же конкретном случае подтекст происходящего читался совершенно ясно: я достиг вершин, заявлял Диноэл, я лучший, я авторитет, и связи абы с кем меня уже не устраивают – я, прах дери, имею право на большее!

Скоро, однако, этой спеси предстояло с треском слететь, поскольку к этому же времени относится его знакомство со Скифом.

Интерлюдия. Первый разговор со Скифом

Встреча двух легендарных героев Контакта произошла при обстоятельствах, весьма далеких от какой бы то ни было романтики, – никаких мужественных рукопожатий под огнем противника на краю гибели у бездонного колодца пространства-времени. Не то в двадцать шестом, не то в двадцать восьмом году – когда не было еще ни кошмаров Траверса, ни чертовщины и беспредела на дальних послевоенных рубежах, и все хозяйство будущего СиАй умещалось в Старом крыле «херефордской гробчилы», а руководство КомКона еще безмятежно диктовало дирекции Института, что делать, а что нет – стали обнаруживаться очень неприятные вещи. Какие-то люди, а того хуже сказать, какая-то организация тайком начала весьма активно орудовать в Контактных сферах, воровать информацию, искать и скупать артефакты и затем использовать засекреченные и запрещенные инопланетные технологии, при этом явно не страдая от недостатка денег и техники.

Это были первые такты «Хендерсоновской аферы» и грядущего «Орхидейного процесса», прославивших головокружительные махинации Рамиреса Пиредры – в Контактных службах этого тогда не знали и знать, естественно, не могли, но за дело взялись со всем рвением и довольно быстро убедились, что следы уводят в такие сферы бизнеса и политики, куда подступиться не так-то просто. На этой почве сложилась редкостная ситуация – в кои-то веки раз, почуяв общую угрозу, тогдашний ИПК и КомКон выступили единым фронтом: надавив на Сенатскую Комиссию по Безопасности, они создали независимую экспертную группу – некий прообраз будущего Четвертого Регионального управления. Этой группе предоставлялись чрезвычайно широкие полномочия, и отчитывалась она только перед самым высшим руководством.

Начальником этой группы, в качестве «приглашенной звезды», и был назначен Эрих Левеншельд, в более поздние времена известный как Скиф. Его кандидатура не встретила возражений ни в одном из враждующих ведомств: Институт почитал Скифа как одного из виднейших теоретиков Контакта, автора классического труда «Трехмерный исторический анализ», КомКон необычайно ценил его услуги, связи и влияние в тех областях, которые обычно не упоминаются в официальных отчетах. Биография Скифа, даже известная ее часть, туманна и противоречива, возраст откровенно невычисляем. Формально он считался гражданином Гестии, но у него имелось и земное, и даже стимфальское гражданство. Однако по происхождению он был лаксианцем, одним из четырех, доживших до наших времен – представителем единственной из древних цивилизаций, о которой земляне знали еще что-то немногое, кроме былинных сказаний и невразумительных археологических находок. Интеллект Скифа – то ли искусственного происхождения, то ли искусственного преобразования и хранения – посажен на вполне человеческую основу, хотя и в самом деле немалая доля того, что в старину именовали электроникой, в этой основе присутствовала. Впрочем, никто, кроме самых злобных завистников, в звании человека Скифу не отказывал, ничто человеческое ему чуждо не было, и вдобавок не одно поколение начальства соответствующих компетентных органов много раз убеждалось в его лояльности.

И вот Скиф, заполучив в руки бразды правления, заявил якобы следующее: пока что мне в помощь нужен всего один оперативник – но зато самый лучший. Точные ли это его слова, нет ли – неизвестно, но в итоге Диноэл очутился в Дархеме, у дверей Скифова дома, и думал, что двери эти скорее следует назвать воротами. Эти двери, да и весь дом еще с порога молча объявили Диноэлу, что человек, пожелавший его видеть, кем бы он ни был, в любом случае богат дьявольски.

Двери-ворота Диноэлу отворила почтенных лет дама с каменным лицом и страшенной челюстью, на которую, согласно выражению классика, можно было вешать чайник. Дама сообщила, что его ждут в библиотеке. Дин зашагал по безлюдным ходам-переходам музейного вида, где иному впору было бы заблудиться, но, к счастью, голова контактера была устроена таким образом, что заблудиться он не мог нигде и никогда. Библиотека оказалась двумя громадными залами, расходящимися от входа под прямым углом, – один зал шел прямо, другой уходил налево, огибая неразгаданные пространства, стен не было видно за полками книг в два с лишним человеческих роста, центральные колонны распускали по сводчатому потолку сложные четырехрядные нервюры. «Кажется, я попал прямиком в Дархемское аббатство, не выходя из этого дома», – подумал Диноэл. В торце того зала, который служил продолжением коридора, у тройного окна с витражами и видом на парк на подоконнике размером с хорошую кровать с книгой в руках сидел человек.

Он был высокого роста, лет примерно пятидесяти и совершенно лыс, если не считать клочков седых волос на висках и такой же скобки, с намеком на былую кудрявость, над шеей. У него были громадные, аномально широко расставленные глаза в кольцах темных морщин и печально-спокойный взгляд.

– Здравствуйте, господин Левеншельд, – сказал Диноэл, бестрепетно вступая в контакт с древним и непостижимым лаксианским разумом, ухватил ближайший стул за черные лакированные изгибы, развернул и, не дожидаясь приглашения, сел.

– Здравствуйте, Диноэл, – приветливо, но с достоинством отвечал Скиф. – В дальнейшем называйте меня Эрих, а потом, вероятно, мы перейдем на «ты».

Говорил он тихо, голос его был глубок и слегка глуховат.

– Вы знаете, Эрих, – сказал Дин, – я собирался спросить, а кто же, собственно, из нас начальник? Но теперь этот вопрос отпал сам собой. У вас потрясающие начальственные интонации, просто изумительные. Если всю нашу компанию разгонят, вы запросто можете зарабатывать деньги на телевидении – например, вести передачу «Вечерний пришелец». Или «Клуб любителей инопланетного вторжения». Скажите, а это правда, что вам десять тысяч лет и вы были знакомы с Юлием Цезарем и Понтием Пилатом?

Скиф и бровью не повел.

– Нет, с Юлием Цезарем я, к сожалению, знаком не был. Поскольку перед руководством отчитываюсь я, то, видимо, на данный момент действительно я и есть начальник, хотя в последующем, думаю, это будет несущественно. Если других вопросов у вас нет, то я тоже хотел бы спросить кое о чем. Насколько вы себе представляете ситуацию, в которой мы оказались? Насколько я понял, у вас есть какое-то образование в нашей области.

Диноэл пожал плечами.

– Никакой особой хитрости я пока не вижу, – заговорил он, несколько пригасив свой ухарский тон. – Контрабанда артефактов и все такое – никакая не диковина, это было и будет. Да, теперь вмешалась мафия – раньше этого не было. Что ж, рано или поздно такое должно было произойти.

Скиф согласно покивал.

– Разумный подход. Только, боюсь, рано или поздно может произойти совсем не это, а нечто иное, куда более серьезное. Признаюсь, сама по себе эта ваша мафия меня мало волнует. Скажу больше. На нас надвигается война, более того, она неизбежна, но и это меня не слишком беспокоит, и я предлагаю вам заняться совсем другими вещами. Впрочем, одно не исключает другого…

Скиф встал, взял соседний стул, поставил напротив, но садиться не стал, а просто оперся о спинку.

– Не знаю, известно ли вам, что девять десятых из ныне изученных погибших цивилизаций были уничтожены внешними силами, о которых эти цивилизации вплоть до самого финала имели довольно смутное представление? На подробную лекцию у нас, увы, нет времени, но если говорить коротко и упрощенно, то картина получается такая: до определенного уровня развития эти расы никого не интересовали, и их никто не трогал. Но, достигнув определенных высот, они по дурости и необразованности начинали лезть, куда не следует, и замахиваться на то, на что замахиваться было по меньшей мере рано. На этот счет, как правило, у них существовало странное оправдание, что прогресс остановить невозможно. В итоге для них останавливался не только прогресс, но и все остальное, причем, если верить дошедшим до нас данным, без всякой анестезии.

Тут Скиф сделал небольшую паузу, и Дин был вынужден нехотя признать, что постепенно попадает под гипноз этих странных завораживающих глаз.

– Естественно, эти процессы сугубо специфичны для каждого случая, так сказать, индивидуальны. – Голос Скифа временами съезжал в звучный шепот. – Но некоторые общие закономерности прослеживаются, и на их основании я могу со всей ответственностью заявить, что человеческая раса подошла к очень опасному порогу. К сожалению, втолковать это нашим правящим лидерам не представляется возможным… по многим причинам. Даже руководители Контактных ведомств полностью не осознают масштаба угрозы. Придется действовать самостоятельно. Диноэл, разумеется, мы вычислим этих самых мафиози и постараемся максимально осложнить им жизнь… и упростить смерть… Кстати, появление подобных личностей – тоже любопытный признак… Мы даже пойдем воевать, если потребуется, – но главная наша задача не в этом.

– Минуточку, – вмешался Дин. – Вы знаете, Эрих, боюсь, как бы я не перешел на «ты» раньше времени… Как станет можно, рукой мне, что ли, махните… Вы что же, хотите, чтобы мы с вами вдвоем застопорили прогресс и спасли человечество? Вопреки начальству?

Скиф едва слышно хмыкнул:

– Я тоже задам вам вопрос, Диноэл. А кто мы с вами такие, по-вашему?

– Черт его знает. Солдаты науки.

– Вздор. Мы слуги. Кнехты. Мы самураи. Мы люди со стороны, наемники, нанятые для защиты этой расы безотносительно ее принципов и ценностей. Мы дали клятву и обязаны следовать ей до конца. Кстати, то, что мы оба не являемся в полной мере людьми, лишний раз подчеркивает нашу роль. Пусть человечество вытворяет что хочет – наше дело, чтобы у него была такая возможность. На обезьяну с гранатой мы смотрим с точки зрения безопасности обезьяны. На данном этапе нам необходимо понять, какая и откуда исходит угроза. И выполнение теперешнего задания мы обязаны максимально использовать для этой цели. Я владею аналитическим аппаратом. У вас есть феноменальная способность извлекать информацию из закрытых зон. Я сделал все, чтобы мне предложили именно вашу кандидатуру. У нас хорошие шансы, и мы не должны их упустить – вот и все.

– Ага. И дальше мы умрем героической смертью, исполняя свой долг.

– Да что за чепуха, – поморщился Скиф. – Умирать найдется кому и без нас. Чтобы выполнить свой долг, как вы говорите, надо оставаться живым. Я подобрал для вас несколько книг, вот – почитайте и поразмыслите.

Тут Скиф попал, что называется, в самую точку. Дин в ту пору – да и еще много лет спустя – настолько привык бездумно полагаться на свою всемогущую и непогрешимую интуицию, что ситуация, в которой требовалось присесть и сознательно что-то проанализировать, представлялась ему до крайности экзотической. Очень не скоро и с трудом дошел до него тот факт, что время может быть подспорьем для мыслителя. Как-то так вышло (не без душевной ленности, чего уж скрывать), что боевой принцип «задумался – погиб» незаметно перекочевал у Диноэла в обычную жизнь, и великая заслуга Скифа в том, что пинками и тычками – временами весьма жесткими – он заставил знаменитого контактера учиться думать.

– Ну что же, – пробурчал Дин. – Во всяком случае, я рад, что среди наших горлохватов и ухорезов появился ученый профессор… Как я понимаю, вы предлагаете мне заговор. Недурно. Но я, вообще-то, служу в группе «Эхо»…

– Простите за банальность, но уже нет, – ответил Скиф. – Вы служите у меня, и, между прочим, ваша «Эхо» тоже теперь подчиняется мне, хотя в ближайшее время я не собираюсь ее использовать. Можете передать это жене, вероятно, она обрадуется. Но для вас лично спецназ временно закончился… Да, между прочим, у вас под этим балахоном целый арсенал – избавьтесь от него. В кругах, где нам предстоит вращаться, строгие нравы, там такого никто не потерпит. Оставьте один «танфолио», этого вполне достаточно, в случае серьезной переделки сколько угодно оружия будет валяться под ногами… Это одно. Второе – никакого заговора я вам не предлагаю. Я предлагаю лишь более внимательно смотреть по сторонам и работать с открытыми глазами.

До той поры Диноэл был тем, что можно назвать технологом Контакта. Скиф открыл для него науку, и самое главное – ввел его в политику, за те плотно закрытые двери, за которыми эта самая наука в компании денег и власти решает судьбы мира.

Конец интерлюдии.

Первый брак Диноэла продолжался в общей сложности (случались, естественно, скандальные перерывы) чуть более четырех лет и угас как-то сам собой, без особенных взрывов и потрясений. Дело в том, что представления о семейной жизни были у Франчески достаточно сумбурные: ура, мы вместе, и рука об руку, side by side, skin to skin вперед, к новым приключениям! После приключений – безудержная гулянка, после – подготовка к следующему заходу, снова искросыпительные налеты, походы, спасения, все на волоске, не было бы жизни – нечем было бы рискнуть, выкладываемся по полной, а дальше – вновь гулянка в кругу братьев по крови, оружию и еще не разбери-поймешь чему. «Для настоящих людей, – втолковывала она Диноэлу, – не существует обстоятельств». Надо заметить, что уже в те времена эта догма вызывала у Дина большие сомнения.

* * *

Здесь, наверное, самое время сказать, что хотя и в жестких границах (десятидневный карантин после очередной командировки, отпуск и так далее), но пили в группе «Эхо» по-страшному. И не только пили, но и кололись, и еще не знаю что, и начальство прекрасно об этом знало, но по возможности старалось не замечать.

Не стану рассказывать о конфликтах с мыслящими грибами, хищными минералами и прочее – таких рассказов хватает и без меня. Человеческий разум, оказавшись в условиях, на которые он никогда рассчитан не был, в местах, где время и пространство вытворяют такое, что никаким усилием в голове не уложишь, уже начинает сбоить и глючить сам по себе – галлюцинации и неврозы космонавтов сопровождали уже самые первые шаги человечества во Внеземелье. Но этого мало – Контактерский спецназ действовал в ситуациях, где всевозможная чертовщина зашкаливала до экстрима, где сплошь и рядом шла настоящая война. Для самой закаленной психики тяжкое испытание, когда и без того жуткая смерть твоего товарища превращает его в кошмарного монстра, которого тебе уже самому приходится убивать снова и снова, бессчетное число раз, и ты уже перестаешь понимать, что это – реальность, дурной сон или бред. Старину Слая, вернее, то, чем он стал, Дину удалось собственноручно пристрелить лишь с двенадцатого раза. Первичный отсев в группе «Эхо» составлял примерно восемьдесят шесть процентов, и всем было прекрасно известно, что нормальных тут не держат. Выживал не тот, кто мог справиться со своими психозами – справиться с ними невозможно, не помогали никакие медицинские ухищрения, – а тот, кто научился с ними жить.

Средств не думать о чем-то во все времена и у всех народов было изобретено достаточно, и товарищи Диноэла – кто тайно, кто не очень, – не скупясь, размачивали рога химерам своего сознания и подсознания всей существовавшей на тот день химией, помня, что в состоянии бревна и близких к нему стадиях никакие сны и видения тебе не страшны.

* * *

Несмотря на то что вся история с Франческой, ее феерическими чудесами характера и нравоучениями давно превратилась для Диноэла в полузабытый детский аттракцион бледных теней, на его мировоззрение это знакомство оказало довольно серьезное влияние. В его крови прочно засел вирус кочевой жизни, желания заглянуть за горизонт, побывать там, где нас нет. С наркотиком этой страсти он впоследствии боролся, как мог, и все-таки ничего не мог поделать. Вторым немаловажным следствием стало то, что его приобщение к Контакту началось с темной стороны этой силы, с приоритета важности дела над законностью в критические моменты и попустительством начальства, сознательно глядящего сквозь пальцы на предосудительность и щепетильность ситуации. В результате у Дина на всю оставшуюся жизнь утвердился сугубо кастовый взгляд на окружающий мир и его проблемы: есть мы, то есть полевики СиАй, и есть все остальные. Другими словами, есть свои, какие бы они ни были, и прочие – они чужие, несмотря на все их доблести и правоту.

Неизвестно, точно ли эти истины и в какой форме вдалбливала их Франческа в голову Диноэла, но через два года брака она уверилась, что ее ученик в совершенстве превзошел жизненную науку. И напрасно. Именно в это время Дин начал стремительно взрослеть, и в его жизни как раз и начали возникать те самые обстоятельства, которые Франческа упорно не желала признавать. Много лет спустя в разговоре с Олбэни Корнуольским Диноэл скажет: «Нас обоих жены пытались воспитывать и ушли от нас потому, что ничего не получилось». Правда, в случае с Олбэни речь шла об одной и той же даме. А в ту далекую довоенную пору Дину впервые захотелось настоящего домашнего очага и настоящей семьи.

Однако крутой, неистовый нрав Франчески мало подходил для семейной идиллии, да и о домашнем уюте она имела лишь довольно смутные догадки – их коттедж так и не стал любовным гнездышком, зато все больше и больше напоминал арену боевых действий. Впрочем, она временами честно пыталась как-то соответствовать положению хранительницы домашнего очага – например, в целях создания интерьера ободрала старинный лак с доставшейся неведомо от кого в наследство тумбочки на высокой ножке, загубив, по сути, антикварную вещь. Кроме того, облив клеем пару цветочных горшков, накрутила на них лохматый шпагат, и после всех этих усилий решила, что вот теперь-то новый облик их совместного жилища доведен до небывалого дизайнерского совершенства. Готовясь к роли рачительной хозяйки, в книжные полки Франческа взгромоздила две увесистые пачки муки и сахара, рассчитанные, видимо, на какие-то великие кулинарные проекты. Эти запасы в нетронутом виде успешно достояли до самого развода.

Кроме того, как раз к этому времени в мировоззрении повзрослевшего Диноэла произошел очень серьезный перелом – он надумал сменить профессиональную ориентацию. Залихватской стрельбы и беготни вокруг Контакта ему стало недостаточно, ему стал нужен сам Контакт. Дин почувствовал, что тысячу раз интереснее лезть в Зону не для того, чтобы изловить коварного злодея, а для того, чтобы понять природу этой Зоны, из сталкиллера превратиться в сталкера. Другими словами, Диноэл захотел стать ученым. Нечего и говорить, что в этот формат жизни Франческа не вписывалась уже никак.

– Все держится на нас! – торжественно заявляла она на попойке после очередной искросыпительной эпопеи.

Но Диноэл, переставший быть залихватским студентом-практикантом, ныне грустно возражал ей:

– Нет, Фрэн. Все держится на них. На высоколобых. Это они решают, куда нам бежать и бежать ли вообще.

Они расстались сразу после Тратерской экспедиции, в тридцать девятом, перед самой войной – Франческа оборвала отношения в своей обычной решительной и бесповоротной манере, такое уже случалось раньше, и теперь Диноэлу казалось, что они оба тогда втайне еще хранили надежду на некое вероятное продолжение. Увы. После печальной памяти мясорубки «Каирского коридора» Дину нигде и ни от кого не удалось ни услышать, ни хоть что-то узнать о дальнейшей судьбе Франчески Дамиани и остатков группы «Эхо».

* * *

Классик (с ныне изрядно, правда, подмоченным авторитетом) заметил, что пыльца юности очаровательна, но человек начинается, когда эта пыльца слетает. Карьера Диноэла дошла до подводных камней, которые выявили и другие стороны его характера. Дин вырос, ему нравилась его работа, но решать, что и как, он уже хотел сам. Сам себя он сравнивал с актером, который достиг мастерства и зрелости и отныне сам выбирает, где и у какого режиссера сниматься. Началась вторая стадия взросления – он узнал себе цену. Это зачастую малоприятное, но неизбежное свойство любого мастера – точно понимать, чего он стоит во всех смыслах этого слова. На этом рубеже закончилась безмятежная пора его детства и юности, поскольку никакое начальство не любит независимых суждений, и лишь умное начальство, радеющее о пользе дела, способно до известной степени терпеть чужое самостоятельное мышление. Дину, по старой памяти, до поры до времени прощались его дерзкие выходки.

Оценив вес собственного мнения, он решился предложить придуманную им в ту пору группу «Джадж Спектр» – международную команду контактеров в ранге военных дипломатов с необозримо широкими полномочиями и подчиненных непосредственно Сенату. Шла середина тридцатых, в воздухе все заметнее ощущался мерзкий пороховой аромат. Последующее развитие событий показало, что Диноэлова идея оказалась весьма и весьма плодотворной, да и сам он привык, что его начинания проходят на ура, но как раз этот проект ожидала трудная судьба.

Момент оказался на редкость неудачным. Военные всегда стремились к контролю над Контактом, и, надо признать, некая логика в этом присутствовала. Но то, что произошло в этот раз, можно было объяснить либо неразберихой и смятением в руководящих умах, либо просто чьей-то злой шуткой. Главой Службы Безопасности Контакта был назначен генерал Тимоти Флетчер по прозвищу Слон. Это был старый служака, мамонт военной разведки, где он прославился незыблемой стойкостью и консерватизмом. Человек по натуре не злой, а в чем-то даже добродушный, он тем не менее считал Институт бардаком в сумасшедшем доме, где срочно необходимо наведение порядка и железная рука в ежовой рукавице. А будучи не менее других озабочен неотвратимо накаляющейся обстановкой, Слон с солдатской прямотой полагал, что на всякие там компромиссы и нахождение общего языка с сумасбродными институтскими гениями нет ни времени, ни возможности.

Более неправильный подход найти было трудно. Будущий СиАй в те времена был созвездием неповторимых индивидуальностей, авторитетов никто не признавал, и, скажем, пить за здоровье начальства – хоть искренне, хоть нет – здесь считалось дурным тоном. Не один Диноэл знал себе цену. Генерал Флетчер был об этом прекрасно осведомлен и, будучи сам профессионалом, ясно отдавал себе отчет, со специалистами какого класса имеет дело и каких разудалых сюрпризов можно от них ждать. Поэтому первым делом Слон, не пожалев бюджетных денег на тюнинг охранной электроники, систем слежения, модернизацию входных шлюзов и прочее в этом роде, превратил весь административный этаж, а в особенности собственный кабинет, в неприступную крепость, «логово льва», позаботившись вдобавок о целом наборе ловушек. Бедному генералу и в голову не приходило, что есть человек, знающий в Херефордском замке множество мест и проходов, неведомых казенным планам и схемам, и что у этого человека любые флетчеровские ухищрения не вызвают ничего, кроме тихой детской радости.

Людей разряда Диноэла Терра-Эттина Тимоти Флетчер не выносил с чисто служебной неприязнью; он терпеть не мог всех этих, как он выражался, «звездных мальчиков», считая, что они только помеха делу и совершенно не нужны, а нужны нормальные простые ребята, которые хотят работать. О вольнодумстве и нахальстве Дина генерал был наслышан и, мысля категориями административной педагогики, верил, что «парня надо осадить». Диноэлу все это было известно, и с единодушного согласия коллег, с первой же минуты возненавидевших Слона, он принял соответствующие меры. Но, явившись к новому лидеру на первый доклад, решил честно дать генералу шанс.

Сидя напротив босса за Т-образным столом заседаний, Дин старательно втолковывал, какие преимущества даст группа «Спектр», как в нынешних условиях можно опоздать и не успеть и какой выигрыш можно извлечь из имеющихся у него в распоряжении связей. Но Слону очень быстро стало скучно. Сам ни к какому творчеству не способный, он с величайшим недоверием относился к любым новшествам, особенно исходящим вот от таких сомнительных типов. Флетчер бросил беглый взгляд в предоставленную Диноэлом папку, захлопнул, отодвинул в сторону и сказал:

– Вот что, сынок. Заруби себе на носу. И хорошенько. Ты будешь делать то, что я тебе скажу. А про эти фантазии пока что забудь. Сейчас не до них. Вот состаришься, напишешь книжку, я ее почитаю.

Диноэлу на минуту сделалось грустно. Чуда не произошло, по-хорошему не вышло. Жаль.

– А почему на «ты»? – спросил он. – Мы что, родственники?

– Полегче, парень, – устало предостерег его Слон. – Беспредела больше не будет.

– На «ты» так на «ты», – миролюбиво согласился Дин. – Сынок так сынок. И вот что я скажу. Папаша, не нравишься ты мне.

И дальше было вот что. Мгновенно оказавшись рядом с Флетчером, Дин прижал его дернувшуюся было руку к столу и одновременно что есть силы хлопнул его ладонью чуть ниже затылка, так что генерал со всего маху приложился физиономией о зеленое сукно столешницы. После этого Дин отошел к дверям и сказал:

– Ну, папаша, иди ко мне.

Слон не заставил себя упрашивать. Несмотря на стариковские замашки, он был еще совсем не стар, в хорошей форме, а кроме того, высок ростом – на голову выше Дина – и на своем веку повидал виды. Флетчер с легкостью перемахнул через стол и в два прыжка достиг тамбура, куда без особой спешки отступил Диноэл. Проскочив пространство меж дверей, генерал едва не снес стол в приемной, за которым сидел его старинный секретарь в полной армейской форме.

– Где он? – взревел Слон.

– Кто? – изумился секретарь.

– Терра-Эттин!

– В вашем кабинете, сэр, – чуя неладное, пролепетал капитан воздушно-десантных войск.

Слон взревел, кинулся в тамбур и поднял голову. С высокого потолка на него смотрела аккуратно поставленная на место вентиляционная решетка, наводящая на мысль скорее о кошках, нежели об акробатах.

– Уилсон, – скомандовал генерал. – Объявить тревогу. Перекрыть все. Найти Терра-Эттина немедленно.

Он вернулся в кабинет, достал из ящика пистолет, вставил обойму с парализующими патронами и уже почти сделал шаг к выходу, но тут случилось нечто, никак не входившее в его планы. Крошечная жемчужно-серая таблетка, приклеенная снизу между ножек стола, вдруг лопнула и в буквальном смысле слова испустила дух. Этот дух, как писали в старинных романах, в мгновение ока смешался с воздухом и вместе с ним необычайно быстро проник в легкие генерала Флетчера, из них – в кровь, и эта кровь, гонимая гневно колотящимся сердцем, незамедлительно добежала до генеральского мозга. Слон еще успел сделать тот самый шаг и дальше оцепенел.

Посреди кабинета стояла немыслимой красоты совершенно обнаженная женщина и вся светилась.

– Здравствуй, Тимоти, – певучим медовым голосом произнесла она. – Ты узнаешь меня? Я твоя мечта. Ты долго меня звал, и вот я здесь. Пойдем со мной.

Потрясенный генерал покорно двинулся вперед, но фосфорическая красавица нахмурилась.

– Нет, нет. Сними с себя эти ужасные тряпки. Я хочу видеть твою красоту, это обожаемое мной тело, оно сводит меня с ума. Нас ничто не должно разделять.

Через десять секунд Слон уже стоял в чем мать родила.

– Пистолет тоже оставь, – все тем же чарующим тоном ласково распорядилась волшебница. – Достаточно и того оружия, которым снабдил тебя Господь Бог. Ну вот. А теперь пойдем.

– Куда? – замирая от восторга, спросил Флетчер.

– На простор, – вдохновенно ответила женщина, мерцая. – В смысле в коридор. Там мы проведем ритуал, а дальше придет час блаженства.

И Флетчер вышел в коридор, под объективы дюжины камер, круглосуточно пишущих картинку и отправляющих ее в защищенное независимое хранилище.

– А теперь танцуй, Тимми, – велела владычица генеральских грез. – Дай волю своим чувствам.

– Что же мне танцевать? – по-прежнему млея, спросил Слон.

– Сначала – сиртаки. Слышишь музыку?

– Но я плохо танцую, – закручинился Флетчер.

– Нет, нет, Тимми, ты прекрасен. И ты сам сейчас это почувствуешь.

В самом деле, генерал ощутил во всем теле такую приятную легкость и гибкость, что без труда проплясал вдоль коридора то, что посчитал за сиртаки, а потом – джигу.

– Теперь финал, – торжественно объявила фея. – Ирландская чечетка, а за ней, Тимми, тебя ждет блаженство.

И Слон старательно приступил к делу, но вместо блаженства его настигли опомнившиеся сотрудники, которые, несмотря на отчаянное сопротивление, скрутили генерала, вкатили ему лошадиную дозу успокоительного и зафиксировали на койке в клиническом корпусе, где он уже через час пришел в себя, причем без каких бы то ни было последствий для здоровья.

– Где Терра-Эттин? – первым делом прорычал он, освободившись от ремней с мягкой подкладкой.

– Улетел на совещание в Квебек. Завтра вернется. Но вам, генерал, следует оставаться в постели как минимум еще сутки.

Наутро Флетчер просмотрел запись собственных чудес и похолодел – ему было ясно, что этот ролик уже видело все Управление до последнего охранника и лаборанта. В десять ему по специальной линии позвонил сенатор Бербедж, председатель Комиссии по Безопасности.

– Тим, – сказал он вполне спокойным тоном. – На моей памяти директора СБК выкидывали разные коленца, но ты перещеголял всех. Пойми, эти люди должны работать, а не воевать с начальством. То, что они делают, сейчас очень важно. Постарайся это уяснить. Не заставляй меня думать, что мы ошиблись с твоим назначением.

Слон грозно засопел и отправился к себе в кабинет.

– Когда прилетает Терра-Эттин? – спросил он капитана Уилсона.

– Самолет садится ровно в полдень в Кардиффе, – несколько смущенно отвечал Уилсон. – Генерал, сэр, позвольте сказать. У этого человека дурацкие шутки, но его здесь очень любят, и он пользуется большим авторитетом… Я думаю…

– Уилсон, думать буду я, – оборвал его Слон. – Это не ваша компетенция. Отправить в аэропорт группу захвата и бригаду снайперов. Пусть занимают позицию и ждут команды. Поднять первый эшелон сил обеспечения. Доклад через пятнадцать минут.

Ах, напрасно Тимоти Флетчер сказал такие слова. Дома стены помогают, а Херефордский замок и был родным домом для Диноэла, и стены здесь были ох как непросты. Капитан оказался мудрее генерала, и послушайся Слон своего преданного секретаря, возможно, сидеть бы ему в своем директорском кресле до пенсии. Чувство юмора и милосердие были бы в этой ситуации самой разумной политикой. Но увы.

Слон вошел в кабинет, обдумывая план изощренной дисциплинарной мести, и был этот план страшен, но и ему не было суждено осуществиться. Помешала одна маленькая деталь. Деталь эта была миниатюрной капсулой, спрятанной в тончайшей игле, а игла была зажата между пальцев Диноэла, когда он тренированной ладонью молодецки треснул Слона по загривку. Из-за удара и встряски при контакте со столом – единственной формой Контакта, удавшейся Слону на его новой службе, – он не заметил легчайшего укола, и коварная малютка отправилась в путешествие по церебральным сосудам Тимоти Флетчера. Там она и затаилась, ожидая разрешения конфликта. Конфликт не разрешился, капсула огорчилась и растворилась. Слон Флетчер вновь узрел перед собой вчерашнюю богиню.

– Тимми, – со страстью сказала она, – куда же ты скрылся в самый интересный момент? Ты прошел посвящение, и твое блаженство ждет тебя. Снимай это с себя, и пойдем. Сегодня можешь взять с собой оружие, нам никто не должен помешать.

На сей раз не только камеры слежения, но и все приникшие к окнам сотрудники, и даже проходивший над этим районом спутник, славший информацию по каналу прямого эфира, могли наблюдать, как по прихваченному инеем травяному квадрату Херефордского двора проскакал генерал Флетчер, одетый, так сказать, лишь в девятимиллиметровую «беретту». Горячие головы, даже рискуя нарваться на пулю, предлагали вмешаться немедленно, но люди, более умудренные опытом, останавливали их, советуя подождать и помня, что шутки Диноэла, несмотря на весь их дурной тон, до смертоубийства все-таки не доходили. И они оказались правы.

– Обними же меня, – сладострастно простонала богиня. – О, как ты силен! Войди же, войди и обрети наслаждение, какого ты еще не испытывал… Что, уже? Тогда брось пистолет, он тебе больше не нужен.

Экстренная группа СиАй, досмотрев, как Слон достиг наслаждения нехитрым и знакомым каждому подростку способом, налетела как вихрь и унесла с глаз долой и самого генерала, и брошенный на траву пистолет. Когда подъехавший спустя два часа Диноэл деликатно осведомился у капитана Уилсона, может ли шеф СБК принять его согласно вчерашней договоренности, секретарь, глядя на контактера потрясенно и с изрядной долей уважения, сообщил, что генерал Флетчер внезапно плохо себя почувствовал и был срочно отправлен в госпиталь на обследование. В Институт Слон уже больше никогда не вернулся, но и проект «Спектр» тоже надолго залег под сукно.

Вытащила его оттуда война, а пуще того, проблемы послевоенного кавардака и анархии. «Спектр» утвердили мгновенно, да еще с таким финансированием и полномочиями, какие в тихом-мирном тридцать шестом никому и во сне не снились. Самого первого и поверхностного ознакомления с кромвелевскими архивами (большая часть документации, естественно, исчезла, но и уцелевшего было достаточно, чтобы оценить масштаб опасности) хватило, чтобы Диноэлу и его людям разрешили практически все. Даже в самых деревянных чиновничьих головах достало разумения сообразить, какая малость отделяет Землю от почетного места в бесконечном списке погибших цивилизаций.

* * *

Была и еще одна ступенька к выходу из юношески-романтической эйфории. С немалым запозданием Диноэл оценил силу денег. Во-первых, он скоро стал одним из самых высокооплачиваемых сотрудников СиАй на полном казенном содержании, включая жилье, страховки и так далее. А поскольку в быту Дин придерживался вполне спартанских норм (кроме разве что индивидуальных заказов на снаряжение), не имел никаких азартных увлечений и разорительных хобби, его банковские счета год за годом устойчиво росли. Во-вторых, деньги и сами лезли в руки – путешествуя по Вселенной через границы, коридоры, демаркационные линии и барьеры безданно-безпошлинно, само собой получается прихватить у кого-то какую-то бумажку или папку с бумажками и забросить по названному адресу, либо поставить где-то подпись по доверенности – уже недурной заработок. То же и с информацией – выкачивая и выбивая сведения об артефактах и контактах, попутно неизбежно узнаешь еще немало интересного, и за этот интерес многие готовы хорошо платить.

Проблемы же, как правило, возникали чисто рабочие. Для вскрытия Агорской пирамиды требовался перфоратор «деВалт 1037», а Диноэлу упорно присылали допотопный трехсотый «Кромлех» и кучу бумажек о состоянии фондов. В Линг-Шанском тоннеле ему до зарезу был нужен преобразователь SUKB-400, который элементарно можно было купить рядом, на гестианской базе, а Управление ссылалось на заминку с трансфером какого-то Барри, на котором, судя по всему, свет клином сошелся. Дин быстро убедился, что иметь под рукой десять-двадцать нигде не учтенных тысяч очень невредно, а что касается временных и случайных информаторов, то здесь обойтись без дополнительной наличности и вовсе не возможно.

Ко всему прочему, он – подпольно, в условиях глубокой секретности и, главное, втайне от администрации – проводил в год три-четыре коммерческих «погружения» на заказ – из тех же соображений, что вольности дорого стоят. Вел он себя при этом крайне осмотрительно, ни на какие монументальные проекты не подписывался, соблазнительных, с громадным кушем, предложений сторонился (к слову, его услуги и без того стоили колоссальных денег), работал с трижды-четырежды проверенными людьми, оттого избежал скандалов и даже сохранил свой бизнес в относительной тайне. Даже когда во владение «Спектра» отдали Траверс – край не только диких пиратских разборок, но и столь же умопомрачительных финансовых спекуляций, где можно было продать и купить что угодно, Дин придерживался крайней щепетильности и выбирал кусок очень и очень по горлу. Всевозможные приключения научили его не слишком научной, но бесспорной истине, что есть ситуации, в которые надо просто не попадать – как, скажем, в яму, – где не помогут ни ум, ни мужество, ни упорство. Худшая из таких ситуаций – это потеря независимости, а к ней-то и ведет жадность. Тем не менее тезис, что от проблем проще всего откупиться, прочно вошел в его кредо.

Кроме того, Диноэл уже тогда начал понимать, что в случае конфликта с начальством или, что того хуже, со всевластным сенатским руководством он рискует оказаться на улице в одной рубашке – на такой случай не худо иметь про запас золотой мост, чтобы иметь возможность унести ноги как можно дальше и быстрее. Но в тридцать девятом он всерьез готовился ставить точку на оперативной работе и уходить в чистую науку. Однако звезды судили иное.

Интерлюдия. Делия, 38-й год. Второй разговор со Скифом

По острым ребрам обмотки Диноэл подобрался к краю и взглянул вниз. Собственно, смотрел-то он вверх, но здесь, в этой проклятой пирамиде, словно в невесомости, эти понятия теряли всякий смысл.

– Ах ты, – с досадой сказал Дин.

Большую часть канала занимала крышка аккумуляторного бака – мутно-белая, с неровным глянцем, – а узкий серпик свободного пространства должна была, по идее, занимать штанга направленной антенны, «расчески» с креплениями. Но ничего такого здесь не было, металлопластовое бревно со скобами и тросами будто испарилось.

– Что там у тебя? – раздался в наушнике голос Скифа.

– Да в том-то и дело, что ничего. Только задница «тюбика». Ушел сигнал.

– Зато у меня полно всего. Тут дальше фазированная решетка, да не одна, а целый каскад, впритык друг к другу. До тебя они доходят?

– Здесь ни черта не видно. Они секторные?

– Да.

– Вот дьявол. Тогда понятно. Мы-то думали, что перекрываем весь поток, а заткнули одну дырку, вот сигнал и перекосило.

– Мощность должна была возрасти.

– Кто ее мерил. Слушай, давай все откроем и вывернем на полную – может, тогда сработает.

Скиф едва заметно хмыкнул:

– Ты сначала вылези оттуда, а то откроем… и не скоро мы с тобой встретимся. Кстати, там, наверху, эти пазлы все еще складываются и раскладываются, соваться нечего думать, башку оторвет.

– А сколько еще ждать?

– Сейчас скажу… Мы полезли в десять тридцать пять… Еще полтора часа. И хватит искушать судьбу, уходи оттуда.

– Ладно, поднимаюсь.

Они лежали на полу, над ними съезжались и разъезжались бронзовые квадраты с непонятными письменами, по всегдашней привычке Дин подложил под левый локоть скатанный в рулон плащ.

– Вон посмотри, силовая механика в чистом виде, и никакой электроники… Очень я не хочу заводить с тобой этот разговор, но другого случая может не быть. Ухожу я от тебя. На некоторое время.

– Куда это?

– Внедряюсь. К Шарквисту, в Стимфал.

– Это как же?

– Дин, война неизбежна. Я это знаю, и ты это знаешь. У Серебряного началось мельтешение по поводу артефактов. Что-то они начали активно искать. Кромвелю всегда было наплевать на Контакт – и вдруг такая смена декораций.

– Что, кто-то их надоумил? Нашелся человек?

Вопрос, похоже, совпадал с мыслями Скифа. Он покачал головой.

– В том-то и дело, что нет. Там что-то непонятное. Они сейчас как раз ищут человека, чтобы возглавил программу.

– Подожди, а ты здесь при чем?

– Там обязательно должен быть кто-то из наших. Представь на минутку, что будет, если Кромвель найдет то, что ищет. К тому же я – самая подходящая кандидатура. Гестианец с официальным гражданством, специалист с мировым именем, а то, что водил знакомство с таким разгильдяем, как ты, думаю, они готовы забыть. Для них уже устроили утечку информации, что по-настоящему-то я лаксианец, сам по себе ходячий артефакт. На это они обязаны клюнуть. Думаешь, я рад всему этому? Дин, кто-то должен их остановить. Эти бесноватые угробят и себя, и все человечество.

– Знаю я твою теорию. Это еще не повод.

– Знаешь, да что толку. Тебе, как и всем, не терпится засунуть пальцы в розетку. Дин, скажу в сотый раз – мы не готовы к Контакту. Мы лезем с картонным мечом в разборки серьезных дядей. Слышал, как два дурака в одном тазу поплыли по морю в грозу?

– Да, этих песенок много. На тигра он вышел с бузинным ружьем, на этом кончается повесть о нем.

– Вот именно. И Шарквист с его братией – первые в очереди маньяков выдернуть пробку из бутылки с джинном.

– Никто не знает, за какой из дверей сидит дракон, – пробормотал Диноэл. – Ты что же, и в партию эту их вступишь?

– Запросто, – хладнокровно ответил Скиф. – И карьеру сделаю, и большим начальником стану. Ты знаешь другой способ? Сколько нам нужно согласований и подписей, чтобы сделать хоть один снимок в Золотой Долине? А люди Шарквиста в ней днюют и ночуют, и Губастый им слова не говорит. А не дай бог?

– А мне прикажешь что делать?

– Да уж не брошу тебя. Кто за тобой, оболтусом, присматривать станет? Будешь опережать меня. Везде и на полхода. С моей же поддержкой. Продолжим нашу игру в соперников.

– С соперниками Серебряный разбирается быстро.

– Не сомневайся, – вновь спокойно кивнул Скиф. – Охота на тебя начнется знатная. Но не припомню, чтобы кто-то нам обещал легкую жизнь. Впрочем, за чем же дело стало? Откажись, я поиграю в бирюльки с кем-нибудь другим.

– Скотина гестианская, – проворчал Диноэл.

– Лаксианская, – поправил его Скиф.

Конец интерлюдии.

* * *

Да, война. Она уже шла, просто мало кто решался сказать это вслух. Передела мира хотели все. Наши, гуманоидные и не очень, соседи, родственники по ДНК, уже давным-давно были не в восторге от территориальных приобретений землян, а также нарушений не очень понятных человеческому разуму принципов. Что же касается бывших колоний, то о них и речи нет. Собственно, как только колонизация дальних земель превратилась в повседневную реальность, война стала неизбежной. Администрации отдаленных земель, попав в ситуацию, где поговорка «До Бога высоко, до Вашингтона далеко» приобретала поистине астрономические масштабы, вольно или невольно, рано или поздно становились правительствами. А уж обретя экономическую независимость, образовав местные союзы и федерации, обороняясь и торгуя на собственный страх и риск, они и вовсе здорово призадумывались – да нужна ли им вообще руководящая роль находящейся черт знает за какие сотни парсеков древней планеты предков? Наркотический дурман коварного словечка «суверенитет» кружил горячие головы.

И вот в конце концов самая развитая и многочисленная, и, само собой, зловредная и непокорная зона – Стимфальский карантин, – превратившаяся сначала в Стимфальскую конфедерацию, а затем к началу века – в Стимфальскую империю, за последние полвека взрастившая такую индустриальную мощь, что могла потягаться с сообществами старушки Земли, решила сказать свое веское слово в этих спорах. Рядом с бесноватым главой Стимфала, Элом Шарквистом, поднялась наводящая страх фигура маршала Кромвеля – как считалось, непобедимого полководца и закоренелого ненавистника Земли. С Шарквистом, несмотря на все противоречия этого союза, их объединяла бешеная, фанатичная ксенофобия на старой доброй почве антропоцентризма – политики, от которой власти Земли отходили все дальше и дальше. Слово за слово, и вот одним хмурым утром вооруженные силы Стимфала под командованием Дж. Дж. Кромвеля, по прозвищу Серебряный Джон, высадились на пограничном Ригле-19, и с этого момента уже запущенная кровавая круговерть приобрела размеры того, что историки со спокойной совестью могли назвать войной.

Судьба знаменитого контактера круто повернула, безжалостно похоронив его научные замыслы, и какой из него получился бы исследователь и теоретик, теперь сказать трудно. Все перевернулось вверх дном. Границы рухнули, договоренности полетели в тартарары. Трижды засекреченные зоны контакта, карантинные области, экспериментальные производства по до конца не расшифрованным гестиано-лаксианским технологиям – все оказалось если и не напрямую в районах военных действий, то уж, во всяком случае, доступно для врага, который давно уже подбирался ко всем этим любопытным разработкам, помня древнюю как мир истину: что бы ни придумывали ученые, все равно получается оружие. Стимфал даже создал особую группу специалистов и десанта для проникновения на подобные закрытые территории. Поэтому как можно быстрее вывезти, эвакуировать, ликвидировать и, самое главное, зная специфику объекта, удержать противника на рубеже до завершения всех операций.

Но та же медаль имела и другую, гораздо более привлекательную сторону. Теперь без зазрения совести можно было заглянуть в аналогичные разработки супостата – известно же, что Кромвель, несмотря на весь свой антропоцентризм, в вопросах военной науки предельно реалистичен и отнюдь не пренебрегает возможностями, предоставляемыми инопланетными технологиями. Тут уж и вовсе со всей срочностью и остротой потребовались люди, имеющие специальную подготовку и опыт. Диноэлу пришлось отложить старт своей научной карьеры. Как всегда, в родной стихии ему сопутствовал успех, тем паче что возглавлял его противников, кромвелевскую «группу поиска и эвакуации», и в самом деле Скиф.

Интерлюдия. Ферос-6, 44-й год. Третий разговор со Скифом

– Да как тут они вообще пролезали? Это что, вход такой? – высоченный Скиф, охнув, протиснулся под черной, с розовыми прожилками мраморной балкой. – Почему нормально нельзя зайти?

– Сам хорош, – отозвался Диноэл – он давно уже находился внутри. – Явился в парадном кожане с лисой и погонами. Вон, при всех крестах и дубовых листьях. Нагонишь ты на всех страху – ишь, даже в сапогах. Снаружи идти нельзя – нас там видно за милю. А отсюда даже тепловизором не возьмешь.

У обоих изо рта вырывался пар. В вертикальной щели меж двух вывернутых взрывом керамбетонных плит, растопыривших почерневшие ребра арматуры, несмотря на синюю морозную дымку, было далеко видно просевшее полотно хайвея, подвешенное на одуряющей высоте от земли и упирающееся в ворота дальнего, крошечного отсюда шлюза.

– Поторчим тут часик-другой, ты еще позавидуешь моей лисе, – проворчал Скиф. – Между прочим, я тут официально, это ты у нас вечный нелегал. Откуда они выйдут?

– Справа, и это хреново, потому что отсюда мы их сразу не увидим. А как увидим, наша задача – перебежать через это шоссе. Подойди-ка сюда. Смотри. Как помчимся, у тебя сразу будет соблазн нырнуть вон под ту галерею. Не делай этого, потому что там сто пудов завал, и в этом тупике тебя элементарно расстреляют. А вот дальше – видишь? – ниши, они ведут в коммуникационный тоннель, постарайся добежать хотя бы до первой, а лучше – до второй. В этой норе нам черт не брат, и прямая дорога до колонистов… если они еще живы.

– Нигде порядка нет, – с досадой сказал Скиф. – Конец войны, и что же? Два руководителя высшего ранга не находят себе лучшего занятия, как собственноручно отстреливать каких-то вахлаков. По-хорошему договориться было нельзя? Зачем надо было слушать этого долдона?

– Долдон, может, в чем-то и прав, – заметил Дин. – По крайней мере, все тут закончим и направимся к переселенцам с чистой совестью.

– Друг мой, еще в девятнадцатом веке некий господин Каренин сделал в этой области два очень здравых наблюдения. Первое: открыть сгоряча стрельбу – дело нехитрое, тут большого ума не надо, а лучше сначала хорошенько подумать… прежде чем браться за оружие. А второе – даже если до этого дошло, то не стоит превращать подобное выяснение отношений в балаган.

– Что меня в тебе всегда восхищало, – Диноэл, завернувшись в маскировочный плащ, пытался устроиться, как в кресле, между каким-то фигурным обломком и самой плитой, – так это способность философствовать в самых фантастических ситуациях.

– Рассудительность в экстремальные моменты – главное требование нашей профессии. Ты хоть осознаешь, какие перемены нас ожидают в ближайшем будущем? Через три-четыре месяца конец войны, до лета Кромвель не дотянет. А что это значит?

– Угу, угу, ты излагай, – доброжелательно предложил Дин, косясь в щель меж плитами. – Ты у нас профессор.

– Для таких вот дремучих слиперов и нужен профессор, – назидательно ответил Скиф. – А произойдет вот что – в наших руках окажется Стимфал, а это кардинально меняет ситуацию в Контакте. Как теперь известно, наше пространство свернуто в форме панциря улитки, и по нему можно двигаться вдоль, а можно и поперек.

Тут Скиф стащил перчатку и на инее, покрывавшем бетон, начертил три разного размера колбаски, лежащие друг на друге. Видимо, они изображали ту самую улитку.

– Земле сильно повезло. По отношению к этим проходам и каналам она лежит в глухом тупике.

Здесь Скиф изобразил на удивление правильный нолик.

– Выход из нашего тупика двойной – через Англию и Гестию, раньше я сказал бы «Гейру», но теперь, как ты понимаешь, это слово запретное.

Из нолика поднялся вертикальный знак равенства.

– А вот они уже выходят к Стимфалу, а Стимфал – это перекресток.

Над знаком равенства появился еще один нолик.

– Перекресток чего? Во-первых, Траверса. Траверс – это как минимум пятьдесят солнечных систем, там только богу ведомо, что творится, но это еще полбеды, там мы еще как-то ориентируемся. Главное, – тут Скиф постучал по инею выше второго нолика, – в двух шагах от Стимфала проходит сам генеральный кабель. Оттуда может пожаловать кто угодно и что угодно. Раньше наш тупик прикрывал Кромвель. Разумеется, он враг, но он волей-неволей нас защищал, у него была доктрина «человеку нужен человек», хоть он и понимает это слишком буквально, по всему хоть сколько-нибудь нечеловеческому палит из всех калибров. Во всех смыслах. Но меньше чем через полгода этого щита не станет, и плотность контактной диффузии выстрелит выше всякой крыши. В первую очередь попрут, естественно, военные технологии, ну и, само собой, мониторинг. Земной тупик окажется на семи ветрах. Наступает наш черед, друг мой. Времена КомКона и таких вот охотников за премиями, как ты, заканчиваются. Потребуется организация небывалой мощности, с проникновением во все структуры, с полномочиями, без иносказаний, объявлять войны и смещать правительства.

– С военной дисциплиной, – усмехнулся Диноэл.

– Военная дисциплина – это детские игрушки по сравнению с тем, что нам предстоит устроить.

– И какая же цель?

– Цель очень простая: я хочу, чтобы в критический момент, когда к нам нагрянут гости, было как можно меньше импровизаций. Чтобы мы заранее знали, кто, когда и с чем к нам придет.

– Знаешь, ты, по-моему, не навоевался. Мы тут еще с одной резней-свистопляской не разобрались, а ты уже затеваешь новую.

– Так-так. Ты еще скажи, что подобные суждения безнравственны.

– И еще это безнравственно. Мы ученые, а не «зеленые береты». Ты первый лезешь в космос с пулеметом.

– Такова чисто человеческая точка зрения, – холодно отозвался Скиф. – Признаю ее, какой бы она ни была. Но для того чтобы человечество нас обвиняло или оправдывало, надо, чтобы оно существовало. Да, мы исследователи, но в очень конкретной отрасли знания, направленной на то, чтобы человечество, что бы оно о нас с тобой ни думало, имело такую возможность. А это дело непростое. До сих пор нам везло. Но везение не может быть вечным.

– Ты знаешь, куда ведут благие намерения.

– Маши, маши рукой… археолог. Был бы жив Сикорски, он бы меня понял. Он был гений, он предвидел такую ситуацию, он придумал «Зеркало» и «Ковчег», но его не слушали. Но даже Сикорски не представлял себе наших масштабов, и, кроме того, он жил в мирное время… А вот и наши друзья, доставай свою «гауссиану».

Дин тут же приник к щели.

– Мой сурок со мною… А кстати, господин ученый профессор, вы из чего собираетесь стрелять? Или вы надеетесь передушить клиентов голыми руками? Где ваш эм-ка сорок шестой корабельного образца?

– Я тебя умоляю. Хоть от этих-то глупостей меня уволь, – раздраженно пробурчал Скиф.

Конец интерлюдии.

Дин еще раз покосился на часы. В голове пусто, по-прежнему никаких вдохновляющих решений. Ладно, попробуем старинный способ. Он встал, пересек комнату, пустил воду в ванне и тут же улегся, пошевеливая пальцами ног под горячей струей. Тут ему лучше всего думалось – уставившись на то место, где обычно висело банное полотенце Черри, вечно смотревшее на него, будто красный монах в надвинутом капюшоне. Теперь на этом месте безжизненно торчал голый никелированный штырь. Диноэл поднял голову. Рисунок облезлого потолка складывался, на его взгляд, в профиль носатой старухи с высокой башней средневековой прически. Эдакая престарелая фрейлина средневекового двора, озлобленная и коварная.

– Привет, бабуля, – привычно сказал он.

Когда же они с Черри познакомились? Не то сорок седьмой, не то сорок восьмой год, уже отгремело-отполыхало, уже и «Джадж Спектр» начал понемногу клониться к закату, жизнь возвращалась в привычное русло, командировки становились все короче и короче, и вот тогда откуда-то вынырнул этот самый Валериус со своим канительным холдингом. Речь шла о денежных делах, о каких – застрелись, если вспомнишь, но имелась в том беспорядочном хозяйстве еще, как это тогда называлось, изостудия, и вела эту студию на свой страх и риск некая самоотверженная студентка.

Диноэл впервые увидел ее в кабинете генерального босса, куда, как он понял, она прорвалась едва ли не с боем, во время страшнейшего скандала – выражения, впрочем, были самые изысканные и выдавали воспитание, близкое к элитному. Богатство черных волос, острый профиль, джинсовый рабочий комбинезон, глаза какие-то древние и красоты неописуемой. Внутренний калькулятор Диноэла включился автоматически, пощелкал и через несколько секунд сказал: «Допускаю».

– Кто это? – спросил Дин у Валериуса, едва они остались одни.

Тот только сморщился:

– Черри… Не знаю, что с ней делать.

– Для начала, заплати, – предложил Диноэл, быстро уловивший суть противоречий.

К тому времени все любовные пертурбации с Франческой, несмотря на стойкость Диноэловых симпатий и антипатий, были безвозвратно отправлены в архив, одноразовые и многоразовые дамы при всей широте выбора надоели хуже горькой редьки, а вот мысль о семейной жизни, напротив, окрепла. Посему Дин не стал откладывать дело на потом и незамедлительно объявился на следующем занятии той самой изостудии.

На задрапированной табуретке стояла угловатая гипсовая штуковина, аудитория была представлена двумя ребятишками, самозабвенно углубленными в процесс, который Черри направляла твердой рукой. Нежданное появление именитого гостя повергло девушку в состояние, близкое к шоковому, однако ни самообладания, ни лидерского апломба Черри не утратила. В ней была некая старомодность, и эта старомодность включала в себя солидный элемент стоицизма – понятия, ныне практически забытого. Диноэлу были немедленно вручены лист бумаги, карандаш и приказано рисовать вместе со всеми. Он охотно подчинился и, в силу отпущенных способностей, принялся малевать штрихи и тени. Ах это повелительное очарование! Ах эти командные нотки в женском голосе! Золотой ключик, сезам… На этом месте, собственно, Дин и пал, как крепость Измаил, при ничтожных потерях штурмующей стороны.

– Эрик, я женюсь, – сказал он Скифу.

– Диагноз? – хмуро спросил Скиф.

– Нет второй Франчески на свете.

Скиф удовлетворенно кивнул:

– Убедительно. Валяй.

Не было никакого подготовительного периода знакомства и ухаживаний. Они совпали сразу и без колебаний. Сходили на какую-то выставку, Диноэл что-то рассказал, что-то показал, Черри зашла к нему в гости, да так там и осталась. Была ли это любовь? Со стороны Черри – несомненно, она была раз и навсегда потрясена личностью Дина, была убеждена, что ей несказанно повезло в жизни, и это убеждение сохранила до последнего дня их отношений. Диноэл же был вполне доволен, старался соответствовать в пределах своего тогдашнего эгоизма, принимал все уступки Черри как должное и ничуть не возражал против роли Юпитера, которому позволено то, что не позволено быку. А через несколько лет он вообще не мог себе представить жизни без Черри и был готов потешаться над любым другим устройством семьи. Ни малейших противоречий в интересах не было, и, хотя разные казусы случались, за все двенадцать лет совместной жизни даже в самых пиковых ситуациях не приключилось ни одной ссоры.

Это был дурной симптом – давление надо стравливать понемногу, не дожидаясь, пока разорвет котел, к тому же ссора – неотъемлемый элемент общения и узнавания друг друга, но в ту пору Дин этого не понимал.

Как бы то ни было, они слыли образцовой парой. Черри приохотила его к долгим прогулкам – в том числе и по Институтскому парку, который, как казалось Дину, он изучил до последнего куста, они исходили все заповедники в ближних и дальних окрестностях, добравшись даже до Баварского Леса, где у них появились любимые места. Черри приучила его к разным бесхитростным развлечениям вроде настольных игр или запуска воздушного змея и, кстати, войдя в шальную компанию контактерского спецназа, имела там шумный успех. К тому же целых двенадцать лет ему не надо было думать, какие брюки взять с собой в отпуск и как одеться на официальный прием.

Он много раз возил ее на Тратеру, вместе они объездили всевозможные моря-океаны (кстати, именно благодаря Черри Дин, человек до мозга костей сухопутный, узнал притягательную силу морской стихии), и как-то однажды, на прогулочной тропе над вечерним заливом им встретилась парочка – старик и старушка, седые, но вполне бодрые, шедшие им навстречу.

– Слушай, это мы! – восхищенно прошептал Дин. Черри лишь стиснула его руку – она и сама так думала, и никаких сомнений у нее не возникало. Тогда им обоим казалось, что они знают свою прекрасную и безмятежную жизнь на много лет вперед.

Но нет. Не вышло. Жизнь, в отличие от кино, не останавливается на хеппи-энде. Она останавливается в другом месте. С чего же все пошло? Для Черри закончились времена учеников, рисовавших на оборотной стороне обоев, и инсталляций, сооруженных из картона, который они с Дином, давясь от смеха, сложным путем выкрадывали с центральной городской свалки – однажды угодили под включившийся конвейер, то-то было приключение.

Черри наконец заметили. Ее пригласили в одну фирму, затем – в другую, при одном названии которой у знатоков на некоторое время с лица исчезала всякая мимика, затем она вошла в рейтинг. Пусть пока не в первую десятку, но все равно – талант и все то же стоическое упорство сделали свое дело – как дизайнера ее начали приглашать к себе люди с именами из глянцевых журналов. Деньги и положение отличались от прежнего как небо от земли, и с какого-то момента следование приоритетам Диноэлова вкуса перестало быть главным делом ее жизни. Площадь территории вседозволенности под названием «Диноэл Терра-Эттин» начала потихоньку сокращаться.

Но дело, разумеется, не в деньгах. Новая работа дала ей власть, к которой у Черри не было никакого иммунитета, и вот тут начали открываться вещи, которых прежде никто себе представить не мог. Начальником Черри оказалась жестким и нетерпимым, а ее непоколебимая уверенность (по примеру Юлия Цезаря), что любая проблема может и должна быть решена уже в самый момент возникновения, стала бичом и проклятием для подчиненных. Вирус лидерства, всегда живший в ее крови, вдруг фантастически размножился, заполонил собой все пространства, какие можно, и начал потихоньку просачиваться куда нельзя.

На первых порах у Диноэла на все происходящие изменения просто хватало юмора. Потом он пытался осторожно объяснять, что дом и работа – разные понятия. Черри соглашалась, но заложенная в ней когда-то все того же старинного образца закалка против любых внешних влияний плохо поддавалась Диноэловым увещеваниям. Времена поменялись. Возможно, в каких-то вопросах их семейной жизни, которых Дин попросту не замечал, у нее иссякло терпение. Возможно, круг новых знакомств, уводивший ее из дома, переставил акценты в ее миросозерцании. В любом случае Диноэлу все меньше нравилось терпеть чье-то командование еще и у себя на кухне.

Вмешалось и еще одно деликатное обстоятельство – на подходе к рубежу сорокалетия и без того не отягощенная излишним весом Черри начала стремительно усыхать. Бороздчатые морщины стали забираться в места, где им никак не положено быть. Для Диноэла, весьма и весьма чувствительного к эстетике постельной стороны отношений, это было серьезным ударом. «Давай тебя срочно откармливать», – сначала в шутку, а потом все серьезнее говорил он Черри. Но та полагала устройство их семейной жизни настолько несокрушимым, что на подобные мелочи просто не обращала внимания.

А зря.

Ко всему прочему, как раз в этот период Черри, видимо, чувствуя приближение поворотного возраста, отчаянно захотела ребенка. О проблемах Дина в этом вопросе ей было известно, но она предлагала рискнуть – теперь она верила в то, что ей все по плечу. Диноэл, хотя и не ждал ничего доброго от этой затеи, согласился на все эксперименты, помня, что вердикт научных светил все же оставил ему один шанс из ста тысяч. Черт его знает, а вдруг именно Черри…

Чуда, однако, не произошло, и Диноэл предложил поставить точку на этой истории и смириться с судьбой. Но несгибаемую Черри, переполненную свежей верой в себя, остановить было невозможно. Решение, как всегда, родилось мгновенно: «Не получилось с тобой – заведу без тебя».

Но тут уж Дин возроптал. Бог весть почему, но идея стать отцом неведомо кого вызвала у него решительный протест, и на сей раз, плюнув на дипломатию, он прямо это высказал.

Нулевой эффект. Холодильник, под завязку набитый впечатляющего вида медицинскими снадобьями для приведения Черри в состояние, необходимое для назначенной на ближайшее время ответственной миссии, без слов сказал Дину, что крайняя точка возврата пройдена. Мудрая поговорка не зря ставит впереди совет, а уж за ним – любовь. Где кончается совет, там очень быстро кончается и любовь – идиллия приказала долго жить. Не ведающая сантиментов интуиция повела его к самому незатейливому и действенному выходу.

Ни баснословно дорогая химия, ни череда мучительных операций к вожделенному результату не привели – организм Черри все с той же непоколебимой стойкостью противился материнству. Чадящие головешки отношений рассыпались, нынешняя рассудительность, которая, возможно, позволила бы благоразумно подольше потянуть ситуацию, Дина тогда еще не посетила, и вот в этом чаду началась новая эпоха: он впустил в свою жизнь ураган по имени Айрис.

Да, это была буря, двенадцатибалльная штормовая компенсация за последние годы тягостного штиля с Черри. Скандалы, страдания, обиды, бесконечные выяснения отношений – бурлящий поток энергии. В пылу ссоры Айрис не желала знать никаких запретов, никакой красной черты – лишь бы настоять на своем, уязвить здесь и сейчас. Их еще не сложившаяся семья напоминала государство, где за переход улицы в неположенном месте можно запросто получить двадцать лет каторги.

Айрис годилась ему в дочери – правда, в очень взрослые дочери. Однажды, благодаря многолетней привычке засекать время, Дин обнаружил, что во время одной из перепалок она отрыдала четыре часа подряд. Рекорд, восхитился контактер. Но только с Айрис он мог говорить о мучающих его кошмарах, депрессиях и видениях. Заводить об этом разговор с Черри ему бы и в голову не пришло. Впоследствии Диноэл так сказал Олбэни Корнуольскому:

– Да, она растравила мои болячки, но, прах дери, мне впервые не надо было делать вид, будто их нет.

Что ж, он любил ее – любил так, как никогда не любил Черри: увлеченно переживал, ссорился, мирился, оправдывался, доказывал. К тому же тоска и уныние наконец-то покинули его постель. И все же воспринять их отношения до конца серьезно Диноэл не мог. Серьезно было с Черри. Да, буйство страсти, да, возможно, надолго, но все равно не то. Трон Черри оставался свободным, свою корону она унесла вместе с обручальным кольцом. Дин поймал себя на том, что во время очередного скандала был готов с недоумением сказать: как ты можешь чего-то от меня требовать? Ты не Черри! Он испытывал странную смесь вины и оскорбленности, даже когда Айрис брала в руки вещь, которой прежде касалась Черри.

Возможно, со временем это и прошло бы, бог весть, Диноэл потом еще долго терзал себя сомнениями, но ясно было одно: времени, отпущенного им судьбой, оказалось явно недостаточно. Айрис готовилась к их совместной жизни очень серьезно – если эпоха Черри была эпохой путешествий, то эпоха Айрис – это эра магазинов и торговых центров. Едва Дин возвращался из очередной командировки, они мчались покупать посуду, столовое серебро, всевозможные принадлежности для кухни, вовсю шла подготовка к ремонту (все, с таким весельем сделанное в доме под руководством Черри, вызывало у Айрис презрение с изрядной долей отвращения), шло обсуждение, надо ли покупать вторую машину и кто за кем будет заезжать – но запас горючего в баке их отношений подходил к нулю.

Да, ссоры и скандалы. Они неизбежно оставляют осадок, который копится, копится и в какой-то момент достигает критической массы. Мятежный просит бури, но даже самый мятежный однажды скажет, что хорошенького понемножку. Дину хватало неприятностей на службе, дела спектров шли все хуже и хуже, а тут личная жизнь превратилась в кадриль на минном поле. Нельзя не иметь возможности расслабиться, никакие, даже самые прекрасные чувства не вынесут атмосферы вечного напряжения. Где и когда Айрис прорвет на истерику, бессмысленно даже гадать, а ситуация такая, что и без этого есть над чем поломать голову. Кроме того, положение вечного обвиняемого, вечно виноватого утомляет и нагоняет ипохондрию.

Короче, еще даже толком не наступившая семейная жизнь вымотала Дина до предела. Почему он вообще так долго терпел? Потому что любил, потому что надеялся – вот доругаемся, окончательно разберемся, и вот тут-то… Потому что, пока не было ссор, отношения были такие, что большего Диноэл и желать не смел – какими-то зубчиками, псевдоподиями, вибриссами и еще незнамо чем их с Айрис непростые натуры совпадали почти идеально.

Была, впрочем, еще одна веская причина, которую он скрывал сам от себя. Терпеть выходки Айрис его заставляло жгучее чувство вины перед Черри, желание сделать как можно серьезнее и весомее одну из причин их расставания, доказать кому-то, бог знает кому, что эта новая любовь в чем-то стоила развала его многолетней семейной жизни.

Но вот однажды ударил час. Обсуждали наступающий сезон отдыха, подгонку сроков, и Дин, отодвинув пиццу и пиво, в который раз осторожно предложил договориться по-хорошему и на время отпуска заключить пакт о ненападении – не пожалеем усилий и попробуем прожить две недели мирно. В ответ он получил стандартные вопли и обвинения, понял, что впереди еще одни загубленные каникулы, что все идет по кругу, и в приступе минутного просветления до него дошло, что характер Айрис не изменится уже никогда. Вслед за известным Хосе из новеллы Мериме Дин признал, что его подруга ни в чем не виновата, просто она такая, ее так воспитали, есть, видимо, такие семьи, где скандал – это не событие, а норма общения. Невольно вспоминаются дикие племена, живущие у водопада, – в любом случае, чтобы услышать друг друга, приходится орать. В это же вещее мгновение он ясно ощутил, что резервы исчерпаны и сил для смягчения, удержания обстановки и компромиссов больше нет. Точка. Керосин выбран досуха, пропеллеры остановились в воздухе.

Все для себя решив, Дин не стал звонить с обычными извинениями и расшаркиваниями, и Айрис уже меньше чем через сутки забила тревогу. Не получив ответа на первые вопли, она сообразила, что на сей раз перегнула палку и напрасно посчитала еще не состоявшийся очаг такой уж неприступной крепостью. Ко всему прочему, любила она по-настоящему и наверняка даже сквозь красную пелену гнева различала, где кончается ее власть и начинаются уступки Диноэла. Оценив масштаб угрозы и не жалея телефонных аккумуляторов, она каялась, говорила «бедный ты мой, бедный», клялась, что осознала, обещала стать другой и предлагала начать сначала. До нее стал доходить размер потери. Но Диноэл уже сидел в кабинете у Айвена. Он не представлял себе, как можно что-то начинать заново на том месте, где все вокруг – вода, земля, самый воздух – безнадежно отравлены на много десятилетий вперед. В итоге осталась лишь боль, и еще – два неразделимо перемешанных чувства: страшнейшая злость и досада; двое искренне любящих людей потратили три года, чтобы мучить друг друга, не жалея сил, и еще – нездоровое облегчение от того, что кошмар наконец закончился.

Об Айрис и связанных с ней проблемах Айвен мог лишь догадываться, он думал, что по-прежнему имеет дело с эхом от развода с Черри, но ситуацию понял правильно. Бедняга и не подозревал, каким неприятностям открывает дорогу.

– Траверс, – сказал Айвен. – Самое подходящее место для тебя и твоих бармоглотов.

Да, не раз он потом проклинал свое скоропалительно-недальновидное решение. Вольные шерифы «Спектра» среди анархии Траверса обернулись страшной головной болью для Института. Но все по порядку.

Дин поворочался в ванне, на полминуты завис в водной толще, опираясь на большие пальцы рук, потом добавил горячей воды. Именно после развода пришла конечная, ужасающая самостоятельность и еще более ужасающее одиночество – Черри была последней женщиной в его жизни, с которой он мог чем-то всерьез поделиться, посоветоваться, просто высказаться. Дальше он уже четко и безнадежно разделял женщину и человека.

Сказать, что Траверс – это такой район космоса, значит не сказать ничего. Штука в том, что район космоса на карте и в голове какого-нибудь пилота или просто путешественника и то, что физически присутствует в реальности, – это очень и очень разные вещи, зачастую парадоксально разные.

В космосе прямая – вовсе не кратчайшее расстояние между двумя точками, летать напрямую в космосе невозможно, он сложен и неоднороден, даже луч света здесь идет по многосложной кривой, много от чего зависящей, а всякие подпространства и нуль-переходы и вовсе выписывают вензеля, от которых ум заходит за разум. Порой, чтобы попасть на соседнюю планету, которую в соловьиную ночь можно различить невооруженным глазом, приходится проделывать крюк на полгалактики через всевозможные переходы и ретрансляторы, и наоборот – попробуй пойми, почему минутный гиперпроход запросто соединяет две, скажем, станции, удаленные друг от друга на расстояние, которое и вообразить-то трудно. Кстати, такое положение вещей, когда карта-схема и астрономическая реальность вопиющим образом не совпадают, никого не смущало – масштабы Вселенной таковы, что понятия «близко – далеко» в человеческом понимании этих терминов теряют свой смысл.

Тем не менее Траверс – это еще и район в физическом смысле слова сложно перекрученный, с этажами и длиннющими отростками, но совершенно целостный, даже без инородных диффузий. Возник он курьезно-аварийным образом: в этом месте происходили загадочные схождения кораблей с трасс, так называемые «осыпания», природа этого феномена не слишком понятна и по сию пору. Надо сказать, что ничего особенно страшного при таком выкидыше из гиперпространства не происходило: ну, слетели, ну очутились черте-те где, досадно, но никто не пострадал, да и дело поправимое, причем множеством способов. Гораздо более подозрительной странностью Траверса было то, что «осыпаться» в него и, следовательно, внезапно очутиться в буквальном смысле слова за тридевять земель можно было с трасс, никакого отношения к этому району не имеющих. Выходило, что едва ли не через весь Космос проходят необъяснимые, неведомые проходы-каналы, почему-то сбегающиеся именно в это заколдованное место.

Однако нашлись люди – и в немалом количестве, – которые эти малопонятные неприятности на дальних транспортных линиях восприняли как манну небесную. Ведь это только в кино крейсера Республики и Империи с волшебной легкостью вываливаются из гиперпространства где им в голову стрельнет – в реальной жизни сойти с трассы между порталами, в каком-то произвольном месте космоса – задача до крайности трудновыполнимая и во многом рискованная. А ведь такой трюк порой – единственная надежда, если и на станции прибытия, и на станции отправления тебя ждут не дождутся и трассовая охрана, и линейный контроль, и полиция, как родная, так и международная, и еще бог весть кто, и все сгорают от нетерпения задать пару вопросов, в самой неделикатной форме, о декларированном и недекларированном грузе и его происхождении. Причем у них уже наготове самые убедительные аргументы на заранее расчехленных турелях.

Вот тут самое время добежать до любой из линий Траверса и исчезнуть неведомо куда, словно подброшенный пятак под выстрелом снайпера – «осыпаться» в одной, никем не угаданной точке, и потом «высыпаться» в другой, где искать тебя тоже никому в голову не придет. Еще лучше, если на диких, никем не освоенных просторах поджидают в надежном месте верные товарищи с запасным разгонным кольцом и подготовленной баржей, куда без проблем можно перенести так всех интересующий груз. Вокруг десятки неизученных солнечных систем – ищи-свищи!

По той самой иронии, на которую так горазда судьба, Траверс открылся в начальный послевоенный период, когда бум контрабанды оружия и вовсе подскочил до небес. Никем не контролируемый район мгновенно пророс, во-первых, пиратскими базами, а во-вторых – всевозможными логовищами разноплеменных военных частей, в разное время и по разным обстоятельствам досрочно выскочившими из военной заварухи. Уже тогда искоренить эту разбойную вольницу было непростой задачей даже чисто технически, а про необходимые для такой цели международные соглашения в ту пору и речи не шло – союзные державы были готовы без всякого антракта перейти от Второй мировой войны к Третьей, междоусобной, так что Траверс еще многие годы цвел пышным цветом.

Диноэл одним из первых оценил важность этих мест. Во-первых, криминальные рынки всегда были очень чутким индикатором Контактной активности – расхитители гробниц всю жизнь опережали археологов, а во-вторых, его безошибочное слиперское чутье сразу подсказало, что с Траверсом дело нечисто.

Дин угадал по обоим пунктам. Артефакты с Траверса привели бы в ужас динозавров из КомКона – здешние находки прямо и недвусмысленно утверждали, что Институт контролирует, мягко выражаясь, далеко не весь объем отношений с нереестровыми цивилизациями, и неизвестные группировки активно экспериментируют как в области информационного, так и палеоконтакта. О большем и задуматься было страшно – призрак неведомой мощи, рожденной тайнами инопланетной технологии, бродил по Траверсу без стеснения, и было ясно, что в сети, которой опутали мир специалисты из Аугсбурга, где-то зияет изрядная дыра.

А дальше все пошло еще интереснее.

В начале пятидесятых по Траверсу прокатилась волна смены власти – большинство главарей преступных кланов военного разлива и закалки – кто с дыркой в голове, кто и вовсе по частям – за необычайно короткий срок сошли с политической сцены, а им на смену пришли совершенно новые лица. Эти новые боссы, действуя на удивление скоординированно, потребовали государственности и суверенитета для своих разбойничьих баз, и юридическое основание этих претензий оказалось неожиданно солидным и профессионально грамотным.

Из каких-то источников сюда просачивались секретные военные технологии, например, такое чудо фортификации, как защитный жилой комплекс «Таблетка» – этими бронекуполами Траверс засыпало, как луг одуванчиками по весне. В разы упала эффективность средств радиоэлектронной борьбы и разведки – все хакерские атаки на бандитские системы с некоторых пор успешно отбивались, спутники-шпионы внезапно слепли и глохли. И так далее. Разгадка всех этих чудес была очевидна: некие влиятельные люди были весьма заинтересованы в том, чтобы Дикое Поле продолжало существовать.

Любопытно то, что главное противодействие оказывалось именно Контактным службам. Побывав на Траверсе во второй, третий, пятый раз, Диноэл отчетливо уловил, какие ветры тут задули, и насторожился окончательно – перед ним явственно проступал отпечаток раздвоенного копыта. Некая сила, явно вхожая в высшие эшелоны Контактной власти, эту же власть с Траверса, очевидно, вытесняла, заготавливая плацдарм для, судя по всему, очень и очень серьезных целей. Диноэл сообразил, к чему идет дело, и, хотя изменить ничего не мог, все же успел подготовить и вывести из-под удара многих из своих людей. И все же, несмотря на ожидаемость, радикальный приказ свернуть всю деятельность оказался тяжелым ударом. Даже еще позавчера Дин надеялся хоть что-то спасти. Нет. Не получилось.

На Траверсе и началась история, которая, возможно, когда он вылезет из этой ванны, оставит от него лишь золотую строчку в Херефордском Зале славы. Дело в том, что в какой-то – поди теперь, вспомни какой – момент Диноэл понял, что все мафиозно-политические перестановки на Траверсе – вовсе не продукт закономерной эволюции преступного мира, не бывает таких эволюций, и не козни английских контактных служб – англичане сами страдали от таинственной интервенции. В обозначившихся переменах власти, независимо от их уровня и географии, явственно читалась, во-первых, строгая целенаправленность, а во-вторых – один и тот же почерк.

Наука утверждает, что особенности почерка уникальны и могут принадлежать лишь одной-единственной руке. А рука, в свою очередь, может принадлежать только одному человеку. Другими словами, интуиция более чем определенно заявила Диноэлу, что за спинами главарей Траверса появился конкретный и могущественный лидер. Кто он? Землянин, англичанин, леонидянин или, что очень вероятно, гестианец? Неведомо, вычислить оказалось совершенно нереально, и это было вторым, что объявила Диноэлу интуиция: «Он знает о тебе». Действительно, таинственный Джон Доу, как без всякой оригинальности окрестил его Дин, держался, словно в старинной буддистской сказке, на расстоянии «девяти воплощений», превосходя все доныне известные меры конспирации. Вторые и третьи руки в каналах передачи денег, технологий и информации определить еще было можно, а вот дальше требовались мощности, намного превосходящие возможности «Джадж Спектра». Но соответствующие службы разных царств-государств отнюдь не рвались помогать контактерам – спектры пользовались дурной славой диких рейнджеров, не склонных к взаимовыгодным компромиссам, а Джон Доу явно был вхож в самые высокие кабинеты транснациональных корпораций, представители которых правили бал в правительствах и всевозможных комитетах.

Непонятно было и другое. Речь шла о власти, но к какой же именно власти стремился Джон Доу? Добиться государственного признания Траверса и стать вождем пиратской республики, новой «Либерталии»? Водрузить на Фобосе черный флаг с черепом… Да что за чепуха. Занять трон владыки олигархата свободной экономической зоны? Тоже сомнительно, уж больно чревато, да и не похоже. Наконец, Диноэла осенило – кстати, здесь же, в этой же ванне. Джон Доу вовсе не собирается захватывать власть. Он собирается сам стать властью – сесть в кресло начальника спецслужб, отвечающих за Траверс, и начать играть в старинную, веками освященную игру, где правая рука якобы не знает, что творит левая, – ловить и отпускать, брать и давать, короче, под прикрытием казенного надзора делать свои дела. И дела, судя по всему, масштабов несказанных. Вот для чего он рассаживает верных людей, оснащает по последнему слову и отлаживает каналы, дальше остается только подключить контакты, вставить штекеры – и вперед. И произойдет это (Господи, может быть, уже произошло? Но нет, нет) в самое ближайшее время, потому что подобного рода подготовка – продукт скоропортящийся.

И было Дину знамение. После одной операции к нему в руки попали образцы золота с Траверса, и незамедлительно проведенные анализы показали – да, материал с Тратеры и хуже того – скелетниковский. Эту спектрограмму ни с чем не спутаешь – виртуозная подделка под кустарное производство, сделанная на неизвестном, невиданно совершенном оборудовании. Совпадение? Возможно. Но Дин откровенно боялся таких совпадений. К нему пришло сосущее чувство опасности. Джон Доу высоко сидел, далеко глядел, в курсе слишком многих дел он оказался. Да уж нет ли у него подходов к Тратере – самому больному месту Диноэловых планов? Там творятся непостижимые вещи, там засел старый знакомый, самый опасный из тиранов современности, Ричард Губастый, которого очень даже можно заподозрить в дружбе с разбойными жуками-скелетниками, там в свое время дневал и ночевал проклятый Кромвель, и вообще гнездилище многих тайн. Очень нехороших тайн. В разные эпохи к ним подбиралось немало злодейских типов, и не оказался ли Джон Доу удачливее других?

Диноэл с тоской стал ждать событий – что ж, вот и события. Разгон отдела, увольнение, и Тратеру уводят в зет-куб – понятное дело, чтобы никто не мешал. Масштабно, оперативно, законно, и все чужими руками – о, этот почерк и впрямь ни с чем не спутаешь. И что теперь?

Тут Дин обнаружил, что лежит в пустой остывающей ванне и сам понемногу начинает остывать. Ему неожиданно явилась странная мысль: а если бы сейчас в этом доме его встретила какая-нибудь женщина? Хоть Айрис, хоть Черри. И сказала бы: «Наконец-то ты вернулся, сейчас я тебя накормлю, отдыхай, вечером пойдем куда-нибудь, а не хочешь – никуда не пойдем, сядем за стол, разольем вино, и не вздумай снова исчезать, потому что без тебя моя жизнь – пустая суета и вовсе мне не нужна». Да, случись такое, теперь, когда карьера кончена и жизнь на излете, – много бы он сомневался, как ему быть с проблемами Траверса и Тратеры? Махнули бы опять в Баварский Лес или даже добрались до Плитвицы – побродили бы среди водопадов… Айрис, дура проклятая, чего тебе не хватало?

– Да, бабушка, – сказал он старухе фрейлине. – Что-то ничего у нас с тобой не клеится. Знаешь, что я тебе скажу? Ни черта от нас не зависит.

В этот момент он понял, что уже знает, как ему действовать дальше. Диноэл принял душ, побрился, переоделся, перебрал вещи в сумке, потом посмотрел на часы и спустился в цокольный этаж. Здесь, по соседству с гаражом, находилась единственная комната в доме, куда не допускались женщины. Однажды, правда, заглянула Черри, но у нее хватило ума сообразить, что тут ей делать нечего, и она деликатно удалилась. Помещение, по идее, должно было бы именоваться оружейной, но звали его шлюзовой, потому что из каких-то соображений при входе из гаража в ней был устроен основательный шлюз. Теперь в этом шлюзе были установлены сейфовые двери, наводящие на мысль о крейсерах и орбитальных станциях – в некоторых вопросах Дин был удручающе серьезен. Сканер первой такой двери считал папиллярный узор его пальцев и ладони, а также порядок нажатия, в стальных недрах утробно екнуло, слоеный пирог металла и пластика дрогнул и повернулся, открыв маслянистые срезы толстенных запирающих штырей. Едва приоткрылась вторая дверь, первая с гулким чмоканьем вернулась на место, а над головой Диноэла зашипел и засвистел обеспыливающий фильтр.

Видимо, в былые времена, когда башня еще использовалась по своему прямому назначению, в этой комнате размещались какие-то агрегаты – об этом говорили залитые в бетон пола массивные чугунные рамы с гнездами для болтов. Ныне здесь в своих деревянных подставках, как черные жеребцы в стойлах, стояли «пеликановские» кейсы с винтовками, с полок в идеальном порядке смотрели пачки с патронами, батареи масел и множество всевозможных хитрых приспособлений для чистки, смазки и вообще приведения оружия в порядок, и целую стену занимали ячейки со всякими изощренными мелочами контактерской жизни – от ножей самой разной формы до миниатюрных лазеров. Еще здесь размещалась двухэтажная гардеробная стойка с универсальными плащами – системами выживания и бронежилетами, а в центре возвышался оружейный стол с трехсторонней подсветкой и особым мягким покрытием.

Дин, собственно, и пришел сюда ради плаща, но для начала, по старой привычке, вытащил оба «клинта» и поставил на профилактику – пропустил через тестерный стенд – на предмет замены смазки и выяснения уровня износа. Оружие тоже стареет и в известном возрасте приобретает неприятную манеру преподносить сюрпризы, опасные для здоровья владельца. Задумчивость пистолета в неподходящий момент может легко стоить головы, и Диноэловы агрегаты умели кое-что подправить, подтянуть и нарастить.

Вот теперь плащ. Диноэл включил компьютер и принялся разбирать пестрые гроздья разъемов и контактов. Плащ этот был не плащ, а в буквальном смысле дом родной – комплекс индивидуального жизнеобеспечения. Как только освоение того, что романтично именуется Внеземельем, перестало быть героической экзотикой и превратилось в повседневную рутину, на свет явилось множество до той поры не существовавших технических проблем, которые незамедлительно породили целую индустрию, во многих аспектах весьма и весьма любопытную. Планеты разные, и техника для них тоже требуется разная, но принцип один – обеспечить контакт и при этом контакте умудриться сохранить человеческую жизнь. Коммуникационная амбразура из шутки превратилась в конкретную конструкторскую задачу, и на различные типы таких амбразур были взяты тысячи патентов. Во главе угла встала многофункциональность. На Земле, разумеется, тоже не худо иметь некий универсальный инструмент, но если его нет, всегда можно что-то заказать, куда-то съездить и привезти. Но теперь люди добрались до мест, откуда ехать за стамеской другого размера выходило далековато и дорого.

Первое – плащ (на вид длинный суконный, не то балахон, не то ряса невнятного цвета с капюшоном) предохранял владельца от многих чисто физических неприятностей – от лютого мороза до артобстрела и радиации. Второе – обладал некоторыми эльфийскими свойствами, то есть достаточно разноплановыми маскировочными эффектами. Но самое главное, что одеяние это было полевым реактором-синтезатором. Имея под рукой – в горах ли, в лесу ли, на болоте – минимум сколько-нибудь подходящей субстанции, разведчик-диверсант мог сколь угодно долго не бояться ни голодной смерти, ни отсутствия снаряжения. Впрочем, материалы для стандартных оружейных программ – концентрированные брикеты в облегченной гелиевой упаковке – Диноэл носил на себе в виде старинного наборного пояса из тусклого серебра, так что, не дожидаясь, пока плащ «переварит» полтонны, скажем, суглинка, он мог в пять минут вырастить себе пулемет с трехсотпатронной лентой. Имелась и такая немаловажная деталь, как своеобразная подвижная амбразура, наследница «односторонней мембраны», никак не определимая снаружи, но позволяющая палить практически чем угодно изнутри и блокирующая любые попадания извне. Ко всему прочему, комплекс заключал в себе целый полевой госпиталь весьма высокого уровня, с хирургическим и инфекционным отделениями. Плащей этих существовало множество модификаций, были сверхмощные универсальные монстры с бессчетным набором функций, встроенным интеллектом и экзоскелетом для различных силовых трюков, но Диноэл предпочитал достаточно древнюю двести одиннадцатую модель. Дело было не только в том, что он, как старый мастер, не желал изменять привычному испытанному инструменту в угоду всяким новомодным штучкам. Во-первых, он здраво рассудил, что для Тратеры особенных чудес не нужно, во-вторых, действительно, надежность и безотказность двести одиннадцатого вошли в поговорку, в то время как разные шестисотые и семисотые обожали время от времени поклинить и поглючить, самое же главное – Дин всегда мог прозвонить знакомые схемы и убедиться, что нет никаких подсаженных датчиков и индикаторов и его походное убежище не выполнит данный с неучтенной орбиты приказ уничтожить владельца.

Как раз этим он сейчас и занимался. Подсоединив контакты и предоставив двум искусственным интеллектам выяснять, не завелся ли у них где незваный гость, Диноэл принялся отбирать необходимые походные мелочи. В голове у него, словно трехмерная модель на мониторе, крутился план будущих действий. Выглядел этот план незамысловато: в Институте делать больше нечего, там все ясно, надо срочно закончить дела, исчезнуть из поля зрения бдительного ока Джона Доу (Диноэл поджелудочной железой, прямо-таки островками Лангерганса чувствовал постороннее внимание), где-то в безопасном месте отлежаться, отоспаться, прийти в себя, еще раз все обдумать, взвесить все «за» и «против» и принять решение. Незачем обманывать себя, он догадывался, каким будет это решение, но и понимал – не зря Скиф столько лет вколачивал в него грамоту их ремесла – измотанность, недосып, гнев, раздражение и ворох до конца не осмысленных новостей – плохие советчики в выборе судьбы.

Диноэл давно убедился в бесплодности размышлений о жизненных итогах: сколько ни сиди у погасшего камина, или перед лунным пейзажем, или возле пыльного окна в заброшенном доме и так далее – ничего в голове не прибавится. Озарения и осознание пройденных рубежей имеют дурацкую манеру приходить, не разбирая – время, не время, удобно, не удобно… И тогда – как теперь – приходится отстраниться и поразмышлять, посмотреть со стороны, порой в самый, казалось бы, неподходящий момент – когда до взрыва тридцать секунд, когда вокруг рвется и горит, тебе в самое ухо орут: «Беги!», и не без оснований, а ты вдруг все бросил и призадумался. Да, он загоняет себя в цейтнот – гамлетовские тупые конвойные, время и смерть, ждать не станут, надвигается осенняя сессия КомБеза, зет-куб Тратеры, и дальше Джон Доу получает возможность перейти к аргументам более весомого калибра. Но не собраться с мыслями нельзя, это верный способ упустить шанс, который запросто может оказаться тем самым, единственным.

А сейчас картинка такая. Ликвидировать Диноэла на Тратере до сессии Джон Доу вряд ли решится – это скандал, расследование, повод для разбирательств, все то, что в планы этого хитреца явно не входит. Но устроить так, чтобы Дин до Тратеры попросту не добрался, – ход весьма логичный и более чем вероятный, и это надо иметь в виду, учитывая, что речь идет об очень умелом профессионале с необычайно широкими возможностями.

Подхватив полы проверенного и заряженного до упора плаща, Диноэл сел в машину и взялся за пульт открывания ворот. Уезжая, он всегда мысленно прощался с домом, и бессчетные повторения не превратили эту традицию в формальность. Сейчас он тоже сказал: «До свидания», огляделся и прислушался – не скажет ли дом чего-нибудь в ответ. И дом ответил, и ответ этот вышел до того странным и предостерегающим, что Дин только покачал головой. «Не возвращайся!» – вроде бы шепнули знакомые стены. Вот как. Ничего себе. Ворота отворились, Диноэл съехал по невысокому пандусу и вырулил на дорогу, ведущую к городскому шоссе.

* * *

Покинув Аугсбург, Дин сделал крюк через мюнхенское шоссе и снова въехал на территорию Института, на сей раз в так называемую зону «F» – сравнительно недавно присоединенный участок, бывший пустырь, а ныне лесопарк, где проживала теперь большая часть руководства СиАй. Коттедж директора Института был сооружением даже не фантастическим, а фантасмагорическим. За оградой из чугунных прутьев с головами кобр над раздутыми капюшонами громоздились на разных уровнях не то пять, не то шесть (это откуда смотреть) переходящих один в другой бревенчатых срубов с коньковыми крышами, охваченные галереями, террасами и лестницами с резными перилами; стояли эти чудеса деревянного зодчества не на земле, а на хитрых платформах, подвешенных на стальных тросах к громадным бетонным аркам в стиле модерн. Айвен долго и со вкусом рассказывал Диноэлу, что осуществил проект непризнанного, но великого архитектора, до нашего времени, но в его бумагах обнаружили вершину творческой биографии и все прочее. Дин сначала увидел отпечатки подошв на мокром снегу, а затем и самого поджидающего Айвена в накинутом на плечи черном пальто. Сразу стало ясно, что, несмотря на холода, в доме не топлено по причине отделочных работ, которым не видно конца. Ремонт нельзя закончить, подумал Дин, можно лишь оборвать волевым усилием. Очень волевым усилием. Но ремонт, как никотин и героин, умеет ждать. Впрочем, несмотря на усталый вид, выглядел директор неплохо – стареющий красавец-плейбой с роскошной седеющей шевелюрой.

Айвен Тью был потомственным дипломатом и бюрократом. По отцовской линии он происходил из древнего рода Торнов-Куракиных, по материнской – князей Монако. Его отец, дед, прадед и так далее были послами, представителями, атташе и прочее; в детском саду, в школе, колледже, университете он тоже сидел на соседних горшках и за одной партой с сыновьями, внуками и племянниками таких же послов и атташе, и все в этом духе – круг его знакомств поражал воображение. В тридцать лет он уже секретарь КомБеза, в тридцать пять – ее председатель, прихватил полгода войны и положенные карьерные звездочки, и в сорок с небольшим – директор Института Контакта. Он был блестяще эрудирован, обладал волшебным, генетически заложенным даром ни с кем никогда не ссориться и, самое главное, прекрасно разбираясь во всех тонкостях контактерского ремесла, умудрялся править, ни во что особо не вмешиваясь – по крайней мере, на первый взгляд. Такой подход особенно ценился в научной части контактерского сообщества. С большинством властителей, лидеров, председателей и глав он был, что называется, на дружеской ноге, и благодаря именно его усилиям контактная служба, выйдя из непроницаемых, окруженных завесой секретности стен Херефорда, где царил суровый диктат КомКона, очень естественно влилась в русло международной политики. В их давних отношениях с Диноэлом нелегкую роль поклонника, друга и начальника одновременно Айвен исполнял с необычайной легкостью, органичностью и даже грациозностью.

На глазах у Диноэла директор вышел и воткнул в землю под окном штангу с оранжевой лампой и блоком авторегистратора – универсальную глушилку-изолятор всей мыслимой подслушивающей и подсматривающей электроники: «Девятнадцать тысяч слоев, да пока засекут – в нашем распоряжении верный час». На полу, если не приглядываться, а наоборот, попробовать уловить краем глаза, можно было различить характерную волнистую то ли дрожь, то ли рябь, словно мощный мотор сотрясал воду – след изолирующего поля. Они уселись напротив замерзшего камина.

– Будешь пить? – спросил Айвен.

Диноэл только помотал головой.

– Так кто?

– МакКормик.

– Тяжелая артиллерия. Не ферзь, но уже ладья… Локхидовский магнат. Это у него дочь слепая?

– Младшая дочь. Старшая нормальная. На МакКормика у нас ничего нет, доклад, естественно, писал не он, это и понятно, фигура откровенно подставная – его попросили, он прочитал. – Айвен с горечью усмехнулся. – Послушай, ты можешь хоть на минуту отвлечься от своей любимой Тратеры? Вон она у тебя на лбу написана. Посмотрим фактам в лицо. Да, твоих парней вытесняют с Траверса. Но у «Джадж Спектра» на Траверсе никаких полномочий давно нет. Твоя официальная сфера – палеоконтакт, ты поставляешь по тамошним рынкам бесценную информацию, слов нет, но все остальное – это исключительно твоя личная инициатива. Тебя никто не трогает только потому, что ты такой легендарный и знаменитый. Но уж извини, всему однажды приходит конец.

Тут Айвен сделал паузу, ожидая реакции Диноэла. Реакции не последовало, и Айвен продолжил:

– И уж если на то пошло. Ты ведь знаешь, я на какую-то дальнюю четверть русский… Так вот. Была когда-то в России такая организация – Смерш. Никогда не слышал?

– Нет.

– Ладно, бог с ним… Смысл в том, что «Спектр» был хорош во время войны – дьявольски хорош. И во времена послевоенного винегрета тоже. Но сегодня это каменный топор. Существует двадцать способов урегулировать проблемы без вашего экстрима. Нет больше нужды палить от бедра. А вот обходитесь вы в безумные деньги, и мороки с вами видимо-невидимо. На любых переговорах я первым делом слышу: «Да, да, мы согласны, по рукам, только уберите этих безумных спектров, которые никому не желают подчиняться!»

– Скажи это «черным караванам» на Траверсе. Айвен, они ведь закрывают и науку тоже.

– Ох, я тебя умоляю. Ученые вы мои. Академики. Какие открытия вы совершили за последние десять лет? Назови хоть одно!

– Айвен, только не делай вид, будто не понимаешь, что происходит.

– Что происходит, я понимаю не хуже тебя. Да, бывшие союзники перестали быть добрыми друзьями, но это мировая тенденция, это решается на уровне правительств и президентов. Ни ты, ни я, как бы нам этого ни хотелось, ничего тут поделать не можем. Знаешь, это только в кино спецслужбы решают судьбы мира.

– Мы не спецслужбы, – вдруг зарычал Диноэл. – Мы ученые! Я там не просто так сижу и прохлаждаюсь. Траверс – это бочка с порохом. Я тебе кое-что напомню. Два милых пустячка – а всех их не перечесть. Первое – это ваш знаменитый размороженный. Вы его выпестовали, дали лабораторию – здесь, на Земле! – машинисты для Большой Спирали вам занадобились, и он у всех под носом настрогал военных киборгов. Вы еще дали ему обкатать их на Миоссе – просто прелесть! А где он теперь со своим воинством? На Траверсе, и не сомневайся, даром времени не теряет. Второе – Гнедовская. Это уже вообще перл – вы умудрились поставить этот ее инкубатор на Эритау, под крылышком у самого Серебряного! В дурном сне не приснится! Спохватились, да поздно, мои милые, улетела птичка. Где она теперь штампует своих мутантов? Все там же, на Траверсе. Кто-то их там финансирует, кто-то их держит для заветного часа… Там как прорвало – везде строят МК-станции. На чьи деньги? Мне не дали узнать. А теперь этому кому-то мы собираемся подарить еще и Базу на Тратере. Траверс и Тратера – это, как говорили в старину, звенья одной цепи. Кто-то расчищает себе путь, поле для игры – знаешь, как на Диком Западе скупали участки под будущую железную дорогу?

Айвен пожал плечами:

– Англичане давно хотят прибрать Траверс к рукам.

– Это не англичане, в том-то и беда. Все, что замышляют англичане, я знаю. Нас не просто выгоняют с Траверса. Нас заменяют на кого-то другого, и у этого другого совсем другие цели, нежели у нас. Черт возьми, после стольких лет сидения на Траверсе я стал провинциалом. Начал верить, что хоть у вас, столичных парней, какой-то порядок.

– Вот только не строй из себя жертву, – вдруг вскипел Айвен. – Ты проторчал столько лет на Траверсе только потому, что тебе самому этого хотелось, и потому, что нет такого начальника, который мог бы тебе что-то запретить. Ты у нас, слава тебе господи, легенда и сам выбираешь себе задания. Вот нравится некоторым знаменитостям геройствовать в драматической манере… двадцатых годов.

Впрочем, директор тут же театральным жестом поднял перед собой руки с растопыренными пальцами и даже склонил голову в знак смирения.

– Знаю, знаю. Ты один там заменяешь стотысячную армию. Не спорю, не спорю, но столичные пижоны тут совершенно ни при чем, и нечего их ругать. Ладно, вернемся к Тратере. Ты «погружался»?

– Нет.

– Вот видишь.

– Тут без всяких погружений слепому видно. Орудует один человек, и это кто-то из наших. Это он уговорил МакКормика. За ним стоят большие дяди, а за большими дядями стоят невидимые дяди. Но откуда задул ветер?

– Не знаю. Будем разбираться.

– Ты читал доклад?

– Разумеется, читал. Парень здорово в курсе наших дел. Что ж, не буду спорить – мы проглядели «крота». Он здорово подготовился.

– Это не просто «крот», – зашипел Диноэл. – Я сорок лет работаю в Контакте, не бывает таких «кротов»! Это разведчик высшего эшелона, вхожий во все архивы, хуже того, он в курсе всех наших текущих дел! У него там ссылка на «Новую Вест-Индскую компанию», это из моего рождественского отчета, его, кроме тебя и меня, вообще никто не видел!

– Можно подумать, ты никому об этом не говорил.

– Я работаю не в вакууме. Естественно, есть Майлс, есть Бакстер.

– Что ж, он близко к тебе подобрался.

– Или к тебе.

– Или ко мне.

– Хорошо, и какие же твои выводы?

– Ты знаешь, я не верю в сложные построения. Нас убрали с Тратеры, чтобы нас там не было. Вот и все. Мы давно этого ждали. Отдел закроют.

– Нас боятся?

– Мы стали мешать.

– Да, если мы заговорим, то нас услышат, потому что знаем кафедры и кабинеты, откуда слышно. А скоро нас начнут отстреливать?

– Сейчас не начнут. Нас и убирают-то оттуда, чтобы не было скандала – мы с тобой слишком заметные фигуры – какой смысл тушить пожар в одном месте и тут же разжигать в другом?

– Но мы опасны для тех, кто все это затевает.

Айвен изобразил скептическую гримасу.

– Ничего мы не опасны. Мы – поставщики информации, и только. Некуда станет нести эту самую информацию, и мы никто. Послушай, я прекрасно понимаю твою ностальгию по блаженным двадцатым и тридцатым. Я, кстати, особого умиления на этот счет не испытываю, хотя, конечно, был тогда мальчишкой и многого не помню… но дело не в этом. Дело в том, что наступили – ты уж извини – другие времена. Такие-сякие, лучше, хуже – но другие, и стонать по былой романтике – это просто дурь. Подожди, мы еще и эти года вспомним с тоской – что пройдет, то будет мило. Другие законы, другие люди, и прежних нам из гроба не поднять, как бы ни хотелось… Вот ты вернулся в Институт – очень разумный поступок, нам только не хватало, чтобы ты сам стал Ужасом Траверса… Ты когда-то был кумиром для пятнадцатилетних мальчиков и девочек, они читали комиксы про тебя… Теперь этим мальчикам и девочкам по сорок, и герои войны их волнуют мало, потому что итоги этой войны их больше не устраивают. Они считают, что мы слишком много уступили – англичанам, гестианцам и так далее. Коалиция распалась еще на наших глазах, и Федерация сейчас тоже не в моде. Да, мы воевали за нее. Но, как ты понимаешь, ни англичане, ни стимфальцы сегодня не собираются оплачивать наши эксперименты. Мы теперь для них – проклятые земляне. А наши бывшие юнцы хотят империю, они хотят имперскую бюрократию, хотят перевоевать былые битвы, и такие седые зубры, как мы с тобой, сейчас никому не нужны – более того, от нас следует избавиться. Дин, время наших ценностей закончилось, и давай посмотрим правде в глаза – этого поезда нам не повернуть.

– Вспомни, когда мы начинали, никакой Федерации еще не было, – грустно сказал Диноэл. – Была просто мать сыра земля. Приходила молодежь, ее учили. Потом молодежи не стало. Потом начали уходить старики. Потом не стало ничего.

Айвен покачал головой.

– Дин, ты все время забываешь о нашей разнице в возрасте. Я при всем желании не могу помнить времена, когда вы начинали. И нечего меня винить.

– Да, но в сорок четвертом ты сидел с этой чиновной братией за одним столом на этой чертовой конференции и молчал!

– Я был зеленый юнец, переводчик-шифровальщик. Равий, что ли, стал бы меня слушать? И кстати, в твои добрые старые времена дерьма тоже хватало.

Диноэл уселся поудобнее и поднял глаза к потолку.

– Охохонюшки. Жили на Земле славные ребята, которые занимались Контактом. Рука дружбы, общий язык. Жили весело и верили, что делают хорошее и важное дело. И вот вдруг пришел злой-презлой дядька Кромвель и сказал, что сделает из нашей матушки-Земли злобную Империю, чтобы захватывать и порабощать другие народы и государства. Ну мы, конечно, стали с ним воевать, бились-бились, одолели и надеялись, что тут-то и начнется наша уж и совсем хорошая и веселая жизнь, но вместо этого началось что-то другое, какая-то Федерация, и наши друзья англичане заявили, что напрасно воевали против Кромвеля, а не против нас, а потом пришли люди, которые без всякого Кромвеля сказали, что хотят сделать из нашей Земли злобную Империю, а прежних славных ребят надо как можно скорей убить, чтобы они не мешали… Я вот сейчас подумал – доживи Слай, Дач или Голландец до теперешних времен, они бы точно с ума сошли, или спились, или застрелились. Что будет дальше?

– Нас – то есть службы в теперешнем виде – ликвидируют, людей распустят, а что касается твоей любимой Тратеры, она уходит под колпак трассовиков, на то он и зет-куб… Послушай. – Тут Айвен сделал тактичную паузу. – Ведь ты сам сказал: никого из стариков больше нет. О молодежи я не говорю, но из прежнего состава остались только мы двое.

– Что же останется?

– Да, это вопрос… Фасад не тронут, дело ясное, съезды, симпозиумы, торжественные подписания… Ну, останется КомКон – на этот ареопаг рука ни у кого не поднимется, зачем, а потом, для большинства сенаторов СиАй и есть КомКон – там, как они полагают, ученые мужи рассматривают какую-нибудь разумную медузу в стеклянной банке… Ну и плюс есть еще такое чудо, как Диноэл Терра-Эттин. Дальше – останутся Архангелы, в смысле – экспедиция со своим блоком, потом технари-эксперты – почему нет, музей, архив, библиотека… Финансовая часть, бухгалтерия. Никто, по сути, и не заметит, что Институт уже не Институт.

– А школы?

– Да, нашим кадетам придется туго… Впрочем, Первый Лицей вряд ли закроют, это же витрина… Ну преобразуют его во внутреннюю школу СиАй… А все остальное приберут региональщики.

– Региональщики – это ГРУ.

– Разумеется.

– Но ведь ГРУ больше нет.

– Ну как это нет. Центрального начальства у них сейчас нет, а так – куда же они денутся? Но найдется человек, и не сомневайся, пойдут дела. Ну грушатникам так просто, конечно, не отдадут, а соорудят какое-нибудь Четвертое Региональное Управление – да какая разница?

– Как в старинном романсе – неприметно на штатских плечах прорастают погоны…

– Послушай, мы сделали все, что могли.

– Я знаю, когда это началось. – Дин вдруг заговорил с неожиданной и неподдельной злостью. – Где свернули не туда. Ты этого не застал, даже я не застал, но кое-что успел увидеть – когда родилась эта гнилая идея прогрессорства. До этого мы были просто исследователями. Исследователями и спасателями. А потом пошло – агенты, резиденты… Все испугались – а не сидит ли у нас где Прогрессор откуда-то оттуда? И кто более прогрессивный – наш агент влияния или их? Институтский или английский? Ба, да мы знаем, как все организовать – тысячи лет назад придумано. А тут война. Тут-то и сообразили – братцы, у нас же в руках оружие, да еще какое. Айвен, мы были учеными, мы изучали и создавали, а прогрессорство превратило нас в диверсантов. Ричард – крупнейший американский морфолог. А вы ему прогрессорство – дескать, сейчас объясним, что в вашем феодализме не так и как это нехорошо. За что ему нас любить, когда мы чуть не полвека отравляли ему жизнь? Он не зря добился подписания Женевской конвенции!

Айвен пожал плечами.

– Он подписал ее в рамках двадцать восьмого года. Это смешно. Да пусть подписывает что угодно, пока существует карантин, это фикция, пустая бумажка!

– Это совсем не так смешно, как ты думаешь. Карантин – он карантин только на Тратере, а это значит, что Глостер может закупать оружие где угодно и сколько угодно, пусть даже не очень новое. Что он, кстати, и делает. А если Тратера уйдет в зет-куб, мы даже и проследить не сможем, что там творится.

– Ну, не мы, так кто-то другой будет следить, те же гэрэушники.

– Что-то Ричард подозрительно мало боится того, кто будет следить. А во-вторых, что такое Зона? Да, пограничники выгладят трассы. Перекроют заходы снаружи. А внутри? Внутри – беспредел, к которому Губастый стремится, как невеста к жениху. Кроме того. Есть Англия VIII, которая ждет не дождется отмены всех ограничений. Есть гестианцы, есть леонидяне. Сейчас мы друг друга уравновешиваем и контролируем. В зет-кубе – прости-прощай. Будет король, который нас люто ненавидит и который прекрасно знает сотню проходов из этой зоны, где никто его не поймает ни с какими караванами оружия, и куча разведок, которые с энтузиазмом поддержат его во всех его начинаниях. Вы загнали джинна в бутылку, довели там до озверения, а теперь собираетесь выпустить. У нас, землян, просто волшебный талант осложнять себе жизнь! Хочу напомнить, что нечто подобное было со Стимфалом. Там тоже ввели карантин, а потом принялись играть во всякие игры по его отмене. А еще чуть позже оттуда явился Кромвель.

– И которого мы остановили.

– Да, но какой ценой? И не будем строить иллюзий, «остановили» – это слишком сильно сказано. Он был здесь, в Каире, в часе пути. И хорошо так был. Разверни англичане флот на месяц, да что там – на полторы недели позже, или будь премьер-министром не Керкмаунт, а еще кто-нибудь – и мы бы сейчас с тобой беседовали совсем в других местах. А хватило бы у Шарквиста ума дать ему еще и Седьмой флот – его бы и англичане не остановили. Айвен, это было просто везение.

* * *

Тут надо признать, что слова Диноэла заключали в себе горькую правду. Лидеры Англии VIII действительно очень скоро и основательно раскаялись в том, что поспешили тогда оказать поддержку Земле. Бертран Палмер, сменивший на посту премьер-министра ветерана английской политики лорда Керкмаунта, убежденного сторонника федерации государств земного происхождения, выразился более чем откровенно: «Наш дорогой экстремал поторопился нажать на спусковой крючок. Мы оказались в положении врача, который схватился за скальпель, не попробовав вначале аспирин… Устрашившись мнимых последствий захвата Земли, не предприняв даже попытки вступить в переговоры, наш любитель острых ситуаций вверг страну в войну, потери от которой оказались колоссальными, а приобретения – более чем сомнительными».

И в самом деле, трудно представить, какие силы и резервы Стимфал мог противопоставить английскому флоту в конце тридцатых годов, так что англо-стимфальский мирный договор, который потом обзывали и фиговым листком, и филькиной грамотой, и еще незнамо как, был написан вполне серьезно. Земле и впрямь повезло.

* * *

Айвен горестно вздохнул.

– Короче, что ты хочешь? Я не спрашиваю, отправляешься ты на Тратеру или нет, этого ты мне, естественно, не скажешь, но давай считать, что отправляешься. Поиграем в такую игру. Контейнер твой я отправлю, мандат верховного эвакуатора выпишу. Но. Никаких прав на формальное расследование у тебя нет. Всякая отсебятина, База там или что – под твою личную ответственность, Институт здесь ни при чем. И это я заявлю на Сенатской Комиссии. Что скажешь?

– До августа.

– Даже до сентября. Сессия откроется шестого. Ну тут уж счет пойдет на часы, хотя, думаю, вот так, сразу, на отмену они не раскачаются. Но что можно успеть за полгода? И как ты будешь действовать в отсутствие отдела? Резидентуры ведь уже не будет.

– Ничего, перебьюсь, свет не без добрых людей. И вот еще что. Знаю я твою милую склонность к компромиссам и желание ни с кем не портить отношений. Так вот, мне надо, чтобы до самого что ни на есть конца карантинная администрация оставалась администрацией. Не миссией, не каким-нибудь там наблюдательным советом, а именно администрацией. Знаю, тебе это будет непросто, но формальные основания у тебя есть.

– Хорошо.

– Что-то ты больно уступчив.

– Дин, у меня хорошая память. Я не забываю, чем тебе обязан. Например, если бы тогда, на «Куароне», ты не вспомнил, что на главной магистрали есть резервный пульт управления, сидеть бы нам сейчас в хрустальных креслах за облаками.

Они замолчали. Айвен встал, повернул авангардистского вида штуковину темно-красного, с черными прослойками, дерева, достал бутылку чего-то коллекционного, поставил крученые богемские стаканы и разлил.

– Дин, – сказал он. – Раз в жизни, послушай совета. Уймись. Твоя совесть чиста. Пиши мемуары. Или учебник. Воспитывай молодежь. Хватит сказку делать жизнью.

Диноэл взял стакан, отхлебнул, но говорить ничего не стал. Айвен сел, запрокинул голову и застонал.

– О-о-о-о-о-о… Этот разговор, по моим подсчетам, мы заводим в сто двадцать четвертый раз. Уже можно было отметить юбилей. Ладно, давай еще разок. Дин, три комиссии – считая экспедицию Раушенбаха – перелопатили в разное время всю Тратеру. В двух участвовал ты сам. Результат – полный ноль. Ничего.

– Дерьмо это были, а не комиссии. Искали что-то большое и железное. Бред. Если искать не там и не то, нагони хоть двадцать комиссий – все будет без толку.

– Нет, уж позволь. Тратера теперь – самая изученная планета в Секторах. Геологически и геодезически. Сколько там работало агентов и резидентов? Все впустую. Это факты, Дин. Что ты можешь им противопоставить? Перечислю сам, не трудись. Первое: да, очень красивая во всех смыслах легенда. Заслуживает внимания? Несомненно, заслуживает. Второе: действительно странные отклонения в статистике. Увы, недостоверные. Третье: некоторые не очень понятные явления. Тоже не спорю. Что из этого следует? Тратера – аномальная зона. Да кто же это отрицает? Дин, найди мне в космосе такое место, где нет аномальной зоны!

Тут Айвен махнул рукой на манеры и дал себе волю.

– Вон там, за нашими спинами, Институт, пять с лишним тысяч человек, – заорал он, – и все занимаются аномальными зонами! Мы с тобой тоже кое-что об этом знаем, извини за громкие слова, мы этому жизнь посвятили! И теперь ты являешься ко мне и говоришь: на Тратере, знаете ли, странные явления, не База ли там Предтечей? Мать твою так и перетак, какой сюрприз, кто бы мог подумать! Вся наша Вселенная – это одно странное явление! Знаешь, до войны в провинциальных газетах частенько появлялись статьи такого рода – «Загадка старой штольни». Который год у меня в подвале происходит подземный стук. И что дальше? Подо что мне выколачивать деньги из Комиссии?

Он помолчал.

– Да, ты еще, конечно, скажешь, что Кромвель из Стимфала побежал на Тратеру.

– Кромвель из Стимфала побежал не куда-то, а на Тратеру.

* * *

Здесь опять-таки приходится признать, что Диноэл ссылался на более чем нешуточную историческую загадку. Действительно, финальная точка мировой войны неожиданно оказалась многоточием. Империя была побеждена, хотя ее верховный стратег не потерпел ни одного военного поражения – сработал эффект лернейской гидры: на месте отрубленной головы вырастали две, численный перевес планет антикромвелевской коалиции вырастал после каждого разгрома, присоединялись все новые государства, и, одержав очередную победу, Кромвелю вновь и вновь приходилось отступать. После двухлетней осады Стимфала, ставшей самым кровопролитным эпизодом за весь военный период, когда войска союзников наконец-то вошли в столицу бывшей империи – правда, города как такового уже не было, был, как романтически выражались в старину, лунный пейзаж, прихотливый рисунок наложившихся друг на друга больших и малых кратеров, – то вскоре выяснилось, что важнейшая задача вторжения не выполнена. Захватить главного преступника и последнего главу преступного режима маршала Джона Кромвеля не удалось – архизлодей ушел в подполье в прямом смысле слова – скрылся в стимфальских подземельях.

На волне победной эйфории было объявлено, что поимка и предание суду врага рода человеческого – дело нескольких недель. По прошествии этих недель прошло сообщение, что это дело нескольких месяцев. Позже кто-то из ответственных чинов осторожно пообещал управиться к зиме. В итоге история растянулась на полтора года, унеся множество человеческих жизней и бессчетно – техники.

Под Стимфалом обнаружился не просто многоэтажный и многоярусный андеграунд, и даже не подземный город – там оказалась скрыта подземная страна с центрами и областями, старинными районами и новостройками, с неприступной цитаделью Ванденберга и вообще глубоко эшелонированной обороной. Уже был подписан мир, уже рассорившиеся союзники начали подготовку к новой войне, уже безмерными дипломатическими усилиями эта война была предотвращена, а неуловимый Серебряный Джон все еще куролесил в чреве непокорной планеты.

Объявился он сам, в собственной неповторимой манере – вышел на свет божий прямо на столичном аэродроме в компании нескольких преданных людей и робота-хранителя, по странному стечению обстоятельств очутившись в непосредственной близости от снаряженного и заправленного горючим «Яла-Скевенджера», в который незамедлительно сел и стартовал. Нечего и говорить, что его настигли еще до выхода из атмосферы, причем два крейсера одновременно. Прочитав им по радио издевательскую лекцию, Кромвель сжег один и лишил хода второй, еще раз доказав необоримость своего летного мастерства, после чего скрылся в неизвестном направлении.

Обнаружили его спустя двое суток на Тратере, в районе Алурского графства. В этот раз земляне подошли к делу серьезнее, и через день над тратерской Британией в космосе стояли уже несколько флотов. Однако никакой великой битвы с неведомо откуда взявшимися мистическими вражескими армадами не состоялось, все закончилось на удивление скромно и обыденно – поднявшись на орбиту, Кромвель без всякого сопротивления сдался капитану первого встретившегося сторожевика, тут же вошедшего в историю. Маршала осудили с мало соответствующей масштабу содеянного торопливостью и, несмотря на колоссальное давление со стороны Гестии, Англии и Леониды, требовавших смягчения приговора, отправили на Церерскую каторгу, с которой, как считалось, вернуться было невозможно.

Естественно, с королем Ричардом Английским была проведена беседа, во время которой земные эмиссары всячески пытались выяснить, чем же занимался на британской земле крупнейший военный преступник всех времен и народов и какие вел речи. Но король Ричард лишь печально поведал, что Серебряный Джон просто-напросто завернул попрощаться со старым другом. Компетентные органы прекрасно понимали, что им смеются в лицо, но большего добиться не сумели.

* * *

– Дин, да будь же благоразумен. У Кромвеля могла быть тысяча причин встретиться с Глостером, никто так и не понял, что у этого черта было на уме, и мы никогда этого не узнаем!

– Ты еще забыл упомянуть эльфов, – невесело усмехнулся Диноэл. – Расскажи про мутацию. Которой в глаза никто не видал.

Айвен скорбно всплеснул руками.

– Ну не мутация, бог с тобой, не могу я больше спорить на эту тему!

Дин мрачно покачал головой.

– Скажу так. Ты прав, я не ученый, степеней получить не успел. Была у меня работа. Была у меня семья. Была у меня родина. Теперь нет ничего. Знаю, что надо вовремя уходить. Я старик.

– Ну, больше сорока пяти никто тебе не даст.

– Прекрати, ты знаешь, сколько мне лет. Но как уходить? Всему конец и плюс какому-то уроду еще сделаем царский подарок? Который еще бабушка в решето видала, чем кончится? Айвен, и ты, и я, и Эрик – мы подписывались совсем на другое. У самого-то нет желания успеть сделать еще что-то, до того, как тебя усадят в каталку и наденут памперс?

– Ох, не нравится мне вся эта затея. Я не Абель и не Сикорски и не хочу тебя учить, но первое, что они сделают, – это тебя подставят. Подсунут тебе куклу. Самый верный случай выиграть время. Между прочим, охотно допускаю и такой вариант: вообще, с самого начала, все эти слухи о Базе – не более чем прикрытие, страховочная подстава для какой-то цели. Игра идет серьезная, и никто не захочет упускать такой инструмент, как СиАй.

– Спасибо, учту. И пожалуйста, будь на связи.

Диноэл поставил стакан и вышел.

* * *

В современном мире исчезнуть трудно. Банковские карты, вездесущие камеры, тотальная видеозапись, разветвленные системы слежения, идентификаторы отпечатков пальцев и радужных оболочек глаза, понатыканные в самых неожиданных местах, и черт его знает что еще, тут же оповестят кого надо, где ты, кто ты и куда держишь путь. Но всем этим хозяйством, от которого рябит в глазах, управляют компьютеры, и если у тебя заранее, в самого простецкого вида флешке, которую ты знаешь, где воткнуть, заготовлен набор аргументов, чтобы уговорить эти самые всемогущие компьютеры не увидеть, не узнать, никуда не сообщать, что-то перезаписать или даже удалить из базы данных, то возникает обратная ситуация – исчезнуть очень даже просто. Можно пойти еще дальше – попросить компьютеры каких-то ведомств найти тебя там, где тебя вовсе нет, и даже сразу в нескольких местах. А если ты вдобавок еще с ранней юности великий мастер путешествий по воздуховодам, трубам и техническим тоннелям и без труда открываешь там двери, о которых соответствующие службы давно и думать забыли, то отыскать тебя становится неподъемным делом даже для Джона Доу.

* * *

В самом слове «захолустье» уже скрыта безнадежность. Обиталище инопланетного разума на Тратере, посольство звездных миров – Тринадцатый район – являло собой зрелище без всяких околичностей безобразное, прямое свидетельство того, что проблемы Контакта на Тратере всю жизнь числились во второй и третьей очереди. В отличие от большинства планет, где службы Контакта землян с героическим терпением и заботливой скрытностью осуществляли свое научно-культурное влияние (в случае Тратеры все усилия как раз и были направлены на то, чтобы никакого влияния не допустить), тут не строили недоступных и величественных подземелий, не возводили чудес инженерной мысли в толще полярных льдов и ничего не подвешивали на геостационарных орбитах. Все временно, все наспех, с разгильдяйски-наплевательским оттенком. Даже располагалось все хозяйство в преступно-халатной (по меркам СиАй) близости от столицы – если по прямой, то немногим более тридцати миль от Хэмингтона, Королевской канцелярии на Твидле – реке, заменяющей на Тратере Темзу. Чего изощряться? Нет тут ни загадок, ни опасностей, вообще ни черта не происходит, и в принципе непонятно, чего мы здесь торчим.

В двух шагах от взлетно-посадочной площадки, главным ориентиром которой служила неясного назначения дощатая будка, на кое-как расчищенном пятачке горной тайги, обнесенном самой примитивной сигнализацией, без всякого плана вывалили полудюжину эмбриоконтейнеров с жилыми куполами «массада», извлеченными с какого-то пыльного склада мобильной фортификации, без затей соединили их наземными тоннелями «бофорт» – бронированного, гидравлически самораскладывающегося десантного «лего», рассчитанного на пятнадцатиминутную защиту двух взводов, выброшенных в чистом поле, – и закрепили тарелки антенн. На этом оборудование форпоста цивилизации успешно завершилось. За многие десятилетия эту топорную архитектуру поначалу завалило хвоей и сучьями, потом импровизированный городок врос в землю, и дальше вымахавший вокруг молодой лес придал сооружениям вид беспорядочных и неопрятных развалин.

В начале апреля шестьдесят восьмого года на базе Тринадцатого района, еще не охваченного лихорадкой эвакуации, умирали от скуки двое студентов-практикантов – Фред и Линда. Лохматого и конопатого Фреда в немыслимую рань – восемь утра – поднял с постели загудевший зуммер. Дико зевая и наступая на шнурки кроссовок, Фред потащился по переходу в соседний блок, где неутомимая Линда, несгибаемый борец за идею похудания, уже скакала на беговой дорожке, воткнув наушники и одновременно просматривая что-то на мониторе.

– «Ксаверий» пожаловал, – просипел Фред, с тоской глядя, как перехваченный резинкой конский хвост мотается туда-сюда над бледной цепочкой Линдиных шейных позвонков. Чего она прыгает? И так сплошное ребро Адама, ухватить не за что. А куда денешься? Еще почти месяц здесь киснуть.

– Иди встречай. – Даже не обернувшись, Линда непостижимым образом сумела услышать напарника. – Я подгоню погрузчик.

Снаружи – холод и сырость. Туман – через осточертевший лес на осточертевшем склоне горы ползут куда-то облака. Фред, кряхтя, натянул защитный желтый жилет и протолкнул голову в шлем.

– Я борт полсотни девятый, – немедленно заревел голос в шлеме. – Тринадцатый, ответьте! Фредди, крокодил бессмысленный, бросай порнуху и включи иллюминацию!

– Иди ты, Майк, – пробормотал Фред и со злобой хлопнул ладонью по влажному рубильнику автомата, закрепленного под навесом на раздвоенной сосне.

Сейчас же не менее двадцати прожекторов, выстроенных по кругу, выстрелили в мутное небо столбы ослепительно белого света. Небо в ответ, словно с усилием, выдавило из себя сначала такой же серый, а потом – все более чернеющий и разрастающийся треугольник шаттла, подпертый тремя синими конусами выхлопных факелов. Все ниже, ниже, створки в брюхе открыты, и вот тоскующему взгляду Фреда открылось самое грязное зрелище, какое только есть в космосе – шасси и внутренность выпускных гондол. Все, что там есть: амортизационные стойки и цилиндры, кабели, шланги гидравлики, фиксирующие замки, тормозные пальцы, шишки температурных датчиков, решетки каналов охлаждения – все покрыто бородатой коростой грязи самого невообразимого состава. На шасси летит и оседает весь нагар и перегар из двигателей, брызги из штуцеров гидравлики, карбоновая пыль из амортизаторов, но самое главное – сожженные и поднятые вихрем при посадке и старте почвы тех миров, куда заносит судьба. Десант могилы, как выразился классик. И, главное, мыть-то бесполезно, первое же приземление мгновенно вернет всю пакость на свои места, так что господствует принцип «Засохнет – само отвалится».

Но вот касание, удар, стойки ушли в себя, потом вышли обратно, хотя и не до конца, и без промедления громадная зубчатая челюсть опустилась на землю вместе с двумя ребристыми контейнерами. Тотчас же из-за спины Фреда выскочил вислозадый погрузчик, на котором в таком же шлеме и жилете восседала неутомимая Линда, подхватил на рога и увез сначала один контейнер, за ним – второй.

– Майк! – радостно закричала Линда, кажется, в самом ухе у Фреда. – Спускайся, выпей чайку, я тебе травку приготовила!

– Спасибо, Линда, не могу, – вздохнул голос в наушниках. – Я на трассу. У нас сегодня рейс до упора и обратно, без пересыпа.

– Далеко?

Незримый Майк незримо отмахнулся.

– В Китай на фронт… На той неделе снова буду у вас. Ладно, ребята, чао, отходите, сейчас будет шумно.

Челнок с воем канул в хмурое небо. Там, в черных звездных высотах, он вошел в створ и сел на летную палубу исполинского восьмипалубника «Ксаверий», грузовой трюм закрылся, чудовищный корабль вывернул тяги на осьмушку максимума, вошел в портал – благо он тут в двух шагах, встал на трассу и отправился в дальние дали по необозримым вселенским путям-дорогам, а вы, друзья, оставайтесь париться-загорать на своей скале до июня.

Фред, согласно инструкции, приступил к незамедлительному освидетельствованию прихода. С первым контейнером было все ясно: под завязку набит стандартными запчастями для всякой полевой электрики. Со вторым интереснее: во-первых, установлены новенькие радиорелейные замки, универсальная конструкция, способная открываться и закрываться как снаружи, так и изнутри – техническая невидаль для здешнего снабжения. Во-вторых, одна из грузовых капсул практически пуста – какая-то медицинская мелочь – и, как ни странно, не запечатана.

– Плюнь, – предложила Линда. – Охота было. Что, нам больше всех надо? По бумагам все правильно. Спросят – ответим.

Как раз в этот момент заулюлюкала сигнализация. Линда с досадой обернулась.

– Осыпь. Говорила же – надо отодвигать периметр от скалы, каждый раз одна и та же история. Пошли за лопатами.

И в самом деле – груда щебня наехала на верхнюю линию охранных датчиков. Погремев металлом о камень, стажеры линию расчистили и отправились завтракать. Им даже в голову не пришло заглянуть в данные самописца, а утверждал самописец странную вещь: обвал приключился здорово позже включения сирены.

* * *

Плети ежевики то и дело пересекали неровную горную тропинку. Кругом скалы, поросшие мелким кустарником языки осыпей, вершины тонут в туманном брюхе серых туч. Айвен Тью оказался абсолютно прав в своих предположениях. Покинув Институтский парк, Диноэл, ничуть не скрываясь, доехал до Мюнхена, спустился в метро и там бесследно растворился в воздухе. Появился он – опять-таки никем не увиденный – на своей любимой Тратере, в двух шагах от знаменитой Золотой долины.

Это место сыграло громадную роль и в судьбе Дина, и в судьбе всей теории Контакта. Здесь, в недоброй памяти тридцать девятом, накануне войны, во время очередной стычки со своим вечным противником Рамиресом Пиредрой, Диноэл натолкнулся на базу странной цивилизации, условно именуемой Драконами, был ими захвачен – кстати, вместе с Франческой и самим Рамиресом с его подручными – и отправлен в Драконьи лаборатории, легендарный Дом в Тысячу Этажей. Подвергнутая малопонятным экспериментам, вся компания пережила нечто неописуемое и спаслась чудом – Дом разбомбила кромвелевская авиация. Однако в итоге были получены доказательства – даже будучи используемым в качестве подопытной морской свинки, Диноэл ухитрился собрать немало уникальных материалов – того, что давняя и, как казалось, несбыточная мечта контактеров реально существует и, более того, широко практикуется – возможен перенос личности, разума, интеллекта на инопланетный биологический субстрат, нечто наподобие «аватара». Возможно, путем направленных мутаций, создание независимого от экологических условий организма, пригодного к существованию практически в любой среде. Драконы творили это с легкостью, даже с артистизмом, надо было только разобраться в их методиках, и тогда все громоздкие и дорогущие механизмы жизнеобеспечения для работы в чуждых и агрессивных сферах, и трудности перевода с применением искусственного интеллекта, и пресловутая коммуникационная амбразура отправляются на свалку – можно войти в новый мир в естественном для него обличье, созданном самой природой.

Но ветреница удача – большая любительница поманить и обмануть. Дом в Тысячу Этажей обратился в руины, Драконы безвозвратно сгинули в военном хаосе и свои секреты унесли с собой, а дошедшие технологии упорно не поддавались никаким потугам перевести их на понятный язык. Лишь в пятидесятом была предпринята попытка, которую иначе, нежели отчаянной, не назовешь – на основе передовых для того времени разработок воспроизвести некоторые механизмы скафандров-симбионтов. Эксперимент обошелся в сумасшедшие деньги и закончился плачевно: запущенные схемы заработали, но оказались совершенно не управляемыми, в результате из пяти добровольцев выжил только один. Нетрудно догадаться, что им оказался Диноэл, который, будучи куратором проекта, не удержался от участия в испытаниях. Тратера умела хранить свои тайны.

Вообще, судьба этой планеты, запретной и запертой на бессрочный карантин от всего прочего человечества, воспроизводила классическую драму создания и создателя, вступивших в неразрешимый конфликт. Дело в том, что Тратера некогда входила в программу «Ковчег» – удивительное мероприятие, пережившее, не меняя названия, века, войны и правительства. Большинству оно известно по единственному, достаточно случайному эпизоду, но основная деятельность заключалась в другом. Нет, наверное, человека, который не слышал о героических покорителях и десантниках-освоителях из этой команды. У «Ковчега» менялось руководство, менялись спонсоры и подходы, но цель и суть оставались неизменными (как, кстати, и у куда менее известного, но разрабатывавшегося в синхронном тандеме проекта «Зеркало») – подготовить человечеству запасной плацдарм для отступления на случай… кто там разберет, на какой случай, главное, чтобы некий планетарный резерв у Земли и землян существовал всегда.

Как оказалось, найти подходящую планету не такая уж и проблема. Есть такие планеты, не такая уж это редкость. Фокус тут в другом. Дьявол скрыт в мелочах и деталях. Изотопный состав – немного не та вода, чуть-чуть не та земля, – и все усилия насмарку. Скажем, например, всякой Земле для нормального обращения биологических и всяких иных циклов, как выясняется, необходима Луна, и это создает немалые трудности – все без исключения Луны «Ковчега» были искусственного происхождения. А наклон оси? Тоже техническая проблема гигантских масштабов. И так далее.

Тратера подошла не просто хорошо или даже замечательно, а идеально. «Ковчег» тогда еще только начинался, был еще по-настоящему международным, денег было вбухано немерено. Биологи-экологи, не пожалев усилий, превратили Тратеру в подобие Земли с максимально возможной достоверностью. Тайны из этого не делали, и тогда-то она и попала во все реестры и справочники. Никаких таинственных отклонений от нормы в ту пору замечено не было. Дальше вмешалась война, и последующие события приходится восстанавливать по источникам весьма и весьма разрозненным.

Существует скудная горсть фактов, которые можно толковать по-всякому и которые рождают больше вопросов, чем дают ответов. С некоторой степенью вероятности можно утверждать примерно следующее. Задолго до официального начала Первой Космической войны, когда Тмговели и юный Эл Шарквист только затевали Стимфальскую Империю, на планете с хрестоматийно-фольклорным названием Лебяжья Гавань-6 находился пересыльный пункт для беженцев из районов военных перепалок, которым еще предстояло перерасти в мировую бойню. Весной тринадцатого года фронт неожиданно подступил к этому лагерю вплотную, началась срочная эвакуация, а затем и просто массовое бегство, и большая группа самого разношерстного люда, волею обстоятельств очутившегося на лихом военном перекрестке, погрузилась на два корабля со сказочными названиями «Валар» и «Авалон» и взяла курс на Тратеру, подальше от надвигающихся ужасов.

Здесь начинается первая, пока еще пустяковая, загадка этой истории. Почему без малого четыре тысячи человек выбрали в качестве островка спасения мало кому известную, не населенную планету в богом забытой медвежьей глухомани? В это время с Лебяжьей Гавани был открыт коридор на Гестию – крупнейший перевалочный узел, откуда без труда можно было отправиться куда угодно; действовал канал и до Англии VIII – большой процент беженцев был именно оттуда. Но нет – возобладала неожиданная и довольно странная идея. Остается предположить, что путешественников, скажем, сбила с толку и ввела в заблуждение ошибочная информация, кто-то что-то перепутал в неразберихе и панике…

Дальше как раз все очень понятно. По прибытии экипажи перессорились, разгорелись нешуточные стычки, впрочем, похоже, особенного единства там не было с самого начала, о чем и было отправлено первичное сообщение – и дальше Тратера замолчала, а мир, охваченный войной, надолго забыл о своей крохотной частице, сгинувшей в безвестной глуши.

Переселенцев обнаружили ни много ни мало через девяносто с лишним лет. Уже Стимфал был столицей империи, уже в воздухе пахло новой войной – и тут вновь открылась пребывавшая в забвении Тратера. Выяснилось, что там царит вполне пристойное модернизированное средневековье – стандартная ситуация для «затерянных цивилизаций». Используя оставшиеся в распоряжении технические возможности, итальянцы построили Италию, англичане воспроизвели свое представление об Англии и так далее. Возникли неясности: во-первых, ничтожные, но нигде ранее не отмеченные колебания орбиты. Во-вторых, удивительным образом всякая память о предках, некогда спустившихся с небес, полностью испарилась, какие бы то ни было упоминания о таком эпохальном событии отсутствовали совершенно. Более того, никаких следов посадки космических кораблей, ни останков самих кораблей обнаружено не было.

Публика заинтересовалась этой жизнью, и вот на волне такого интереса на свет божий вынырнула так называемая Кентерберийская летопись, она же Кентерберийский протокол, она же Кентерберийский судебник. Буквально накануне повторного открытия Тратеры, на ее английской части, то есть в Бернисделе, бурлила очередная политическая свара, именуемая выборами короля. Британский властитель, Безумный Гарри, успевший себе и другим на беду вклиниться между реформатором и завоевателем Генрихом V и долгой чередой смут и нашествий, во время очередного помрачения ума и не без помощи лордов оппозиции, надумал отречься от престола и назначить выборы нового монарха. Как ни странно, нашлось немало отчаянных голов, по самым разным соображениям принявших всерьез этот заскок царственного разума. Духовный глава Бернисделя, епископ Кентерберийский, потребовал от всех претендентов на престол (а набралось таковых одиннадцать человек) письменных обоснований своих претензий. Канцелярию епископата немедленно завалили грамоты, родословные, пергаменты с генеалогическими древами, какие-то земельные уставы и еще бог знает что. Каждый, не щадя сил, доказывал, что именно он-то и есть тот самый, единственно законный… Канцелярия аккуратно писала в ответ, отсылала заключения, претенденты строчили апелляции… короче, в итоге набралась целая библиотека. И вот из этой-то летописи-библиотеки и вышла та главная, страшная и роковая загадка, которая определила судьбу Тратеры на многие и многие десятилетия вперед.

Штука вот в чем. Родовитые авторы, заявляя свои права, бойко ссылались на события трех- и четырехвековой давности, а многие захватывали времена и куда более отдаленные, подробно расписывая династические браки уж и вовсе древних эпох, причем у редакторов и оппонентов эти даты никакого протеста не вызывали. Исследователи оторопели. Триста лет назад о Тратере никто еще слыхом не слыхивал. Что это – бред или просто сказки, плоды разгулявшейся фантазии потерявших чувство меры кандидатов? С некоторым смущением Кентерберийские сборники объявили ненаучной фантастикой Средневековья, псевдоисторическими романами с поэтическими вольностями (научные баталии с упоминаниями дендрохронологии и радиоуглеродного анализа попортили немало крови ученым мужам и женам, загубив карьеры и репутации), но дразнящий запах правдоподобия был настолько силен, что было решено без особой шумихи обратиться за поддержкой к археологам.

Выводы как гром поразили научное сообщество. Углубившись в подвалы и фундаменты, выпилив из дерев наконечники стрел, обросшие годичными кольцами, взрезав культурные слои, эксперты с тоской признали: судебник не врет. Если сейчас на планете несколько неопределенный пятнадцатый век, то приходится согласиться с тем, что был четырнадцатый, тринадцатый, двенадцатый, кое-где – и одиннадцатый, а еще местами дело и того хуже, даже страшно вымолвить. Особенно бесновались лингвисты – по их ведомству выходило что-то уж и вовсе катастрофическое.

Так Тратера незримо перекочевала в ведомство Комиссии по Контактам, и вердикт этой организации оказался столь же скор, сколь и прост: карантин. Это значит: полностью закрытая зона с допуском только для специалистов с мандатом СиАй и КомКон, никаких контактов с окружающим миром, никаких посторонних вмешательств, тщательный многолетний мониторинг и вообще строго научный подход. К тому времени для человечества не был особенным сюрпризом тот факт, что есть края, где пространство и время склонны шутить малопонятные шутки, которые и не снились ученым мудрецам, и что в девяносто девяти случаях из ста кончаются эти шутки плохо.

Дело было в Брисбене, на Совете Безопасности, – кстати сказать, как раз на последнем его заседании в довоенном формате, – и страсти разгорелись немалые. Были люди, справедливо выступавшие за то, чтобы, несмотря на всю чертовщину, дать сообществу Тратеры все права, принять во все Советы и организации, и дальше разбираться с возможными неприятностями и парадоксами в открытую. Но шел двадцать девятый год, с порога уже глядели грозовые и предгрозовые тридцатые, на политическом горизонте сгущались тучи, и, прямо скажем, лишних проблем не хотелось никому. То, что время материально и неоднородно, было признано давно, всевозможные временные аберрации и инверсии тоже никакой новостью не были, одичание отдельных человеческих сообществ по разным глухим углам вошло в норму еще во время Первой мировой. И потом, на Тратере уже лет сто не то что страшного, а вообще ровным счетом ничего не происходит, так о чем разговор? Карантин – и дело с концом, а там видно будет. Фактически Совет Безопасности, где и без тратерских сложностей головы шли кругом, попросту уклонился от решения, уступил давлению КомКона и отложил дело в традиционный «долгий ящик».

Главным резидентом Земли (т. е. СиАй) на Тратере был нынешний король тратерской Англии Ричард III – один из самых влиятельных монархов на планете, личность крайне противоречивая. Еще мальчишкой он приветствовал воссоединение с метрополией, учился на Земле, получил докторскую степень в Стэнфорде и вообще слыл человеком просвещенным, хотя и подверженным всем слабостям феодального способа правления. Жестокий и властолюбивый, Ричард всячески ратовал за возвращение Тратеры в русло мировой цивилизации и карантинный режим ненавидел всем сердцем, откровенно называя его оккупационным. Ясно отдавая себе отчет, что плетью обуха не перешибешь, он сохранял лояльность к администрации СиАй, но при всяком удобном случае, всеми правдами и неправдами, где только можно, боролся за отмену проклятой изоляции.

Неисповедимыми путями Ричард сумел завести дружбу с главнокомандующим вооруженными силами Стимфальской Империи Джоном Кромвелем, и за время войны, вновь отрезавшей Тратеру от земной ассоциации, Англия из четырнадцатого века умудрилась дойти до рубежа семнадцатого – Кромвелю было сто раз наплевать на всякие там земные запреты импорта технологий. Конец этому быстро набиравшему скорость локомотиву прогресса положил разгром Стимфала – вернулись земляне, вернулся карантин, многообещающие планы Ричарда рухнули, но вот теперь, как понимал Диноэл, изворотливый властитель нашел себе новых защитников-освободителей от осточертевшей опеки Института – за железным занавесом зет-куба он мог творить все, что душе угодно, ни на кого уже больше не оглядываясь.

Диноэл полюбил Англию и Тратеру еще в ранней юности и с тех пор с каждым годом, с каждым новым приездом находил в этих краях все больше прелести и никогда не упускал шанса вернуться сюда. Земля его первых приключений, самого начала его пути! Ах, молодость! Говорливые протоки и челны Страны Озер, угрюмая краса и величие лесов Северного Бернисделя, овеваемые штормовыми ветрами скалы Дувра, пестроцветье шотландских лугов, рядом – верная подруга и преданный друг, под рукой – испытанное в бою оружие, впереди – сильный и коварный враг, за спиной – справедливая мощь родного дома, в душе – дурман свободы, вера в удачу и самого себя, и первая звезда в небе и озере, и ночной осенний лес между ними… Правда, здесь же поджидала встреча с Драконами, бред и кошмар Дома в Тысячу Этажей, и вот тут, вот за этим хребтом перед ним впервые предстал жуткий седой старик – а впрочем, тогда еще и не старик, но молодым его, кажется, не видел никто – в своей бессменной куртке с золотым узором на погонах и фуражке с орлом и черепом…

Да, но ведь справились, преодолели. Позже Дин оценил и Лондон с его мостами, лодками и арками над причалами возле домов, хмурым водным простором Мидл Твидла, открывающимся с Райвенгейтских высот, тесным уютом улочек Сохо и улетающей в небо готикой, он привык и мгновенно усвоил традиционный и ни с чем не сравнимый лондонский выговор с его твердыми «а» и «э» в конце слова… Сюда он привозил Черри, здесь они купили дом… но что теперь об этом вспоминать?

Вспомнить следует о другом. В первые же часы пребывания на Тратере, с первых же шагов расследования Хендерсоновской аферы – сиречь погони за Рамиресом Пиредрой, растянувшейся на годы, – всевидящее чутье Диноэла подсказало ему, что эти чудеса и красоты открывшегося средневековья есть не более чем декорация или ширма, скрывающая Тайну, причем Тайну умопомрачительного масштаба. Чисто по-толкиеновски этой Тайной дышала земля, она была растворена в воде и в воздухе. Чуть позже выяснилось, что у Тайны есть имя – База Предтечей.

* * *

Полумифическая сверхцивилизация, условно именуемая Предтечами, в некие незапамятные времена то ли бурно обустраивала нашу Вселенную, то ли вообще ее создала, и оставила по всему Космосу немало памятников своей деятельности – столь же непостижимых, сколь и древних. Кроме того, доли процента былых знаний унаследовали лаксианцы – последующая раса, тоже более чем могущественная и тоже ныне практически исчезнувшая. Нечего и говорить, что любые теории, в свою очередь, рождали массу легенд, из которых главной, естественно, была та, что в некоем секретном, недостижимом месте Предтечи оставили механизм или ключ, приводящий в действие… кто его разберет, что он там приводит в действие, но завладей этим ключом – и ты властелин мира. Это место силы и называлось Базой.

Официальная наука к истории с Базой относилась скептически, разумно утверждая, что буде таковая даже и существует, все равно никакие технологии Предтечей на данный момент человечеству не по зубам – об этом и говорил Айвен Тью в их последней беседе с Диноэлом под дрожь и рябь универсальной глушилки. Но многие и многие в Базу не просто верили, а не щадили живота, пытаясь ее найти, – в том числе и суперзвезда преступного мира Рамирес Пиредра. Ради этих поисков он выкачал из папаши Хендерсона бесчисленные миллионы и сел на известную скамью «Орхидейного процесса», ради Базы он устроил свой невероятный побег, ради нее грохнул об уэльские суглинки печально знаменитый лайнер SRS-A1, на борту которого оказались его преследователи как из СиАй (парочка молодоженов Терра-Эттин – Диноэл и Франческа), так и из отдела по борьбе с организованной преступностью.

Но это отдельная история. Сейчас речь о том, что Рамирес, чья интуиция ничем не уступала диноэловской, свято верил в то, что Базу следует искать не где-то, а именно на Тратере. А весь жизненный опыт Диноэла утверждал, что мнением пиредровской интуиции пренебрегать никак нельзя, и гори огнем все научные концепции. Похоже, той же точки зрения придерживался человек по имени Джон Доу.

* * *

А вот и то самое место, конечная цель пути. Базальтовые стены в белых натеках, пар, гейзеры. Ущелье в форме непомерно растолстевшей буквы «С» – колоннообразная скала, выдвинутая в двухсотметровый, кипящий горячими ключами колодец. Проход обрывался под изъеденным дождями каменным грибом-карнизом на вершине магматического столба.

Для Диноэла это был стародавний прием – после очередной зубодробительной эпопеи забраться в курортный отельчик средней руки и там, в номере над или под бассейном, несколько суток отсыпаться и обдумывать произошедшее в полном одиночестве (несмотря на весь свой страх перед одиночеством), невзирая на зверства караоке, дискотек и террор горничных. Потом можно было браться за отчет. Теперь, правда, положение было нестандартным – решение принимать приходилось на ходу, а цейтнот заставлял оценивать ситуацию, оставаясь невидимым в непосредственной близости от места событий, чтобы в случае положительного вердикта появиться на арене, так сказать, с феерической быстротой.

Он знал себя, особенности своей натуры, своего организма, как боец до последнего винтика знает устройство и характер своего оружия, которое верой и правдой отслужило ему не один год. Распространенная ошибка многих и многих – думать, что если ты живой и почти невредимый вернулся с войны или какой-то иной, достаточно долгой переделки, если просто в твоей судьбе закончилась бурливая полоса, то сейчас-то как раз наступает время расправить плечи, вздохнуть полной грудью и заняться наконец большими и важными делами.

Ан нет. Природе наплевать на громадье твоих планов. Во-первых, организм ослабляет ту железную хватку, которая мобилизовала и сжигала все твои внутренние ресурсы, и твои кошмары и болячки, о которых, как казалось, ты и думать забыл, вновь разрастаются в натуральную величину. А во-вторых, начинается кропотливое и неспешное восстановление тех самых сожженных дотла резервов, и если ты не собираешься всерьез и надолго отдохнуть под мраморной плитой с надписью «Сильно ты был любим, но еще сильнее скорбь о тебе», до твоих великих свершений руки у тебя дойдут еще не скоро. А Дин вполне отдавал себе отчет, насколько за последний год укатал его Траверс.

Он спустился под навес каменного гриба к самому обрыву, бросил потрепанную сумку – инструкция запрещала носить что-то поверх плаща, на самом-то плаще не положено никаких застежек, чтобы в критический момент ничто не помешало пустить в ход снаряжение и оружие – и начал распаковываться.

Перво-наперво, бабахнув, словно из рождественской хлопушки, выпустил облако незасекаемой радиопыли – аналог пыльцы цветущей как раз в это время бернисдельской сосны. Эта летучая мелочь, в контакте с главным компьютером плаща, сообщала информацию о всех событиях в окружающей полусфере радиусом примерно в восемнадцать-двадцать километров.

Место это он наметил себе давно, и главное преимущество его было в том, что ни в устном, ни в письменном виде оно нигде не упоминалось. Подобно большинству профессионалов, Дин еще бог знает с каких времен применял систему, которую с безрадостной усмешкой называл «двойной бухгалтерией», – параллельно с официальными и неофициальными отчетами и вообще всем тем, что где-то и как-то можно было зафиксировать, у себя в голове он вел отдельную хронику событий и наблюдений, лишь в особых случаях позволяя кое-какие маловнятные для постороннего взгляда пометки, на каждую из которых имелась вполне невинная легенда. Недремлющее око Джона Доу и вовсе сделало такую практику жестокой необходимостью.

Теперь надо было подумать о жилье. Диноэл достал тяжелую и длинную, со специальным шероховатым покрытием, рукоятку – то, что не совсем верно по старинке именуется лазерным резаком, всесокрушающий и всерасплавляющий метровый плазменный шнур, единственное в его багаже серьезное энергетическое оборудование. Но в этом краю вулканов и гейзеров полно фоновых источников и подземных электрических разрядов, а спутник переждем, да и Бог милостив. Вставил флешку, подключил навигатор, пошла загрузка программы. В рукояти – компьютер, который ориентируется и программируется, и можно резать, крутя как угодно, – лишнего не вырежешь, а только по проекту.

Проект взялся вот откуда.

Богатый и горький опыт учил Дина, что идеальным укрытием для одиночки является бункер с парой тщательно замаскированных выходов и входным коридором с глухими стенами, избавляющими от заботы о флангах. Длина такого коридора не позволяет противнику оказаться вплотную мгновенно, растягивая его порядки, а тебе, напротив, позволяет, выигрывая время, планомерно расстреливать его на подходе. Совсем здорово, если с твоей стороны имеются выступы и укрытия. Схему такого каземата для стрелка с некой условно-средней штурмовой винтовкой Диноэл – то ли в шутку, то ли всерьез – однажды начертил для студентов на давнем семинаре, и все оставшееся время они увлеченно рассчитывали зоны перекрытия и расстояния, исходя из теоретически неограниченного запаса патронов, скорости перезарядки и того, что гранаты и осколки на лету не меняют траектории. Учитывался и фактор, неведомый в прежние времена, – использование противником различных силовых щитов и барьеров, преодоление которых требовало дополнительных боеприпасов и, самое главное, дополнительного времени, а это серьезно влияло на искомую длину коридора. Те полушуточные зарисовки и расчеты Дин сохранил и вот теперь решил применить на практике. Коридор, правда, пришлось изрядно сократить.

Диноэл давно заметил, что лучше всего ему думается, если занят какой-нибудь тупой физической работой. Часы показали, что до спутника еще часа три с лишним, Дин включил резак, выпустив пышущее жаром лезвие, и первые косые шайбы гранита улетели в пропасть, превращаясь в черные точки на фоне полоски белой пузырящейся воды. Шумом в этой местности никого не удивишь, и уже через час глубина тоннеля увела Диноэла на безопасное расстояние от открытого неба.

Ночевал он хотя и в не законченной, но уже вполне пристойной норе, с комфортом устроившись в объятиях плаща. Словно завершая картину уюта, принялся накрапывать дождь, ничуть не опасный для Диновых сосновых крошек-осведомителей; дождь, грозу и все такое Диноэл любил с детства – разумеется, не мокнуть в чистом поле, а наблюдать из какого-нибудь надежного убежища, скажем, из воздухозаборного люка где-нибудь на верхнем техническом этаже небоскреба СиАй. До чего же здорово. За его спиной, за неровным вырезом перевала – Золотая долина, сказочно красивые и родные до боли места, вот бы где пожить, но уж туда-то ищейки Джона Доу заглянут в первую очередь. Насмешка судьбы – все заканчивается именно там, где когда-то начиналось. Когда-то и он, и все остальные искренне верили, что вот там, в Золотой долине, в недрах обиталища загадочных Драконов, как раз и скрыт вход в Базу, в невероятное хранилище вселенских тайн.

Теперь это смешно. Для Джона Доу, наверное, особенно.

То, что База, что бы этим словом ни называлось, реально существует, Диноэл ни минуты не сомневался – он это чувствовал, и такому чувству он верил больше, чем сотне самых убедительных доводов. Но остался ли у него шанс за отпущенный краткий срок ее найти? Быть или не быть? Бросать жизнь на то, чтобы пойти туда, не знаю куда, отыскать то, не знаю что, чтобы оно не досталось тому, неизвестно кому? До сих пор не выходило, а вот сейчас вдруг повезет?

Дин был феноменально удачлив, он вышел живым из дюжины переделок, которые иному запросто стоили бы головы, и прекрасно отдавал себе отчет, что без элемента везения не может быть никаких начинаний – пустячная немилость судьбы без труда опрокидывает самые блестящие расчеты. Но полагаться на случай, как бы верно он тебе ни служил, нельзя. На войне, в политике и дипломатии возможны ошеломляющие трюки, но они требуют тщательной подготовки. Успех приносит кропотливая, занудная работа, многократное дублирование и страховка, долгие репетиции, каким бы кудесником и везунчиком ты ни был. А ему сейчас придется творить чудеса голыми руками, по наитию, и это без оговорок верный провал. На этом печальном итоге он заснул, и дальше его принялась мучить обычная чертовщина, было отступившая в последние полгода.

На пороге пещеры, в лунном свете (какая, к черту, луна, все небо в тучах – но этой братии законы реальности не указ) стоял генерал Тимоти Флетчер, тот самый Слон, которого Дин когда-то так невежливо накачал наркотиками. В отличие от большинства гостей, Слон не прихватил с собой ни кресла, ни стула, ни табуретки, а непринужденно стоял в самом проеме, слегка отступив под сень козырька. Диноэл, со своей стороны, даже и не подумал подняться ему навстречу, а остался лежать и лишь заложил руки за голову, чтобы удобнее было смотреть.

– Знаешь, что я тебе скажу, Слоняра? С твоей внешностью надо было сниматься в кино, а не лезть в Контакт… Ладно, нечего молчать, что ты там припас, какие обвинения, выкладывай…

Слон лишь усмехнулся. И в потустороннем варианте он по-прежнему был высок, усат и внешность имел картинно-мужественную с эффектно седыми висками.

– Хамите начальству, Терра-Эттин. Хотя бы даже призрачному.

– Ты мне больше не начальство, Слон. Ты вообще плод моего больного подсознания, тебя вообще нет.

– По документам – все еще начальство, и кто я такой на самом деле, наука еще не решила – позволь напомнить, ты и сам у нас не совсем человек. Но это бог с ним, не за этим пришел. Расскажи-ка ты мне про пятьдесят шестой год, про Пять Углов. Что там у вас вышло?

– Вот так интересно. Ты-то тут при чем? Тебя в пятьдесят шестом уж не помню сколько лет как на свете не было.

– А вот это, уважаемый Терра-Эттин, вас никак не касается. Давайте к делу. Я слушаю.

Дин сдержанно вздохнул:

– Да, умеете вы найти больные места. Хоть бы кто доброе слово сказал… Н-да. На Пяти Углах вышел провал… ну, может быть, не провал, а прокол, но глупый и досадный. Мелочь, может быть, но как раз такие мелочи и отравляют жизнь, а про карьеру и речи нет.

Был я там с Харрисом и Роганом, и прилетели мы на Цитадель забрать для отдела материалы и технику, не помню что, ни о каких подвигах никто и думать не думал. А Харрис в это время гонялся за неким Каледоном – я тоже о нем по разным делам слышал, – были у них давние счеты, еще до Института, вроде бы подставил этот Каледон где-то бывших харрисовских ребят, и вышло десять трупов. Харрис на этом просто подвинулся. Расписываемся мы в бумажках у тамошнего начальника Бейли, и вдруг этот Бейли говорит: здесь твой Каледон, держит контрабанду в Зоне за Складами. Поддержал полицейский полицейского. Харрис взвился, и я понял, что удерживать его без толку, да и не стоит – свихнется.

У Бейли, от его цитадельской жизни, тоже мозги съехали набекрень. Штука в том, что все эти истории о Зоне на Складах – чистейшей воды сказка, или, вернее сказать, суеверие, вот с такой бородой. Я не верил, и никто не верил. Мало что пригородилось какому-то кладовщику, или там лифт зачудил. Бывает. Ведь такую дичь представить невозможно – на Станции Совета, под боком правительства – Зона Предтечей!

С другой стороны, без таких сказок не было бы нашего ремесла. Сколько раз бывало такое, что контрабандисты и прочая криминальная публика находили такие ходы-проходы, что ученые мужи только ахали. Там ведь тоже есть народ с большой догадкой и специалисты экстра-класса, вспомним хотя бы Пиредру. Криминальный гений. Я и подумал – а вдруг? Чем черт не шутит?

Тут Дин сел, сбросил плащ и привалился к холодной стене.

– Это была моя первая ошибка. Впопыхах – как в такое поверишь? – мы не взяли с собой тяжелого оборудования – только оружие и стандартное снаряжение. Я нарушил закон. Как идиот, по легкомыслию. И то сказать, хороши бы мы были в коридорах Президиума с нашими вьюками и пушками. А ведь чувствовал – идет волна удачи, подхватило. Боялся сглазить, что ли? Бес попутал.

Короче, мы проскочили. Есть там Зона. Думаю, все дело в харрисовской упертости – мчался он как бык, такая жажда справедливости в нем горела. Самого прохода я даже не почувствовал – был там закуток между вторым шлюзом и лифтом, двадцать раз я потом в нем бывал – и ничего, а тут ахнуть не успели – и уже Зона. Словом, вышла плюшка хуже, чем у любого «чайника».

Место это – классический «терминал», полный аналог того, что на Санктуме, мы все его видели – только больше раз в двадцать. Разница лишь в том, что здесь работали две конвейерные линии – как я когда-то и предполагал, вверх-вниз ездят контейнеры. На Санктуме все неподвижно, тут все крутится. Что, откуда – разобрать невозможно. Вот когда я взвыл, что ни одного маркера под рукой нет!

Тут я совершил вторую ошибку, уж и вовсе непростительную – несчастный был день. Не пойми с какой радости я вдруг решил, что если тут все нараспашку, то у Каледона эта Зона под контролем, все схвачено, а самое главное – то, о чем мы мечтали: пульт управления всей этой механикой, командный пункт – и, помню, еще восхитился: надо же как устроился контрабандюга, под самым носом Совета, да в таком месте, куда никакая полиция век не сунется, золотое дно! Надо срочно брать его живым, сейчас начнется новая эпоха!

И побежали мы, дураки, ловить этого Каледона. Охрана там была стандартная: обычные «железные дровосеки» и пара тяжелых мехов. Проблем с ними не возникло, разве что сыграли второсортные «твины»: почти по всей площадке поднимались и опускались пазлы-квадраты – там они использовались как стеллажи для предтечевских ящиков-саркофагов (кстати, ни одного вскрыть так и не удалось); и Роган утверждает, что у последнего пандуса, по которому мы потом и понеслись хватать Каледона, эти пазлы встали стеной и так нас подперли вплотную к тем здоровенным дроидам, что драться с ними пришлось едва ли не в рукопашную. А я помню, что без всякой запарки на эти стеллажи взгромоздился и тех шкафов без хлопот уложил. И никто нас никуда не поджимал. Харрис же до того озверел, что никаких деталей вообще не помнил, только что палил без остановки до посинения. Так что – раздвоение по всем правилам.

Дальше все полетело и вовсе кувырком. В командную клетушку, сплошь в броне, мы и впрямь забрались, и Каледона там нашли, но никакого пульта там не было, и даже намека на него. По Каледону же еще до нас кто-то так прошелся, что это чудо, как он вообще был жив. Ничего мы от него не добились, и тут я совершил последнюю глупость: подошел к последней двери и сдуру ее открыл. Понадеялся на свое бесконечное везение, как мальчишка. Но у везения на тот момент терпение, видно, лопнуло: выкинуло нас на Внешний Обод едва ли не к наружному шлюзу, и на этом Зона закрылась. Так и остались мы ни с чем, и все из-за моего идиотизма.

Единственное, что мне удалось, кроме идентификации, это вынести горсть спектролитовой крошки от одной из тамошних стеклянных перегородок – кто-то ее расхлопал еще до нашего прихода. За эти осколки «Кибертроникс ДжетТех» до сих пор выплачивает мне пенсию, так что до смерти могу жить безбедно. Были у меня разные соображения, но тогда уже начинался Траверс, и до Пяти Углов я так и не добрался. Да. О многих местах я могу такое сказать. Такие дела, Слоняра, ты это хотел от меня услышать?

– Зачем я приходил, ты сам поймешь, да только не сейчас, – ответил Слон и растаял.

Наутро Диноэл, сверившись с показаниями универсальных часов, продолжил труд. Тележка на четырех подшипниковых обоймах, которые он не поленился отдельно привезти, слетала по наклонному коридору на альпинистской веревке, пропущенной через стандартный карабин, – длины хватало как раз до порога, и каменные обрезки вылетали в пропасть. В глубине скалы наметилась келья с узенькой скважиной окошка, в которое с головокружительной высоты можно было видеть, как медведь приходит принять ванну в провале горячего источника. Рядом с амбразурой разместилась финальная изюминка всей фортификационной системы – гнездо радиальных каналов с взрывчаткой, так называемый «ерш», он же «полсотка» – весьма популярная смесь эксплозиума с ультранитом; с чистым ультранитом работать откровенно страшно, эксплозиум же сам по себе неплох и точен, но берет неглубоко. В самом крайнем случае из стены над водопадом наружу взрывом вышибало сквозной каменный грибок, и дальше – только и видели строптивого пещерника. Кроме того, установка «зонтиком» позволяла выпрыгнуть одновременно со взрывом, не боясь быть задетым осколками, и исчезнуть максимально эффектным образом.

К визиту непрошеных гостей он был готов с самого начала и привычно держал под рукой все необходимое для встречи. Культа из оружия Диноэл никогда не делал, нехотя мирясь с этой частью оборудования как с горько-необходимым инструментом для преодоления наиболее идиотских затруднений в самом безнадежном, экстремальном случае. По этой причине он ни в какие технические тонкости не вникал, во все времена оставаясь верным поклонником «Сэйбра» (прозванного, и не зря, «чемоданом»), раз и навсегда покоренный его мощью, гениально втиснутой в компактные габариты, восхитительной балансировкой и той укладистостью, с которой он садился в плечо и руку. Кстати, популярности прозвища поспособствовал довольно шумный (особенно с глушителем) затвор винтовки – выстрел звучал так, будто с багажной полки свалился чемодан со столовыми приборами. Дин даже сохранял первозданный черно-бело-серый камуфляж «городская зима». На «Сэйбре» у Диноэла так же несменяемо сидел «найтфорсовский» комбинированный, осмеянный крутыми профессионалами, оптико-голографический прицел со встроенным компьютером. Компьютер варварски использовался для единственной опции – отсканировать движение глаза и передвижения прицельной марки, сообразить, что именно стрелок считает целью, и произвести коррекцию в отношении этого объекта с учетом расстояния, силы ветра, упреждения и прочего, так, чтобы красная точка, бегающая по черно-бело-зеленоватому полю голограммы пейзажа, указывала пуле самую верную дорогу.

Нет слов, самоварная труба универсального прицела, ненамного меньшая, чем сама винтовка, создавала оружию довольно курьезный, едва ли не квадратный силуэт, но Дин не обращал внимания на насмешки. Ему гораздо важнее было знать, что неуклюжая оптико-электронная громадина, совместно с разгонной рельсой в пять усилителей (смотревшимися на схеме как пять бронежилетов, висящих в ряд на одной вешалке, и дававшими всю мыслимо возможную настильность траектории), избавляла от тоскливо-зубрильной снайперской математики с ее милами, дотами, поправками, упреждениями, да и вообще какой бы то ни было необходимости регулировать прицел, установив его раз и навсегда. Вдобавок, хотя даже самая убогая программа все того же плаща предлагала ему на выбор патроны противокибернетические, дезинтегрирующие, с криозарядом, бронебойные, зажигательные и еще черт знает какие, Диноэл со старорежимным упрямством заказывал себе привычные «суперинферно», смутно помня, что в них достаточно каких-то там оболочек, вольфрама и урана, чтобы прошибить барьеры физические, кинетические и еще незнамо какие. Он оставался приверженцем древней истины, что главная деталь оружия – это голова его владельца.

Да, огнестрельное оружие доказало свою необычайную живучесть, и хотя утратило монополию и резко сузило экологическую нишу – потягайся-ка со скорчером на приличной дистанции, да еще в открытом космосе, – тем не менее успешно сосуществовало с оружием электронным, лазерным, пучковым и еще бог знает каким. Даже пресловутая латунная гильза, кончину которой предрекали еще многие столетия назад, дотянула до трансгалактических времен. Причин тому было несколько.

Во-первых, как выяснилось, человека вовсе не обязательно прожигать потоком электронов, пучком лучей или еще чем-то фантастических мощностей. Крохотный кусочек металла, пробивающий человеческое тело в любом месте – та самая пуля, которую путем разных технических ухищрений сделали точнее, быстрее – короче, менее дурой, по выражению древнего воителя, – вполне успешно справлялась с задачей. К тому же длина ствола к тому времени изрядно подсократилась – «умная» пуля не нуждалась в столь длительном наставлении перед дальней дорогой. Батарейка, вставленная в квантовый генератор, должна поджарить неприятельского солдата на расстоянии и в укрытии, но другая такая же батарейка в любом из многочисленных защитных устройств этого же солдата успешно спасала, на любую технологию немедленно находилась контртехнология, и лавинообразный рост стоимости обеих ни к какому выигрышу не приводил.

Это уже вторая причина. Электроника оказалась чертовски уязвимой. Выходила совершеннейшая чепуха: нейтрализовать и заблокировать каскадные цепи скорчера было намного проще, чем остановить дурацкую стальную пружину, гоняющую стальной же затвор по рельсам ствольной коробки.

Третье, и немаловажное обстоятельство – это стоимость и доступность. Какие бы чудеса ни творила техника, цена огнестрельного и электронного оружия несопоставима. Для производства все тех же скорчеров необходим по меньшей мере завод, в кустарно-полевой кухне искусственных кристаллов при всем желании не вырастишь, их надо откуда-то доставлять, а это в военных условиях бывает проблематично. С другой стороны, производство пулемета любой сложности и в промышленных масштабах можно наладить в самой дремучей тьмутаракани буквально с нуля, имея под рукой самую что ни на есть первобытную мастерскую. Утвержденный веками принцип «дешево и сердито» по-прежнему торжествовал в военном деле.

Он лежал на базальтовой скамье, оборудование едва слышно шелестело в стилистике «ветер в саду» – то-то взвоет, если в округе появится кто-то посторонний. Вообще, такое уединение Дин мог выносить очень недолго – по причине тут же нарастающей депрессии и кошмаров, – ведь он исчез, его не было, ни малейшего контакта с миром людей, а это подозрительно похоже на смерть. Ну, может, и не совсем смерть, но как-то очень неуютно. Однако временами совершенно необходимо.

Дин всем своим существом осознавал тот факт, что все триумфы и прорывы современных технологий вызывали бы у Предтечей разве что рассеянную улыбку, что в сравнении с ними теперешняя цивилизация подобна землеройке, неожиданно уткнувшейся носом в колесо пятисоттонного карьерного самосвала. А может быть, и не землеройке. Может быть, чему-то еще меньше и примитивнее – сколько бы самые премудрые комиссии ни заседали вокруг самого премудрого компьютера. Словом, если у Предтечей были основания скрыть от человечества заветные двери своих Баз, то ищите, ребята, не ищите – век не найдете, нет у вас инструментов для таких поисков, и не скоро будут. Правда, к счастью или к несчастью, у этой проблемы имелся любопытный нюанс – пустяк, но сегодня для Диноэла он приобретал решающее значение.

Как это ни удивительно, но творцы Вселенной, исходя из чего-то, чего нашим умом все равно не охватить, все же принимали в расчет появление человечества. И исходя из каких-то опять-таки непостижимых целей, для отдельных избранных из числа людей некоторые подходы к сокровенным знаниям были приоткрыты, Предтечи назначили немногочисленную когорту привратников и ключников у врат своих тайн. Король Англии Ричард, по мнению Диноэла, как раз и был одним из таких посвященных, и, надо заметить, своим допуском к неким откровениям он широко пользовался и даже торговал – именно обещанием неизвестного могущества он купил благосклонность и без того могущественного Кромвеля (занятная деталь: ни Кромвель, ни его бесноватый вождь и предшественник Шарквист даже не пытались заменить Ричарда на своего, стимфальского ставленника). Причем угодил Ричард им до такой степени (о чем с сарказмом отзывался в разговоре с Диноэлом директор Айвен Тью), что в самый драматичный момент своей жизни, бежав из разгромленного и захваченного врагом Стимфала, Кромвель, пройдя сквозь все заслоны союзнических флотов, помчался не скрываться и спасать жизнь, а за советом к Ричарду, и лишь после беседы с ним тихо-мирно сдался на милость победителей.

Ныне хитроумный англичанин, скорее всего, за ту же цену приобрел себе нового покровителя – Джона Доу, человека, тоже облеченного властью и, несомненно, тоже метящего очень высоко. Что ж, на сей раз феодальный политик с берегов Твидла, профессор и завкафедрой Стэнфордского университета, добился цели, к которой шел столько десятилетий, – кольцо власти ненавистных оккупантов распалось, и скоро он сможет поворачивать историю британской державы как заблагорассудится, без оглядки на блюстителей научных закономерностей. К слову сказать, на тернистом пути к вожделенному призу, еще со времен регентства своего отца, Ричард тоже отнюдь не пренебрегал контрабандной поддержкой древнего космического разума. Диноэлу были прекрасно известны все подробности его восшествия на престол и последующего правления – в конце концов, он и сам был одной из таких подробностей – и ясно отдавал себе отчет, что никакими талантами (как бы ни был одарен от природы Ричард), никакими счастливыми обстоятельствами карьеры герцога Глостерского не объяснить. Его политическая прозорливость не просто граничила с ясновидением, но беззастенчиво с ним смешивалась, его полководческий дар, хотя бы и с учетом запрещенных инопланетных технологий, не вмещался не только в рамки воображения, но и элементарной человеческой логики – другими словами, ту черту, которая отделяет везение от чуда, Ричард легко и непринужденно переступал множество раз.

На этом месте мысли Диноэла свернули в привычное пессимистическое русло. Никаких надежд, что именно сейчас вдруг, по какому-то наитию, Ричард надумает поделиться своей самой сокровенной тайной. Время уговоров миновало, он в двух шагах от свершения заветной мечты – с какой стати ему откровенничать с внезапно подоспевшим представителем постылой земной администрации? Признаемся честно: если это и шанс, то шанс, мягко выражаясь, неважный. Гнилой, прямо скажем, и чтобы начать с него какую-нибудь импровизацию, нужна не просто удача, а невообразимая, небывалая удача, невероятное стечение обстоятельств. Возможно ли такое? Да, возможно, и в этом крылся второй интригующий нюанс истории с Базой.

Отдохнув денек после вырезки убежища, Дин, по-прежнему сверяясь с расписанием прохождения спутника, начал выходить на пробежки. Мышечное чувство сразу же заявило, что собрать изрядно растерянную на Траверсе форму будет непросто. Диноэл бежал враскачку, среди валунов, по тому, что с трудом можно было назвать тропинкой, нырял то вправо, то влево, уходил в кувырки и перекаты, прыгал и падал так, чтобы прежде, чем мать сыра земля без всякого дружелюбия хлопнет по боку каменистой ладонью, успеть прицелиться из «клинта» в развилку на сосне или белый натек на скале. «Безумие, – думал он, – я сошел с ума, я сознательно иду навстречу провалу».

Фокус в том, что однажды, практически на глазах у самого Диноэла, три человека, которых очень трудно заподозрить в посвященности в какие-либо инопланетно-мистические практики, воспользовались Базой, и воспользовались очень успешно, по крайней мере, у Дина были все основания так думать. Еще в далеком тридцать шестом, неподалеку отсюда, в горах на англо-шотландской границе, Дину случилось очень плотно взять в оборот все того же Рамиреса Пиредру, гангстера и виртуоза cante jondo фламенко на гитаре. Напарником Диноэла тогда оказался старший инспектор Бартон из отдела по борьбе с организованной преступностью, зануда с патологическим отсутствием чувства юмора, не приведи господи еще раз с таким работать, но с бульдожьей хваткой, и во всяких встречных-поперечных перепалках-перестрелках со сдвигом в сторону рукопашной человек незаменимый. Рамиресу составляли компанию его каталонский дружок Дикки Барселона, про которого Дин в ту пору знал лишь то, что он псих, наркоман и знаменитый хакер, и корнуольско-бернисдельский авторитет Гуго Сталбридж, более известный как Звонарь – лесной атаман, тратерская смесь Робин Гуда и Стеньки Разина. Барселона отродясь не держал в руках ничего опаснее шариковой ручки, у Звонаря, несмотря на вошедшие в легенду физическую силу и непревзойденное совершенство в обращении с шестифутовым луком, пик мастерства во владении современным оружием был еще далеко впереди, так что у зажатых в угол братьев-разбойников были все шансы угодить под перекрестный допрос объединенных сил правопорядка. Бандитам очень этого не хотелось, и вот тогда Рамирес выкинул свой очередной головоломный трюк, иначе как чертовщиной который назвать нельзя: вся троица, пройдя, как полагал Диноэл, через двери Базы, исчезла с Тратеры и непостижимым образом очутилась на Земле без применения каких бы то ни было технических средств.

Вышло так, что подступиться к подробностям этой истории Диноэл смог очень и очень не скоро. Военные дороги увели его далеко от Тратеры, да и последующая коловерть мало способствовала развитию исследовательской карьеры. Нет, думал Дин, вранье, вранье, надо было выкроить время, в конце концов, бросить все, переключиться на главное… Но как угадать, что в жизни главное, в чем смысл, ради чего плюнуть на все остальное? Не всегда он был таким старым и мудрым… Все мы подобны Винни Пуху, которого головой по ступенькам судьбы тащит невидимый Кристофер Робин. Тумк-тумк-тумк. Немногим удается сосредоточиться и что-то понять, прежде чем тумкнешь в последний раз.

Короче, к началу пятидесятых, когда Диноэл вновь приступил к поискам, Рамиреса, зачинщика всей истории, уже не было в живых – Кромвель из своей каторжной норы приказал избавиться от не в меру догадливого и чересчур осведомленного авантюриста. Гуго Звонарь пропал неведомо куда еще во время войны, и лишь Дикки Барселона, переживший своих куда более молодых товарищей, коротал деньки в элитном сумасшедшем доме. Ладно, пусть так, решил Диноэл, все же лучше, чем ничего – однако и на этом пути поджидал изрядный сюрприз. Обкуренный полусумасшедший хакер оказался гениальной личностью, причем эпохального масштаба, элементарный запрос открыл Дину удивительные вещи. Например, выяснилось, что все разработки последних поколений киборгов построены исключительно на идеях Барселоны. Его открытия, как утверждалось, совершенно стерли границу между человеческим и искусственным разумом, а самому человеческому разуму Барселона даровал окончательное бессмертие в биоэлектронной форме. Он настолько опередил время, что даже сегодня наберется едва ли полтора десятка ученых во всем мире, способных проникнуть в глубину его построений, современные технологии пока что не в силах воплотить его замыслы, и когда его записи (а пишет он непрерывно, в каких-то особенных тетрадях, и занимается этими текстами специальная группа научных сотрудников, фактически целый институт) будут расшифрованы, во Вселенной наступит эра Барселоны. И так далее и тому подобное. Что и вовсе изумило Диноэла, так это даты – выходила полная чепуха, важнейшую часть своих открытий гений и отец современной нейрокибернетики совершил еще до того, как бойко заскакал под контактерскими пулями по тратерским чащобам. «Ничего себе, – подумал Дин, – вот была бы петрушка, если бы я там его вгорячах пристрелил…» Что ж, уголовный душок всегда оставался неотъемлемой частью противоречивой натуры безалаберного светоча науки – прямое следствие того неутешительного факта, что первыми невероятные способности трудного подростка оценили и приспособили к делу не университетские умы, а бандиты.

К тому времени титан, достигший возраста более чем преклонного, пребывал в невменяемом состоянии, что, как утверждали, вовсе не мешало его творчеству: никого не узнавал и ни с кем не говорил, и тем не менее время от времени сбегал из-под надзора, часто прихватив им собственноручно собранное оборудование, необычайно искусно скрывался и скитался неизвестно где, обнаруживаясь порой в самых неожиданных краях. Вся эта информация мало обнадеживала, но выхода у Диноэла не оставалось.

Никакой лечебницы, палат и решеток. Порто-де-Вальдемосса – одна из красивейших бухт Средиземноморья, в двух шагах – если уж быть совсем точным, в двух гребках – от той мятежной столицы, которая по феодальному обычаю подарила своему психопатичному сыну собственное имя, над каньоном, обрывающимся к морю, была построена прелестная вилла с несколько необычным названием «Сады Трианона». Ограда, правда, вполне солидная, внутри полно персонала, охраны и видеокамер. Дину пришлось потратить более суток и десяти тысяч собственных денег, чтобы предстоящий разговор был зафиксирован как можно в меньшей степени. Однако, увы, усилия оказались напрасными, разговора как такового не состоялось.

Престарелый патриарх, великий сводник нейрона и конденсатора, сидел в шезлонге на лужайке возле бассейна и любовался морским пейзажем. Обстановка сильно напоминала заказной мальчишник в борделе, поскольку вокруг порхало множество девиц недвусмысленного предназначения – некоторые в белых халатах, а некоторые и без. За прошедшие полтора десятка лет Дикки заметно растолстел, обрюзг, отек, приобрел пельменеобразные мешки под глазами и галошеподобную нижнюю губу. Знакомые Диноэлу жидкие космы до плеч уцелели, но их странный светло-рыжеватый оттенок ныне густо разбеливала седина. Вообще внешность мастера биоэлектронной ячейки изрядно смахивала на эскиз грима графа Дракулы из фильма класса «В».

На появление гостя Барселона никак не отреагировал, но Дин, заглянув в его нарочито бессмысленные карие глаза с белесыми ресницами, мог бы поклясться, что старый мошенник его узнал. Дальше начались мучения. Диноэл спрашивал, рассказывал, напоминал, показывал фотографии – все без толку. Дикки рассеянно смотрел вдаль, иногда не то стонал, не то мычал, пошевеливал пальцами, время от времени на колени к нему плюхалась очередная пышнотелая красотка, он то сгонял ее, то нет – и все в этом роде. Лишь однажды, услыхав имя короля Ричарда, Барселона сморщился, изображая несогласие, и пропел нечто наподобие частушки:

Мы с Пиредрой горой

За республику!

Наш девиз боевой —

Резать публику!

Еще Диноэл удостоился чести увидеть одну из тех самых знаменитых тетрадей, ее сафьяновый переплет навел контактера на мысль о сапогах все того же Дракулы, Дикки открыл ее и в самом деле старинной шариковой ручкой вписал какие-то каракули. Начинало походить на плохой любительский спектакль, и Дин, через какое-то время поняв, что ничего не добьется, встал и сказал:

– Знаешь, Дикки, ты всегда был обормотом, но злодеем не был никогда. Если до Базы доберусь не я, а какой-то сукин сын, то плохо придется всем, может быть, даже очень плохо, и виноват в этом будешь в том числе и ты.

С этим Диноэл уже повернулся, чтобы уходить, и вот тут, под занавес, Барселона разыграл нежданный номер. Он вдруг выпрямился, подчеркивая серьезность момента, лихо воспроизвел международный спецназовский жест, означающий «гляди в оба», затем положил правую руку себе на затылок и оттопырил над головой три пальца. После примерно пятисекундного удержания этой позиции Дикки руку опустил, вновь упал в шезлонг и отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен.

Диноэл помедлил еще несколько мгновений и зашагал прочь. Интуиция четко подсказывала, что в итоге его речи возымели эффект и ему был дан какой-то ключ, но ключ от чего? Что имел в виду гениальный шизофреник? Неведомо. Барселоны уже несколько лет, как нет в живых, и ныне дать ответ может разве что сама База. Но – замкнутый круг! – где же ее искать?

Но все же была в этом мутном море безысходности более чем жалкая соломинка – единственный аргумент, кроме слабой надежды, который Дин мог противопоставить несокрушимой позиции Джона Доу. Соломинка называлась Челтенхэм – остров в нижнем течении Твидла, скалистый треугольник под черными балконами стен Тимберлейка заполненной водами главной реки страны гигантской горной впадины, в двух шагах от шотландской границы, на крутом повороте к Корнуоллу, к Бристолю, к свирепому Бискайскому заливу. Своих догадок по поводу Челтенхэма Диноэл никому и никогда не высказывал, и в основном оттого, что даже самый доброжелательный слушатель счел бы их смехотворными, но что же делать, если ничего другого за все прошедшие годы в голову не пришло?

Когда в довоенном двадцать четвертом Кромвеля сбили над Тратерой (странная, к слову сказать, вышла авария, но что не странно в этой темной истории?), он упал прямиком на можжевельники тимберлейкских берегов, где его тут же встретил юный и прекрасный Ричард Глостерский (одно из длинной череды удивительных совпадений в жизни будущего короля Англии) – Ричарду только-только стукнуло шестнадцать, но своим двуручным мечом мальчик уже в ту пору владел так, что запросто убивал взрослых дядей – и тут же увез на Челтенхэм, которого до самого отбытия с Тратеры Кромвель не покидал. Именно там, на острове, Ричард и продемонстрировал влиятельному генералу нечто такое, чем навсегда завоевал его расположение, и не только его. В скором времени на Челтенхэм самолично пожаловал верховный лидер Стимфальской Империи Эл Шарквист, и дальше на Ричарда, в обход тогдашних международных санкций, утвержденных СиАй, полился такой поток благодеяний, что впору только руками развести.

Но все-таки самое главное то, что ты видел собственными глазами. Тогда, в мае тридцать шестого, после вынужденного вояжа под парусом вокруг Европы, Рамирес Пиредра, Гуго Звонарь и Дикки Барселона в буквальном смысле слова приплыли в руки Диноэла и инспектора Бартона, но в последнюю минуту удача отвернулась от Дина. Произошел обидный до невозможности курьез: под хорошим ветром со стороны Аквитании преступная троица проскочила устье Солуэя и неожиданно высадилась на восточном, шотландском берегу, под самыми стенами Дандреннанского аббатства. А Диноэл, себе на беду, желая максимально сократить друзьям путь в гавань правосудия, тоже переправился через реку и поджидал всю компанию на противоположной, английской стороне, возле Карлайла. Некстати потребовавшаяся переправа разрушила красивый план, Рамирес не упустил самой судьбой предоставленный шанс, и началась погоня – сначала вверх по Солуэю, до волока, потом на запад – то по ухабам Эдинбургского тракта, то по буреломам горной тайги; неистощимая изобретательность бывалого лесовика Звонаря, мастера всевозможных партизанских сюрпризов, как коса на камень, нашла на экстрасенсорное чутье Диноэла. Выиграл контактер: они с Бартоном счастливо миновали все звонаревские растяжки, заостренные колья и самострелы. В итоге загнанный Рамирес со товарищи, перебравшись через Алурский перевал, оказался прижат к бездонным ледяным водам Тимберлейка и поневоле решился на отчаянный шаг: захватив самого что ни на есть поэтического вида утлый рыбацкий челн, поплыл к Челтенхэмской скале, надеясь то ли на чудо, то ли вообще неизвестно на что.

В армейский бинокль Дин отчетливо видел всех троих: Звонарь с мрачным упорством греб, раз за разом далеко откидываясь назад, мокрая прядь прилипла ко лбу над нахмуренными бровями – разбойник явно не ждал ничего доброго от визита в самое логово жестокосердного короля-чернокнижника, с крутым нравом которого он был знаком не понаслышке; неунывающий Рамирес, зная, что за ним наблюдают, строил глумливые рожи – ведал, жиган каталонский, что нужен живым, и потому стрелять Диноэл не станет; Барселона меланхолично окунал пальцы в воду и безразлично поглядывал по сторонам – Дин смекнул, что хакер не то пьян, не то обкурен. Как ему такое удалось в походно-боевых условиях, понять было трудно, но одна из граней гениальности знаменитого нейрокибернетика как раз и заключалась в непревзойденной способности добывать или даже создавать одуряющие смеси всех видов из практически любых подручных средств. Диноэл, чувствуя, что зловредная добыча, неуловимый противник, за которым он неустанно гонялся половину своей сознательной жизни, вновь ускользает, осатанел совершенно. Они с Бартоном вихрем домчались до торчавшей на сваях менее чем в километре от них Избы Голландца, наплевав на все запреты и инструкции, молниеносно распечатали контактерский схрон, и уже через пять минут хондовский мотор с воем нес их в надувной лодке по глади озера мимо замшелых валунов, белые полосы на которых выдавали знакомство с приливами и отливами. И вот, когда с топотом и хрустом, словно два распаленных мустанга, они уже бежали вверх по галечному пляжу Ежиного Носа на Челтенхэме, Дин на краткий миг вдруг уловил (и Бартон тоже потом признавал – было, было что-то) не то гул, не то дрожь земли. И тотчас жар охотничьего азарта в душе угас, уступив место тоскливой злобе. Как всегда, с трудом переводя свои ощущения на человеческий язык, Диноэл махнул рукой Бартону:

– Стой, можно не бежать… Поздно. Упустили, – и, по всегдашней привычке, взглянул на часы, запоминая время.

Рамиреса Пиредру, Гуго Сталбриджа и Дикки Барселону задержала полиция штата Аризоны во время облавы возле городка Эдмонтон на краю пустыни Мохаве и второпях предъявила им обвинение в бродяжничестве, нарушении закона об эмиграции и незаконном ношении оружия. Если учесть все разночтения, разницу и парадоксы времени между Землей и Тратерой, что без труда делает специальная компьютерная программа, то получается, что на свое невероятное перемещение путешественники затратили немногим более двух часов. Нечего и говорить, что, когда длинные руки Института Контакта дотянулись до Эдмонтона, приятелей давно уже след простыл.

Разумеется, неугомонный Бартон перевернул весь остров по камушку, обежал замок, заглянул в каждый подвал, в каждый сарай и в каждую кадку с мукой. Тщетно, беглецы словно в воздухе растворились, да и поиски завершились быстро – остров не мал, но это сплошь голый камень, прятаться негде, да и построек немного – кроме самого замка лишь кирпичный лабаз склада Вест-Индской торговой компании, несколько бесхитростных хозяйственных построек, крохотная часовня да причал, оборудованный еще в те времена, когда остров был главным южным форпостом Таможенной службы. Охрана подтвердила – какие-то люди и в самом деле подплыли и до замка добежали, но дальше как в воду канули. Порядок тут царил образцовый – как-никак, любимая вотчина короля Ричарда III, известно, что его величество регулярно приезжает сюда, чтобы в тиши уединения, вдалеке от лондонской суеты поразмыслить о возвышенном, любуясь красотами горного пейзажа. Кстати, точно так же поступали его отец, дед и прадед.

Для Диноэла это было немаловажным фактом: действительно, за прошедшие эпохи владения той ветви семейства Плантагенетов, которая ныне известна как Глостеры, изрядно погуляли по карте Англии, но юго-восточный угол Алурского графства (сегодня оно по большей части существует лишь на бумаге), с центром в виде Челтенхэмской усадьбы, принадлежал пращурам Ричарда всегда. Поэтому, полагал Дин, вполне естественно, что секрет Базы переходил от отца к сыну. Теперешний замок, на месте прежнего укрепленного дома – странный сплющенный восьмигранник, «камбала», как прозвали его окрестные жители, высокий и плоский серый зуб с редкими точками бойниц, отражающийся в темных водах Тимберлейка вместе с лесами, горами и хмурым шотландским небом, – построил уже сам король Ричард. Крепость эта, как официально объяснялось публике, должна была противостоять вероятному удару с юга, если вдруг косматые скотты задумают перейти рубежи отечества через Джевеллинский хребет.

Полный вздор, отмечал про себя Диноэл. Да, в самом деле, каждый новый шотландский король по традиции поднимал вековечный вопрос о возвращении к бог весть когда существовавшей границе по Твидлу, и у этой проблемы была длинная, писанная кровью история. Но никакому, даже вконец обезумевшему стратегу, не пришло бы в голову решать этот спор среди Алурских скал – разве что он изобрел бы волшебный способ перенести многотысячное войско через Тимберлейк и еще дальше – через непроходимые Хармагидские топи. К тому же после того, как воссевший на Эдинбургский трон Шелл Бэклерхорст открыл для своей страны выход к северным морям, подобные идеи и вовсе утратили всякий смысл. В итоге за последние двести лет единственным завоевателем, вторгшимся в пределы Британии через Алурскую седловину, оказался сам король Ричард, когда, разгромив на Корнуольских берегах так называемую Южную Конференцию, он, при поддержке шотландских наемников, начал гражданскую войну, продолжавшуюся, с разными перерывами, едва ли не десять лет. «Нет, – думал Дин, – Челтенхэмский замок построен совсем для других целей, и вполне можно догадаться для каких».

Само собой, замок просвечивали и с орбиты, и просто так, старательно рисовали на компьютере кальки-синьки и прочее, и вердикт оставался всегда один и тот же: каменная коробка – и ничего больше. Экспертным заключениям Дин охотно верил, потому что знал – вся эта бутафория и построена в расчете на их поиски, просто действующий сегмент устроен так, что даже если его и увидишь, все равно пройдешь мимо. Принцип «Украденного письма» – прячь на видном месте, там, где искать точно не будут.

Он бывал в Челтенхэме неоднократно, надеялся: вдруг всемогущая интуиция подскажет неожиданное решение. Интуиция и впрямь заговорила, но сказала совсем не то, чего ожидал от нее контактер. Если перевести ее таинственные речи на обычный язык, то звучало откровение так: «Не ищи. Без толку». Дин поневоле согласился: в самом деле, то, что он искал, уж точно, ни по какому, пусть даже самому гениальному вдохновению вот так, одним махом, с налета, не найти.

«И что теперь, – думал Диноэл с горечью, заворачиваясь на ночь в свою универсальную плащ-палатку, – какое чудо прикажете совершить? Вдруг поумнеть и самому обо всем догадаться? Или, может, разбежаться посильней и треснуться лбом о челтенхэмскую стену – авось какой-нибудь секрет да выскочит?» Он долго лежал без сна, заложив руки за голову и слушая отдаленный говор воды, пока наконец не заснул – и, как ему показалось, тут же проснулся.

Опять лунный свет. Ну не могут они не таскать с собой эти блики. Кто на этот раз? Надо же, Харрис, тут уж не ошибешься – странное морщинистое лицо, снайперский голографический монокль в глазу, древний синий скафандр с овальной шлемовой горловиной невиданного размера – за каким лешим она такая здоровенная, у всей его команды были такие скафандры, и откуда они только взялись? Справа, как раз по этому выступающему краю, эта горловина у Харриса была разворочена давним выстрелом, словно прогорелая дыра на старом абажуре от оставленной по оплошности свечи. Давно надо было плюнуть на расходы и купить ему нормальный комплект.

– Господи, Харрис. – Сдвинув плащ, Дин откашлялся и сел на своей лежанке. – Ты-то чего от меня хочешь? Ты что, уже умер?

– И да, и нет, – спокойно ответил бывший полицейский. – Ты же знаешь, что со мной произошло.

– Извини, старик, наверное, подробности вылетели из головы. Ну хорошо, в чем ты меня обвиняешь?

– Ты подставил меня. Тогда, на Гестре. Вспомни. Когда дроиды зажали нас в гараже.

Диноэл с силой потер лоб.

– Подожди, дай вспомню. Высаживались мы с тобой, точно. Кто еще с нами был?

– Мири.

– Вроде бы да… странно. Так, так, ладно… Там сразу началась какая-то занудная стрельба, потом прошел ракетный бот, обрушилась колонна и завалила проход, мы отправились искать детонационные якоря…

– За одним мы и зашли в тот гараж.

– Зашли… Ну да, не то пещера, не то каземат, склад, тупик, и там стоял тягач – танк высшей защиты и всякие ящики… Тут опять прошел бот, скорее всего, тот же самый, и отстрелил десантные капсулы. Это я помню.

– Да, и на нас вышел «печник», двухтрубник. Там было метров пятьдесят, мы ничего не успели сделать.

– Так вот почему ты ко мне явился. Из-за того тоннеля. Из-за того, что у нас там не хватило расстояния.

– Да, он оказался рядом через пятнадцать секунд. Свалить его так быстро было нереально, ты сообразил это сразу и решил пожертвовать нами, чтобы выиграть время. Ты посадил нас с Мири за те ящики – впереди, а сам поднялся за угол, по лестнице, где медицинская станция. Ты молодец, признаю, я и лестницы-то этой не заметил. Что же, ты угадал. Последнее, что я увидел – совсем краем глаза, – как ты палишь по нему из своей «десятки», и еще успел подумать: ну, он управится.

– Я же тебя потом воскресил.

– Ты хорошо знаешь, что это уже был не я.

Диноэл покачал головой.

– Бред какой-то. Почему я стрелял из «десятки»? Почему не из скорчера? Где был излучатель?

– Этого я не знаю. Я даже не знаю, уцелела ли Мири.

– В тот раз ничего с ней не случилось. Между прочим, не помнишь, как ее-то туда занесло? Почему я взял ее, а не Рогана?

Тут Харрис даже отвернулся.

– Ты действительно все перезабыл, Диноэл. Ты перестал брать меня на высадки. Ты брал Мири и Рогана, а я квасился в орудийной рубке – так, на всякий случай. Что ж, во всяком случае, мне повезло, я умер как мужчина.

– Слушай, Харрис. Мы прошли вместе большой путь… даже два. Не стану тебе врать, тем более что ты плод моего больного воображения или не знаю уж там чего. Но все равно. Может быть, где-то ты меня слышишь. Не помню, что там вышло на Айлосе, в той кутерьме трудно было что-то разобрать, но скажу откровенно – я так и не понял, на чем держалась твоя слава, потому что дальше, как только доходило до дела, ты падал замертво от чиха за два этажа от тебя. Не обижайся, ты хороший парень, и мы друзья, но это для застолий, это не профессия. Когда мы тогда снова встретились на Оме, в профессиональном смысле ты был полный ноль.

– Однако ты взял меня и во Вторую экспедицию, и в Третью, – сдержанно возразил Харрис.

– Разумеется, взял. Может быть, ты забыл, но Вторая экспедиция была чисто спонсорским мероприятием, и тебя изначально включили во все списки – попробуй не возьми. А на Третьей ты был уже Советником и особой приближенной – ваши генералы меня и спрашивать не стали; какой у меня был выбор. Вот я тебя и возил, никуда не денешься.

– Возил как балласт.

– Харрис, я не хочу ссориться. Меня самого, как ты, наверное, знаешь, списали подчистую и выставили за дверь. Вот теперь маюсь в этой норе.

– Но балластом тебя никто не обзывал, – сказал Харрис. – Ладно, по крайней мере, спасибо за честность. И скажи еще, что там у тебя получилось с Мири?

Диноэл грустно хмыкнул:

– Да, ты не терял времени в моей заглюченной голове. Что это тебя заинтересовала Мири? Я думал, ты со своей членистоногой подружкой ее вообще не замечал… А впрочем, как я понимаю, вы там, на Crew Deck, все поголовно были в нее влюблены… Харрис, у меня нет ответа на твой вопрос. Была нормальная рабочая атмосфера, были хорошие дружеские отношения – да, с некоторым постельным уклоном, не без этого, но не мне тебе рассказывать, в наших условиях подобных вещей не избежать. А вот потом… Не знаю. Она как будто что-то решила для себя – и как отрезало. Я честно пытался восстановить контакт – фигу. Извини, потом много работы – и все в этом роде. Позже, когда мы столкнулись на Змее, она как будто бы оттаяла – но что в этом радости, ты же в курсе, как там сложилось. Не повезло.

Диноэл уставился куда-то вдаль, словно видел что-то за скальной толщей.

– Смешно было бы тебя обманывать – да, я очень не возражал против дальнейшего развития событий. В конце концов, почему не Мири, кто мог быть лучше ее? Мы очень даже подходили друг другу – не знаю, как бы все обернулось в будущем, да ведь этого никто не знает… Короче, останься она жива… да что там теперь говорить. А тот случай на Гестре – извини, что подзабыл, наверное, действительно был в чем-то виноват, но уж такое наше ремесло, что ж удивительного в том, что солдата убили в бою?

Он поднял глаза – Харриса уже не было.

– Духотища там была страшная – вот это я помню, – сказал Диноэл уже неизвестно кому.

С утра, то усиливаясь, то ослабевая, лил дождь. Дин, закутавшись в балахон, сидел на своем базальтовом ложе. Неделя одиночества сделала свое дело – пришла тоскливая неуверенность, дитя сенсорного голода и дефицита общения; подступала обостренная ясность – предшественница погружения. Мысли начали дробиться на несмешивающиеся потоки. Но, как ни странно, по непонятной причине в этот раз Диноэл вовсе не желал погружаться, оттягивая тот момент как можно дольше. Что-то в этой истории с Джоном Доу отталкивало его, словно волшебный Черный Камень в старинной сказке.

Что ж, из-под опеки своего противника он вырвался, это точно, Джон Доу на какое-то время его потерял. Разумеется, если объявить вселенский розыск, не пожалеть людей и денег, то все равно рано или поздно найдут, но, похоже, его и искать пока что особенно не станут. Ведь, с другой стороны, как явственно ощущал Дин, Джона Доу очень даже устроит, если беспокойный контактер сейчас вдруг исчезнет неведомо куда неведомо насколько. Более того, если он даже и объявится в неких отдаленных местах и будет там тихо сидеть, то его, скорее всего, вполне законно оставят в покое. Зато уж, несомненно, на тот случай, если ему вздумается неожиданно появиться, у Джона Доу в ответственных местах сидят двое-трое надежных парней с широкими полномочиями. Время – в том числе и нынешнее Диноэлово сидение в пещере – работает на него. Айвен прав. Два-три месяца на дискуссии в парламенте, дальше Тратеру закрывают, и можно спокойно отрывать голову кому угодно, в Зону контроля ГРУ никакая проверка не сунется.

Диноэл мысленно проклинал собственный идиотизм. Вот ведь дурак, вот чертов разгильдяй. Слишком поздно он задумался о Челтенхэме. Ведь знал, что Драконий дом, Золотая долина, Минотавр – весь это вздор, которым были тогда забиты головы, никакого отношения к Базе не имеет, и все-таки чего-то ждал. И еще. Давно надо было засесть в архивах и подробно посмотреть, кто и когда интересовался информацией по Базе, и куда эта информация уходила. Во-первых, наверняка наш друг где-то наследил, если он только не бесплотный дух и не кудесник, а во-вторых, вполне реально натолкнуться на какую-то подсказку, где и когда он нашел ключ к загадке. А теперь поздно.

И еще (вопрос вопросов), а зачем ему, собственно, База? Что такого он замышляет? Интуиция по этому поводу рисовала смутные, странно пересекающиеся объемы, но вывод из них следовал самый безотрадный: База для Джона Доу (как, кстати, и Траверс) – это лишь фрагмент, довесок к какому-то чрезвычайно обширному замыслу, эффектный, но случайный подарок судьбы, основные же цели куда серьезнее и обширнее.

Диноэл знал, что доклад-запрос, зачитанный на комиссии безропотным отцом слепой дочери сенатором МакКормиком, был шедевром. Дин перечитывал его несколько раз, и вовсе не потому, что не надеялся на память, да что там перечитывал – не выпуская распечатки из рук, он пролистал многие свои архивы, при этом вновь и вновь заглядывая в текст. Более того, Дин не поленился доехать до компьютера, выход которого в сеть если и можно было засечь, то с большим трудом и далеко не сразу, и там, не пожалев времени, тщательно прошерстил закрытые сайты разных ведомств, о подлинной роли которых публика представления не имеет, и опять то и дело сверялся со злополучными листками.

Выходило, что человек, сочинивший эти удивительные строки, был гением политической интриги. Его как будто наивные на первый взгляд вопросы неумолимо вызывали к жизни сенатское расследование, и справки, наведенные Диноэлом, документально утверждали, что в положенных подразделениях Контактных служб скандальные разоблачения уже заготовлены и ждут не дождутся высокопоставленных ревизоров.

Вольно или невольно способствовали неизвестному гению руководители разного калибра, сказать было трудно, и Диноэл не решился произнести слово «заговор». Но в любом случае итог получался абсолютно безнадежный: плаху для нынешнего руководства СиАй уже подкатили, и парадом командует человек, во-первых, неограниченно информированный, во-вторых, имеющий в институтских сферах серьезное влияние.

Что ж, ответ простой: кто сядет в кресло начальника нового управления, тот и есть Джон Доу. Да вот только вряд ли удастся полюбоваться на это зрелище… Парень дальновидный, и смешно было бы надеяться, что появление на Тратере верховного резидента Контакта обернется неожиданностью для столь серьезных планов. Убить, конечно, вот так сразу не убьют, до вынесения парламентского вердикта скандал такого масштаба тайным планам противопоказан, да и нужды в том особой нет. Айвен Тью снова прав, для подобных ситуаций существует испытанный трюк: подсунуть врагу «куклу» – пустышку, навести на ложный след. Покуда тот разберется, что гонится за тенью и ловит луну в воде, упущенное время отзвонит беспощадный финал. Таких ложных следов может быть два, три, в каких угодно сочетаниях – было время подготовиться.

Разумеется, сбить с толку Диноэла, у которого на Тратере старинные связи и надежные друзья, дело непростое, но у нашего искусника есть колоссальное преимущество: поддержка всемогущего короля Ричарда с его мистическими познаниями и нечеловеческой прозорливостью. Вот ключевая фигура загадочной сделки, вот кто запросто может изобрести блесну с цветом и запахом, не отличимыми от натуральных. Так что, скорее всего, в результате Диноэлу угрожает отнюдь не смерть, а позорный провал на излете карьеры.

«Эх, был бы здесь Скиф, – с тоской подумал Дин. – Но нет, засел наш корифей безвылазно на Гестии со своими лаксианскими методиками – вот кто ушел в науку, и вот кого уж точно никакие власти не тронут. Впрочем, легко представить, что сказал бы Эрик, во-первых, обозвал бы всю суету вокруг Базы авантюрой, вздором, в который попросил бы не впутывать, а во-вторых, посоветовал бы заняться каким-нибудь серьезным делом и обращать поменьше внимания на капризы начальства. Вот кому позавидуешь – живет вне времени и пространства, и начхать ему на карьеру, политику и славу».

– А за какую, интересно, славу ты испугался? – вдруг спросил Диноэла один из вновь оживших «клинтов».

– И чем тебя не устраивает моя слава? – хмуро спросил Диноэл.

«Клинт» в ответ мерзко захихикал:

– Ты еще скажи, что на Чонгарскую гать ходил с музыкой.

– Ладно, и что с того?

– Да то, что все губернии плевали на твою музыку. Кем ты себя возомнил? Да, ты вывез Келгрена из той каши на Хелунде, завел-таки «Ял» в последнюю секунду, и Келгрен потом вывел свой закон об информационных площадках, но про тебя-то в этом законе ни слова не сказано. Твоя слава в Контакте – это слава шерпа, носильщика и проводника. Да, твое имя будет в Херефордском зале славы, но уже теперешнее поколение не помнит, чем же, собственно, ты был знаменит. Везение немыслимое? Дуракам везет. Ты единственный, кто прошел Линг-Шанский тоннель? Нет давно на свете этого тоннеля, и рассказать о нем некому. Ты один из всех выжил после операции «Минотавр»? Да это был тупик, ошибка, отрицательный результат, который тоже результат, но на него еще в пятидесятом поставили крест и забили вот такими гвоздями. Ты открыл Золотую долину? Поздравляю, Джон Доу будет мазать ее себе на хлеб. И так далее. А теперь он, видите ли, боится забрызгать грязью неудачи белые ризы пророка – ты не рано их примерил?

– Хорошо, и что в итоге?

– Единственное реальное твое достижение – это то, что ты родился на свет. Ты сам артефакт, экспонат кунсткамеры, ущербный плод первого и последнего за всю историю информационного контакта с космическим разумом, о котором, между прочим, ты сам ни в зуб ногой. Вот чем тебя помянут, и на большее не рассчитывай.

– Послушай, можешь язвить сколько угодно, но давай все-таки ближе к делу. К чему ты клонишь?

– К тому, что ты еще жив. У тебя там разные импланты, коленка, левый глаз, все такое, но пока что терпимо, работает. Но ты сам знаешь – это ненадолго. Скоро твоя плоть из верного слуги, друга и защитника превратится сначала в обузу, а потом и во врага, который для начала посадит тебя на стимуляторы, а потом станет живым склепом, тюрьмой, в которой ты будешь угасать день за днем. И вот, сгнивая в этом склепе, ты будешь бессильно наблюдать, что Джон Доу вытворяет при помощи Базы, и думать: а вдруг я мог его остановить тогда, вдруг бы натолкнулся на тот самый шанс, один из тысячи, ведь что-то он наверняка не учел, иначе не бывает, а моя фортуна такая, что я бы этого шанса не упустил, я же лучший, но ведь не решился из идиотской разумной осторожности, срама неведомого убоялся, и вот теперь смотрю… со скрежетом зубовным. Вот вопрос: стоила того твоя осторожность, пророк хренов? Ответь, каково тебе будет?

– Они уговорили двух слепых ужей умереть героической смертью, – пробормотал Диноэл, но уже понимал, что побежден и выбор сделан. – Черт с ним со всем, твоя взяла, сарказматик железный.

Покинув пещеру затемно, он дошел до той расщелины, где сплетение колючих ежевичных ветвей хранило его гравицикл, и еще до полудня потряс своим появлением бездельников-стажеров из Тринадцатого района. Там Диноэл бегло просмотрел два десятка накопившихся телеграмм, выяснил, что багаж его прибыл и успешно отправлен, велел Фреду не забыть и перегнать снизу его машину, и затем, перебравшись через заросшую лиственницами обрывистую лестницу скальных уступов, очутился на Сороковой Миле – последнем закрытом участке дороги, упиравшейся в Райвенгейт – левобережное предместье Лондона.

Этот недолгий, тридцати-сорокаминутный путь из нашего времени в Средневековье самого что ни на есть густого и подлинного замеса, было принято проделывать пешком – если, конечно, по причине срочных и неотложных дел гостя не ждала подстава лошадей. Сесть на коня Диноэл собирался позже, спустившись к самой Хэмингтонской набережной – там, на постоялом дворе против зданий Государственной Канцелярии, недавно переехавшей на левый берег из Уайт-Холла, он арендовал часть конюшни, да и проход по Сороковой Миле не мог остаться незамеченным – кто-то из его людей непременно должен был встретить. Поэтому, вооружась специально припасенным посохом и усилием воли временно изгнав из души всевозможные сомнения, Дин шел себе средним шагом и любовался постепенно открывающейся панорамой города.

Никаких костюмных преображений ему не требовалось. Его бесформенная хламида с монашеским капюшоном, безликая котомка через плечо и сапоги неопределенно-старинного фасона соответствовали какой угодно эпохе, а посадка головы и аристократическая внешность наводили на мысль, скажем, о бароне, который по обету пешком обходит близлежащие монастыри.

Лондонские дали понемногу разворачивали перед ним свой пестрый простор. Вон уже видны башенки Тауэр Бриджа – он еще не видел мост законченным; вон показались сложные ряды причалов на Мидл Твидле, вот купол собора Св. Павла поднимается над дымкой, за поворотом реки – Господи, сколько же лодок! – открывается череда мостов… Ого, а это еще что такое?

На Диноэла стеной надвинулся дикий рев мотоциклетного двигателя. С верхней дороги, ясное дело, какой-то ухарь, послав куда подальше правила и запреты, ехал с водопадов Ведьмина колодца, есть на Равенгейтских утесах такое природное диво, можно полюбоваться на падение шумных вод в окружении красных кленов, но надо иметь не то что наглость, а настоящее безумие, чтобы вот так промчаться оттуда через закрытую зону – такие развлечения попахивают Тауэрхиллом. А вот подъехало и само чудо.

Да, есть на что посмотреть. Рядом с Дином затормозил мотоцикл самого что ни на есть грозного и ужасающего вида – подлинный коктейль-чоппер конца пятидесятых, явная ручная сборка – чудовищные загибы периметрической рамы, рога в небо, махры-хвосты, основа, несомненно, харлей-дэвидсоновская, была у них, помнится (Диноэл одно время интересовался подобными вещами), такая мелкая серия, S-что-то-там-такое, а вот двигатель удивительный, едва ли не оппозит в духе BMW, и даже развернут в той же манере. Словом, раритет, и страшно даже подумать, сколько дали бы знатоки за такой уникум.

Сам беспечный ездок тоже соответствует – черные кожи, серебряные шипы, цепи, бахрома, устрашающий остромордый шлем весь в звездах и автографах жирным фломастером. Рука в перчатке, наводящей на мысль о Грюнвальдской битве, подняла защитное стекло, и Диноэл увидел, что перед ним девушка.

Ну, теперь понятно. Последнее приобретение короля Ричарда, его родная внучка Мэриэтт, герцогиня Ричмондская, которую он вывез с Земли на Тратеру года два или три назад. Говорят, девица весьма образованная, доктор каких-то там наук, и Ричард дал ей отдельную лабораторию – то ли молекулярной генетики, то ли нейрокибернетики – в своем знаменитом филиале Стэнфорда, скрытом от феодального мира за толстыми стенами Хэмингтонского дворца – вон справа уже видны его красные арки. И еще припомнилось Дину, кажется (тратерские слухи и сплетни долго идут до Траверса), у нее роман с Олбэни Корнуолльским.

– Мир вам, странник, – не скрывая веселой иронии, сказала герцогиня под упавший до шепота рокот двигателя. – От каких святынь идете? У вас все в порядке? Могу подвезти – у меня с собой «лягушка».

– Благодарю вас, ваше высочество, – отвечал Диноэл предельно нейтральным тоном, вглядываясь в потрясающие синие глаза. Что-то было в этих глазах, но что именно, он пока не мог разобрать. Между прочим, в это время его левая рука привычным маневром покинула широченный рукав и большой палец машинально поддел ремешок на кобуре под плащом. – Эту часть пути я привык проходить пешком. Там внизу, у Йогена, меня ждет лошадь.

– Мы с вами знакомы? – удивилась девушка.

– Нет, леди Мэриэтт, – сохраняя каменное лицо, отозвался Дин. – Но вы наверняка слышали обо мне. Перед вами главный враг этой страны и ночной кошмар вашего дедушки. Я Диноэл Терра-Эттин, верховный комиссар Комиссии по Контактам.

Наверное, не менее полминуты Мэриэтт молча смотрела ему в лицо, потом захлопнула щиток, и мотоцикл с воем унес ее прочь. Контактер в некотором замешательстве смотрел ей вслед. Он понял, что его смутило. В глубине явившихся ему удивительных глаз он угадал фанатичную приобщенность к некой, пока неизвестной ему идее, непоколебимую веру в призвание – к чему? Для чего? Неясно, зато ясно нечто другое – рожденный этими устремлениями неотразимый аромат лидерства, столь сильно действующий на Дина. Недремлющий страж, его всезнающая и всевидящая интуиция не сказала «нет», и Диноэл, исполнившись недоброго предчувствия, отметил, что первый рубеж его внутренней обороны не устоял. Не в меру разговорчивый «клинт» выразился еще бестактней:

– Вот это да… Берем.

– Тебя не спрашивают! – оборвал его Дин.

– Меня и спрашивать не надо, сам скажу – вещь.

Диноэл лишь покачал головой – хорошенькое вступление. Однако приключения этого дня только начинались. Эхо мотоцикла еще не угасло меж нависающих крутых откосов, как послышался звук более привычного здешним палестинам транспорта – конский топот, снизу, с набережной, кто-то гнал во весь опор. Вот они выскочили – смотрите-ка, еще одна шальная дама, ирландская красавица Алексис Мэй, одна из лучших сотрудниц Диноэла, которую он правдами и неправдами затащил на Тратеру, ишь как нахлестывает, волосы по ветру, и тоже в круто-замысловатых кожах – мода, что ли, теперь такая? Под ней гнедая Голубка, а в поводу – оседланный чалый Адмирал, пустые стремена мотаются на скаку. Удалая Алекс осадила коня, подлетев буквально вплотную, Голубка, злобно дергая головой, заплясала перед самым носом Дина, и туда же, чуть не прямо в физиономию начальника, веснушчатая прелестница швырнула длинный, с подшитым ремнем, повод Адмирала.

– Не стой столбом, садись! – яростно заорала она. – Быстрее! Кугля убивают!

Часть вторая

Лондон, 6 декабря.

Дорогой Роджер!

Как странно. Стоит мне взяться за перо, чтобы написать тебе – нет, сначала позволь сказать еще раз большое спасибо, что приучил меня к хорошим перьям, и еще за то, что исключительно благодаря тебе едва ли не приросшая к клавиатуре рука вспоминает о ручках и перьях – совершенно другое ощущение, когда выписываешь буквы одну за другой, – но все же в душу закрадывается робость, и пальцы немеют. И это после стольких лет знакомства! Но все же никак не могу привыкнуть, в самом деле, шутка ли – писать гению. Невольно охватывает скованность, разум сразу начинает изобретать неестественные, вычурные обороты, внутренний редактор бракует их один за другим, и в итоге получается нечто еще более скверное, чем если бы я, скажем, обращался бы к какому-нибудь парламентскому разгильдяю или поставщику кож для армии… Ведь у тебя точно такое же перо, как и у меня. Единственное, что утешает, – мой почерк гораздо лучше. Впрочем, насколько я помню, ты не любишь всех этих завитушек.

Поэтому, дабы не смешить тебя своими тщетными стараниями удивить метафорами первого поэта современности, я стану придерживаться лишь самой сути, не разбегаясь белкой по древу, это придаст моим сочинениям лаконичности, а моей персоне – значимости.

На первый твой вопрос я отвечу вполне стандартно – я не поклонник писания мемуаров по причинам, подробно изложенным самыми разными авторами в самые разные времена, открой хотя бы «Высокий замок». В самом деле, бесчестно (да и бессмысленно) отдавать молодого человека, жившего и чувствовавшего, во власть редакторских ножниц закостенелого старца, правящего былые порывы в угоду синклиту благоприобретенных концепций под председательством склероза. Разумеется, в том безудержном хаосе, который мы творили в юности, теперь, задним числом, можно отыскать и логику, и глубинные причины, но разве мы думали об этом, совершая разные безумства? Это было бы бессовестным враньем. Ко всему прочему, этот жанр заведомо предполагает некое кокетство, в котором меня (несмотря на присущее мне, как политику, хотя и в минимальной степени, чувство актерства) еще никто не обвинял. Что же касается фактической стороны дела, то последние сорок лет моя жизнь проходит в таком плотном окружении, что вряд ли я буду когда-либо испытывать недостаток в биографах, и сам по себе едва ли смогу поведать какие-то неизвестные детали. В любом случае признаю, что прошлое и наши представления о нем – весьма далекие друг от друга вещи.

За свою жизнь я радикально менялся дважды. Сегодня не то что того сентиментального эгоистичного юнца, которого ты, может быть, помнишь, давно нет на свете, нет даже того, кто его сменил в годы моих странствий и сражений, когда судьба так причудливо нас сводила и разводила. Теперь живет и царствует кто-то третий, и мне удивительна (а во многом и неприятна) сама мысль о том, что с него можно спросить и потребовать объяснений за прегрешения двух его предшественников.

То же могу ответить и по второму твоему вопросу. Ты предлагаешь мне самое трудное – абстрагироваться от обстоятельств. Боюсь, эта задача мне не по силам. Ты прекрасно знаешь, что практически все свои злодеяния я творил по соображениям государственной необходимости, но маска прирастает к лицу, и теперь мне самому трудно ответить на вопрос: а не был ли я уже рожден тем монстром и кровавым чудовищем, каким ныне предстаю в общественном, да и в твоем мнении?

Нет. Даже здесь, даже наедине с тобой я не могу удержаться от оправданий. Господь, который сломал наши с тобой жизни, взамен даровал нам возможность выбирать судьбу. Ты предпочел короткую жизнь гения – даже не посчитался с Оливией. Я пошел по пути Влада Цепеша. Возможно, возможно – и как тут не вспомнить бедняжку Элис, – существовал и другой способ защитить Англию. Допускаю, что она и не нуждалась в такой защите, но это уже вне нашего разумения. Я же понимал одно: любая перемена политической погоды, пустяковая договоренность сильных мира сего – и наш заповедник гоблинов превратится либо в вагонетку с рудой для чьей-то индустрии, либо просто в свалку отходов, либо и то и другое одновременно – и это уже не говоря о Франции, Испании с недоумком Филиппом и прочих прелестях местного разлива. И что же, нам, подобно жуку в басне, ждать и гадать: наедет на нас колесо телеги или, может быть, минует?

Но прости, во мне говорит усталость. Вернемся к теме. Подобно хорошо нам обоим известному летающему аристократу, и ты, и я, и все – мы родом из детства. Концепция о страшных последствиях моих детских страданий наверняка уже сидит у тебя в печени – и все же я не знаю, что сказать. Да, я по-прежнему считаю, что был очень мягким, домашним, можно сказать, оранжерейным ребенком, попал в крайне жесткую, крайне иерархичную среду и после нескольких лет мучений и издевательств не нашел ничего лучшего, как самому стать кошмаром для своих мучителей. Да, я лгал во спасение и морочил головы, чтобы мои враги нападали не на меня, а на кого-то третьего, а если повезет, то и друг на друга, и в растерянности ко мне же приходили за объяснениями, то есть за следующей порцией обмана.

Да, я был самолюбив, но не жесток. В своих мечтах я представлял себе всеобщую дружбу и примирение, я грезил о вселенской любви и согласии. Но это было не в моде, и я постоянно сталкивался с тупой жестокостью, хуже того, с попытками тупыми и жестокими методами воспитать из меня мрачное животное под названием «настоящий мужчина». Что же удивительного в том, что, получив власть, я дал моим воспитателям почувствовать на собственной шкуре, каково иметь дело с этим их «настоящим мужчиной». Может быть, умирая в муках, они пожалели, что в своих педагогических экзерсисах пренебрегали такими понятиями, как любовь и милосердие. Том Беркли просил у меня прощения на колу – хочется верить, что он что-то понял.

Наверное, кто-то захочет сказать: вот-де из какого детского шока вышли ужасы теперешней английской государственности! Но еще раз признаю: у меня нет ответа. Да, наверное, зерно упало на подходящую почву. Я знаю, ты не очень-то веришь в историю о моих младенческих злоключениях (и, кстати, Элис была солидарна с тобой), и ваш скепсис во многом справедлив. Уже в десять лет я был маленьким самовлюбленным тираном, руководил одновременно двумя враждующими группировками, и у кого бы я мог вызвать сочувствие? Не в этом ли корень всех зол? Бог весть.

В конце концов, надо сказать и о справедливости, хотя ни ты, ни я в нее не верим. Опять оправдываюсь. Но в самом деле. Господь дал Англии шанс – Перекрестки. Нас не завоевали пришельцы из других миров. Нам предоставили возможность. Свыше. Британия могла иметь развитие и процветание, о каком иные и мечтать не смеют. И вот этот шанс, эту возможность у нас грубо, варварски отнимают, нас запирают под замок, какие-то недоноски считают себя вправе решать нашу судьбу. Почему? Они сильнее, вот и все, что бы ни лепетали о хребте истории человечества. Каков может быть наш ответ? Только один – Сопротивление. Да, с большой буквы. Эти подонки поцокали языком и сказали: вами будет заниматься специальная комиссия, специальный институт, у нас на это есть особый протокол. Что же, господа, вы убедитесь, что на свете есть протоколы посерьезнее ваших.

Чтобы уж быть до конца честным по отношению к детству, надо признать, что как раз тогда произошел прекраснейший, а возможно, и самый важный эпизод в моей жизни – знакомство с тобой. Я и сейчас помню туман, задворки нашего лондонского дома, пустырь, загадочное действо на примитивных подмостках, и странного незнакомого мальчика, разъясняющего мне суть театрального таинства и волшебства. В тот день я понял, что кроме нашего обыденного, суетного и жестокого мира, есть еще нечто, возвышенное, из иных царств, иных представлений. Чем бы я был без этого?

Ты великолепно изобразил их в своей комедии – сходство таково, что попахивает государственной изменой: как-никак, король – особа священная. Правда, я никогда не был столь пылким, но не стану учить драматурга. Мой разговор с леди Анной, которого, как я полагаю, вообще никто слышать не мог, ты воспроизвел почти дословно. Декорации были, конечно, не настолько театральны – вовсе она не волокла труп мужа через весь Лондон из одного аббатства в другое, согласись, картина уж слишком жуткая. Нет, это была вполне пристойная похоронная процессия (организованная, кстати, полностью на мои деньги), во время которой и состоялась столь ясновидчески угаданная тобой беседа. Единственно что, актеры под сенью Геркулеса перебарщивают, рвут страсть в куски и клочья – Анна вовсе не плевалась и не хлестала меня перчатками по физиономии, а я в исступлении не колотил по крышке гроба – но в остальном реконструкция безупречна.

Касательно фехтования. Первые уроки дал мне отец. Приемами владеют все. Многие – очень неплохо. Но великих фехтовальщиков – единицы. Дело не в блестящей технике. Я помню запись на старой-старой пленке. Лев нападает на антилопу, атакует из травы. Трава, замечу, не слишком-то его и скрывает, и он как будто особо не спешит, антилопа может убежать, и все же почему-то не успевает. Почему? Чтобы оказаться вне пределов досягаемости хищника, ей нужно три секунды. Но лев сумел подкрасться так, и дал себя заметить лишь тогда, когда ему для успеха нужны всего полторы. Поэтому он даже может позволить себе картинно-издевательски не спешить. Человеческая реакция – четверть секунды, учил меня отец, вот и начинай маневр до того, как у противника пойдет его реакция.

Не будь эффектным, будь эффективным.

Действие должно опережать не только мысль, но и взгляд. Оглядываться некогда. Твой мозг может воспринимать действительность и без органов чувств.

Классического мастера трудно одолеть в классической манере. Его надо удивить, это даст тебе пару лишних мгновений.

О скорости вообще разговор особый. Боевые искусства народов сохранены и зашифрованы в танце. Я видел одного русского танцора. Этот парень, двигаясь в полуприседе, вращаясь, мгновенно пересек всю сцену. А в кавказских танцах умудряются даже еще маневрировать на коленях. Меня осенило. Это потрясающий способ, уйдя в нижнюю сферу, за счет увеличения ширины шага перемещаться с колоссальной скоростью. Да, нагрузка чудовищная, не всякие ноги это выдержат, да и вся техника меняется, но выигрыш неимоверный – быстрота и неожиданность, вот ключи к успеху.

Принцип дзюдо, только наоборот. Падая или в невыгодной позиции, ты действительно становишься слабее, но запас превосходства должен быть таков, чтобы и в этом случае оставаться сильнее противника.

Нельзя недооценивать и психологическое давление мастерства, силу духовности. Еще раз скажу: фехтование – это танец, а танец – это диалог, твой противник – твой партнер, ваши движения совместны, согласованны, ты диктуешь ритм и договариваешься с ним о смерти. Вы приходите к соглашению, он принимает твои условия и умирает.

Засим остаюсь

твой друг Ричард.

* * *

Почерк Ричарда – страшно сплющенные буквы и цифры с сильнейшим наклоном влево.

* * *

Ричард Глостерский осиротел при живых родителях, ему только-только стукнуло одиннадцать, стояла осень, Нортгемптоншир исчез в дождях, и даже сонный и тихий Нэн грозил выйти из берегов. Ричард был в университетском дворе Фотерингейского замка, когда отец вернулся из Челтенхэма. Влетел на лошади, только грязь во все стороны, соскочил, несколько секунд дико смотрел, потом быстрым шагом вошел в дом, Ричард за ним, и отец сказал: «Пойдем, надо поговорить».

Они направились в Малую библиотеку, которая служила одновременно и кабинетом и мастерской, за книжными полками – верстак и сверлильный станок. Здесь они с отцом много раз отплясывали вместе, взявшись за руки, по случаю какой-нибудь забавной проделки вроде удачного запуска самодельной паровой машины или бумажного змея, под музыку, льющуюся неизвестно откуда. Много позже Ричард сообразил, что в подвале был спрятан генератор.

За верстаком они и сели, отец, обычно веселый, был страшно мрачным. Он уже где-то выпил, и сейчас, достав бутылку из-за неподъемных томов в потемневших переплетах, сразу же налил себе в широкий и низкий стакан.

– Дикки, у нас неприятности… очень большие неприятности. Ты еще мал для всего этого, но выбора у нас нет… постарайся меня понять… а я постараюсь тебе объяснить. Наш Переход… ты ведь везде со мной побывал, все видел, все знаешь… с Переходом проблема. Мы с мамой тебе не говорили, но я с этим бьюсь не первый год… мягко выражаясь.

Ричард-старший, третий герцог Йоркский, был высокий, очень крупный человек, и даже лицо его был массивным – большой нос, большие губы, тяжелые надбровья, большой раздвоенный подбородок, волны темно-каштановых волос. Множество женщин было от него без ума. Он осушил стакан и тут же налил себе еще.

– Дикки, эти переходы между мирами… это не просто явление природы… не дырка в скале. Это машина. Ее построили в незапамятные времена… не знаю кто. Никто из Проводников не знает, а наша семья служит Проводниками спокон веков.

– Весельчак Хэмфри, – тихо подсказал Ричард.

– Да, Весельчак Хэмфри… вызвал воинство из-под земли… одиннадцатый век… еще тогда, наш предок. А возможно, еще и многие, тысячи лет… ты все понимаешь. Так вот, с этой машиной что-то стряслось.

– Она сломалась?

– Похоже на то. А может, и не сломалась, может, ей так положено, программа такая – этого мы не знаем, и, боюсь, никогда не узнаем. Что-то пробило, наш портал куда-то переместился, почти все старые каналы перекрыло… у нас нет больше выхода в прежние миры, а открылась какая-то совершенно другая система. От старого Перехода, за который нам и деньги-то платили, осталась одна линия… черт ее разберет, что теперь от нее ждать.

– К нам кто-то подключился?

– Да, но дело не в этом. Понимаешь, мы теперь в другой Вселенной. Глупо звучит, но по-другому не скажешь. Все наши книги Вариантов, все, что деды-прадеды высчитали, не упомнишь сколько веков изучения, – все псу под хвост, ничего мы теперь не знаем… Хорошо, хоть сами книги успели вывезти… хотя какой в них теперь прок.

Он допил и со злостью отодвинул стакан.

– У нас здесь нет современных аналогов. Мы, прах дери, тут самые старые, минимальный разрыв – шестьсот лет, котенок, мы для них – сказка, документов – раз-два и обчелся. И вот теперь самое неприятное. По этим документам выходит совершеннейшая гадость. Я все перелопатил до основания, не сомневайся – и везде одно и то же, я все принес, сам прочитаешь… Сынок, у нас тут скоро гражданская война, черт-те что начнется, вся страна полетит к собакам… Нас с мамой должны убить. Удивительного тут ничего нет, эта стерва Маргарита готова мне все припомнить… Дикки, нам придется бежать, мне предлагают кафедру в Торонто, я не собираюсь преподносить этой злобной сучке наши с Сесили головы на блюде… Но с тобой особая история.

Он потряс головой и яростно помассировал глаза ладонями – и долго потом Ричард вспоминал этот отцовский жест.

– Нет, давай еще раз. Можно было бы сунуться в эти новые схемы, поискать еще вариантов… но времени нет, да и технически это мало осуществимо. О двух головах какой-нибудь, и тот не решился бы в эти порталы сунуться, войти просто, а попробуй выйди, Чарити вон понесло, приключений ей захотелось, дура ненормальная, где она теперь?

Произнеся имя «Чарити», отец с беспокойством оглянулся на дверь.

– Дикон, ты остаешься здесь. Штука в том, что по всем источникам именно тебе предстоит объединить эту страну, снова сделать Англию Англией… Ты не представляешь, как нам с мамой тяжело, ты самое дорогое, что у нас есть, но мы Плантагенеты, а ты дважды Плантагенет, мы не можем изменить долгу, ты будущий король…

У отца затряслись губы, но он справился с собой и дальше заговорил сиплым шепотом.

– Мама тоже прочитала эти книги и очень плакала. Дик, ради нее, не лей ты столько крови, не убивай столько народу, у нас от твоих казней в глазах темно стало… Мы тебя такому не учили, не для такого готовили… Ну, не хочешь спасать отечество – черт с ним, перебирайся в Принстон или в Кембридж, куда захочешь, но досиди тут до семнадцати лет, не решай сгоряча, дальше посмотришь… Придется пока тебе пожить у Беркли, знаю, что противно, выхода нет, потом сам увидишь, как тебе поступить… Ты сможешь нас навещать, мы с тобой еще сходим посмотрим, как «Кленовые листья» сыграют плэй-офф, да и маме лучше держаться поближе к нормальной медицине… И еще. Не хочу я инсценировать самоубийство или там несчастный случай, противно мне, отвалим просто так – поэтому прости, но герцогом Йоркским тебе не бывать. На это, кстати, и указаний никаких нет… Останешься просто Ричард Глостерский, так везде и записано.

Он подошел к столу, пошевелил разрозненные бумаги.

– Я тут кое-что посчитал, площадку портала можно сократить, чтобы не было этих выносов, получается метров шестнадцать с половиной… Посмотришь потом… В зоне фокуса ведь особой экранировки не надо, поставь вокруг вторую стену, взгромозди что-нибудь… Чтобы перекрыть в случае чего, оставь прежнюю платформу со всем барахлом – за глаза хватит, лебедку разве что поднови… Хотя кой черт, триста лет не перекрывали, все исправно платят… Из старых линий уцелела только одна, скелетов, жуков этих, вместе с нами сюда загремели. Подними цену, скажи, новые места, новые тарифы… Тут еще была такая история, может быть, тебе надо знать. После Переключения жуки, само собой, тоже попали не туда, решили, что мы их обманываем, и чуть нас с дедушкой не убили, но там, на Перекрестках, случайно оказался один человек, Уолтер Брэдли, настоящее его имя Владимир, запомни на всякий случай… Он спас нам жизнь. Он был пьян, но жуки почему-то его послушались… Сынок, ну прости ты нас ради бога, не мы всю эту хреновину затеяли, не нам и отвечать… Ты лучший наездник королевства, первый фехтовальщик… ну, это твое глубокое плие… я не знаю, насколько это эффективно, тут нужны железные квадрицепсы, и они у тебя есть… Скорость та, что нужно, но на сколько у тебя хватит выносливости?

Тут он перевел дух, и его мысль вернулась к исходной точке.

– Дикон, ты все-таки хорошенько подумай, прежде чем решать. Бог наградил тебя очень щедро – ты музыкальный мальчик, у тебя прекрасный голос, ты знаешь языки, ты владеешь каллиграфией как никто, и Кормак мне говорил, что второго такого гистотехника свет не видывал, через несколько лет у тебя будет своя лаборатория… Котенок, тебя ждет страшное царствование, может, и хрен с ней, с Англией, может, она заслужила свою судьбу… И земляне здесь какие-то, черт их разберет, просто бешеные псы, нагрянули к нам, стрельнуло им, но все равно, не воюй ты с ними, плюнь… Не торопись, взвесь все как следует, ты добрый, хороший мальчик, соблазн велик, но стоит ли оно того, это бучило…

* * *

Ричард Глостерский был невысок ростом, но широкоплеч, и сложен с античной пропорциональностью. Его прозвали Длинноруким за то, что в бою никто не мог противостоять и уклониться от его волнистого двуручного меча, и еще Горбатым – за изобретенную им самим очень низкую и словно бы скрюченную фехтовальную стойку, позволявшую ему перемещаться с необычайной скоростью. Но чаще всего Ричарда называли Губастым – из-за небывало энергичной артикуляции во время разговора, собеседники порой уже ничего не замечали, кроме его бешено шевелящихся губ, и еще потому, что в минуты напряженного внимания он приоткрывал рот и выпячивал губы, словно собираясь сложить их в трубочку.

Ричард был превосходным танцором, в совершенстве владел всеми тогдашними хореографическими стилями, а его бас по праву считался одним из главных достояний Англии. Он первым ввел шлемы с вентиляцией, и, будучи до мозга костей походным человеком, считал шарфы опасной иллюзией – и по такому случаю придумал особый воротник-стойку, на «молнии» или на липучках, и вязаную «трубу» для зимы. С тех пор такие воротники назывались «глостеровскими». Вторым непременным атрибутом герцогского гардероба была круглая вязаная шапка – по сути, скатанная почти до предела кишка, шерстяное подобие презерватива. Одни утверждали, что такая шапка нужна, дабы прикрыть кривую проплешину на его голове, другие говорили – нет, это нужно для того, чтобы в любой момент надеть шлем, который тоже постоянно возили за ним.

* * *

Не хочу перегружать свой рассказ династическими схемами, Йорками, Ланкастерами, политическими убийствами и браками, всеми этими женами, годящимися в бабушки своим мужьям, племянниками, годящимися в отцы своим дядьям, внучками, годящимися в матери женам их дедушек, и так далее, но во избежание путаницы кое-какие моменты объяснить все же придется.

Проблема в том, что далеко не все дети короля тоже становятся королями. В те времена семь-восемь детей в семье, даже королевской, считалось нормой, а трон в Англии, если присмотреться – только один, и ясно, что на всех его не хватит. Хуже того. Все эти семь-восемь наследников, подрастая, тоже вступали в брак, производили на свет детей и тоже в немалых количествах, так что через два-три поколения число возможных претендентов на престол вырастало до взрывоопасных масштабов – в самом деле, большинство этих принцев, герцогов, графов, сиречь внуков, племянников, двоюродных и троюродных братьев были бы очень не против стать королями, причем многие не возражали до такой степени, что готовы были забыть о каких бы то ни было родственных братско-сестринских чувствах и ради своих амбиций взяться за меч, а коли не сладится дело мечом, пустить в ход кинжал или отраву.

И вот во времена Генриха VI Безумного, короля, мало способного к какому бы то ни было правлению, грянула смута, история которой в «Кентерберийском судебнике» некогда так изумила пожаловавших на Тратеру землян. Хроника тех усобиц – это отдельная книга, и не одна, поэтому предельно коротко скажу, что после многих лет побоищ, зверств и вероломств победили братья Эдуард и Ричард, Плантагенеты Йоркского дома. Эдуард стал королем, Эдуардом IV, а Ричард, герцог Йоркский, отец нашего героя – его главным советником. Однако болезнь и смерть не позволили старшему из братьев воплотить в жизнь его политические амбиции, королем стал его малолетний сын, Эдуард V, и бремя умиротворения и возвращения в законное русло страны, взбаламученной войной, легло на плечи Ричарда Йоркского, ставшего лордом-протектором. Наступила знаменитая эпоха регентства.

Ричард, несмотря на свой веселый нрав, правил мудро и осмотрительно, Англия на удивление быстро залечила военные раны, государственность вошла в колею, но вот король, молодой Эдуард, достиг совершеннолетия, и тут, собственно, вся история и начинается. Юный властитель был человеком по натуре беззлобным и от своих необузданных предков унаследовал одну-единственную черту – страсть к вину и развлечениям. Любые государственные дела вызывали у него смертельную скуку и отвращение, и, будучи еще принцем нежного возраста, он то и дело норовил сбежать из Лондона, от наставлений дядюшки-регента (которого изрядно побаивался, поскольку быстро уразумел, что у того веселье не помеха крутому нраву) в свой нежно любимый Париж, где его ожидала компания удалых собутыльников и верных подруг. Не будет преувеличением сказать, что, заполучив наконец в руки бразды правления и избавившись от надоедливой опеки, свое, тоже довольно непродолжительное, правление Эдуард превратил в один сплошной загул, а французское влияние при нем превратилось в нашествие.

Он многократно женился, разводился, и, поскольку его женам не грозил ни Тауэр, ни эшафот, особых потрясений это не вызывало – и все же именно на этой почве, что называется, под занавес, он выкинул коленце, которое повлияло на всю дальнейшую международную политику. Вопреки всякому политическому и просто здравому смыслу, последней избранницей Эдуарда стала Маргарита Анжуйская, троюродная сестра французского короля, дама не первой молодости, вдова и ко всему прочему мать унылого подростка по имени Анри Франсуа. Надо заметить, что ее с редким единодушием ненавидели как во Франции, так и в Англии. В браке царственная чета прожила меньше двух лет, когда в ночь после очередной попойки цирроз и водянка поставили точку в лихих приключениях Эдуарда V. Перед страной во весь свой зловещий рост поднялся вопрос престолонаследия.

Маргарита была законченной стервой, ядовитой и беспощадной, как гремучая змея. На английский трон у нее были далеко идущие планы, и за положение вдовствующей королевы она ухватилась мертвой хваткой. Формально она оказалась королевой-регентшей – Эдуард оставил после себя, кроме всех прочих, двух вполне законных детей: тринадцатилетнюю принцессу Марию и совсем еще крошечного Эдуарда-младшего. Именно они служили главным препятствием для осуществления надежд Маргариты, которая, как в той или иной степени было ясно всем, спала и видела английскую корону на голове своего любимого, вечно сонного и больного Анри. Однако, боясь увидеть на боевых стягах оппозиции изображение невинно убиенного дитяти, Маргарита не решалась устранить проблему традиционным способом и предпочла выждать, благо время работало на нее.

Наследники прозябали в безвестной провинции, бывший регент Ричард Йоркский был отрешен от дел, государство разваливалось с пугающей скоростью – бесшабашное правление Эдуарда, его бездумная, расточительная политика свели на нет купленные столь страшной ценой достижения воинственных Плантагенетов. Мятежный католический Север уходил в союз со Швецией и Норвегией, прихватив с собой выход к морям. Центр, то есть Бернисдель и Северо-Запад, полностью подпадал под власть не встречающей тут сопротивления Франции. Уэльс, и так уже давно не английский, попадал все в большую зависимость от набиравших с каждым годом силу соседей – коалиции Баварии, Саксонии, Тюрингии и Пруссии, и держались уэльские драконы лишь за счет своей природной тягучести и дремотной неподатливости. Переговоры по возвращению этих земель под сень британской короны без малейшей надежды тянулись уже много лет, и не было им видно ни конца ни края.

Чисто английскими оставались лишь вечно оппозиционные Йорк и Бристоль, морские ворота страны, ключ к Бискайскому заливу – но здешние лорды и слышать не хотели о подчинении овеянному гнилыми французскими ветрами Лондону, да никому неподвластный юг – левобережный Твидл с его алчными, неукротимыми баронами, денно и нощно мечтающими, преодолев Джевеллинский хребет, прибрать к рукам благословенную Аквитанию и послать куда подальше всякую метрополию вообще. Что же до юго-восточного клина, Алурского предгорья и примыкавших к нему неприветливых равнин Глостершира, то с отъездом Великого Регента противостоять шотландцам тут стало некому, и все со дня на день ждали, что Иаков Эдинбургский вновь объявит Твидл пограничной рекой и поведет воинственных скоттов дальше на север. Старая добрая Англия на глазах превращалась в туман и легенду.

Единственным человеком, способным сплотить раздираемую внутренними склоками патриотическую оппозицию, был Ричард Йоркский, бывший регент, равноуважаемый всеми группировками. Однако, чувствуя опасность, исходящую от этого человека, Маргарита повела против него настоящую войну. Увы, кроме авторитета и былой славы, Ричарду было нечего этому противопоставить – поддержки при дворе у него больше не было, армия ему не подчинялась, от прежнего парламента уцелела едва ли треть. Больше всех бесновались возвращавшиеся на родину и люто ненавидящие его эмигранты, в великом множестве бежавшие за кордон от казней и реформ Йорков. У этой шайки, подкормленной французским и испанским золотом, давно уже были отточены кинжалы на когда-то всесильного владыку страны, и их неустанные усилия однажды вынудили Ричарда признать, что игра проиграна, что рано или поздно десятое или двадцатое покушение в один прекрасный день достигнет цели. Ждать этого Ричард не стал, тем паче что у него в распоряжении было знание, недоступное современникам.

Ричард Йоркский был подлинным сыном эпохи Возрождения – энциклопедически образованный, сторонник просвещения, свободный от большинства предрассудков общества, – он умудрялся находить время и для науки – десятки написанных им статей говорят о его незаурядном даровании как физика и математика, – и для государственной деятельности, и для отдохновения в обществе представительниц прекрасного пола, от которых у него не было отбоя. В народе его помнили как разумного и дальновидного властителя, и «эпоха регентства» представлялась временем спокойствия и благоденствия.

Однако дело в том – и об этом мало кому известно, – что Ричард принадлежал и к еще более могущественному сообществу и куда более древней династии. Он был Проводником, членом Гильдии с тысячелетней историей, организации, о которой, кроме самих Проводников, знать никому не полагалось.

Откуда взялись Проводники – они же Ключники, они же Привратники, – никому не ведомо. По природе это вполне обыкновенные люди, кроме одной малопонятной детали: они несут в себе комплекс генов – несомненно, плод чьих-то инженерных усилий, – рождающих способность взаимодействовать с созданными опять-таки неизвестно кем космическими механизмами. В Алурском графстве, старинной Глостеровской вотчине, на скалистом острове посреди реки, в усадьбе, выстроенной еще ветхозаветными пращурами вокруг уж и вовсе не вообразить кем и когда воздвигнутого дольмена, находилось заколдованное место, и было это место порталом. Избранные, подобные Ричарду, через этот портал могли попасть в целую систему проходов, ведущих в таинственные земли иных миров, пространств и измерений. Мало того, можно было захватить с собой кого-то или что-то, а также кого-то или что-то пропустить или не пропустить сквозь свой портал, и за свое «да» или «нет» брать плату – между мирами тек немалый поток грузов и путешественников.

Увы, Алурский портал по большей части представлял собой периферийный тупик, спрос на него был невелик, но все же он позволял выйти к большим, оживленным перекресткам, открывающим пути в самые разные уголки Вселенной, и благодаря этому немало чего увидеть и узнать. Глостеровских Проводников, однако, более всего интересовали аналоги их собственной планеты, и туда они в основном и стремились попасть, используя знакомства с Проводниками других сообществ и направлений – сотни и сотни Тратер-Аналогов были разбросаны по бесконечным мирам, на многих были Англии, а в Англиях – Плантагенеты Йоркского дома. Некоторые гораздо старше, давно забывшие о королях и феодальных распрях или вновь к ним вернувшиеся, были и такие, для которых нынешние времена Йорков оставались пока далеким будущим, были и явные современники. Но существовали записи, архивы, летописи, поразмыслив над которыми можно было многое понять как в прошлом, так и в будущем – Глостеры приобрели славу непогрешимых пророков и предсказателей. Ко времени Регентства в анналах Проводников-Плантагенетов хранились данные примерно о девятистах Аналогах Англии во всевозможных мирах, скоплениях и галактиках.

Тогда-то и произошла катастрофа, о которой малышу Ричарду говорил герцог-отец. По причинам, недосягаемым для человеческого разума, Алурский портал, вместе со своими Перекрестками и Тратерой, выпал из привычных координат ходов-переходов и включился в другие, совершенно неизвестные, в одночасье лишившись всех связей и немногочисленных клиентов, так что наработки десятков поколений и навигационные схемы, накопленные за века экспериментов, рискованных экспедиций и изысканий, оплаченных немалыми жертвами, можно было смело отправлять на свалку. И это в то самое время, когда под Плантагенетами готова была загореться родная британская земля, а из вновь открывшегося Космоса, как черти из люка в преисподнюю, лезли беспардонные агенты КомКона и СиАй! Да уж, беда не приходит одна.

Не убоявшись неизведанных опасностей, отважный Ричард, руководствуясь чутьем и опытом, сумел-таки добраться до трех-четырех новых Аналогов и собрать кое-какую информацию. Выводы получились удручающие. Сопоставив их со всем уже известным, отставной лорд-протектор трезво оценил ситуацию, осознал бесплодность любых усилий переломить судьбу и, прихватив жену, отбыл на самую приемлемую, по его расчетам, из новоявленных Земель – преподавать теоретическую механику в Торонто. Утешало его эпикурейскую натуру лишь то, что он как раз успевал на открытие сезона в Восточной Конференции НХЛ, где страстно обожаемые герцогом «Кленовые листья» должны были сойтись в схватке со своими заклятыми соперниками из «Монреаля». Что ж, в любой ситуации важно оставаться философом.

На попечение друзей и врагов Ричард оставил сына – тоже Ричарда, одиннадцатилетнего меланхоличного и замкнутого мальчугана, унаследовавшего от отца все, кроме Йоркской короны – Глостерширские пустоши, замки и богатство с его потусторонним источником. Увы, в то же наследство входила и ненависть Маргариты – особым указом королевы-регентши из герцога и графа, богатейшего и родовитейшего вельможи страны, Ричард-младший был превращен в то, что именовалось «child of state», «дитя государства», и отправлен в специальную школу-интернат, под надзор клана Беркли, всецело преданного (иные говорили – продавшегося) нарождающейся чужеземной династии.

Единственной радостью для Ричарда стало то, что в Беркли он встретил своего лондонского друга Роджера Мэннерса, угодившего в тот же безрадостный регистр – с той лишь разницей, что вся родня потомка графов Лейстерских (редкий случай в те времена) вымерла совершенно естественным путем. Дружбу, выросшую и окрепшую в суровых, неприютных стенах казенного интерната, эти двое пронесли потом через всю жизнь и сохранили до смертного часа – когда один из них уже был самым знаменитым поэтом и драматургом Англии, а второй – ее самым великим королем.

* * *

– Как это – сбежал? – Грузный Том Беркли тяжело соскочил с коня, передал повод слуге и принялся стаскивать перчатки. – Лучший ученик школы? Накануне Посвящения и вручения дипломов? Уилл, что произошло?

– Этого мы не знаем, милорд, – ответил старший преподаватель. – Ничто не предвещало таких событий. Боюсь, мы с самого начала недооценивали юного Глостера.

– Событий, недооценивали… – Том быстрым шагом направился к крыльцу внутренней галереи замка Беркли. – А Флетчер? Что он говорит? Глостер же его любимчик, гений, самородок и все такое?

– Он уже больше ничего не скажет, милорд. Глостер убил его.

Том остановился как вкопанный.

– Что? Как?

– Этого никто не видел, сэр. Судя по всему, у них вышла схватка, и Глостер зарубил сэра Саймона прямо у того в кабинете. Его нашли мертвым, с оружием в руках.

– Уилл… Пятнадцатилетний мальчишка зарубил Сая Флетчера?! Да что за чепуха!

– Милорд, сэр Саймон много раз сам говорил, что ученик превзошел учителя.

– Тогда это колдовство, не иначе. И все равно не верю… И как он сбежал?

– Взял на конюшне двух лошадей и ускакал.

– Но на конюшне охрана.

– Была, милорд. То есть теперь снова есть.

– А на воротах?

– То же самое, милорд. Потом, герцог пользовался определенной свободой…

– На Йоркскую дорогу послали?

– Да, сэр, погоню отправили, только, я думаю, он отправился на восток, он же понимает, что на пути в Йорк его перехватить легче всего, там негде спрятаться. В лесах ему не выжить, милорд, нам нечего опасаться. Голод и звери избавят нас от всех хлопот.

– А если не избавят? Через неделю он будет уже на границе Глостершира, а года через три объявится вот под этими стенами со стотысячным войском! – В ту минуту Том даже не подозревал, как далеко и верно заглянул в будущее. – Кого туда послали?

– Туда поехал Хэтч и его люди. Но, признаюсь, я не очень верю в успех. Для тамошних дебрей нужна целая армия.

– Уилл, Уилл, вы же понимаете, это претендент на престол! Что скажут в Лондоне?

Уилл покачал головой.

– Не знаю, милорд. В любом случае я не хотел бы оказаться на месте того, кто его догонит.

* * *

Для подъема Ричард не стал прибегать ни к каким альпинистским трюкам, он с детства знал тропу, которая позволяла обойтись без крючьев и карабинов. Более высокая точка двуглавой вершины была сдвинута на юг, панорама перекрывалась нижним балконом, так что лучший обзор открывался именно с него.

Высота скрадывала глубину уступа, и, казалось, поворот Твидла был прямо под ним. Сентябрьские облака висели низко и скрывали западную, выходящую к морю, самую широкую и полноводную часть, некоторые даже утверждали, будто в особенно ясные солнечные дни отсюда можно было различить на правом берегу, у самого горизонта, башни и шпили Бристоля. Но сегодня сквозь слоистую муть едва проглядывала широта водной глади. Зато правее облака разошлись, и простор южного Бернисделя открывался во всем великолепии осеннего дня: изгиб могучей реки, сходящиеся и расходящиеся протоки, рассекающие темные, со вкраплением золота, леса со всех сторон, с текущими по ним туманами, теряющиеся за неразличимым горизонтом; мохнатые шапки островков левобережья и белесый клин Хармагидских полей. Выступ горы закрывал восток, и котловины Тимберлейка видно не было, но Ричард сумел разглядеть черную проточину самого северного из гротов и узкий треугольник Челтенхэма на фоне серых скал левого берега. Остров смотрелся как обломившийся наконечник стрелы, упавший посреди водной шири – с острием косы Ежиного Носа, – даже отсюда можно было разобрать профиль ежиной головы со встопорщенными иглами и шишечкой носа – будто зверек спустился попить, да так и задремал у воды. Правда, западный ракурс открывал заодно и кусочек следующего, Садового мыса, так что можно было подумать, будто у ежа образовался изрядный флюс.

Злодействовал ветер, и Ричард быстро начал замерзать, набегающая влага в глазах отозвалась откровенной болью. «Прекрасно понимаю, – подумал он, – почему философы в такие минуты отправляются общаться с природой. Именно тогда она и показывает, насколько ей безразличен человек и всякие абстрактные представления у него в голове. Передеритесь, свихнитесь от своей философии, захватите власть, плюньте на власть, умрите – все равно будет этот ветер, эти облака и эти горы. Ну брошу я все, уеду, и не станет такой страны, как Англия, будет черт-те что, хаос, неважно, но останется река, дикий этот простор, пусть и будет он называться по-французски… А все эти Джоны, Дики, Томы и прочие недоделанные уроды? Вместо одной войны они погибнут на другой, вот и вся разница. Сильно их волнует, на каком языке будут разговаривать их дети?

А я стану тем, чем должен стать – ученым, может быть, даже знаменитым…»

«Потому что можешь украсть свои открытия», – шепнул ему внутренний голос.

«Нет, нет, я обойдусь без этого, пусть я просто буду заниматься любимым делом. И… и что?

А то, что больше никогда не увидишь ни этих гор, ни этого леса, французы вырубят его, и вместо Челтенхэма ты будешь смотреть на диплом ЛКБ в рамке. Ты будешь крутить ручку микротома и микрометрический винт и знать, что нет больше Англии, потому что ее сыновья променяли отчизну на печеночный ацинус. Но что это за чувство? Химера патриотизма? Отчизне такое же дело до ее сыновей, как до меня этому ветру! Перед кем, перед чем я собираюсь держать ответ? Вздор, вздор!»

Но не было уже больше сил противиться бессмысленному, атавистическому чувству, Ричард понял, что разум проиграл в этой схватке и придется уступить. Он с трудом разодрал смерзшиеся губы.

– Я не уеду, – заорал он, радуясь, что может не сдерживать мощи своей глотки. – Вы слышите? Я не уеду! Будь что будет, я остаюсь!

* * *

Но одно дело темпераментно покричать с Джевеллинской вершины, другое – отыскать реальные пути осуществления своих планов. Тут дела Ричарда обстояли из рук вон плохо.

Юный герцог Глостерский задумал, ни много ни мало, спасти отечество, направив ход истории в другое русло. Его предки старались по возможности избегать подобного, но Ричард придерживался более современных взглядов. Ныне ему предстояло это новое русло выбрать – и еще при жизни его деда такой выбор не представлял никакой проблемы.

Считается, что история не терпит сослагательного наклонения. Проводники с полным правом могли плюнуть в глаза любому из предполагаемых авторов этого изречения. Еще как терпит. Все исторические «если бы да кабы», эти «родись бы он на год позже», «выиграй он тогда», «проиграй он тогда» давно и многократно осуществились в бессчетных множествах миров. Договорись с Проводниками – собратьями по цеху, – и ты все узнаешь, а многое и увидишь собственными глазами: и самого себя на троне, и своих врагов на эшафоте перед плахой, только знай вникай, как и почему такое стало возможным. А возможно все, все самые фантастические сочетания, все без исключения представимые призы истории уже разобраны липкими от крови пальцами владык и героев.

Выбрав же необходимый сценарий, не напутай с точками ветвления, узловыми моментами, которые, как железнодорожные стрелки, определяют путь твоего локомотива. Это может быть что угодно – и грандиозное сражение, и вовремя поднятый на балу платок. Совпали точки – все нормально, ты идешь по верному маршруту, а между ними может быть, как у Римана и Лобачевского, сколько угодно соединительных и в целом относительно прямых линий. Не совпали – все, ты вышел из сюжета и либо въехал в другой, либо вообще пошел напролом своим, особым, возможно, нигде не описанным путем. В таком случае утешайся тем, что сам, возможно, послужишь иллюстрацией к сослагательному наклонению для еще чьей-то будущей попытки.

Но тут-то и крылся корень проблем нашего самоотверженного патриота. Как пишет классик, сшутил же черт такую шутку, что как раз именно в это время необъяснимый, невообразимый скачок Тратеры одним махом лишил его всех тысячелетних лоций, всех дорог к бесценным архивам, а заодно и всех связей, какие могли бы помочь в столь бедственном положении.

Того, что успели в новом для их семейного бизнеса мире отец и дед Глостерширской ветви Плантагенетов, было смехотворно мало для тех задач, которые ставил перед собой Ричард. Вдобавок вмешалось еще и невезение. Прав был Ричард-старший – что поделаешь, в зоне досягаемости не оказалось близких по эпохе Аналогов. Разумеется, можно было бы рискнуть, пройти по лабиринтам неведомых порталов, завести нужные знакомства – но, во-первых, это безумный риск: даже просто вернуться из незнакомых Перекрестков – уже невероятное везение, а во-вторых, пусть и при самом удачном раскладе, это не один десяток лет. Ричард знал, что такого времени у него нет.

В итоге у него в руках оказалось, грубо говоря, две с половиной версии. Горе горькое, предки Ричарда считали их дюжинами, да и его самого учили, что статистика начинается с четырех, но что поделаешь? Хорошо уже и то, что разнобой оказался на удивление невелик – все отрывки объединяла удивительная синоптичность, и во всех контрольные точки буквально захлебывались в крови, – что и напугало отца. Сам Ричард-младший был по натуре человеком разумно-добродушным, если не считать редких вспышек ненависти, доходящей до бешенства; и с ними он, как мог, боролся, поэтому необходимость идти к своей цели в буквальном смысле слова по головам и развороченным внутренностям многих сотен людей внушала ему естественное омерзение. Это был не просто тяжелый, а отвратительный выбор.

В итоге стартовая картина выглядела так: во-первых, следовало заручиться поддержкой инопланетного воителя Джона Кромвеля, посулив ему информационное обеспечение через Аналогов, а затем, поспособствовав воцарению на шотландском престоле Шелла Бэклерхорста, поддержать его оружием и деньгами, жениться на его сестре и дальше, используя создавшееся положение, вторгаться в Англию с шотландской территории. Что касается Земли и КомКона, то здесь свобода и независимость рождались из куда более сложной комбинации.

Корча страшные рожи и кривя знаменитые губы в невероятные гримасы, Ричард безжалостно расчерчивал страницы древнего фолианта плотницким карандашом.

– Она родит мне сына, – бормотал он. – Так… Тут уже внучка. Черт, сколько же ждать… Быстрей никак… А это, это еще кто? Старый знакомый… Вот по этому тексту… Ладно, время есть… Пока что Бэклерхорст…

То, что означенный Бэклерхорст жил не тужил во Франции, мирно изучал какие-то науки и ни о каких царствах и коронах думать не думал, Ричарда не смущало. Интуиция подсказывала ему, что магнетизм власти, сила денег и убеждения, да и вообще мощь шестерней политики на его стороне, так что здесь особых затруднений не будет. Куда более интригующей выглядела история его собственной женитьбы. Эта тема, к величайшей досаде Ричарда, почти полностью терялась во мраке летописного провала – даже с именем будущей супруги все как-то путалось и одно противоречило другому. Все линии сходились на том, что супруг будет называть ее Джинни, но на этом всякая конкретность заканчивалась. Но Джинни – это и Джиневра, и Вирджиния, и еще неведомо что, поди угадай, кроме того, Джинни могли запросто перепутать с Дженни, а это еще добрая дюжина вариантов. Но это как раз Ричарда пугало меньше всего, он знал, что имена – любимое обиталище исторической неразберихи, и для ясности в этом вопросе требуется уникальное совпадение: летописец должен быть современником и соотечественником, но где же такое сыскать? В девяносто девяти случаях из ста сведения удается почерпнуть лишь у иностранца, плутающего в чуждой его уху фонетике, да вдобавок еще и живущему лет двести спустя после описываемых событий, когда и родная земля за пересказами, легендами и просто сменой языка успела подзабыть подлинное звучание имен своих героев.

Нет, Ричарда взволновало совсем не это. Молодого герцога насторожили – и это делает честь его научной и политической интуиции – два странных момента. Первый: о его свадьбе говорилось блеклым, обыденно-официальным тоном, словно о событии хотя и важном, но вполне заурядном и давно ожидаемом – вот тебе и историческая веха. Второе: к своему удивлению, Ричард не встретил ни единого упоминания о каких-либо взаимоотношениях – дружеских или неприязненных – между Бэклерхорстом и его сестрой. Впрочем, подумалось Глостеру, возможно, особой странности тут и нет, они были разлучены еще детьми, снова встретились уже в зрелом возрасте, и никакой привязанности между ними не возникло. Все так, но смутное ощущение некоего подвоха не покидало Ричарда.

И все же главный промах нашего исследователя заключался не в этом. Несмотря на все свое внимание к мелочам, самую вопиющую деталь, перст Божий, Глостер пропустил, лишний раз доказав, что человек видит то, что хочет видеть, и на всякого мудреца довольно простоты. Генеральная версия приводила портрет нареченной – маловразумительную цветную гравюру, схематичное изображение длинноносой брюнетки (впрочем, спустя многие годы, когда, к слову сказать, уже было поздно, Ричард подивился сходству скупых ломаных линий с оригиналом) – и, самое интересное, фамильный герб невесты. Тут, над этим гербом, Ричарду и следовало бы призадуматься, но в его голове настолько прочно засело представление о шотландской принцессе, уже ставшей английской королевой (а какие-либо пояснения в тексте отсутствовали), что у герцога даже не возник вопрос: а почему шотландская символика дана в английской транскрипции? Как на поле щита попали красные английские львы? Где традиционный эдинбургский единорог?

Смутила его и еще одна странная деталь. Как раз там, где шло ключевое описание его будущей жены, полторы строки были утеряны чисто физически, благодаря типографскому дефекту, и дальше следовала загадочная фраза: «Латунное кольцо Ричарда, ироничный дар судьбы, королева хранила всю жизнь и не рассталась с ним даже в могиле». «Что за чертовщина, – подумал Глостер, – тут скрыта какая-то интрига. Почему латунное? Я в состоянии подарить невесте какое угодно кольцо, хоть золотое, хоть платиновое, хоть из иридия, и с камнем в полруки». Чутье, унаследованное от многих поколений Проводников, подсказывало, что речь идет о чем-то другом, но о чем? Какой ироничный случай?

Точно в таком же недоумении были чуть позже и парижские ювелиры, выслушав его неожиданный латунный заказ. В итоге тем не менее он обзавелся довольно милым колечком из нестандартного материала и заботливо поместил его в специальный футляр, хотя внутренний голос отчетливо говорил – это не то.

Впрочем, в любом случае Ричард, скорее всего, просто отмахнулся бы от всех этих нестыковок. Картина представлялась ему предельно ясной: Париж, Эдинбург, Бэклерхорст и его сестра по имени Джинни, Кромвель, война. «Вся прелесть в том, – думал Глостер (вспомним, ему не было не то что двадцати, ему не было еще восемнадцати), – что, даже если вся затея рухнет, я отвечаю только перед самим собой. От меня никто ничего не ждет, на меня никто не надеется, так что вперед, Англия, если с нами Бог, кто против нас?»

* * *

Холмы поднимались из тумана как острова, и высоко над ними, едва различимая, проступала цепочка вершин с белыми проплешинами снегов. Лес пропал, вокруг, кроме близлежащих коряг и валунов, было невозможно ничего разобрать.

– Смотрите, сэр, над седловиной облака, а макушки чистые. Идет мороз. Послушайте доброго совета, поезжайте до Портсмута на барже. Ведь так оно и ближе.

Ричард отрицательно покачал головой, разбирая поводья.

– Нет, Шон, на реке они меня будут ждать. Да, крюк, но уж зато вернее. Спасибо тебе, и позавидуй мне. Париж, город моей мечты. Версаль, Трианон – скоро я это увижу своими глазами. Возвращайся домой и жди меня через год. Я вернусь еще до снега.

Далеко справа, в тумане над озером смутно чернела скала Челтенхема, бормотала на камнях брода вода неумолчной речушки. Какое-то время двумя темными пятнами одним над другим была видна спина всадника и лошадиный круп, потом все растворилось в непроглядном молоке, и лишь долго еще было слышно звяканье подков о камень.

* * *

Ночь. Горная дорога. Мороз. Метель. Все намотанные тряпки ничего не дают, страшно подумать, как он примерз бы к металлу доспехов, навьюченных сейчас на вторую лошадь, – хорошо, догадался снять. Всепоглощающее желание соорудить хоть какую-то преграду меж одеревенелым телом и лютым холодом вокруг – ах, мне бы юрту сейчас (почему именно юрту?), деревянный каркас, двойной стеганый войлок, или что там, и костер посередине, да парочку этих их шотландских пледов, и, кажется, другого счастья не надо… Но нет юрты, и ног уже не чувствуешь, и одна ноздря уже закаменела, а воздух сквозь вторую режет горло ледяным ножом, и уже боль, и впереди ничего, кроме заиндевелых лошадиных ушей, и пневмония гарантирована. Правда, в укладке сбоку – набор шприцов и ампул, которые в три четверти часа избавят от любой пневмонии и вообще поднимут со смертного одра, но где же, о господи, та обитель, где можно будет спешиться, сесть к огню и вонзить в бедро благословенную иглу?

Морщась, Ричард поднял голову и вдруг придержал коня. Впереди, в синем мраке, за хаосом несущихся снежинок, возник черный силуэт летящей лошади с громадными передними копытами. Глостер с силой выдохнул, закрыл и снова открыл глаза и тронул жеребца с места. Через десять шагов открылось, что чудовищные копыта – это темные провалы справа и слева от высокого бревенчатого пандуса, а голова и шея – такая же черная тень под двускатной, с нависшей снежной периной, крышей большого, словно погруженного в скалы, дома.

Ричард откашлялся, подвигал туда-сюда меч в ножнах, и вот к хрусту снега под шипастыми горными подковами присоединился гулкий звук промерзшего дерева; затейливой работы резная ручка, широкая дверь неожиданно подалась, и, не дожидаясь ничьих приглашений, Глостер, мучительно переступая неживыми ногами, завел обеих лошадей в необъятные сени, приветливо освещенные крохотным фитильком в плошке на столбе. Герцог едва успел разглядеть еще две конские морды в очень добротно устроенных стойлах – лошадки явно хозяйские, – как откуда-то вынырнул не то мальчик, не то девочка, черт разберет, глаз выколи, и гостеприимно принял повод. Ричард стащил с лошади переметные сумы, перекинул через плечо, не глядя, толкнул следующую дверь – надо же, смазана, не скрипит, чудеса, что же за гостиница такая – и вошел в комнату, подумав: «Надо сейчас не разомлеть, а собраться с силами и сходить проведать лошадей». Мороз все еще держал цепкой хваткой за икры и спину.

Комната оказалась не комната, а целый зал – камин из дикого камня с вертелом, неохватная балка под потолком, длинный стол на массивных ножках дорогой работы, скамьи, кресла иноземного дерева и лестница с точеными перилами на второй этаж.

– Эй, хозяева, – позвал Ричард, стоя у огня и силясь развязать заледеневший узел шарфа на горле, он знал, что его голос пронизал сейчас всю эту храмину, как она ни велика, до последнего уголка и закутка. – Быстро мне чего-нибудь согреться.

– Добрый вечер, сэр рыцарь, – ответил приятный женский голос у него за спиной. – И нечего так кричать.

– Добрый вечер, хозяйка. – Ричард совладал наконец со столь нелюбимыми шерстяными хвостами и, не оборачиваясь, протянул пальцы к огню. – Простите за шум. Я совершенно окоченел. Как вас зовут?

– Интересные у вас манеры, сэр рыцарь, – насмешливо отозвалась хозяйка. – Сразу узнаешь англичанина. В этом доме, сэр, мужчинам положено представляться первыми. Если, конечно, вам нечего бояться.

Ричард наконец повернулся. Перед ним стояла еще совсем юная девушка в платье со сложной рельефной вышивкой и меховыми вставками, у нее были громадные, широко расставленные серые глаза, нос со странной, низко посаженной горбинкой и очень высоко вырезанными ноздрями, а волосы… Такого невероятного изобилия Ричард еще не встречал. Неприкрытое буйство, казалось, волосам явно тесно на столь миниатюрной головке, и отчаянная эта грива была еще и пегой, среди темной массы попадались и странно светлые, и едва ли не рыжие пряди, и седые; множество гребней, заколок и шпилек пытались сдерживать всю эту роскошь хоть в каких-то рубежах, что выходило не везде и с трудом.

– Ага, – сказал Глостер, оценив внешность собеседницы и начав сматывать с себя злополучный шарф. – Уж простите иноземцу его манеры, хозяюшка. У меня много имен. Я Ричард Длиннорукий, некоторые произносят как Долгорукий, я же Ричард Губастый, я не обижаюсь, еще говорят – Горбатый Дик, вот это уж не знаю почему. Да, не путайте с маркграфом Ричардом, он тоже Длиннорукий – я с ним не знаком и даже толком не знаю, что такое маркграф, у нас в краях такие не водятся. Приехал я в Шотландию с некой целью, а вообще я странствующий рыцарь, ищу работы и достойного господина.

Тут он с кряхтением полез из куртки.

– Владею всеми видами оружия и особенно хорош в поединке на мечах, ученик прославленных авторитетов. Разбираюсь в лошадях и осадных машинах, также недурно танцую и знаком с музыкой, играю как на рояле, так и на клавесине, еще на гитаре, банджо и мандолине, у меня абсолютный слух, я пою и могу обучать пению.

Не прерывая речи, он потащил через голову свитер.

– Еще обучался медицине, лечу людей и животных, знаток анатомии и хирургии, мастер иммерсионного масла и гематоксилина. Знаток каллиграфии – тупоконечное перо, готический и романские шрифты с листа без разметки… Разбираюсь в литературе, современной и всякой иной, сочиняю на заказ лэ – простые и двойные, в манере Гийома де Машо, сонеты по итальянской схеме и всякой иной, то же и рондели – берусь соперничать со Стефаном Маларме и Карлом Орлеанским.

Он распустил ремни, со стуком бросил на стол перевязь с мечами, сел и, постанывая, взялся за сапоги.

– М-м-м… Впрочем, не скрою, что не поклонник куртуазности, как поэтической, так и в прозе, все эти molt tre’s doucement la salue меня нисколько не привлекают, и вообще не люблю гламура. Да, еще говорю и пишу почти на всех европейских языках и единственно, о чем сожалею, это о том, что не могу приветствовать вас на гэльском. Я удовлетворил ваше любопытство? Согласно правилам этого дома? Если да, то как же все-таки вас зовут?

– Вы не одиноки, сэр Ричард, – отвечала хозяйка в задумчивости. – Во всей Шотландии едва ли наберется десяток людей, способных грамотно изъясниться по-гэльски… Я Алисия Джингильда Бэклерхорст, графиня Эдинбургская, колдунья в изгнании.

Сапог выпал у Глостера из рук, удивительная нижняя губа оторопело повисла, а брови поднялись знаменитым «домиком», пустив по лбу три глубокие складки.

– Леди Алисия, не шутите так, – попросил Ричард. – Быть не может. Вы действительно сестра великого завоевателя Шелла Бэклерхорста?

Хозяйка залилась очень милым смехом.

– Вы и впрямь начитались рыцарских романов, сэр Ричард. Мой брат – французский ботаник, он там обучался разным философиям и классификациям. Шелл умеет держать в руках увеличительное стекло, но вряд ли что-то еще.

– Дайте срок, – пробормотал Ричард.

Он встал, выставил вперед одну ногу в носке, вторую немного согнул в колене, правую руку приложил к сердцу, левую, растопырив пальцы, отнес в сторону, подбородок же картинно уронил на грудь.

– Ваше сиятельство. Ричард Плантагенет, герцог Глостерский, граф Йоркский, ваш покорный слуга.

Джингильда немного помолчала, потом со вздохом произнесла:

– Первое представление мне понравилось больше.

Появилась девушка с подносом, на котором шипела яичница с беконом, салат, бутылка и пузатый бокал. Глостер навалился на еду, соблюдая, однако, всю возможную учтивость.

– Леди Алисия, откройте тайну, какое же изгнание держит в этой глуши племянницу шотландского короля? Как такое возможно?

Она снова вздохнула.

– Увы, мой дядя совсем не в той степени король, как бы нам всем хотелось… У нас кто не Гамильтон – тот не король, кто не Аргайл – тот тоже не король… А причина очень простая – указ Стюарта: колдуньи не могут жить в Эдинбурге больше полугода подряд… Такая глупость. Собственно, речь идет о шести лунных месяцах, но это не меняет дела. А эти горы я люблю… даже в такое время.

Тут Алисия Джингильда достаточно кокетливо подперла голову рукой и перешла к атаке.

– Откройтесь и вы мне, сэр Ричард. Сознайтесь, какая же тайная цель привела в нашу, как вы сказали, глушь сына великого регента и обладателя стольких талантов?

– О, я попадаю в чрезвычайно неловкое положение, леди Алисия… Нет, Джингильда мне нравится больше, если позволите. Я растерян и не знаю, что говорить, все так неожиданно…

– Скажите правду, сэр Ричард. Из любопытства я даже готова немножко пойти против своего патриотизма… если, конечно, вы не оставили за порогом целое английское войско.

– Правду… Хорошо. Но обещайте, леди Джингильда, выслушать потом мои объяснения, независимо от того, что я сейчас скажу.

– Торжественно обещаю. Можете налить себе еще для храбрости, все мужчины так делают.

– Да, спасибо… Правда в том, дорогая леди, что цель моего приезда сидит сейчас напротив меня. Есть и другие причины, но это главная.

Джингильда откинулась в своем высоком кресле, закрыв крученым стогом волос полированную сквозную розетку, и широко распахнула глаза.

– Вы опасный человек, сэр Ричард… или опасный фантазер, не знаю, что и думать… И каковы же ваши объяснения?

– Не знаю, как они прозвучат для вас, леди Джингильда. Впрочем, целиком полагаюсь на ваше добросердечие. Я наделен способностью читать древние книги – как мой отец, дед и все в нашем роду…

– То есть вы чернокнижник?

– Можно сказать и так. И вот в этих книгах открылось – уж извините за дурацкую формулировку, – что мне суждено жениться…

Ричард смолк и вновь смущенно поднял свои выразительные брови.

Джингильда по-прежнему внимательно смотрела на него, слегка склонив голову набок. Перед ней, в белой полотняной рубашке с широченными рукавами, расположился юноша с синими трагическими глазами, изломленная правая бровь много выше левой, нос, как топор, пышная шевелюра, неровно поделенная от лба странной залысиной, косая рыжеватая прядь через громадный лоб, острый клин подбородка, голос будто из центра земли, странно подвижная нижняя губа… «Горизонтальное какое-то лицо», – почему-то подумала Джингильда, и дальше ее внутренний голос многозначительно произнес: «Ой-ой-ой».

Тем временем Ричард, не встречая ни поддержки, ни сопротивления, продолжил:

– Дальнейшее не должно вас удивить, мадам. Совершив свое открытие, я немедленно сел на коня, и вот я здесь – полуживой, на заморенной лошади, но… – Тут он оглянулся в поисках нужных слов. – Леди, если бы я знал… Если бы мог представить вас… я пришел бы даже пешком, и не дожидаясь никаких пророчеств.

Джингильда осторожно откашлялась.

– Чрезвычайно мило, сэр Ричард. Но вы сказали, что есть еще какие-то причины?

– О, они очень банальны, здесь нет никакого чуда. В отличие от вас, миледи, я политический изгнанник и, естественно, ищу помощи за рубежом. Путь в Англию и во Францию мне закрыт, пока Маргарита на престоле… Она ненавидит мою семью и лелеет надежду объединить оба королевства под одной короной… на голове Анри. Буду откровенен, леди Джингильда, я связываю свои надежды с вашим братом, Шеллом, мои книги сулят ему великое будущее. Словом, я мятежник, бегущий, возможно, от плахи.

– Вы больше похожи на хитрого политика, сэр Ричард. И каковы же ваши планы?

В ответ Ричард вдруг захрипел так, что заплясало пламя свечей. Вышло не слишком натурально, но Джингильда почему-то не обратила на это внимания.

– Я смертельно простужен, леди Джингильда, у меня жар, сейчас я потеряю сознание и свалюсь с этого стула, вот какие у меня планы. Единое мне осталось упование это на ваше милосердие и лекарское искусство – отвары, травы… Прощайте, дорогая леди, извините, если что не так, был счастлив. Все, я падаю.

Про шприцы и ампулы в укладке, а также про осмотр лошадей Ричард предпочел временно забыть. Падать он не стал, а лишь выронил вилку, закрыл глаза и покашлял, но и этого оказалось достаточно. На лбу у него очутилась волшебная прохладная ладонь, раздался громкий голос: «Томас, сюда! Мария, постель и грелку!» – и с тем Ричард из мятежника и политика превратился в пациента, что почел для себя наилучшим выходом.

* * *

– Надеюсь, Джингильда объяснила вам мои намерения. Мне доподлинно известно, что Шеллу суждено стать королем и объединить Шотландию. Я хочу оказать вам поддержку, с тем, чтобы вы в дальнейшем поддержали меня. Клану Бэклерхорст нужны деньги, чтобы набрать людей и вооружить их. Прямо сейчас на перевале у меня лежат десять тысяч шотландских крон. Это лишь для начала, деньги – это единственное, в чем у меня нет недостатка. Знаю, вам противно брать английские деньги, чтобы оплачивать шотландскую кровь, но это единственный способ установить твердую власть и закончить ваши бесконечные междуусобицы. Кстати, ваш недруг, лорд Гамильтон, весьма охотно берет для тех же целей французское золото.

Его величество Иаков V и вдовствующая королева Одигитрия переглянулись. Для короля в словах англичанина крылся страшный соблазн – избавиться наконец от нищеты, бича их рода, и вдобавок хоть как-то потеснить ненавистных и зарвавшихся Гамильтонов. Что же касается Рыжей Гитри, то любое предложение, сулящее возможность продвинуть ее непутевого сынка на политической арене, звучало музыкой в ее материнских ушах. Ради подобного шанса она пошла бы на сделку не только с английским лордом, но и с самим дьяволом.

– Герцог, – сказал Иаков, – у нас откровенный разговор. Скажите, чего же вы просите за свои услуги?

– Я не ущемлю вашего патриотизма. Даже напротив. Мне нужен плацдарм для вторжения в Англию, мне нужно место для формирования моей армии, мне нужны ваши горные проходы. По ту сторону Джевеллина меня поджидает свора бешеных псов – бароны Южной Конференции, все они на содержании Маргариты и шагу не дадут мне ступить по родной земле. Я буду снабжать Шелла деньгами и оружием, я не попрошу у вас ни одного солдата, но дайте мне возможность дойти до Алурского графства. После этого мы квиты – ну, разумеется, до тех пор, пока Шелл не возьмется отвоевывать у меня Аквитанию.

Тут Глостер разразился глуховатым смехом, а Иаков и Одигитрия смотрели на него не сводя глаз.

– Кроме того, в залог дальнейшей дружбы Англии и Шотландии, я прошу у вас руки вашей племянницы леди Алисии Джингильды. Само собой, – тут Ричард слегка поклонился, – я готов ждать, пока вы убедитесь в серьезности моих намерений.

* * *

Граф Омерль, наследник и надежда могущественного клана Гамильтонов, главного соперника Бэклерхорстов в борьбе за верховную власть, был юношей скорее истеричным, нежели решительным, и зачастую выглядел скорее невольником и заложником своей высокой доли, нежели уверенным и целеустремленным исполнителем выпавшей ему роли. По этой причине он неизменно держался компании графа Марча – великана, гуляки, бретера и заводилы, вечно окруженного буйной ватагой горлопанов-забияк. Марч, однако, при всем том был очень и очень себе на уме, выгоду свою понимал прекрасно, и образ разгульного удальца служил ему в большей степени маской, согласованной и одобренной отцом Омерля, главой клана, Николасом Гамильтоном. Теперь же вся братия шумно ввалилась в крытый внутренний двор, и Марч заревел во всю мочь луженой глотки:

– Смотрите, смотрите! Француз и англичанин! Вот кто защитит честь Шотландии! Вот кто будет править нами!

Бэклерхорст, не меняя застывшего выражения лица, начал подниматься с места, но рука Глостера, как стальная скоба, придавила его предплечье к столу.

– Англия и Шотландия – родственные страны, – начал герцог своим лишенным выражения тоном, и все замолчали – публика быстро уразумела, что перекричать Ричарда – задача неосуществимая, в этом басе безнадежно растворялись любые вопли, все равно что лесному ручью тягаться с океаном. – В обоих государствах существует Божий суд. Омерль, давай решим наши противоречия на Божьем суде.

– Какой же клан ты представляешь, англичанин? – радостно закричал Омерль.

– Бэклерхорстов. Омерль, тебя вызывает на Божий суд Шелл Бэклерхорст и назначает меня защитником своего доброго имени. Согласно обычаю, он может выставить любого бойца, который согласен сразиться за него за одну серебряную марку. Вот эта марка. – Ричард покрутил в пальцах монету, появившуюся неизвестно откуда. – Он нанимает меня. Условия такие: я выхожу один. Ты берешь с собой еще пятерых, кого пожелаешь. Ну, в первую очередь, конечно, вот этого безмозглого крикуна Марча.

Тут верзила Марч – кудлатый, бородатый, весь синий от татуировок, с серьгой в ухе, больше похожий на цыгана, чем на шотландца, – не стерпел, с ревом перемахнул через стол, еще одним прыжком очутился перед Глостером и потянулся к нему ручищами, расписанными остроперыми орлами. Но Глостер, даже не привстав, сложил кулак особым способом – убрав большой палец, а средний выпятив суставом вперед, будто клюв – и легонько, словно играючи, тюкнул Марча куда-то сбоку головы. Гамильтоновского громилу вдруг шатнуло вбок, и он рухнул в проход между столами. Длинная скамья встала на дыбы, затем с грохотом вернулась на место.

– Вас будет шестеро против одного, – равнодушно продолжил Ричард. – Неужели ты откажешься, Омерль? Нас все слышали, не так ли? Мы с Шеллом прямо сейчас идем к его величеству, а затем к епископу.

– Соглашайся, соглашайся, Омерль, – отчаянно захрипел Марч, на четвереньках путешествовавший между столами, подняться у него пока не получалось. – Мы раздерем эту британскую свинью, он и моргнуть не успеет…

Бэклерхорст, не промолвив ни слова, поднялся и пошел прочь. Ричард поспешил за ним.

* * *

Скандал вышел страшный.

– Кто дал вам право, сэр Ричард, – бледная от ярости, шипела Одигитрия, – принимать решения за клан Бэклерхорстов?

Его величество, Иаков V, король и не король одновременно, тоже раздраженно качал головой.

– Мы прольем кровь, и ничего, кроме позора, не получим. И как это некстати!

Джингильда в ужасе простонала:

– Ричард, ты с ума сошел, они тебя убьют!

Глостер без всяких эмоций сдабривал творог вересковым медом.

– Мы должны поднимать авторитет Шелла. Впереди война. Помните, о чем я вам рассказывал. Государь, вы собираетесь укреплять свою власть или нет? Ваша племянница сядет на английский трон. Шотландское упрямство!

– Британский авантюризм, – проворчал Иаков.

Они были готовы переругиваться до бесконечности, но тут наконец Шелл прервал молчание.

– Любезная матушка, – произнес он ледяным тоном, с ненавистью глядя на мать, – не вы ли, не жалея сил, всю жизнь объясняли мне, как я должен не уронить и отстоять? Не от этих ли увещеваний я бежал за море, в чужую страну? И чем же вы теперь недовольны? Теперь, когда в конце концов мы дошли до дела? Что до меня, то я даже рад – благодарение Господу, отступать нам некуда. Я ни минуты не сомневаюсь в силе сэра Ричарда, но знайте – если он будет сражен, я сам возьмусь за оружие и выйду на поле.

– Да куда ты выйдешь, – с тоской промолвил его величество.

Наступила пауза, и дальше разговор сменил направление.

– Омерль, конечно, просто фигляр, стойкости никакой, но в верхней позитуре он неплох, не хуже Алана Брека, кисть у него крепкая, – вновь заговорил король. – Скверно то, что он наверняка выведет Бойда, Гленфилда и Керси, это телохранители его отца. Они поездили по миру и много чего умеют. Собственно, это первые клинки Шотландии.

– Марч жил в Италии и еще бог знает где, тоже выучился разным штукам, – добавила Одигитрия. – Он очень непрост, следите за ним, Ричард.

– Пятым, скорее всего, будет Чемберс. Ему за сорок, и он обожает разыгрывать дряхлого старца, но на самом деле он самый быстрый из всех. Еще он мастер обманных финтов, его любимый трюк такой…

Иаков встал, снял со стены первый попавшийся меч и поднял перед собой.

– Вот замах снизу, потом он резко уходит вправо, вверх, поворот и опять – вот так, видите? Удар опять снизу. Вроде просто, но попадаются почти все. То же самое он может проделать и с левой руки, у нас такие бойцы называются «зеркальщики».

– С ума сойти, страхи какие, – пробормотал Ричард, зачерпывая следующую порцию меда. – А какое оружие с собой можно взять? Есть ограничения?

– Ограничений столько, что вязнут на зубах. Разрешены два меча или меч и длинный кинжал, простая кольчуга с короткими рукавами и подстежкой…

– А перчатки?

– Перчатки с пластинками.

– А стальные нельзя?

– Стальные нельзя. Это в память о Маркусе Долговязом, будет время, как-нибудь расскажу эту историю. Шлем тоже запрещен.

– Ну, уж это чересчур, – возмутился Ричард. – Зима на дворе, у меня голова замерзнет. Будь что будет, но свою вязаную шапку я надену. Джинни, я надеюсь, тебе это не помешает отличить меня от остальных.

– О-о-о-о-о-о-о-о, – тихонько провыла Джингильда, не сводя с него страдальческого взгляда.

* * *

Тем временем во вражеском стане тоже шло совещание.

– Да откуда ему тут взяться? – свирепо спрашивал окончательно пришедший в себя Марч.

– Не знаю, – сдержанно отвечал ему Николас Гамильтон. – Но если это и вправду Горбатый Дик, я жалею, что мы приняли вызов.

Марч немедленно громогласно захрипел:

– Да хоть черт с рогами, плевать, нас шестеро!

Но Николас повернулся к Омерлю:

– Мальчик мой, может, мне и не следовало этого говорить, но ты уже мужчина, ты воин. И ты, Марч, сядь, и тоже послушай. Да, вас шестеро. Так вот, когда я там нашел Коленкура, он был еще жив. Знаете, что он мне успел сказать?

Все молчали.

– Их было семнадцать. И с ними Пьер де Карнуа. Вот тебе и шестеро, Марч.

* * *

Нельзя сказать, что площадка ристалища Божьего суда расположена на вершине горы (весь Эдинбург врезан в склоны давно потухшего вулкана), но то, что на обрыве скалы – это точно.

С этой террасы открывался великолепный вид на всю Инвернесскую долину, и главное – на уходящую к горизонту серебряно-белую, по зимнему времени, ленту озера. Справа поднимались уступы восточного Инвернесса, обиталище мятежного клана МакКензи, слева – переходящие один в другой оба хребта, ступенями открывающие путь к Абердинскому нагорью, владениям могущественных Макинтошей, а далеко впереди синела едва видимая полоска Локхаберской гряды. Над горами, словно бугристые столбы, стояли высокие тучи, сулящие близкую метель и бурю.

Прямо на площадку выходил тяжкий многоарочный портал собора Святого Гиля, обрезавший красоты природы с правой стороны, и буквально вплотную к нему стояла центральная, она же восточная трибуна. Тут сидели король, его преосвященство епископ Абердинский и Инвернесский, вдовствующая королева Одигитрия, ее дочь Алисия Джингильда, ее сын – герой и причина события – Шелл Тервельс, придворная знать, но главное – разношерстные представители клана Бэклерхорстов, спешно съехавшиеся со всех концов страны. Деревенские Бэклерхорсты прямо кипели от азарта и возбуждения.

Предмет их разгулявшейся ненависти разместился как раз напротив – противоположную трибуну полностью занял клан Гамильтонов во главе с Николасом Гамильтоном, считавшим, что шотландский трон по всем божеским и человеческим законам должен принадлежать именно ему (ныне существующее недоразумение Николас надеялся в ближайшее время исправить), и его женой Марией, с отвращением поглядывающей на перехваченную жемчугами огненную гриву Гитри Бэклерхорст и белый мех на капюшоне ее дочери, которую Мария считала мерзкой ведьмой. С другой стороны, как ни странно, Мария была отнюдь не прочь женить своего сына, графа Омерля, все на той же ведьме, и тем сделать серьезный шаг на пути к престолу. Теперь же родители и все семейство пришли посмотреть, как их отпрыск снесет голову заезжему англичанину.

А отпрыск, то есть сам граф Омерль, стоявший с друзьями в проходе, в это время с замиранием сердца не сводил глаз с третьей трибуны, очень разумно, ввиду накалившихся страстей, возведенной между предыдущими двумя. Здесь обосновались Аргайлы, третий по значимости и численности шотландский род, и самое главное – Диана Аргайл, главная соперница Джингильды за звание первой красавицы Эдинбурга – златовласая, надменная, в черном, бархатно-меховом берете с пером по итальянской моде.

Четвертую, северную и последнюю трибуну занимал городской магистрат, различного толка знать, старейшины гильдий и прочие уважаемые и почтенные люди. От этой трибуны, перекрывая улицу Королевской Мили, расходились дощатые щиты, где за цепочкой стражи толпился всевозможный, жадный до зрелищ люд; и не меньше зевак, навалившись животами на каменный забор, наблюдало за происходящим с верхней, нависающей над ристалищем террасы, где со склона начинался уходящий на юго-восток Абердинский тракт.

Гул толпы был слышен даже в соборе, и ужас в глазах Джингильды перешел все пределы.

– О чем ты думаешь? – дрожащим голосом спросила она.

– Об одном моем друге, – ответил Ричард. – Его зовут Джон, он военачальник, полководец, но, по-моему, его истинное призвание – выступать в цирке. Ему вот это все очень бы понравилось, его хлебом не корми, только дай показать смертельный номер на глазах публики, и он бы еще жалел, что собрал мало народу. Он бы наслаждался, наговорил острот…

– Как это глупо и отвратительно – рисковать жизнью ради увеселения черни!

– О нет, ты его не знаешь. На самом деле ему наплевать на зрителей, он их презирает, но при этом считает, что его таланту просто обязаны рукоплескать бессчетные массы людей. Если их меньше, чем он надеялся, или их восторги не так велики, он чувствует себя уязвленным или даже оскорбленным. Он знает себе цену и требует ее, независимо от того, надо это ему или нет.

– Твой друг просто честолюбец. Зачем ты о нем сейчас говоришь?

– Затем, что он истинный политик… в отличие от меня. Во мне нет артистического начала, мне не нужен весь этот крик… я порой вообще не понимаю, зачем вообще в это ввязался. Я не разобрался в себе, возможно, мне следовало остаться ученым…

Тут Джингильда вцепилась в его руку.

– Ричард, если тебя убьют, не спеши никуда уходить… там. Дождись меня, я быстро.

Глостер раздраженно сдвинул брови:

– Джинни, прекрати, что за ерунда…

В этот момент над их головами загудел колокол, и вслед за ним вразлад грянули волынки.

– Наверное, нам пора. Все равно ничего не чувствую, я не только не артист, я даже не спортсмен, что же за беда, надо еще раз поговорить с Джоном, может быть, как-то научит…

Тут он вспомнил про латунное кольцо и решил, что момент самый подходящий.

– Джинни, посмотри. Ничего другого у меня сейчас нет, так что возьми это. На память об этом дне…

– Ой, какое миленькое, – обрадовалась Джингильда сквозь ужас и шок. – Это печатка?

Но в ту же секунду кольцо выскочило из ее дрогнувших пальцев и со стуком отскочило куда-то за скамьи. Джинни бросилась было за ним, но Ричард остановил ее.

– Джин, бог с ним. Сейчас не время. Потом найдем, это пустяк, надо идти, нас ждут.

Но потом, к величайшему огорчению Джингильды, кольцо так и не нашлось, чему Ричард, надо сказать, ничуть не удивился. Он ожидал чего-то подобного.

* * *

Словно во сне, Джингильда наблюдала, как семь человек по слабой, едва начинающейся поземке подходят к королевской ложе, склоняют колено, как поднимается и что-то говорит Иаков, как размашисто благословляет епископ, и потом шестеро отходят в одну сторону, а один – в другую.

Большинство смотрело иначе. Меньше всего публику волновал сам зачинщик поединка, Шелл Бэклерхорст, который в замшевой куртке с роскошным норковым воротником, пледе цветов клана через плечо и в раздвоенной меховой шапке сидел на ступеньку ниже короля. Дамы находили его весьма и весьма интересным, и действительно, этот бледный задумчивый юноша с чудесными темными глазами, тщательно подстриженной и подбритой тонкой бородкой по краю лица, соединявшейся с такими же усами, был на диво хорош собой, но уж больно странен и загадочен! Он и на родном языке говорит с французским акцентом, и любит потолковать о таких вещах, о каких обычные люди и представления-то не имеют. Что у такого на уме? Чего он не поделил с Гамильтоном?

Как ни странно, в этой ситуации никому не известный Ричард был публике гораздо понятнее. Каждый шотландец с молоком матери всосал ту истину, что повседневная жизнь есть не более чем краткий перерыв между сражениями с англичанами, независимо от того, идет сейчас война или нет. Поэтому никто не находил ничего необычного в том, что аж из самого Лондона (такую версию успела разнести молва) пожаловал какой-то забияка, чтобы испытать «нашего Хэмли» – так в просторечье именовали графа Омерля. Отчаянный парень, говорили знатоки, не вникая в подробности Божьего суда, вышел один против цвета Гамильтоновых мастеров меча – ну, посмотрим, каков он в деле. Ставки на Глостера поднялись на удивление высоко.

Марч, стоя под благословением епископа, увидел нечто совсем иное. Одигитрия подметила верно: Марч был скандалист и позер, но далеко не дурак, горький опыт передряг в далеких скитаниях прибавил ему немало ума-разума. Во-первых, у этого англичанина, который одним пальцем отправил его на полчаса под стол, оказался колючий, цепкий и, что самое главное, странно равнодушный взгляд, которым тот небрежно окинул всю гамильтоновскую рать. Марч знал цену таким взглядам, и ему стало не по себе – кажется, шутки кончились. А во-вторых… ах ты черт!

– Чемберс! – закричал Марч страшным шепотом. – Видел его губу? Ведь он же еще и Губастый! Точно, это Горбатый Дик! Хэм, быстро назад! Ребята, меняем всю тактику!

Дальше все произошло если и не мгновенно, то со скоростью, превосходящей всякое воображение. Как и предсказывал Иаков, первыми на Ричарда помчались главные гамильтоновские телохранители – слева забегал Гленфилд, справа – Бойд, между ними и чуть позади – Керси. Замысел их был вполне очевиден: измотать врага одиночными схватками, то есть выйти один на один с Горбатым Диком, охоты ни у кого не было, а одновременно напасть вшестером на одного при всем желании не получается: не хватит места, выйдет свалка, да и противник стоять как вкопанный не будет, а примется маневрировать, отбегая слева направо, чтобы растянуть цепочку нападающих и удерживать их в пространстве рабочей руки. Поэтому, чтобы не дать ему закрутить смертельную карусель, следовало прижать его к барьеру трибуны и потом, сменяя друг друга, навалиться всем гуртом.

Но Ричард и не собирался убегать, напротив, обнажив оба меча – длинный и покороче, он неторопливой походкой двинулся навстречу несущимся к нему верзилам-бородачам. Вот они столкнулись, и что тут произошло, мало кто успел толком разобрать, тем более что от первой сшибки многого и не ожидали.

А зря.

Позже рассказывали, что в самый момент удара Глостер не то присел, не то вовсе упал, но тут же с непостижимой быстротой, успев крутануть мечами и защититься справа и слева, встал – хотя и это слово вряд ли подходит – в невиданную позицию: к нападающим спиной, ноги так, что колени развернуты в прямую линию параллельно земле, а голени – перпендикулярно, точно так же и руки – прямой угол, локти расставлены и лишь мечи глядят в разные стороны – кажется, так и секунду простоять невозможно.

Это был знаменитый «танцующий Шива», один из элементов фирменного глостеровского глубокого плие, требующего, вдобавок к уникальной физической одаренности, изматывающих многолетних тренировок. О подобной школе шотландцы слыхом не слыхали, но эффективность оценили вполне. Гамильтоновские здоровяки едва успели заметить, как противник вдруг пропал из глаз, затем молниеносно появился где-то сбоку внизу, их клинки бесполезно скользнули по металлу, и дальше оба, запоздало тормозя, распаленным горлом налетели на, казалось бы, зависшие в воздухе мечи.

Синхронно поворачиваясь, Бойд и Гленфилд по инерции проскочили еще не менее пяти шагов, оставляя за собой в воздухе кровавый шлейф, потом рухнули, проехались по замерзшему камню один на левом плече, другой на правом, и гулко врезались головами в некрашеные доски королевской ложи.

Набежавший Керси с воплем что было сил ткнул мечом в открывшуюся беззащитную спину Ричарда, но спина неожиданно исчезла, потому что герцог лихо, словно в фигуре кавказского танца, сделал полный оборот на коленях, и его второй меч, нырнув под вытянутые ручищи Керси, вспорол тому бок, пройдя через желудок, край печени, селезенку и даже проехался по позвоночнику. Выплеснув вместе с остатками скромного завтрака едва ли не половину всей своей крови, Керси грохнулся оземь, да так и остался лежать – только его левая нога еще долго дергалась и колотилась о снег.

Таким образом, не прошло и полминуты, а соотношение сил на арене разительно переменилось: шестеро против одного превратились в трех. Ричард поднялся, отряхивая колени, поправил круглую вязаную шапку и направился к первой трибуне, где самым бессовестным образом показал язык Джингильде, которая сидела ни жива ни мертва. В ответ Джингильда дико завизжала, указывая пальцем ему за спину.

Чемберс, действительно с призрачной легкостью оказавшись за спиной Глостера, уже занес меч, целя с поворота срубить голову не в меру проворному английскому гостю. Неуловимым для глаза движением шотландская сталь уже описала роковой полукруг, но в конце его внезапно со звоном отскочила назад: Ричард, вроде бы даже без особой спешки, не оборачиваясь, выставил свой меч за спину. Неотразимым кистевым поворотом Чемберс тут же ударил с другой стороны, но, оказывается, там его уже поджидал второй меч. Заревев, гамильтоновский ветеран сделал выпад по горизонтали – Ричард, небрежно полуобернувшись, без явного усилия отбил левой рукой, после чего вернулся в прежнее положение.

У Чемберса сдали нервы. Происходило, воля ваша, что-то несусветное: легендарный мастер не мог ничего сделать с противником, который даже не удосуживался повернуться к нему лицом. Бывалый рубака на минуту потерял контроль над собой: забыв про все хитрости, он с воем молотил клинком как кузнец молотом, но у Ричарда словно были глаза на затылке: он легонько поворачивался то вправо, то влево, отклонялся, приседал, выставлял мечи то так, то эдак, успевал при этом строить рожи переставшей дышать Джингильде, и оставался неуязвим.

Наконец, Чемберс, у которого уже пар валил из голенищ, отпрыгнул назад для решающего замаха, трибуны затаили дыхание, и тут Глостер сказал Джингильде:

– Зажми ушки, я сейчас крикну.

Он, как будто бы неохотно, повернулся, с обреченным видом набрал воздуха и гаркнул во всю силу, отпущенную ему природой, коротко, но от души.

О голосе Ричарда Глостерского трудно и в сказке сказать, и пером описать. Гений, что изобрел такие слова, сам еще, видимо, ждет своего изобретателя. Просто скажу о некоторых последствиях. В первых рядах многие оказались на земле. Старейшина цеха обойщиков лишился чувств и пришел в себя только через сутки. У женщины в толпе начались преждевременные роды. Круглый цветной витраж на фронтоне собора осыпался внутрь и наружу с шорохом и звоном, автоматически решив, таким образом, вопрос о ремонте и реставрации. Большинство же просто временно оглохли.

Самое смешное, что Чемберс устоял на ногах. Его шатало из стороны в сторону, меч в трясущейся руке выписывал бессмысленные кренделя, мутный взгляд блуждал в неведомых высях. Но и контуженный в самой тяжелой форме, старый вояка даже бессознательно пытался сопротивляться.

– Да ты смельчак, Чемберс, – сказал Ричард, подошел вплотную и, скрестив мечи, взял чемберсовскую шею как бы в ножницы, так что гарды уперлись тому в кадык. – Ну, извини, – добавил он. – Обстоятельства. – И на вид без натуги, кратким движением лезвия разлетелись в стороны.

Голова Чемберса соскочила с плеч и, упав ему под ноги, боднула владельца в правый сапог. Два фонтана крови хлестнули и упали, и в то же мгновение из-за падающего тела выскользнул Марч и в отчаянном прыжке попытался всадить Глостеру меч слева между шеей и ключицей.

Нет слов, это был сильный, коварный ход, говоривший о том, что граф Марч обладал весьма нестандартным мышлением и способностью делать очень далеко идущие выводы в самые сжатые сроки; даже будучи потрясен, а потом и оглушен не меньше других, он сохранил присутствие духа и сообразил, что никаким традиционным приемом Ричарда не взять, а посему единственный шанс – это выкинуть какой-нибудь совершенно фантастический номер. Беда в том, что в далеких краях, о существовании которых Марч даже не догадывался, а Ричард как раз знал очень хорошо, где самое грозное на свете оружие – неумолимая часовая стрелка – давно уже отправила доспехи, мечи и кольчуги под власть музейной пыли, был придуман трюк, рассчитанный именно на подобные ситуации.

Назывался он «нормандская косичка» или, несколько в ином варианте, «польская закрутка». Прямой (обычно на выпаде) удар отбивается параллельным клинком, и дальше происходит динамический захват – вращая оружие вместе с вражеским сверху-вправо-вниз, рука словно обвивается вокруг руки противника, описывает оборот уже влево-вверх, и из-под клинка противника лезвие втыкается ему между ключиц. Фокус чисто сабельный, требующий не только мастерства, но и вдохновения, для тяжеленных средневековых мечей никак не подходящий, но Глостер, с его железной хваткой перевитой жилами лапы, мог позволить себе и не такое.

Правда, усталость все же дала о себе знать, и меч вошел изрядно выше, чем следовало – в самую бороду Марчу, – и выскочил, прорвав кольчужный капюшон, из затылка. Несколько мгновений было даже непонятно, что произошло – они стояли плечом к плечу, переплетя руки, словно давние приятели после долгой разлуки, которые, еще не разомкнув дружеских объятий, решили на радостях сплясать сиртаки. Затем Глостер, посмотрев в выпученные глаза Марча, уже узревшие иные царства, сказал:

– Плохие советы даешь, Марчелло, – и выдернул клинок. Марч, пару мгновений словно поколебавшись в выборе, развернулся вполоборота и, как столб, грохнулся навзничь, далеко отбросив кровавые брызги и меч.

Зрители, поначалу шумно приветствовавшие каждый эффектный удар, смолкли. Происходящее плохо укладывалось в головах, и растерянность понемногу переходила в подавленность. Потемнело, налетел ветер, и первый заряд снежной крупы обрушился на площадку. Ричард положил мечи, еще раз натянул поглубже вязаный валик своей любимой шапки, подобрал оружие и легкой походкой танцора пошел к оставшемуся в одиночестве Омерлю.

А у Омерля дела были и вовсе плохи. Весь его кураж, его истеричная бравада начисто слетели, Гамильтон-младший застыл, точно под гипнозом. Стоя под отцовской трибуной, он помертвело наблюдал за смертью друзей, и голоса родственников, и знакомый с детства боевой клич доносились до него будто сквозь сон; сила и удаль, так необходимые в эту минуту, как по волшебству, куда-то улетучились. Завороженный неотвратимостью гибели, Омерль помраченным взором смотрел на приближающегося Глостера, не в состоянии не то что поднять меч, но даже просто шевельнуть рукой или ногой.

Остановившись рядом, Ричард покачал головой.

– Эй, Омерль, ты бы обратил на меня внимание!

Тут чисто животный ужас преодолел до некоторой степени Омерлев душевный столбняк, давно взывающий к нему голос матери достиг его ушей, и Гамильтон машинально – сначала шепотом, потом все громче – повторил то, что ему громовым шепотом подсказывал целый хор:

– Его меч заколдован, я не стану с ним драться! Это колдовство, я протестую!

Глостер пожал плечами и сделал шаг вперед. В ту же секунду вся трибуна Гамильтонов с громом и лязгом поднялась с места, правда, молодецки выскакивать на арену никто не спешил – слишком уж красочно каждый представлял себе, что его там ждет. Зато в следующий миг с противоположной стороны точно с таким же бряцаньем одним махом встали Бэклерхорсты, и с их стороны задор был куда натуральнее.

Его величество Иаков V успокаивающим жестом простер руки и беспомощно посмотрел на епископа. Тот, поджав губы, неопределенно пожал плечами.

– Дайте мне другой меч, – пришел им на помощь Ричард.

– Кто даст ему меч? – громогласно вопросил Иаков.

– От Бэклерхорстов я меча не приму, – прошелестел Омерль неживыми губами.

Воцарилась тишина. Никому не улыбалось выступить в роли хозяина оружия, которым через три счета располосуют в бахрому наследника древнейшего из родов. А завтра Гамильтоны станут королями, и что тогда?

В этот момент со своего места вскочила Одигитрия.

– Дайте ему храмовый меч! – пронзительно закричала она. – Освященный меч неподвластен колдовству!

Его преосвященство епископ Майкл вновь недовольно сморщился.

– Сэр Родерик пожертвовал собору меч, – пробурчал он, – но это ритуальный клинок, мы не вправе…

Но Одигитрия, полыхнув рыжей копной, уже сорвалась с места, завизжали петли соборных дверей, и через минуту вдовствующая королева подбежала к барьеру с чем-то наподобие причудливого торшера в руках.

– Прости меня, – жарко шепнула она Глостеру, принимая от него мечи. – Убей его. Сталь отличная, и острый, как бритва.

Ричард скептически оглядел свое приобретение. Епископ был прав – сооружение было скорее архитектурное, нежели какое-либо другое. Неизвестный мастер, то ли по прихоти заказчика, то ли по собственному почину, для покорения публики избрал тему змеепоклонства. Девять мельхиоровых змей, сложно переплетаясь, образовывали эфес: шестеро – ветвистую гарду, и три, потолще и посолиднее, непосредственно рукоять. Автор применил и чернение, и накатку, и эмаль, металлические гады, блистая чешуей, застыли в разнообразных художественных изгибах, демонстрируя клыки в разинутых пастях – изделие вполне подходило для выставки или цеховой рекламы оружейника, но никак не для реального боя. Клинок, тоже экзотической формы, мыслился, как видно, для схватки с носорогом.

– Что за серпентарий? – возмутился Ричард. – Как вообще это держать? И перчаток нет. Джинни, принеси какую-нибудь тряпку – замотать, я же себе все руки обдеру.

Джингильда немедленно спорхнула с места и тут же вручила ему увесистый рулон рыхлой бязи, заготовленный ею, видимо, для того, чтобы перевязать раны возлюбленного.

– Только не расслабляйся, Ричард, только не расслабляйся! – чуть слышно воскликнула она. – Когда бесится, Хэмли очень опасен!

– Ясное дело, – отозвался Глостер и, забросив на плечо нескладную штуковину, вернулся к Омерлю.

Здесь открылась еще одна неприятность: одной рукой держать меч, а другой в это время обматывать эмалевый террариум оказалось дьявольски неудобно. Воткнуть же клинок в промерзший камень под ногами было совершенно невозможно.

– Слушай, подержи, – обратился Ричард к противнику.

Очумелый Омерль, будто и впрямь околдованный, уже было двинулся ему навстречу, но возмущенный рев на трибуне позади остановил его.

– Как хочешь, тогда жди, – проворчал Глостер, прислонил меч к животу и продолжил вязать узлы на змеиных головах.

Любопытно, что правила вовсе не запрещали Омерлю воспользоваться ситуацией, и пока у врага заняты руки, напасть и, скажем, разрубить его надвое. Но Омерль стоял, как завороженный, и не только он. По необъяснимой причине все зрители, на всех ярусах, от мала до велика, затаив дыхание, зачарованно следили, как в центре Эдинбурга английский герцог, сопя и еле слышно ругаясь, бинтует змей над трупами лучших шотландских воинов, а ветер с гор проносит над ним, как белые занавеси, снежные заряды все сильней и сильней.

Омерль, приоткрыв рот, взглядом безумца всматривался в то, как мертвые нефритовые глаза исчезают под серой шероховатой тканью; аналогия с грядущим саваном была настолько очевидной и вопиющей, что душевные силы окончательно покинули Гамильтона-младшего. Его замутило, земля поехала под ногами, и он потерял всякое желание бороться с притяжением. Колени подогнулись, юный граф выронил меч и шумно сел на снег, едва успев подставить руку. Второй, освободившейся рукой, он сделал некое трепыхающееся движение и невнятно пробормотал:

– Я признаю… Признаю…

Такого поворота, по чести сказать, не ожидал никто, в том числе и Ричард. Он озадаченно взглянул на Омерля и, прервав свое занятие, обратился, но не к королю, а к папаше Николасу (Глостер уже успел понять, что Гамильтон-старший вытесан из материала потверже, нежели его величество Иаков):

– Ну и что теперь?

Николас Гамильтон бросил на него короткий взгляд, какого от Иакова и в самом деле век не дождешься, прикрыл глаза и мучительно сжал челюсти, что не помешала увидеть даже его борода с проседью; посидев так краткое время, он поднялся, стащил с левой руки перчатку и махнул ей королю. Затем он вновь сел и отвернулся. Сияние незримой короны над его головой угасло в облаке позора, окутавшего клан Гамильтонов.

Зато Иаков, добрая душа, откровенно обрадовался. Он приветственно поманил Глостера и бодро кивнул епископу. Преподобный Майкл тоже согласно кивнул, хотя и без всякого одобрения, и, не глядя, протянул руку в сторону. В эту руку юноша в белом, выросший как из-под земли, тут же вложил посох с навершием в виде золоченой улитки, и его преосвященство начал неспешно подниматься. Джингильда светилась, еще не веря счастью, Одигитрия смотрела разочарованно.

– Божий суд окончен, – торжественно объявил король.

– Герцог, встаньте здесь, – покашляв, приказал епископ. – И там, внизу… уберите… Граф Омерль… ну ладно, оставайтесь на месте. Возлюбленные братья, данной мне Богом властью…

Но тут Ричард, стоявший внизу со своим недообмотанным гадючником, состроил очередную гримасу и глазами указал Майклу на всеми позабытого в суматохе зачинщика событий – Шелла Бэклерхорста.

Епископ ничуть не смутился.

– Ах да. Конечно, – спокойно отозвался он. – Шелл, подойдите сюда, встаньте рядом с герцогом Ричардом и преклоните колено…

Бэклерхорст, как всегда, невозмутимый, спустился и зашагал вдоль трибуны. В эту минуту, впервые, может быть, при стечении народа, проявило себя почти мистическое свойство его личности, ставшее потом основой удивительной Бэклерхорстовой карьеры.

Он не сражался. Победу ему принесла чужая рука. Но все же в его облике было столько уверенности, столько спокойствия и величия, что даже у самого злобного хулителя не повернулся язык произнести обидное слово – такое уважение, уж неизвестно почему, вызывала его фигура, так что во многие умы закралась мысль: а в самом деле, не будущий ли шотландский король перед ними? В любом случае человек, сумевший вызвать из-под земли этого английского дьявола, заслуживает внимания.

Может, чуть раньше, может, чуть позже, но утративший было всякие условные рефлексы Омерль начал потихоньку приходить в себя. Осознание чудовищной вины постепенно наваливалось на него, страшно было даже поднять глаза на отца, сидевшего десятью футами выше; Омерль прижался к ледяным доскам щита и все же, собравшись с силами, с замиранием сердца, взглянул на соседнюю трибуну.

Богиня его грез, Диана Аргайл, по-прежнему восседала на своем месте, но она даже не смотрела в его сторону. Но Омерль понимал, что и это отсутствие взгляда, и презрительно сжатые губы есть знак для него. Все кончено. Ему незачем больше жить. Даже больше того – ему нельзя больше жить! Голой рукой Омерль зачерпнул снега, проглотил, подобрал застылый меч и встал на ноги. Ах, что же ты натворила, жестокая красавица Диана!

Со сдавленным воем, занося лезвие на ходу, Омерль побежал к стоящему спиной Глостеру. Какие легкие, какие послушные ноги! Бесполезный вопль матери, напрасный грозный окрик отца.

Глостер, хотя и смотрел в другую сторону, наверное, раньше других сообразил, что происходит. Все еще придерживая несуразный меч, не оборачиваясь, как и в первый раз, он ясно слышал и крики негодования, и горестный стон Иакова, и недовольное кряхтение епископа Майкла, и еще один предостерегающий визг Джингильды. Но кроме того, его абсолютный музыкальный слух различал еще и приближающийся стук подкованных в расчете на горный лед сапог. Бумц-бумц-бумц-бумц – и горячее прерывистое дыхание. Ричард осторожно подвигал головой, оценивая разницу в запоздании звука между правым и левым ухом, и изобразил грустную физиономию Джингильде – как же надоело! А потом он сделал вот что: ударил ладонью по крайней змее, свешивавшей, как белый флаг, разодранный конец бязевого бинта.

Упертая в землю махина крутанулась, змеи завертелись, как спицы колеса – меч прокатился по его правой руке, миновал грудь, и дальше, не потеряв инерции, рукоять вкатилась в как раз поджидавшую ее левую руку. Глостер, задрав локоть, мгновенно выставил непомерно длинное лезвие за спину, словно собираясь взять под мышку зонтик. Подлетевший с занесенным мечом Омерль, может быть, и пытался затормозить, но тщетно. Он наделся на герцогский клинок, словно деревянный кружок на штырь детской пирамидки, и задняя сторона кольчуги показала передней пример бессмысленной преданности хозяину: она не пропустила глостеровский меч наружу, натянувшись на пробившей тело стали словно палатка, подпертая шестом.

Меч Гамильтона со звоном закувыркался по камню, изумленные глаза вперились в парадное облачение епископа, из горла Омерля единым толчком вылетело не меньше литра крови, потом голова поникла, Ричард опустил руку, и Омерль рухнул сначала на колени, а затем набок, все так же растерянно глядя перед собой.

– Простите, ваше святейшество, я отвлекся, – сказал Ричард.

Преподобный Майкл пожевал губами и откашлялся.

– Сэр Ричард, пока помню… Не забудьте после всего вернуть меч в храм.

* * *

В эту ночь клан Бэклерхорстов можно было взять голыми руками. Напились все. До некоторой степени виноват был герой дня Глостер – вмешавшись в спор о сортах древесного угля для очистки того, что вскоре, познакомившись с купажированием, станет виски, он неосмотрительно предложил: «Ну несите все сюда, попробуем, какая разница». Провинциальные Бэклерхорсты, главы семейств и хозяева долин, а следовательно, обладатели собственных уникальных рецептов приготовления самогона, восприняли предложение с энтузиазмом – «Лондонец дело говорит», – но эффект вышел сокрушительный. Вероятно, вмешалась еще и эйфория – Гамильтонов, оказывается, можно побить!

Его величество Иаков V, поддерживаемый многолетней закалкой, дошел до постели не помня как, но на собственных ногах, и дальше превратился в деревянную колоду. Рыжую Гитри, блаженно улыбавшуюся Глостеру – хвала святым, нашелся человек! – унесли вместе с креслом. Джингильда уснула прямо на плече Ричарда, что несколько затрудняло его передвижения. Его преосвященство епископ Майкл тоже не побрезговал принять чарку-другую, и в итоге произнес не слишком связную речь: он-де уповает, что не все английские рыцари владеют тем же искусством, что и наш гость, но все равно с сегодняшнего дня будет еще усерднее молиться о мире между Англией и Шотландией.

С Шеллом Бэклерхорстом вышло и того интереснее. Выяснилось, что французскому любителю ботаники совершенно нельзя пить – более чем скромная по шотландским меркам порция виски, закачанная под натиском родни, произвела на него довольно необычное нервно-паралитическое действие. До известной степени сохранив ясность мышления, Шелл не мог двинуть ни рукой, ни ногой, и любая такая попытка грозила опасностью и ему самому, и окружающим.

– Питер, Брайан, – скомандовал быстро освоившийся Глостер. – Придерживайте его, чтобы не упал. Нет, нет, Брайан, просто сядь рядом и упрись ему в бок. Гордитесь, ребята, будете рассказывать внукам, вы помогаете будущему королю Шотландии.

– Да не против, многая лета королю Иакову, – счастливо гудели кудлатые великаны-близнецы, – да мы согласны, дай-то бог!

– Шелл, – продолжил Ричард, – у меня к тебе важный разговор. Надо воспользоваться тем, что мы оба пока еще не короли, и договориться по некоторым вопросам неофициально… как частные лица.

– Договоримся. – Бэклерхорст мужественно попробовал кивнуть, но вышла только судорога.

– Не надо, не шевелись… Слушай, во-первых, у нас может быть конфликт из-за Аквитании. Что ты думаешь на этот счет?

– Аквитания – неотъемлемая часть Шотландии. – Бэклерхорст старательно выговаривал каждую букву, словно учитель во время диктанта.

– Вот те на, как же это? – удивился Ричард.

– Аквитания – это просто западный берег Солуэйского залива. Значит, она шотландская.

– Да ведь Солуэйский залив пограничный! Западный берег уже английский!

– Все равно. Она на левом берегу Твидла.

– Ну, Шелл, это уже чересчур. С каких это пор граница проходит по Твидлу? До Джевеллинского хребта все еще Англия!

– Это спорный вопрос.

– Да, тут проблема… В любом случае, если ты претендуешь на эти горы, у нас там общий враг, это вонючая шайка Южной Конференции, стерва Маргарита их подкармливает, без боя они не уступят ни тебе, ни мне… Тут мы союзники!

– Не возражаю, – все так же отчетливо согласился Бэклерхорст.

– Отлично, отлично… Питер, дай мне его руку, я ее пожму… Пошли дальше. Вопрос тоже болезненный… Смокгоунхилл.

– Это Северная Шотландия.

– Охотно верю, а дальше? До самого моря там нет никакой границы.

– Проведем.

– Но как?

– Все это Северная Шотландия.

– Шелл, Шелл, опомнись. Все территории между Лидсом и Бортуиком – это старинные английские земли.

– Проведем границу.

– Не забывай, там уже вклинивается Дания.

– Дания – это другое государство. Мы не можем его делить.

– Верно, верно. – Ричард почесал свою кривую залысину. – Загвоздка в том, что на этих северных землях засел Нортумберленд и двое его подручных идиотов – этот припадочный принц Уильям и Чарли Конюшня. Они помешают нам проводить границу. Надо разгромить их войско, а самих убить.

– Убьем.

– Вот это разговор. Питер, дай мне еще раз его руку. Шелл, я знал, что мы поймем друг друга. Брайан, налей… Шелл, давай поклянемся – что бы мы ни делили и как бы ни воевали, мы все равно останемся друзьями… не будем ссориться. Выпьем за это.

– Я не могу. Голова не соображает.

– Не переживай, у меня это с детства, и ничего, живу. Ребята, запомните и потом расскажите – король Шотландии, даже будучи в доску пьян, не уступал ни пяди своей земли…

– Он такой! – радостно ревели близнецы.

– Шелл, теперь нам осталось поделить Европу на зоны влияния. Ты ведь не претендуешь на Бристоль и Южный Уэльс?

– Не претендую.

– Замечательно. Тогда сделаем так: ты берешь Италию, а я – Германию.

– Не возражаю.

Очнувшаяся Джингильда с изумлением прислушалась к их беседе и закричала:

– Двое пьяных нахалов! Немедленно, оба, ложитесь спать!

Через десять лет этот разговор двух крепко подвыпивших юнцов уже никому не казался смешным.

* * *

Дорогой Роджер!

Ты даже представить себе не можешь, как меня бесит, что приходится принимать участие в этом идиотизме – будучи в двух шагах от Аквитанских проходов, я вынужден с боями пробиваться к Корнуолльскому побережью, то есть двигаться в противоположном направлении. Чувствую себя кэрролловской Алисой в квадрате. Что ж, как сказал поэт, «таковы гримасы нашей потусторонней жизни», и все же, при всем моем релятивизме, мне как-то дико – то, за что через несколько лет нам придется проливать моря пота и крови, я сейчас мог бы без труда взять голыми руками. О боже, Аквитания, райский край, предмет наших многовековых мечтаний, она лежит предо мной, только бери, и что же? Скажут ли мне «спасибо» герои будущих сражений за то, что я не лишил их посмертной славы?

Вообрази, Бэкхэм, этот новоявленный старец-аристократ, прислал мне письмо, где предостерегает от пролития английской крови. Ты знаешь, Родж, существует разряд мерзавцев, обожающих прятаться за традиционные моральные нормы, и при этом верить в собственную праведность. Будь я Господом Богом, я бы куда снисходительней относился к тем из подлецов, которые, по крайней мере, честны сами с собой и отдают себе отчет в том, какие пакости творят. Бэкхэм, трижды продажная тварь, всю жизнь только и ливший английскую кровь за французские деньги, теперь учит меня патриотизму. Что-то он не вспоминал ни о каком патриотизме, когда жег Корнуолл. Ничего. У меня припасено нехитрое деревянное устройство, которое поможет ему произвести переоценку ценностей.

Как бы то ни было, Родж, я снова в Англии и, само собой, был бы счастлив тебя видеть. Приезжай, посмотришь, соберешь материал для своих исторических хроник, познакомишься с Джингильдой – чертовски милая девушка, пройдешься по макбетовским местам – все кровавые таны живы-здоровы и горят желанием с благодарностью пожать тебе руку.

Засим остаюсь

твой верный друг Ричард.

* * *

Ах какой был великолепный луг! Так и хочется сказать – «альпийский», но нет, альпийские луга лежат выше, а это просто ширь горного – еще точнее – пышного предгорного разнотравья в человеческий и выше рост. Он открылся, едва расступились полосатые стены ущелья – черные, белые и серые полосы, слои древних отложений, проточенные дождями, и через край этих стен, с насупленных бровей размытого ручьями дерна тоже прядями лохматой весенней шевелюры свисали травяные космы с длинными хлыстами не то вьюнка, не то плюща. А какой вид! Травы доходили до самого обрыва террасы над Твидлом, но знаменитого поворота реки видно не было, его загораживали громады валунов Пяти Братьев, однако сама нижняя долина с седловиной Алурских ворот и уходящим на запад гребнем Малого Джевеллинского хребта смотрелась изумительно, а в самом проеме седловины, в нежной голубой дымке можно было различить краешек лежащих еще ниже Хармагидских Полей и дремучей лесной дали за ними.

На противоположном краю луга, слева, растянулась неровная, черная, местами поблескивающая лента с нестройно шевелящимся лесом копий над ней. Там стояло вражеское войско. Едва заехав в море трав, Ричард встал в стременах и припал к биноклю.

– Родж, представляешь, – сказал он. – Вся Южная Конференция в полном составе. Как тут не вспомнить Тома Сойера: знал бы, что дело пойдет так удачно, собрал бы этих дураков вдвое больше… Смотри, смотри, Бэкхэм, святоша чертов, надел кольчугу поверх рясы, уродина…

Баронов с левобережного Твидла окрестили Южной Конференцией с легкой руки поклонника НХЛ лорда-протектора Глостера-старшего. Название привилось, и кончилось тем, что и сами бароны стали именовать себя именно так. Они властвовали в предгорьях пограничного Джевеллинского хребта, отделенные от центральной Англии Твидлом, круто свернувшим на запад, к Бискайскому заливу, и это правление лишний раз подтверждало слова Конфуция о том, что государство стоит на спине лошади. Речная ширь с севера, заболоченные леса с востока и океан с запада обеспечивали баронам независимость от отягощенных проблемами лондонских властей – добираться сюда и далеко и хлопотно, и потому на всем пространстве от Тимберлейка до прибрежного Корнуолла бесчинствовала неуправляемая вольница. Каждый из баронов считал себя непререкаемым властителем, презирал законы, а также соседей, с которыми постоянно то воевал, то заключал скороспелые военные союзы против кого-то еще; во время этой грызни они вечно сбивались в комплоты и шайки, которые немедленно распадались, стоило повеять новой поживой. В зависимости от своих сиюминутных интересов эти алчные и вероломные царьки брали деньги то с испанцев и французов, то с родного Уайтхолла; следуя за выгодой, становились то протестантами, то снова католиками, сражались за Генриха и против Генриха, норовили объединиться то с приграничной Шотландией, то вступить в загадочную береговую Унию с Корнуоллом, то вообще создать собственное государство с выходом на вожделенную Аквитанию. Ныне большинство из них состояло на содержании у королевы-регентши Маргариты, которую до поры до времени устраивал их сепаратизм, а также незатухающий конфликт на шотландской границе, а кроме того – тут для Маргариты постарались и английские, и французские шпионы в Эдинбурге – баронам строго-настрого предписывалось ни в коем случае не допустить появления на их земле такого возмутителя спокойствия, как герцог Глостерский, и уж тем паче не дать ему объединиться с крамольниками из Корнуолла и Йорка. Вторгаться в Англию, имея за спиной эту вооруженную до зубов оголтелую ораву, Глостер посчитал чистым безумием. Для избавления от проблемы Южной Конференции Ричард избрал самый простой и действенный рецепт, и как раз сейчас воплощал его в жизнь.

Глостер повернулся к Роджеру, положив левую ногу на лошадиную спину и упершись ладонью в седло. Эта легкомысленная поза напоминала о том, что Ричард, ко всему прочему, еще и один из лучших наездников в стране, мастер крутить конем, как каллиграф пером, даже не касаясь поводьев, – каким-то сверхъестественным способом лошади понимали его без трензеля и шенкелей и меняли аллюр, кажется, по одному невысказанному желанию герцога.

– Ты знаешь, Родж, я испытываю двойственное чувство. Сегодня наше первое большое сражение, позиция идеальная, мы начинаем гражданскую войну, это торжественный день. С другой стороны, ну почему в такой момент нам противостоит банда какой-то швали? Немного обидно… Попробуем сделать, как делает Джон, вдруг в этом что-то есть. Ты уверен, что динамики сработают?

– Почему бы им не сработать, – отозвался Роджер, тоже разглядывая то ли медленно приближающиеся ряды противника, то ли танец белых капустниц над метелками цветущей травы. – Правда, мой электрик куда-то сгинул с невиданной быстротой, но тут дело в тумане – парень пропал из глаз раньше, чем стронул лошадь с места… Что-то многовато этой твоей швали… Имей в виду, мы тут хорошо стоим, а лучники у них тоже есть. Но мое мнение, куманек, что театру место на сцене, а война – скверная площадка для представлений.

– Ты мог бы вообще не приезжать.

– Любопытство, куманек, а моей весовой категории все равно, где давить на землю, точнее сказать, на лошадиную спину… Кстати, какую мелодию ты выбрал?

– Национальную. Они думают, что они англичане – врете, братцы, англичане это мы… Брекенбери!

– Я здесь, милорд.

– Мы словно в джунглях… Брекенбери, мы сейчас начинаем, так что скачи немедленно к своим и приготовься. И помни – не спеши, дай им войти в ущелье, держи нервы на привязи, жди, пока я, самолично, не махну тебе рукой. Засранцы мысли не должны допускать, что вы стоите у них над головами. А вот дальше не мешкайте.

– Сэр, еще раз скажу – я отродясь не слыхал, чтобы кавалерию спускали со скалы на веревках, но сделаю все, что смогу, а дальше – воля Божья.

– Брекенбери, если все пройдет как надо, я назначу тебя комендантом Тауэра. Бейкер, где ты, покажись…

– Вот он я, милорд.

– Бейкер, не забывай, ты сегодня главный. Давай с ребятами к скалам и удержи, удержи их для меня, удержи, пока Брекенбери не слезет. Как договорились, мы сейчас сделаем кружок и обратно в ущелье, ты остаешься один – на три четверти часа. Не волнуйся, шотландцев я подпер сзади киборгами, так что, если наши союзнички призадумаются, те им объяснят, что надо поторапливаться… Продержись, Бейкер, в любом случае я назову твоим именем улицу в Лондоне, центральную улицу, весь мир запомнит ее название, и уж поверь мне, оно переживет века. С Богом, давай. Сэм, ты меня слышишь? С тебя три залпа, не меньше. Всем приготовиться. Роджер, музыку.

Воздух над горами дрогнул, первые аккорды прокатились как громовые раскаты, и четыре самые английские из всех английских глоток, некогда спасшие производство вельвета на Британских островах, затянули нечто необычайное для этих краев:

Desmond has a barrow in the marketplace,

Molly is the singer in a band.

Desmond says to Molly: «Girl, I like you face»,

And Molly says this as she takes him by the hand!

– Что-то не очень, – с сомнением покачал головой Ричард. – Однако оружие к бою, господа. Сенокоса в этом году здесь не будет. Вперед.

* * *

С какой бы любовью автор ни рисовал карты места событий, читатель не обращает на них внимания – вспомним горькую участь стивенсоновского «Острова скоровищ» и втуне пропавшие старания Толкиена-младшего – и равнодушно пропускает ландшафтные описания. Но все же, пусть хотя бы для очистки совести, некоторые географические пояснения дать придется. Итак, в тратерской Англии нет Темзы. Есть Твидл – или Твидлуик – большая полноводная река, мирно текущая с севера на юг меж гор и равнин. Чудеса начинаются, когда он встречает на своем пути Бернисдель. Бернисдельское плато – это каменная плита почти прямоугольной формы, косо вросшая в земную кору, словно монета, упавшая в тесто. При встрече с ней Твидл проделывает первый фокус: он разделяется надвое, обтекая Бернисдель вдоль нижнего, ушедшего в земные толщи края и подгрызая верхний, торчащий край – так образуются два рукава, Западный и Восточный Твидл. Возле Лондона русло Восточного Твидла еще раз делится пополам множеством больших и малых островов, и так возникает еще и третье течение – Мидл Твидл.

На юге, добежав до пограничного с Шотландией Алурского графства и Джевеллинских хребтов, собрав целый венец бесчисленных притоков, рукава вновь соединяются и проделывают следующий трюк – не в силах с наскока преодолеть горную преграду, Твидл круто, совсем не по-речному, сворачивает на запад, к морским воротам Англии – Корнуолльскому графству и Бристолю. Однако удар его не прошел для джевеллинских стен бесследно – в месте поворота набравший мощь и размах поток продолбил в горных породах громадную котловину с далеко нависающими над водой сводами и балконами – озеро Тимберлейк, странную аневризму на речном русле с овеянной легендами черной водой. Над этим местом и возвышается та самая вершина, с которой Ричард Глостерский с таким жаром прокричал о своей верности родному краю, а среди каменистых холмов и пустошей левобережных предгорий и доныне стоят заброшенные замки вождей Южной Конференции.

* * *

Несмотря на тревожные донесения английского посла из Эдинбурга, в Лондоне шотландскому вторжению поначалу никакого значения не придали. Эка невидаль, в Алуре опять пограничный сыр-бор! Вот пусть бароны и преподобный Бэкхэм разбираются, за это им и деньги платят. К тому же для Маргариты и ее советников не секрет, что король Иаков никакой реальной властью у себя в стране не обладает, и вся шотландская политика – флюгер настроений разноречивых лордов оппозиции – сегодня пришли, завтра что-то не поделили – и след простыл. Да и всерьез противопоставить английской армии шотландцам нечего.

Даже когда пресловутая Южная Конференция во главе с преподобным Бэкхэмом расселась на кольях напротив челтенхэмских фортов, а Глостер занял все южное левобережье и вступил в Корнуолл, правительство мало прислушивалось к этим новостям. Подобные провинциальные мелочи в тот момент никого не занимали – шла грандиозная интрига, Франция против союза Верхней Тюрингии и Северной Рейн-Вестфалии, за которым чувствовалась рука коварного Филиппа Испанского, и озабоченный ситуацией Людовик XI много чего потребовал от своей лондонской родни.

Лишь когда пал Бристоль (герцог Корнуолльский, отец нынешнего герцога Олбэни Корнуолльского, с рыданиями обнял наглеца Глостера прямо в распахнутых городских воротах), а гонцы Ричарда понесли по стране «прелестные письма» сына Великого Регента, Маргарита и ее первый министр Гийом Лефевр были вынуждены признать, что обычный мятеж на дальних рубежах перерос в полноценную смуту.

Но и тут парижские (а точнее сказать, реймские) пришельцы проявили удивительное недомыслие, впоследствии обернувшееся колоссальным политическим просчетом: никаких решительных мер военного порядка принято не было. Возможно, сработал рефлекс «страшнее Йорка зверя нет» – в Йорке было все спокойно, поскольку для столицы оппозиции маневр Глостера явился полной неожиданностью; возможно, Лефевра успокоило и то, что шотландцы и впрямь вернулись за Твидл, а может быть, и сам Глостер сумел обмануть своих венценосных противников.

По каким-то соображениям в Лондоне более всего опасались, что Ричард со своими союзниками двинется вверх по Восточному Твидлу прямиком на Бернисдель. Но герцог вместо этого вдруг повернул на запад и очутился в Южном Уэльсе. Этот полусонный патриархальный край уже не первый десяток лет не поддавался на посулы и соблазны Уайтхолла и не желал возвращаться в родственные объятия Британии, несмотря на то, что саксонские соседи с чисто немецкой методичностью год за годом грабили и выжигали его провинции одну за другой.

Глостер с порога предложил уэльским драконам самую вольную форму автономии в пределах будущего Соединенного Королевства, а в благодарность – защиту от воинственных германцев. Пока крестьянские тугодумы крепко скребли в бороде – попробуй-ка, откажи предводителю эдакой армады закованных в невиданную сталь клонов и киборгов, – Ричард уже был на границе.

Он успел побывать в гостях у трех приграничных баронов. Веселые рыжебородые тевтоны во время хмельных застолий охотно, с гоготом подписали со смешным юнцом забавные договоры о нерушимости границ, где присутствовал странный пункт о наказании в случае нарушения – через сажание на кол.

Отсмеявшись и отоспавшись, бароны незамедлительно пошли в традиционный грабительский поход на Уэльс. Через неделю все трое возвратились в одной телеге, под конвоем глостеровской гвардии и уже без войска. Тут им стала понятна шутка молодого англичанина о возмездии за выход из договора. У них на глазах Глостер вырезал всю их челядь и семьи, оставляя в живых двух-трех человек, чтобы было кому рассказывать о случившемся, а затем на пограничные столбы насадили и самих баронов с договорами, привязанными к рукам, дав им, таким образом, время оценить всю глубину британского юмора.

Добродушный великан Людвиг Саксонский собрал войска и двинулся на Уэльс. Немецкое войско вступило в долину Эймса, и здесь Людвиг увидел перед собой армию Глостера: пеструю десятитысячную стену уэльсцев и серый клин англичан, вооруженных так, что у саксонского короля потемнело в глазах. Весельчак Людвиг с запозданием осознал свой промах. Гуляка, фанфарон, любитель женщин и выпивки, он был отнюдь не глуп. Гораздо быстрее хитреца Лефевра, которому прочили славу второго Ришелье, саксонец понял, какая страшная сила появилась на политической сцене. Со всей любезностью Людвиг согласился на переговоры и без колебаний дал отвести себя в герцогский шатер, где с интересом уставился на удивительного мальчишку, устроившего весь этот переполох.

Короля усадили за стол, поставили перед ним стакан вина и положили сочиненный графом Роджером и переписанный глостеровскими каллиграфами договор.

– Подписывай здесь и здесь, – приказал Ричард. – Обильные выгоды для Саксонии. Вы, ваше величество, как я слышал, умный человек. Сунетесь еще раз в Уэльс, и я вам продемонстрирую всю свою фантазию в некоторых областях знания.

Людвиг с театральной медлительностью покосился на стоявшее невдалеке кресло – грубая, чем-то изъеденная деревяшка с высоким подголовником, стальным каркасом и подозрительными дырчатыми хомутами на ножках и подлокотниках. Без всяких пророчеств и голосов свыше ему стало ясно, кто в ближайшие годы будет определять политику Англии.

– Ваше королевское высочество, – с неподдельным чувством произнес Людвиг. – Уверен, мы с вами станем союзниками, а возможно, и очень близкими друзьями. Я не обману ваших ожиданий, – и взялся за перо.

Ричард кивнул – ход саксонской мысли его ничуть не удивил.

– Поговорим в Лондоне.

Спрыгнув наземь с коня среди своего истомившегося тоскливым ожиданием войска, король потряс пудовым кулачищем, уронив бесценные кружева на красный обшлаг с золотыми пуговицами:

– Ну, прусские свиньи, теперь я вам устрою!

Уэльские крестьянские вожди перевели дыхание, приосанились, посмотрели на овец, привезенных Ричардом в безвозмездный дар, махнули рукой и согласились на конфедерацию.

Заручившись согласием уэльсцев, Ричард вернулся в Англию, дошел до Эйвона и там, на Уикенхэмских бродах, занялся переправой армии на северный берег. Из Шотландии непрерывной вереницей тянулись обозы с провиантом и снаряжением, челтенхэмские фабрики клонирования и «промывания мозгов», доставленные и собранные кромвелевскими специалистами, работали сутки напролет. Время недомолвок и неопределенного выжидания в отношениях с Лондоном закончилось, Ричард разослал по городам и весям свой окончательный манифест. В нем он объявлял себя регентом Соединенного Королевства Алура, Корнуолла, Глостершира и Южного Уэльса под властью его величества всемилостивейшего Эдуарда Шестого и без иносказаний объявлял войну французским оккупантам.

«Англичанин, – писал Глостер – хотя писал, собственно, граф Роджер. – Встань и вспомни, кто ты, вспомни свое имя и свой долг перед отечеством». Роджер, правда, предлагал еще и откровенно издевательское продолжение: «Бог не даровал Англии ни Жанны д’Арк, ни генерала де Голля, но я их с успехом заменю», однако Ричард, мрачно засопев, отверг предложенный пассаж.

Дальше новоявленный регент обещал каждому крестьянину лошадь, корову и деньги на обзаведение, а дворянам – восстановление выплат по былому «Реестру служилого люда» времен Регентства и внесение в этот список любого, кто решится поддержать законного короля с оружием в руках.

В финале послания герцог метал громы и молнии и осыпал проклятиями тех, кто примет сторону французов – «будь он крестьянин, дворянин, знатный вельможа или священник». Им он откровенно сулил мучительную кару: «Знайте, предатели. В своем обозе я везу тысячу кольев. Это значит, что мне пришлось срубить тысячу деревьев, и я не допущу, чтобы такой ущерб для английской природы пропал впустую – каждый кол найдет себе применение, и многие – по нескольку раз.

Боже, храни короля Эдуарда.

Писано в Уикенхэме, лета одна тысяча триста двадцать восьмого от Рождества Христова, Ричардом Глостерским, Божьим соизволением Регентом Соединенного Королевства Великобритания».

Маскарад завершен, маски сброшены, дальше игнорировать шотландско-алурские выходки смутьяна-герцога стало невозможно.

– Глупый выскочка, – сказала королева Маргарита Лефевру. – На что он надеется? Как я понимаю, у него едва-едва восемь тысяч.

Министр с сомнением покачал головой.

– У него очень скоро станет гораздо больше – если он и впрямь располагает теми деньгами, которые обещает. Всякое мужичье валом повалит к нему, а у нас благодаря вашему брату нет возможности им помешать.

– Нет, нет, не может быть, он блефует. Гийом, накажите его. К тому же вы знаете этих мужланов – стоит им собраться, они тут же передерутся.

– Потому он и не спешит в Йорк, – отозвался Лефевр. – Мальчишка умен, и мне это очень не нравится.

– Соланж пишет, что встречала этого герцога в Париже и в Реймсе. Говорит, он прекрасно танцует и у него чудесный голос. Чего ему не хватало?

– Власти, – ответил Лефевр.

– Ги, ну посулите ему что-нибудь… он женат? Переманите его на нашу сторону… Как это некстати…

– Боюсь, ваше величество, мы опоздали.

В этот раз, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, Лефевр не стал мешкать. Шестнадцать тысяч королевского войска – все, что в тот момент нашлось под рукой, – с максимальной быстротой направились к Уикенхэму. В основном это были немецкие рейтары и французская рыцарская кавалерия, охочие до военных игрищ сыновья родовитых семейств. Остановленные разливом Эйвона, они заняли Стратфорд и решили, подготовив переправу, передовым отрядом захватить аббатство, а утром, форсировав реку основными силами, взять сепаратистов в клещи выше и ниже по течению.

Апрельским утром над илистыми берегами Уикенхэма, заросшими ивняком, рогозом и остролистыми осоками, стоял густой туман, и вот со стратфордского берега лорды-федералы увидели над этим туманом фигуры своих друзей, которые отправились на ночную вылазку.

– Они на стенах аббатства, они подают нам знак! Постойте, куда они забрались, там же стены не такие высокие, там же сплошные руины… Да что с ними?

Туман понемногу редел, и перед лордами открылась ужасающая и безобразная картина. Их товарищи по оружию, еще живые, не стояли, а сидели на кольях, поднятых над развалинами аббатства. Ночная экспедиция провалилась.

Раздался вой, и золотая молодежь, разом потеряв соображение – кто уже в доспехах и при оружии, а кто и без, – принялась отталкивать свежеприготовленные плоты от берега. Началась беспорядочная переправа, которую герцогские пушки – последней модели, со сменными казенниками, – установленные по-корабельному, в три яруса, сделали чуть позже притчей во языцех. «Хуже стратфордской переправы», говаривали в Англии многие годы спустя, когда уже изрядно поистерлась память о кошмарном речном побоище.

Рейтары, оставшиеся на северном берегу, угодили под удар давно их поджидавшей конницы конфедератов – удальцы-федералы, рассчитывая разнести противника в пух и прах с наскока, не удосужились провести достаточно глубокой разведки. Словом, разгром вышел полный – не более восьмисот человек возвратились обратно в Лондон.

Лефевр угадал: весть о том, что сын прежнего регента, защитник былых английских традиций смешал с землей и водой превосходящие силы всеми ненавидимой Маргариты, потрясла общество. К Ричарду хлынул поток добровольцев всех мастей и сословий. Тут были и оголодавшие крестьяне, надеявшиеся на лучшую долю, и жившие одной войной безденежные авантюристы, и воспылавшие патриотизмом помещики, и еще пропасть всякого народа. Большинство Ричард отправлял на переформирование и «промывку мозгов», после которой кто угодно превращался в его фанатичного сторонника, некоторым давал оружие сразу.

Сам же Лефевр развил необычайно бурную деятельность и произвел настоящие чудеса на государственном поприще. По его настоянию, хотя и со страшнейшим скандалом, Маргарита пошла на невиданную политическую рокировку: отреклась от престола в пользу принцессы Марии, отцом которой, по крайней мере формально, считался Эдуард V. В это родство мало кто верил, но чисто юридически данный жест выбивал из рук Ричарда очень важный козырь.

Кроме того, министр написал несколько чрезвычайно страстных писем Людовику XI. Король Франции, за своими испанскими заботами несколько подзабывший о благоденствии союза двух родственных держав, сообразил, какой жирный кусок может уплыть из его рук, и принял беспрецедентные меры. Восьмидесятитысячное войско под командованием многоопытного маршала де Круи пересекло границу Англии и двинулось на защиту Лондона.

Тут, наконец, и до йоркских тугодумных либералов дошла немудрящая истина, что пока они судят да рядят о законности династической преемственности, на британский трон безо всякого их спроса и участия может сесть бесцеремонный юнец, который запросто пошлет куда подальше их политическую щепетильность и ученость вместе с ними самими в придачу. И действительно, йоркскую делегацию Ричард принял чрезвычайно холодно, чтобы не сказать – по-хамски.

– Я пятнадцать лет слушаю вашу болтовню, – равнодушно сказал он седобородым оппозиционерам. – Настал час заговорить пушкам, но и теперь вы способны только чесать языки. Это, что ли, ваша заслуга перед отечеством? За это я должен вас уважать? По-моему, вы просто дерьмо. Еще пара недель – и вся Англия станет плевать вам вслед. Действуйте, мать вашу, если хотите этого избежать.

Закаленные в политических баталиях ветераны оппозиции онемели. Глостер мало походил на того неоперившегося птенца, которому они с высоты своего опыта собирались дать несколько отеческих советов.

– Черт с вами, – продолжал новоявленный регент. – Мне нужны люди на севере. Во-первых, для переговоров с Нортумберлендом и его католиками, во-вторых, на шведскую границу – этот Харальд, или как там его, спит и видит, какую он заварит кашу, как только мы тут все передеремся. Поддержите меня, это ваш последний шанс. Если же нет – я оставлю одни воспоминания от вашей йоркской богадельни.

* * *

Накануне у Ричарда состоялась еще одна беседа, где пришлось затронуть религиозную тему. Сидя в злополучном Уикенхэмском аббатстве, он приказал привести к себе бывшего настоятеля этого аббатства, отца Оливера, который и предстал перед ним в помещении Верхней Трапезной, одном из немногих помещений с уцелевшей крышей.

Преподобный Оливер был абсолютно лысым, тучным, одышливым человечком неопределенного возраста – в ту пору никому бы и в голову не пришло, что это будущий епископ Ковентри. Почтенный прелат в буквальном смысле слова трясся от страха. Его детство в глубоко верующей католической семье было овеяно легендами о тех злодеяниях и насилиях, которые безумный король Генрих и протестантская инквизиция творили над истинной церковью. Его юность совпала с той склокой, которую Первый регент и вся англиканская церковь вела с Римом и которая лишила его аббатства. Теперь не иначе как сам дьявол принес сюда Глостера-младшего – вот уж кто протестант из протестантов, бич божий, – по дороге в свою же бывшую обитель отец Оливер имел возможность убедиться, что разговоры этого бешеного молодца о тысяче кольев – не пустые слова, и никакая знатность и былые заслуги тут не защитят. А если он узнает, чем тут занимались вновь собравшиеся монахи со своим настоятелем? Оливер уже видел перед собой аккуратно обтесанный кол и зачарованно твердил: «В руки твои предаю дух мой, в руки твои предаю дух мой…», и образы мучеников первых лет христианства теснились перед его глазами.

Его усадили за стол, поставили перед ним стакан вина и тарелку с чем-то, на чем сверху лежал огурец – настоятель даже не почувствовал запаха, точнее, почувствовал, но другой частью сознания, которая была в ту минуту где-то невыразимо далеко от него. А дальше пошло еще хуже – он ощутил то, что ощущает человек, очутившись в клетке с тигром, – напротив уселся человек, одно имя которого повергало настоятеля в ужас.

Первых слов Ричарда отец Оливер просто не услышал и лишь чуть позже с запозданием понял, что герцог извиняется за скромность приема. Кол не появлялся, и к прелату до некоторой степени вернулась способность мыслить.

– Святой отец, – сказал Ричард, – я знаю, что многие монахи из вашего монастыря живут теперь в Стратфорде и служат в домашней церкви у мистера Ладлоу – мне говорили, что он весьма образованный человек. У него же находится, как я понимаю, и большая часть монастырской библиотеки.

Аббат узрел, как перед ним разверзаются врата чистилища. Неизвестно, что бы тут могло случиться с отцом Оливером, но Ричард продолжал:

– Я хочу, чтобы эти службы совершались в монастыре, открыто, чтобы монастырь вновь стал действующим и был восстановлен. Я оставлю вам денег – пока немного, вы понимаете меня, время военное – и мистера Бруччо, он строитель и архитектор, знаток сельской готики… словом, знает, как соединять камни.

Тут только отец Оливер обратил внимание, что вместе с Ричардом в комнату вошел еще какой-то человек.

– Но англиканская церковь… Государственная церковь… – прошептал приор, по-прежнему ни живой ни мертвый.

– В Англии теперь свобода вероисповедания, – ответил Ричард. – Да, и я, и его величество король принадлежим к протестантской церкви. Надеюсь, что и большинство англичан следует нашему примеру. Но если кому-то пришла в голову фантазия почитать какого-то итальянского парня – что ж, это его дело. Лишь бы он верой и правдой служил Англии и королю.

– Господь сказал Петру: «Паси овец моих», а папа – наследник Петра, – пролепетал отец Оливер.

– Да, но он не сказал: «Англичане, слушайтесь во всем кардинала Урбино, который был и остался развратником и разбойником», – зарычал Глостер. Его знаменитые губы, выпятившись и тщательно выговаривая каждое слово, шевелились с такой энергией, что аббат частью расколотого сознания вдруг осознал справедливость прозвища Губастый. – Что же это такое? Ваша «Коза Ностра» в сутанах при каждом удобном случае тычет мне в нос святым Петром. Что, я отнимаю у вас Иисуса Христа? Отнимаю святое Евангелие? Говорю: «Не молитесь»?

Тут герцог сделал паузу, похоже, сообразив, что богословский диспут в эту минуту несколько не ко времени.

– Простите, святой отец, наверное, я так рассуждаю оттого, что был на войне. На войне отношения с Богом упрощаются, делаются короче. Не нужно ни икон, ни епископов, ни латыни.

– Взявший меч от меча и погибнет, – в тоске прошептал настоятель.

– Разумеется, погибнет, – охотно согласился Ричард. – Надо быть еретиком, чтобы отрицать это. Просто не взявший меч погибнет еще быстрее, уж в такие, отче, мы живем времена.

Тут он снова помолчал.

– Отец Оливер, я хочу одной простой вещи. Я хочу, чтобы в Уикенхэме все было по-прежнему – так, как во времена моего детства, когда мы приезжали сюда с отцом, и позже, когда мы с графом Роджером ловили тут рыбу. Здесь были прекрасные заводи, ивы, заросли камыша и еще каких-то кустов, там жили какие-то птички, до сих пор не знаю, как они называются, вили гнезда и пели… Не трогайте эти заросли. Восстановите причал – помните, там, ниже по течению, – но не расширяйте его. Было замечательно, и среди всего этого был монастырь – со звоном колоколов и органом… Пусть он будет опять. После войны я снова надеюсь половить здесь рыбу. Я выделю средства, как только закончится вся эта неразбериха в Лондоне. Да, луг, из-за которого вы судились со Стратфордом, снова принадлежит монастырю.

Отец Оливер хотел что-то сказать, но язык слушался его плохо, он закашлялся, глаза его наполнились слезами, и неожиданно аббат отчаянно зарыдал.

– Ваша… ваша светлость… Вы сделали сегодня такое доброе дело… Вам зачтется на небесах… Простятся грехи…

Герцог поднял палец.

– Но никаких папистских шпионов. И никакой инквизиции. Сожгите мне хоть одну полоумную деревенскую дуру – и я превращу ваш монастырь в музей, а монахов сделаю экскурсоводами.

Аббат радостно икнул, герцог засмеялся и, почти не перегибаясь через стол, хлопнул его по плечу, вслед за губастостью продемонстрировав, таким образом, свою длиннорукость.

– Оставляю вас вместе с мистером Бруччо. Кстати, его предки итальянцы и он католик, так что вы найдете общий язык. Когда-нибудь побеседуем поподробнее, а сейчас меня ждут другие дела.

И герцог ушел, а мистер Бруччо сказал:

– Вы ешьте, ешьте, отче. И выпейте вина. И посмотрите, пожалуйста, сюда. Вот этот камень называется розовый туф, а вот это – довольно редкая разновидность гранита. Это из отделки той галереи, за стеной. Вы не помните, откуда это привозили? В округе нет ничего подобного.

* * *

Ричард отнюдь не случайно заговорил с йоркцами о католиках-северянах. Воителю, поднявшему знамя защиты законного короля, совсем не худо иметь этого короля под рукой, или уж, по крайней мере, знать, где его король находится. А как раз этого-то регент и не знал. Хитромудрый Лефевр, вполне оценив серьезность намерений противника и спешно короновав в Вестминстере принцессу Марию, тут же, в глубокой тайне, вывез Эдуарда на север и там спрятал неведомо где.

А север Британии (немалая территория – от Бортуика до самого Норвежского моря) находился под властью так называемых лордов Конгрегации, весьма решительного и сплоченного католического меньшинства под командованием (по-другому не скажешь) графа Нортумберленда – совсем еще в недавние времена реального претендента на престол. Конгрегация, в отличие от йоркской говорильни, была нешуточной военной силой, и тягаться с этой силой на поле брани было сейчас регенту вовсе не с руки. Поэтому, прибегнув к посредничеству все еще авторитетного Йорка, Ричард помчался за Правый Твидл, на переговоры к Нортумберленду.

* * *

– Герцог, вы ставите нас в чертовски затруднительное положение. – Граф Нортумберленд говорил с той свободой и простотой, которая дается осознанным с детства собственным превосходством над прочими смертными. Факелы меж рогатыми лосиными черепами роняли огненные слезы, на длинном столе потрескивало не меньше полусотни свечей, а за самим столом с одной стороны сидело человек пятнадцать – вероятно, все лидеры Конгрегации, – а с другой – только Ричард да Патрик Гордон, командир его гвардии, прихваченный для компании.

У Нортумберленда было длинное лошадиное лицо, что отчасти скрадывало его странную грушевидную форму – можно было подумать, что у графа от неведомой болезни опухли обе челюсти, да и с волосами была проблема, – никто еще не видел наследника великого рода без его излюбленного седоватого парика. Единственным безупречным украшением этого лица был стопроцентно тюдоровский нос, наводящий на мысль о виселицах и корабельных румпелях.

– Вы представляете партию, которая в течение последних сорока лет превращала нас в изгоев в собственной стране, в преступников и мятежников. Не в обиду будь вам сказано, один ваш батюшка заставлял нас раз двадцать браться за оружие. И ради чего это делалось? Ради насилия и надругательства над нашей религией, ради прямых убийств наших единоверцев. Разумеется, мы патриоты и готовы противостоять французскому вторжению. Но мы вовсе не хотим, чтобы в дальнейшем это противостояние вылилось в религиозную войну. Простите, сэр Ричард, но у нас слишком горький опыт.

Герцог сидел, сжав губы в нитку. Он успел понять главное – эти люди готовы торговаться.

– Свобода вероисповедания, сэр Персиваль, – сказал он. – Молитесь кому угодно. Отмена протестантской инквизиции. Независимость монастырей. Правда, церковный налог остается, но это, как я понимаю, пустяки по сравнению с вашей любимой десятиной.

– Хо-хо-хо, – отозвался граф. – Вы что же, отказываетесь от главенства англиканской церкви?

– Государственная религия остается государственной, прочие же как хотят, дело ваше. Поклоняйтесь хоть этой каминной доске, меня это не касается.

Тут Ричард решил прибавить оборотов. Он не заговорил и в четверть голоса, но пламя свечей легло и заметалось. Взгляд его светлых глаз был тяжек и упорен, словно у маньяка, и, само собой, все завороженно следили за его яростно шевелящимися губами.

– Господа, вы плохо меня понимаете. Меня мало волнуют ваши расчеты с Богом – разберемся потом, на Страшном суде. Мне не нужны ваши души, мне нужны ваши руки – руки, которые могут держать оружие. Англия на краю гибели. У нас французы, у нас Аквитания, северная Шотландия, шведы и норвежцы отбирают моря. Если вы признаете короля Эдуарда и единство Британии, об остальном мы договоримся. У нас, слава богу, есть парламент.

Нортумберленд с изумлением откинулся в кресле.

– Забавно. Герцог, да вы безбожник! Вот так регент! Скажите, сэр Ричард, а если бы мы все, здесь присутствующие, были язычниками – вы и на это закрыли бы глаза?

– Сколько угодно. Только избавьте меня от человеческих жертвоприношений. Стране нужны солдаты.

Тут Нортумберленд захохотал, и вместе с ним еще многие за столом.

– Ну хорошо, – сказал граф, оборвав собственное веселье. – Может быть, вы в чем-то и правы, в любом случае у нас нет времени для дискуссий. Я не стану подписывать с вами никакой бумаги, покойный король Эдуард отучил нас верить подписям и печатям – Боже, сколько же мы всего подписали… Я готов положиться на ваше слово. Вы должны понимать цену такой гарантии. В присутствии этих господ вы подтверждаете обещание тех свобод, включая парламентское представительство, которые вы здесь заявили? Не спешите, сэр Ричард, за этим столом никто не шутит!

– Да, я даю вам это слово, – ответил Глостер. – Мои резоны ясны вам, господа, и это главный залог моей искренности. А какое будет ваше слово, сэр Персиваль?

Нортумберленд выдержал паузу, потом оглянулся на своих сторонников. Все более или менее охотно кивнули ему.

– Инчмэхом, – сказал граф.

Ричард встал, поклонился сначала Нортумберленду, затем всем остальным и вышел прочь. Гордон, гремя шпорами, бросился за ним.

Некоторое время за столом царило молчание. Нарушил его опять-таки граф.

– Что ж, господа, думаю, мы не прогадали. Пусть уж в Уайтхолле будет этот атеист, чем новые Брендон или Кромуэл – фанатики и воры одновременно.

Виктор Сэведж, прозванный Непреклонным, с сомнением покачал головой.

– Сейчас, может быть, мы и договорились. Но сейчас не продлится всегда. Мы еще не знаем, что скажет король.

– Ты простак, Виктор, – равнодушно сказал ему Нортумберленд. – Храбрец, но простофиля. Ничего не понял. Чудак, это и был король.

* * *

Сутки спустя под стенами Инчмэхомского монастыря появилась группа хорошо вооруженных людей, которую еще нельзя было назвать армией, но уже можно назвать войском. От нее отделился всадник. На плечах его, меж высоких зазубренных наплечников, над косо срезанной черной трубой, была видна только шапка темно-каштановых волос, неровно поделенная кривым лысым рубцом, да пол-лица с больными, полными ненависти и отвращения глазами. От всей фигуры его на высокой вороной лошади пахнуло такой безнадежной отрешенностью и жутью, что людям на монастырских стенах стало нехорошо.

Он в одиночестве подъехал к самым воротам и заговорил – как будто даже негромко, но голос его, легендарный бас, был таков, что слышен не только каждому уху, но еще и отдавался в желудке и поднимал волну в спинно-мозговой жидкости.

– Я Ричард Плантагенет, герцог Глостерский, граф Йоркский. Требую, чтобы мне немедленно выдали короля – живого и телесно неповрежденного. В случае подчинения обещаю всем жизнь, а леди Шарлотте и ее родственникам – справедливый суд. Если же окажете сопротивление, всех, до последнего послушника, ждет смерть мучительная и постыдная, монастырь ваш я смешаю с землей, и самая память о нем будет уничтожена, реликвии я сотру в порошок и развею над озером. Никакого времени для размышлений, открывайте ворота сейчас же, или я начинаю штурм.

Спустя две минуты страшенные серые ворота с железными полосами и квадратными шляпками громадных гвоздей отворились с душераздирающим скрежетом. Открылся внутренний дворик меж двух рядов стен, и в нем – пятеро вооруженных мужчин всех возрастов, а впереди – бледная как смерть леди Шарлотта в простом платье, в юбках которого утопал худенький большеголовый малыш лет пяти. Держа мальчика перед собой, она цепко впивалась ему в плечи длинными костлявыми пальцами. «Ум-м, ум-м, ум-м», – пропели за спиной герцога взводимые арбалеты.

– Ничего ты не получишь, горбатая жаба, – сказала леди Шарлотта, с брезгливостью кривя рот. – Знай же, что я ввела королю яд, и если ты не пойдешь на наши условия, конец и ему, и твоей затее, потому что противоядие и время известно только мне одной!

Герцог спешился и подошел вплотную. Юный король смотрел на него настороженно, но без страха.

Знаменитые губы пришли в движение. Они образовали нечто вроде входа в тоннель – с прямоугольным верхом и ковшеобразным низом, обнажая хотя и белые, но не самые прямые зубы королевства.

– Мне доподлинно известно, что вы там ему ввели, леди Шарлотта, и об этом я позаботился. – Герцог произносил каждое слово по-театральному отчетливо и с явственным шипением. – За покушение на особу его величества вы заслуживаете смерти, но убью я вас не за это. Я истреблю то пакостное, гнусное и бездарное безумие, в котором живете сами и которым вы хотите заразить все государство. Подобного стиля я не потерплю на этой земле, он мне отвратителен, как и ваша дурь!

Дальше произошло не очень понятно что. Глостер сделал неуловимое движение, и в следующий момент все увидели, как он стряхивает с лезвия меча что-то невидимое и забрасывает клинок обратно в ножны, а голова леди Шарлотты, слетев с плеч, уже катится по усеянной листвой глине, раскидывая черепаховые гребни и заматываясь в распустившиеся седые волосы. Над ключицами с оставшимся лоскутом шеи взлетел и тут же упал, рассыпавшись, темный фонтан, пальцы, уже ставшие пальцами трупа, напоследок еще крепче стиснули плечи короля, разжались, и тело, плеснув грязью, упало назад и вбок. Зачмокали арбалеты, и позади беспорядочно повалились оставшиеся пять фигур. Ричард присел на корточки перед оцепенелым малышом, достал из шипастой перчатки платок и вытер с его щеки и выпуклого лба две медленно сползавшие капли крови.

– Здравствуй, Эдуард, давай знакомиться, – сказал герцог. – Я твой дядя Ричард, я брат твоего папы и родственник твоей мамы. Теперь я буду заботиться о тебе. Мы сейчас заберем твои вещи и поедем в Лондон, а оттуда – в Рочестер, в очень красивый замок, там ты поживешь, времена сейчас неспокойные. У тебя будут друзья и много игрушек. Леди Шарлотта говорила тебе, что ты король?

Мальчик кивнул и шепотом добавил:

– Она была нехорошая.

– Я знаю. Но теперь она гораздо лучше. Так вот, это все. – Ричард обвел рукой некое неопределенное пространство. – Это все твое. Эти люди на лошадях и я с ними – мы твои подданные, это значит, что мы должны служить тебе. Будь к нам милостив… – Он повернулся. – Карету сюда. Обними-ка меня за шею, я тебя перенесу, незачем тебе пачкаться. Господи, Роджер меня убьет.

(И в самом деле, граф Роджер, хлопнув что было сил по столу с рукописями и перьями так, что подпрыгнула чернильница, заливая бумаги, закричал нечеловеческим голосом: «Дик, да ты с ума спятил! Нежели нельзя было прикончить ее в другом месте, если уж так приспичило!»)

– Я хочу взять мишку, – тихо сказал Эдуард, устроившись в пледах на сиденье с трудом раздобытой, единственной на озерном острове латаной колымаги с шатким кожаным козырьком.

– Разумеется, – кивнул Глостер. – Капитан, поднимитесь в башню, заберите игрушки его величества.

Мишка оказался совсем маленьким, зато в длиннющем полосатом колпаке с кисточкой, пришитом за правым ухом с целью время от времени натягивать его на медвежью голову. Изготовлен мишка был в отдаленных краях полукустарным-полуфабричным способом – такого рода изделия последнее время часто встречались на Тратере; делали его явно в большой спешке и уж точно не для короля – на голову зверю пошел кусок велюра, на котором уже была выстрочена заготовка для лапы с тремя пальцами и овалом стопы.

– Дядя, – спросил Эдуард, – мне никто не может ответить – почему у моего мишки лапа на голове?

– Твой мишка, – невозмутимо отвечал Ричард, – храбрый рыцарь. Он сражался. Это шрам у него на голове, след лапы другого медведя. Такие шрамы украшают мужчину. Попробуй заснуть. Через час мы приедем в лагерь, ты поешь, и дальше мы поплывем на лодке.

* * *

Ричард здраво рассудил, что многострадальная столица, переходящая из рук в руки и кишащая приверженцами Маргариты, мало подходит на роль королевской резиденции. Он остановил свой выбор на Рочестере – графство Кент, старинный замок, окруженный двойной стеной, со щербатыми контрфорсами, помнившей, как говорили, еще римлян, и Лондон, в случае чего, рядом. Ныне принадлежал вернейшему соратнику и наставнику Ричарда-старшего, герцога Йоркского, Джону Ховарду, помнившему еще войны времен Безумного Генриха, а ныне с готовностью протянувшему закованную в сталь руку помощи сыну старого друга и получившему в награду за преданность титул герцога Норфолка. Этот сторонник не предаст.

Вместе с титулом пребывавший в почтенном возрасте Ховард обзавелся и красавицей женой, Урсулой Стюарт, моложе его на сорок четыре года, – свежеиспеченной герцогине Норфолкской также вменялось в обязанность обеспечивать должный присмотр за королем. В качестве воспитателей должны были для начала прибыть Роджер Мэннерс и Оливия Бастетхорн.

Герцог и герцогиня встретили кортеж у подъезда внутреннего замка.

– Счастлив приветствовать ваше величество.

– Бедный мальчик, – ужаснулась леди Урсула. – Сколько же ты натерпелся! Пойдем скорее со мной, надо умыться и за стол, мы тебя накормим. Здравствуйте, ваша светлость.

Всех прибывших ожидал уже накрытый обеденный стол. Если Джингильда была милой, женственной и очаровательной, то Урсула была вызывающе красива, причем красотой хищной и диковатой. Ее пышные черные волосы, собранные и затем распущенные в «конский хвост», волнуясь, поднимались над шеей и затылком, словно аэростат («Хвост трубой», – со странным чувством подумал Ричард), а темно-карие глаза, несмотря на все искреннее внимание к королю, неотрывно следовали за принцем-регентом. Присутствие мужа делало этот откровенный взгляд поверх серебра и хрусталя едва ли не бесстыдным, но сам герцог Норфолк, казалось, то ли этого не замечал, то ли не хотел замечать. Ричард не успел собраться с мыслями, как обнаружился интересный феномен – оказывается, они с Урсулой могли общаться одними взглядами, понимая друг друга без всякой помощи слов. «Вот ты какой. Долго же я тебя ждала», – молча сказала бессовестная герцогиня Норфолкская. «Уймись, у меня Джингильда», – так же молча ответил регент. «Да мне плевать», – нахально заявили бедовые глазищи.

Король уснул прямо за столом, его унесли и принялись укладывать с хлопотами и кудахтаньем, Ричард сел в седло, надеясь быть в Лондоне уже к ночи, и Урсула, не пожалев парчи и бархата, обняла его забрызганный грязью сапог. Регента до костей проняло жаром.

– Я буду ждать, – сказала Урсула.

– С ума ты сошла, – мрачно ответил Ричард.

– Наверное. Я сама не понимаю, что со мной.

– До сих пор я был сносной нравственности. Погубишь ты меня.

– Надеюсь.

Она отпрянула, хлопнула коня по крупу, и Ричард, весь в противоречивых чувствах, унесся прочь. Впрочем, обоим уже все было ясно.

* * *

Пока происходили эти радостные события, войска маршала де Круи вышли из Лондона и двинулись на Йорк. Старый лис де Круи рассчитывал этим маневром убить сразу несколько зайцев: во-первых, обеспечить себе безопасность тылов, во-вторых, развернуть эти тылы к морю, чтобы в случае чего иметь возможность морского снабжения, а противника, напротив, такой возможности лишить, ну и, в-третьих, раздавить, в конце концов, йоркское гнездо крамолы, а в случае удачи еще до зимы выйти к Бристолю и приступить к вытеснению конфедератов на восток, обратно в Шотландию.

Французы (а формально – английская королевская армия) беспрепятственно переправились через Нэн возле неприметной деревушки Нэшби, и тут обнаружился неприятный сюрприз стратегического масштаба – за близлежащими холмами их мирно поджидала неизвестно откуда взявшаяся армия конфедератов.

Встав лагерем у Нэшби и наблюдая за подходом королевских войск, Глостер писал Мэннерсу:

«Дорогой Роджер!

До меня дошли известия, что вы с Саутгемптоном наконец-то занялись переустройством театра. Вот уж действительно лучше поздно, чем никогда. Очень, очень рад. Пожалуйста, не покидай Лондона. Мой посланец передаст тебе две тысячи фунтов – это на оплату неотложных долгов и театральные нужды. Я надеюсь быть к ноябрю. Почаще бывай у короля, вовлекай его в свои театральные хлопоты, боюсь, как бы наш мальчик не захандрил. Ричард».

Однако, получив это письмо и деньги, Роджер поступил совершенно иначе, нежели советовал ему принц-регент. Сойдя с мели безденежья, он купил коня, обновил доспехи, в переметные сумы загрузил запас виски и, полный героического запала, помчался в Нэшби. Без особых трудов прорвавшись через заставы федералов, через двое суток, вдохновенный и навеселе, поэт предстал перед герцогом.

Ричард сидел за столом в палатке и что-то писал. При виде Роджера он уронил перо, поднял брови трагическим «домиком» и застонал:

– Боже, этого-то я и боялся. Куда тебя черти понесли? Здесь война!

– Именно потому что война. Я желаю сражаться, как старейший древнего рода – у королевского стремени.

– Возвращайся в Лондон и займись своим делом!

– Не вернусь, хоть на кол меня сажай!

Да, был в Бернисделе человек, не страшившийся герцогского гнева.

– Бен! – рявкнул Глостер, и голос его прокатился по полям и лощинам; многие, усевшиеся пообедать ратники, уронили ложки в котел, а на пороге возник оруженосец.

– Накормить и уложить спать, – мрачно распорядился принц-регент. – Развернете до конца мою палатку. Передай его сиятельство Гэйбу, а сам немедленно сюда, я жду.

Едва Бен появился вновь, герцог спросил:

– Где эта остроухая стерва Оливия?

– Во втором обозе, сэр.

– Срочно ко мне.

Красавица Лив, несмотря на то что изрядно располнела, была по-прежнему обворожительно хороша. Войдя в шатер, она гордо подбоченилась и с вызовом уставилась на владыку.

– На что ты похожа? – пробурчал Ричард вместо приветствия. – Сейчас же подбери волосы, видеть не могу. Да, да, сию же минуту. И вообще. Ты худеешь или нет? Ты где-нибудь видела толстого эльфа?

– Давай ближе к делу, – предложила Лив с заколкой в зубах. Стало ясно, что на свете есть еще один человек, который не боится герцога.

– Дело такое. Приехал Роджер.

На это Оливия ничего не ответила, но руки у нее упали, и сама она побледнела, покраснела и потом снова побледнела.

– Отослать его не могу, – продолжал Глостер, – уперся, как осел, хочет подвигов. Поручаю его тебе. Чтобы был накормлен, много не пил и, главное, чтобы не вздумал лезть в сражение. Удерживай как можешь, а в крайнем случае – как можно скорее зови меня.

– Вот еще, – заявила Оливия, до некоторой степени уже вернувшая изначальный апломб. – Пусть женится на мне.

– Это ваши внутренние дела, – огрызнулся герцог. – Разбирайтесь сами. Очаровывай. Пусти в ход свои эльфийские четыре ДНК.

Оливия вновь молодецки уперла руку в бок.

– А ты прикажи ему. Я царская дочь.

– Я не могу приказывать гению, – зарычал Глостер. – И твоя, и моя жизнь – дерьмо по сравнению с любой его строчкой, нас и вспомнят-то, может быть, потому что мы жили в одно с ним время! Кроме того, не представляю, как женитьба скажется на его творчестве… В любом случае ему виднее… Все, ступай, ты меня поняла.

* * *

Вечером Ричард устроил королю прогулку меж костров.

– Смотри, Лу, вот эти люди готовы завтра умереть за тебя.

Эдуард, несмотря на юные годы, оказывается, уже усвоил державную манеру говорить о присутствующих нижестоящего звания так, будто они за тридевять земель:

– Они так меня любят?

– Конечно нет, – совершенно в той же манере отвечал Ричард. – Но они любят справедливость и порядок – в Лондоне на троне король, за которого мы проливали кровь, скажут они потом, значит, мы имеем право на пенсии, беспристрастный суд и все прочее. Законность должна начинаться сверху – потому что, если она начнет себе прокладывать дорогу снизу, это будет мятеж и смута. Запомни, тебе предстоит править этой страной.

Солдаты радостно кивали, слушая этот разговор.

Той же ночью короля отправили обратно в Рочестер, который Эдуард отнюдь не стремился покидать, полностью отдаваясь увлечению книгами и театром и совершенно не интересуясь войной и государственными делами. Глостера это очень беспокоило, но поделать он ничего не мог, да, кроме того, он и сам постоянно говорил королю:

– Будь добр и внимателен к Роджеру, если хочешь составить о себе хорошее мнение у потомков. О нас будут судить по артистам, которые играют его пьесы. Мы правим сейчас, он будет править сотни лет спустя после нас. Нас будут видеть его глазами, он станет истиной, и гораздо быстрее, чем ты думаешь.

* * *

Выстроились войска – сто с лишним тысяч англо-французских федералов против шестидесяти Глостера. Увидев на экране монитора спутникового слежения, что де Круи перебрасывает кавалерию на левый фланг – туда, где холмы Нэшби опускались к реке, – герцог, как всегда, вытянул губы трубочкой и затем приказал:

– Начинаем. Запускайте беспилотники, им теперь будет не до этого.

* * *

Итоги битвы при Нэшби повергли Людовика XI в ужас. Ни один его солдат не вернулся на родину. В Лондоне, несмотря на тихую панику, охватившую двор, выводы были сделаны молниеносно – королева Маргарита, безучастный ко всему принц Анри, Шарль-Огюст Лефевр – несостоявшийся новый Ришелье – и с ними еще более сотни французских и английских вельмож, ясно представивших себе свою участь, спешно отбыли в Париж. Королева Мария, лишенная всякой военной поддержки в эту лихую годину, несмотря на растерянность, повела себя тем не менее как истинная дочь Эдуарда V: набравшись мужества, она выступила в парламенте, признав Ричарда принцом-регентом (правда, с нарочитой оговоркой смешав этот титул с пожалованным званием лорда-протектора), но ни слова не проронив об уступке в собственных самодержавных правах. Затем, окружив себя верными людьми (а их в ту пору было еще немало), шагу не сделала из Букингемского дворца, свято веря, что Бог не покинет свою помазанницу. В результате возникла фантастическая, труднопредставимая ситуация: в стране одновременно правили королева, некоронованный король и принц-регент. Предстоящая коронация юного Эдуарда и вовсе превращала британскую государственность в бред.

Впрочем, как выяснилось, Глостера подобная коллизия отнюдь не смущала. Первого августа армия конфедератов – точнее сказать, теперь уже армия Соединенного Королевства Великобритания – вошла в Лондон, а четвертого в столицу въехал король Эдуард. Этому торжественному событию предшествовал скандал, долгие уговоры и слезные мольбы.

Дело в том, что его величество Эдуард VI наотрез отказывался уезжать из Рочестерского замка, где леди Оливия читала ему сказки в лицах, а труппа театра «Глобус» представляла пьесы графа Роджера с непосредственными комментариями автора. Покидать волшебную библиотеку и чудесные аллеи парка ради лондонской суеты Лу не испытывал ни малейшего желания. В свои шесть лет он ненавидел толпы и государственную политику, а кроме того, очень боялся лошадей. Прискакавший Глостер целый день, до и после обеда, втолковывал ему, что такое долг монарха перед народом и сколько людей проливали кровь ради того, чтобы он стал королем, но высоколобый малыш упорно стоял на своем:

– Значит, я не хочу быть королем.

– Да ты уже король, тут ничего не поделаешь, – объяснял Ричард. – Это твоя работа, твой крест на всю жизнь!

– А я все равно не хочу!

Достигнутый компромисс выглядел так: король приедет в Лондон, в Вестминстер, на минуту заглянет в парламент и тем же вечером – обратно в Рочестер. Дело спасла любовь Эдуарда к Берберийцу, который брал сахар с ладони мягкими и теплыми губами и забавно фыркал. Это был один из огромных мохноногих «шайров», которыми Глостер заполонил страну, законодательно запретив все прочие породы лошадей. Лу в итоге согласился въехать на нем в столицу при условии, что Ричард самолично будет вести коня под уздцы, а Роджер придерживать стремя.

* * *

Несметное количество разнообразного люда, притиснутое к домам шеренгами копейщиков, глазело на роскошную кавалькаду, двигавшуюся от Стренда к Уайтхоллу. Все радостно приветствовали малыша в бархатном берете, с кислым видом оглядывавшего публику с большущего черного жеребца – с новым королем связывали много ожиданий и стар и млад, и никого, казалось, не волновало, что восшествие этого малыша на престол было и будет оплачено реками крови. Но главное любопытство вызывал принц-регент, надежда Англии, невозмутимо шагавший рядом, держа лошадь за узду. Все думали об одном – этот человек поведет их против окаянных французов. Глостер кивал, видя в толпе знакомые лица, кому-то грозил пальцем и что-то бубнил себе под нос, но всепроникающая сила его голоса была такова, что даже этот полушепот сквозь гвалт продирал до мозговых оболочек: «Джек, веди себя прилично, перед тобой король», «Мэгги, дура чертова, ты хоть сегодня могла не пить?» Что касается графа Роджера, то его, похоже, немало веселило, что собственное пророчество о потомке древнего рода у королевского стремени, сделанное когда-то на не слишком трезвую голову, сбылось в столь буквальной форме.

Конец августа выдался холодным, и ветер с реки пробирался под шелка и парчу.

– Дядя! – не то со злостью, не то с отчаянием громко произнес Эдуард. – Мне холодно! Я замерзаю!

Глостер привычным движением поднял руку, словно за ним двигался не королевский кортеж, а отряд кирасир, и сказал:

– Родж, подержи повод.

Толпа затаила дыхание. В наступившей тишине, нарушаемой лишь звяканьем конских мундштуков да лошадиным фырканьем, Глостер снял короля с седла и, забренчав герцогской цепью и стащив зубами перчатку, надел на мальчика свою волчью безрукавку. Опустившись на колени, он поплотнее закутал короля, пустив в ход сложные ремешки, и позвал:

– Ула, дай термос!

Урсула Норфолк спорхнула с лошади и мгновенно оказалась рядом.

– Хлебни, хлебни, Лу, – велел Ричард. – И потерпи, осталось совсем немного.

Он водрузил монарха обратно на коня, и процессия продолжила путь. Тут раздался громовой рев – как будто народ увидел некое чудо, символизм произошедшей сцены был пронзительно очевиден даже для самых недалеких умов, и восторги еще долго не утихали и после того, как дядя и племянник приветственно помахали толпе с балкона главного фасада Уайтхолла. С другого конца площади, из Букингемского дворца, отстранив штору огромного, в три человеческих роста окна, королева Мария с тоской смотрела на это веселье.

* * *

И королева, и весь Лондон, и вся страна в страхе ожидали, что сейчас-то и начнутся обещанные регентом расправы и казни – недаром Ричард в целости и сохранности привез с собой знаменитую тысячу кольев, уже опробованных в деле. Однако Глостер не спешил с революционными мерами, а повел свою линию весьма тонко. И в парламенте, и в очередном манифесте он выступил с почти евангельским заявлением, что пришел не нарушить закон, а соблюсти его. С королевой Марией он встретился как лояльный подданный, с соблюдением всех формальностей протокола, так что пребывавшая в смятении монархиня сохранила и голову, и венец на этой голове, а также надежду на то, что с регентом удастся договориться по-хорошему. Они еще не знали, что личина законности – это любимая игрушка Ричарда, и скрупулезное соблюдение приличий отнюдь не мешает воплощению его планов.

Первым делом он распустил палату лордов, временно заместив ее Коронным советом, по той причине, что многие из нобльменов запятнали себя сотрудничеством с оккупантами, подлежат суду за предательство и не могут представлять интересы Англии.

– А кого представляете вы, сэр? – в запале закричали с верхних скамей.

– Я представляю армию, – как всегда, бестрепетно отозвался Ричард. – Армия сегодня – самое полное представительство английского народа, который ждет, чтобы изменников постигло справедливое возмездие. Думаю, вам не надо объяснять, достойный сэр, что, если измену не вырвать с корнем, она даст побеги вновь и вновь. Если мы не покараем преступников, то сами превратимся в предателей и заслужим проклятие собственной нации. Все это ясно прописано в законе, с которым, я полагаю, вы знакомы, достойный сэр.

Тут до многих начало доходить, к чему гнет принц-регент, и, надо сказать, они не ошиблись в догадках. Судебная палата, где – лондонцы не верили глазам – в кресле председателя вдруг оказался изгнанник и католик Нортумберленд, ледяной ненавистью ненавидящий всю верхушку лондонской знати, начала сыпать обвинениями как из рога изобилия, а парламент превратился в судилище. Тауэр с его эшафотом заработал как конвейер, а для особо показательных случаев был выстроен специальный помост на площади перед самим парламентом. Также на западной (т. е. противоположной Твидлу) стене Тауэра была сооружена «длинная виселица».

Это устройство не было уникальным изобретением Ричарда, оно известно с древности – верхняя площадка башни, длиннющая веревка, всего на десяток футов не достающая до земли, краткий полет и финальный рывок, с гарантией ломающий шейные позвонки, а то и вовсе отрывающий несчастному голову. Но Глостер – вероятно, под влиянием знакомства с десантниками – сумел придать этой казни особую зрелищность. Осужденных – иной раз тридцать-сорок человек, уже с петлями на шее, выстраивали в шеренгу друг другу в затылок, а концы веревок (тщательно подобранной длины) пристегивали карабинами к специальной наклонной рельсе, далеко выдающейся за пределы стены. Дальше бедолаг просто гнали вперед, словно по доске на пиратском корабле, и, бывало, к концу казни с финишного стопора свисал целый пучок пустых веревок. Однажды, под весом толстяка в кандалах, лопнул сам канат – Ричард устроил палачу разнос и вычел стоимость веревки из его жалованья.

Естественно, первыми полетели головы сторонников профранцузской партии и королевы Марии, а поскольку в связях с Парижем в то время можно было обвинить любого, то и затруднений никаких не возникало. Некоторые именитые персоны, отказываясь верить в реальность происходящего, взвивались со стародавним кличем: «Мою измену может доказать лишь Божий суд!», но тут же умолкали, сообразив, что им придется один на один сойтись с первым клинком Европы. Впрочем, охотников спорить находилось мало, так как преданная Глостеру армия по-прежнему стояла в Лондоне и с одобрением смотрела на все регентские маневры. При всем том Ричард через день бывал у королевы с верноподданническими докладами, а Мария танцевала на балах в Букингемском дворце, в том числе и с прискакавшим в Англию его величеством Людвигом Саксонским.

Глостер трудился, не зная ни сна ни отдыха. Формировались новые полки: стало известно, что Людовик XI, не смирившись с поражением, договорился-таки наконец с тугодумным Филиппом Испанским и теперь вербует солдат по всему миру. Строились новые крепости и создавались гарнизоны, людской поток, протекавший через Алурские лаборатории, не ослабевал. Насаждались школы и грамотность, по всей стране шла смена администрации, а в самом Лондоне, на левом берегу Твидла, среди скалистых уступов Райвенгейта, напротив Сохо, началась закладка Хэмингтонского замка – тогда это была окраина, теперь – центр города. Здесь Ричард замыслил комплекс, которому собирался передать многие функции Челтенхэма.

Активность оппозиции быстро сходила на нет, и, надо заметить, без каких-то особенных ужасов. Лорды быстро уразумели, что принцип «повинную голову меч не сечет» в самом буквальном смысле спасает от многих неприятностей, а опала и ссылка не вечны, и побежали на поклон. Парламент стремительно наполнялся ярыми сторонниками нового регента, а двор королевы Марии таял на глазах.

И вот однажды, проснувшись темной зимней ночью, ее величество обнаружила, что находится во дворце одна. При ней осталась лишь ее преданная подруга и служанка, тоже Мария, да начальник охраны Артур Эрскин, давно и безнадежно влюбленный в свою повелительницу. Без всяких размышлений, наспех одевшись, королева помчалась в Уайтхолл.

В коридоре, несмотря на поздний час, были слышны звуки рояля – необыкновенного инструмента, привезенного герцогом, как полагали, из Германии (в известной степени так оно и было) – и флейты, что, несомненно, говорило о присутствии графа Роджера. Впрочем, пока Мария шла к дверям, пока о ней докладывали, музыка смолкла и уступила место говору и смеху Ричарда, похожему на гром отдаленной канонады.

Действительно, в так называемой «угловой каминной», при немногих свечах у открытого рояля сидели принц-регент и граф Роджер, рядом лежали открытые сборники нот, флейта и открытые книги. Оба лорда, невзирая на вполне домашние одеяния, церемонно поклонились, но Мария не собиралась тратить время на протокольные предисловия. Она подошла вплотную (Эрскин тактично, но неотступно держался сзади) и спросила:

– Сэр Ричард, если я подпишу то, что вы от меня хотите, какая участь меня ждет?

Мэннерс растерянно поднял брови, но Глостер смотрел спокойно и внимательно.

– Вчера, – продолжала Мария, – я своими ушами слышала, как лорд Кэмпбелл назвал меня узурпаторшей. Сэр Ричард, вы брат моего отца, что бы об этом ни говорили, ответьте мне без уверток, что вы для меня приготовили? Тауэр? Плаху? Монастырь? Я согласна на ваши условия, но скажите мне правду.

– Давайте присядем, леди Мария, – предложил Глостер, и Эрскин беззвучно ахнул – властительнице Англии впервые отказали в титуле «ваше величество». Сама же королева, кажется, даже не обратила внимания. – Роджер, не стой, как статуя Юноны, окажи даме гостеприимство… Леди Мария, мне будет проще вам ответить, если вы сами определите, чего бы вы сами для себя хотели. Артур, вы тоже присядьте.

Мария приняла из рук Роджера бокал вина, но пить не стала.

– Мне нечего скрывать от вас, сэр Ричард. Благодаря моему отцу я до четырнадцати лет росла как деревенская простушка, и даже никуда не выезжала из Бэйсуотера. Бог видит, я и не помышляла о короне, и не мечтала ни о чем таком. Меня уговорила Маргарита, она все толковала о государственной необходимости… и о моем замужестве… Что я понимаю в политике? Что я понимаю в войне? Я старалась вести себя достойно, в память об Эдуарде V… Наверное, я была плохой королевой. Сэр Ричард, вы мой дядя, я не верю никаким слухам, но вы больше любите маленького Эдуарда, и я рада за него, я тоже люблю его, хотя нам мало приходилось видеться. Теперь более всего я мечтаю вернуться домой, как можно дальше от всех этих дворцов и жить так, как я жила раньше.

– Что ж, с этим не будет никаких проблем, – сказал Ричард. – Леди Мария, в этой ситуации вы вправе требовать гораздо большего. Бэйсуотерский замок принадлежит вам по закону, как сестра короля, вы получаете очень солидный пенсион, кроме того, еще приличная дотация от ваших французских родственников. Вы полная хозяйка своих поместий, можете выйти замуж за достойного человека… А вот, кстати, и он… Король пожалует ему графский титул через неделю.

Тут Ричард кивнул на Артура Эрскина. Марию бросило в краску.

– Со временем, возможно, вы пожелаете вернуться ко двору – милости просим. Единственное – пожалуйста, воздерживайтесь от политической деятельности.

Мария встала.

– Что я должна подписать?

– Бумаги на столе, прошу вас. Завтра скажете несколько слов в парламенте, и на этом формальности закончены. Сейчас возвращаться домой вам уже не стоит, я приглашаю вас побыть моей гостьей – мы найдем вашу служанку, и я лично провожу вас в ваши покои… Артур будет охранять ваш сон.

* * *

– Я так не могу, – сказала Джингильда. – Слишком много крови, слишком много убитых. И всех убил ты. Я вижу целые сонмы ангелов, над каждым трупом…

– Элис, поэт сказал: ангелы не комары, на всех не хватит, – перебил ее Ричард. – Война есть война. Зато у нас снова есть Англия – неужели этого мало? Подумай о грядущих поколениях, о еще не рожденных детях. У них будет родина.

– Ты не спасаешь родину, – покачала головой Джингильда. – Ты перекраиваешь ее по собственному вкусу. И это страшный вкус.

– Что же, я не виноват, что Бог избрал такое мерзкое орудие, как я.

«Плохо дело, – подумал Ричард. – Если бы она просто рыдала или проклинала, но нет, на ней печать, прах ее дери, непоколебимой решимости».

– Где эта книга? – тихо спросила Джингильда. – Я хочу посмотреть.

Ричард подкатил лестницу к нужной полке, поднялся и вытащил толстый том.

– Их несколько. Вот этот вариант на сегодняшний день самый полный.

Джингильда осторожно, словно опасаясь, полистала страницы.

– Я здесь тоже есть?

– Да.

– Покажи.

– Вот здесь и еще дальше, переверни.

– Я тоже часть твоего плана… Смотри, страница замята, и здесь нет моего имени. И ты давно перестал называть меня Джинни.

– Прости, Джинни. Ты же знаешь, что у нас происходит.

Джингильда вдруг резко захлопнула книгу.

– Ты говоришь, другие миры. В других мирах наверняка есть другая книга, где сказано, как можно все решить без этих гнусностей! Почему ты ее не ищешь? Во что ты превратился? Во что ты превратил моего брата?

– Он создал новую Шотландию.

– А она стоила такой цены? Он был добрым и спокойным, был чудаком, но беззлобным человеком, а теперь он убивает так же, как и ты, и не может остановиться! Он тоже вписан в эту книгу?

– Элис, не я это затеял! Оглянись вокруг! Французы, испанцы, норвежцы, твои бешеные родичи со своими сварами, земляне со своей техникой, черт бы их совсем взял, все против нас! Что я могу? Бог указал нам путь, да, признаю, это не лучший путь, но он единственный! Покажи мне другой, если знаешь!

– И ты откажешься от этих ужасных нелюдей? От казней и пыток?

– Элис, я тебе объяснял уже десять раз. Ты прекрасно знаешь, что мне это удовольствия не доставляет.

– Мне кажется, я уже ничего не знаю… А эти твои фабрики, которые привез Джон? Где меняют мозги? Что станет с этими людьми?

– Ну, они будут чуть больше любить отчизну. Станут патриотами.

– Зачем нужен патриотизм, который насильно вживляют в голову?

– Следующие поколения оценят. Их сыновья будут вполне нормальными людьми, которые пойдут сражаться за Англию.

– И что же ты скажешь их сыновьям?

– Элис, раньше ты меня понимала.

– Да, ты создал сказку и заставил меня в нее поверить… А теперь сам ее разрушил. Прости, я, наверное, виновата сама. Я пойду. Я вернусь в Эдинбург.

– Джинни, ты не можешь вот так просто все бросить и уйти. У нас сын.

– А, он нужен тебе для твоих планов? Он тоже часть пьесы? Бедный Генри…

Оставшись один, Ричард со злостью хлопнул ладонью по столу.

– Глупо, глупо! – сказал он вслух.

Потом поднялся, прошелся по комнате, подошел к окну.

– Кен! Едем в Гринвич, оттуда в Рочестер. Сообщи епископу. Конвой к крыльцу.

Глостер не спешил потрясать лондонскую публику таким чудом техники, как гравицикл, и предпочитал стартовать из мест, где подобные явления не привлекали бы особого внимания. В те годы Хэмингтонский комплекс еще только-только начинал строиться, и все запретные достижения цивилизации, технику Ричарду приходилось держать в своей гринвичской резиденции, куда надо было добираться верхом.

Гравицикл «Фурия 240-М», штурмовой вариант, с высоким защитным колпаком, прикрывающим гофру бронированных шлангов. Ричард со щелчком утопил облезлую клавишу оптического камуфляжа, машина с места ушла в вираж, взмыла в вечереющее небо и растворилась в нем.

Вымощенный камнем двор дворца епископа рядом с Рочестерским собором давно служил регенту пересадочной станцией. Там ждали оседланные лошади, вот и стена с заросшими контрфорсами, ворота одни, ворота другие, лестница, вестибюль, а в вестибюле уже поджидала Урсула. «Что я делаю, – с тоской спросил сам себя Ричард, – зачем?»

Герцогиня Норфолк была при полном параде – парча, меха, блистающая диадема на голове, кулон посреди лба, ожерелье на лебединой шее. Насколько Джингильда была бесхитростно открыта жизни и весела, как птичка, настолько же Урсула была полна аристократической гордости древнего рода и осознания своей принадлежности к элите.

– Зачем все это? – с досадой спросил Ричард. – Мадам, мне хотелось бы видеть вас в более домашнем облике.

Урсула сокрушенно покачала головой.

– Довела тебя Алисия… Милорд, дайте мне десять минут, и я предстану перед вами в каком угодно виде.

– Постой. – Ричард привлек ее к себе, чему она охотно подчинилась. – Почему ты так разговариваешь? Ты же чертовски умна, я это вижу.

– Неужели это так непонятно? – почти шепотом ответила Урсула. – Я хочу нравиться, и знаю, что хочу нравиться очень умному человеку.

Они стояли, обнявшись, посреди пустынного зала.

– А тебя не пугает, что я жестокий завоеватель, что я лью кровь и казню?

– Это твоя курица тебе наговорила? Короли воюют и казнят, это их работа. А еще они милуют, спасают отечество, и о них потом складывают легенды, которые служат примером в веках.

– Да. Но я пока не король.

– Это дело времени.

– А, так ты хочешь быть королевой?

– В первую очередь я хочу быть твоей любимой женщиной. Во-вторых, я действительно хочу быть королевой и не собираюсь кокетничать и скрывать это. Я готова к этой роли. А в-третьих, я пойду за тобой босиком на край света, даже если на тебе и не будет короны. Но волноваться мне не о чем, потому что ты станешь королем где угодно.

«Я не должен этого делать, – подумал Ричард, – это против всех правил». Но было поздно. Это, наверное, был первый и последний случай в его жизни, когда он безоглядно положился на волю событий.

– Ладно, сдаюсь, – сказал он не то Урсуле, не то себе самому. – Соблазняй меня, я дозрел.

Она зажмурилась и потянулась, как кошка.

– Сколько же я ждала…

Тут лестница и вестибюль исчезли, а вместо них появилась комната Урсулы с кроватью со столбиками у окна, исчезли и кулон с ожерельем, парча и меха со вздохом и шелестом легли на пол, скрыв узор паркета с бликами свечей, простыни взмыли и опали, словно привидения, и остался лишь шепот Урсулы: «Я не знаю, как тебе нравится, но я обязательно научусь», да странный голос в собственном сознании: «Это что же, я сейчас изменю Джинни? Как же так? Нет, еще пока не изменил. Еще не поздно вскочить и убежать. Да? Нет? А вот теперь уже все. Поздно. Вот теперь уже изменил».

И потом, распахнув окно с витражными вставками, когда на него дохнул холодом один из последних весенних заморозков, Ричард все никак не мог прийти в себя от непонятного удивления. Как же так, как такое возможно – он изменил Джинни, и вся эта ночь, и звезды, и все в природе на своих местах, словно ничего и не произошло? Чудеса.

– Подойди сюда, – тихо попросила Урсула. – Ты мне не веришь? Напрасно. Не бойся ничего.

– Не все так просто, – ответил Ричард и сел на край постели. – Я верю в твою искренность, я не слепой. Но в моей жизни есть обстоятельства, которых ты не знаешь. Тебя нет в списках, и это очень дурной знак для меня. Потому что ты мне тоже страшно нравишься. Впервые я не справился с собой.

– А может быть, и хорошо, что не справился? Если захочешь, расскажешь мне, что это за списки. Я полюбила тебя, еще не увидев. Это был словно голос судьбы. А когда увидела, то в первую же минуту поняла – да, это ты. Знаешь, судьба иногда отодвигает занавес и говорит – ладно, можешь посмотреть. Некоторые говорят, что вот приехал в незнакомое место, никогда там раньше не был, и вдруг чувствуешь – это мое, здесь все для меня, понимаешь? Так вышло и со мной. Ты мое предчувствие, ты мое заколдованное место… Скажи, тебе понравилось?

– Еще как, – сказал Ричард.

* * *

– Ты очень хорошо меня представил, – сказала Урсула. – «Это моя девушка». Мне приятно быть твоей девушкой… Какие все-таки здоровенные эти парни на коньках.

– На них специальные доспехи под майками, – ответил Ричард. – На случай, если попадет шайба, или удара, или противник треснет клюшкой.

– Да, они так здорово дерутся. А тебя они любят, ты среди них прямо родной отец.

– Еще бы. Я главный спонсор команды, да еще и один из владельцев. Не знаю, почему мой отец на это не решился. А еще я покрываю разные мелкие грешки этих ребят, в основном химического происхождения. То, что до сих пор никто из «Кленовых Листьев» не попался на допинге – это моя заслуга, я тебе потом объясню, что это значит. Кстати, ты тоже потрясла их воображение, они смотрели, разинув рот, я заревновал… Но как тебе сама игра?

– Очень интересно. А вот Лу не понравилось.

– Да, он не любит шумных сборищ. А что скажешь о модах?

– Ой, не знаю… Я так зажалась… Мне много чего понравилось, но все очень смело, к этому надо привыкнуть… Послушай, а вот эти застежки, «молнии», и те, другие, которые трещат…

– А, липучки.

– Да, их можно делать у нас?

– Их уже делают, но я могу привезти тебе любой комплект, только скажи, что тебе нужно. Если хочешь, поедем, и ты все выберешь сама. Все магазины и студии к твоим услугам.

– Чудесно. И не забудь – сегодня вечером ты танцуешь со мной.

* * *

Итак, дорогой мой Роджер,

кадриль политического идиотизма продолжается. Мало нам с Бэклерхорстом было Северной войны, так мы, едва сменив подгузники, впутались в Аквитанские дрязги. Мой непримиримый шотландский родич, войдя во вкус, замахнулся на ветхозаветный Солуэйский договор и вознамерился прибрать к рукам вожделенную бананово-лимонную полоску земли, каковую англичане по каким-то соображениям спокон веков привыкли считать своей.

Полнейшее сумасшествие. Мне приходится выводить армию из толком не замирившейся страны, которая еще дышит смутой, где есть король, но нет власти, где каждое графство – гнездо бунта и крамолы, и гражданская война уже занесла ногу над порогом. Но, с другой стороны, некий смысл в этом углядеть можно, и сценарий, которому я вынужден рабски следовать, возможно, не так уж глуп. Война – душа государства. Непременно нужен образ врага. Сплочение нации, содержание армии, выхлоп патриотических чувств. Если врага нет, надо его выдумать. Хорошо, что у нас нет такой необходимости, противниками мы обеспечены надолго. Вот что делать, когда они кончатся, – ума не приложу. Надо их беречь, Роджер. Право, начинаю чувствовать себя героем сериала.

Нет, Родж, здесь есть вопрос куда как более существенный и я бы даже сказал – интимный. Как в этой ситуации мне воспринимать самого себя? Кто я такой на этом полотне? Какова аура моего персонажа? Скажем, Бэклерхорст, как мне представляется, привносит на войну некий род духовности (хотя уж какая духовность на войне), смотрит на нее с некой меланхолией, грустной философией и печальным стоицизмом. Шотландцы поначалу совершенно не могли этого понять и называли его не иначе как «изнеженным французиком». Рассказывают, как при столкновении с прусскими наемниками – на Левом Твидле – к нему подлетел старик Аргайл, весь в мыле, и заорал что было силы: «Немцы обошли фланг!», а Шелл, в своей манере так мягко и тихо ему отвечает: «Друг мой, зачем же так волноваться?» Я думаю, Аргайл тогда был в полушаге от кондратия. Впрочем, когда соратники моего шурина убедились, что тот все так же задумчив и поэтичен у голодного костра в походе и под ливнем стрел, шотландцы переменили мнение, и теперь восхищаются его мужеством.

Кромвель же, напротив, своим висельным юмором (который, к сожалению, страшно заразителен) превращает войну в нечто среднее между игрой и балаганом, где он зубоскалит над своей и чужой смертью. Как актер и скоморох, он видит в ней подмостки, как игрок и комбинатор – род шахматной доски.

Но что делать мне? Я прагматик, видящий одну лишь цель, во мне нет ни философии, ни артистизма. Я прямолинеен и не склонен к политической театральщине, в итоге меня обвиняют в том, что я груб и мне не хватает величия. Пусть так, но объясни, что же в таком случае движет мной? У меня нет харизмы, как у Бэклерхорста, я бесцветный политик. Мои интересы абстрактны, да что там интересы – мне недостает даже эмоций. У меня даже нет хобби.

А что же у меня присутствует? Раздражительность, перфекционизм и чувство юмора – вот, пожалуй, и все. Это и выдает мою жизненную позицию, которую трудно назвать иначе, нежели созерцательной. И как раз это можно понять. В отличие от большинства людей, я знаю, что живу в будущем – потому что остался все тем же четырнадцатилетним мальчишкой, там осталась моя реальность. А это все вокруг – наступившее далекое будущее. Прошлое никуда не ушло, точнее, оно не стало прошлым, оно самое что ни на есть настоящее – здесь, во мне.

Однако бог с ним. Еще раз – меня ждут Джевеллинские ущелья, где нам с Шеллом предстоит сплясать джигу, ухватив за хвост одного и того же медведя. Терпеть не могу Южной Шотландии – это просто ухудшенное издание Нортгемптоншира. Пожалуйста, не покидай Лондона и пиши, пиши. Джингильда собирается уходить в монастырь. Молюсь, чтобы он был английским.

Засим остаюсь

твой старый друг Ричард.

* * *

– Лу, это неприятный разговор и для меня и для тебя, но выхода нет, – сказал Ричард. – Я вынужден уехать на некоторое время. Меня рядом не будет. А у нас в стране затевается гражданская война, ты король, и хочешь не хочешь, но по всем законам обязан в ней участвовать! Нельзя выиграть Кубок Стэнли, ни разу не выйдя на лед! Пожалуйста, будь к этому готов. Ничего особенно сложного делать тебе не придется.

Его величество Эдуард VI тоскливо молчал.

– Я знаю, тебе не хочется расставаться с леди Урсулой и вашими домашними спектаклями, но что же делать! Поезди по стране. Поговори с лордами и вообще с людьми. Морхольд притащит тебя в Йорк – воспользуйся этим, послушай оппозицию. Ты имеешь право присутствовать на всех их совещаниях.

– Я не умею с ними разговаривать, – с отчаянием прошептал Лу.

– Это очень просто. Выучи всего одну фразу: я молодой король, в политике человек новый, хочу во всем разобраться, все понять, выслушать друзей и врагов, перед тем как начать казнить и миловать. И все. Сказал это – и дальше спокойно сиди, слушай и по возможности мотай на ус.

Как ни удивительно, но эту единственную фразу, имеющую хоть какое-то отношение к государственным делам, за все время своего недолгого царствования Лу чудом ухитрился до некоторой степени запомнить, и именно этим нескольким словам он обязан тому шаткому авторитету, который приобрел в человеческих умах и памяти. Когда он впервые (действительно в Йорке) за столом военного совета неожиданно произнес: «Я – человек новый, хочу выслушать друзей и врагов, перед тем как всех вас казнить», лорды-смутьяны смолкли и крепко призадумались – кажется, этот малыш не так прост, как казалось, и как бы не пришлось считаться с ним всерьез.

– Дядя, может быть, ты убьешь их прямо сейчас? Тогда не надо будет никуда ездить.

– Лу, я бы рад. Но так не принято. Нас не поймут. Поэтому – не ленись. Соберись с силами и потерпи. Я прошу совсем немногого.

* * *

Пощелкав хромированными замками, Кромвель распахнул длинный черный кейс. Блеснула пара двуручных мечей, утопленных в черном губчатом ложе.

– Ну, этот не очень честный, с силовой подпиткой, на крайний случай разрубит что угодно… А вот то, что ты заказывал.

Герцог осторожно коснулся пальцем лезвия. Оно было на ощупь словно бугристым, пильчатым, приглядевшись, Ричард разглядел пиксельного вида кубические выступы и провалы.

– Это что за ступеньки?

– Замена фламмеру, вместо ваших волнушек, монокристаллы, или вся эта железяка сплошной монокристалл, не очень в этом разбираюсь, но ты бы видел, на каком компьютере это рассчитывали… никакой доспех нипочем. Точить не надо, у него ножны какие-то волшебные… Рукоятка под твою биометрию, как ни крути, держать будет удобно… Могу привезти еще одну катану, все авторитеты говорят в один голос – очень приличная.

– Нет, спасибо. Ты знаешь, есть такая старая поговорка – чем больше у человека мечей, тем хуже он фехтует, – ответил Ричард.

Скучная историческая интерлюдия

Европа выдвинула на юг то, что на Земле назвали бы Средиземным морем, два полуострова, два тупых зуба – шотландский и английский. Оба отделены от континента мощной горной системой Большого и Малого Джевеллина, оба и сами по себе гористые, и вот Южная оконечность английского выступа и есть вожделенный аквитанский виноградно-апельсинный рай, цветущие субтропики. Еще во времена Ричарда II (аналог сказочного «при царе Горохе») с Шотландией был заключен так называемый Солуэйский договор. По этому договору Англия отдавала у себя на востоке левобережные земли реки Солуэй, которая, в отличие от Твидла, не сворачивала на запад, к Бристолю, а бежала прямиком на юг и впадала в Солуэйский залив, оставляя слева никому тогда не ведомый рыбацкий поселок Глазго. А шотландцы в ответ отказывались от левобережного Твидла – далекой западной полоски земли, примыкающей к стене Джевеллинского хребта и доходящей до самого моря. Избавившись от владений, которые они все равно ни защитить, ни даже толком контролировать не могли, высокие договаривающиеся стороны получили: Шотландия – ту самую территориальную целостность, за которую она щедро лила кровь в течение нескольких предыдущих веков, Англия же, как в ту пору выражались, «встала на Твидле обеими ногами» и смогла полноценно защищать свои главные порты – Бристоль и Саутгемптон, а кроме того, присоединение южного берега завершило формирование герцогства Корнуолльского. Об Аквитании тогда и речи не шло.

Но вот минуло сто лет. Золото и сталь нового английского регента, а затем и короля, Ричарда III, возвели на престол великого объединителя шотландских земель Шелла Бэклерхорста. Пройдя с боями от южных морей до северных проливов, он отвоевал у своего друга и наставника коридор к побережью восточнее Дании и тем замкнул для Шотландии кольцо торговых путей вокруг Европы. Теперь Эдинбург мог вести торговую политику куда с меньшей оглядкой на могучего западного соседа. А главный ключ к торговым маршрутам вокруг Европы, ворота в свирепый Бискайский залив – это Аквитания, куда из Шотландии вели очень удобные горные проходы, в то время как англичанам приходилось добираться исключительно морем.

Бэклерхорст, не отступая от позиции, которую когда-то заявил Ричарду в памятную ночь после схватки с кланом Гамильтонов, назвал Солуэйский договор обманом и грабежом. Левобережье Твидла его интересовало мало, и за территориальную целостность Шотландии завоеватель тоже не слишком беспокоился – он сам только что воссоздал ее огнем и мечом, зато Аквитанию новый эдинбургский владыка, подобно своим предшественникам, желал видеть шотландской. Бристоль и весь Корнуолл мгновенно оказались прифронтовой полосой, а из Лондона вниз по Твидлу на громадных баржах к Джевеллину двинулись сразу два горно-проходческих щита, которые использовались для постройки Бернисдельских водосбросов. Ричард решил соединить Аквитанию с метрополией двумя тоннелями под горными хребтами и, с учетом прохождения примерно двухсот метров в сутки, он рассчитывал уложиться в четыре года и тем навсегда поставить точку в этом взрывоопасном вопросе.

В итоге началась знаменитая Аквитанская война, которая очень скоро намертво завязла в тех самых Джевеллинских ущельях, превратившись в Аквитанское стояние – заперев друг друга в горных коридорах, противники потеряли всякую возможность и наступать и отступать, и дело пошло к тому, что вожделенный кусок пирога приберет к рукам Франция, давно считавшая Аквитанию своим законным заморским департаментом, или Испания, до зарезу нуждавшаяся в морской базе для своих армад, готовых стереть с лица земли проклятых британских еретиков. В конце концов после долгих мытарств и проволочек был заключен Кроненбергский мир – произошло это в Дании, и об этом стоит рассказать отдельно.

Интерлюдия в интерлюдии. Спокойно можно не читать

Дания была полуостровом, клином врезающимся в Северное море, а другим концом – в английские земли. Западный край был скалистым и приподнятым, зато все остальное пространство – низменная равнина, жители которой в окружении меланхоличных коров издавна занимались производством молока, масла и знаменитого датского сыра. На западных границах стоял замок Кроненберг – резиденция короля Карла-Густава IV. Был он человек тихий и миролюбивый. До пятидесяти пяти лет он оставался принцем – уж больно жизнелюбив оказался его венценосный родитель, – но отнюдь не страдал и к власти ничуть не рвался. Став королем, женился на девушке из простой семьи[2] и приготовился до конца дней наслаждаться спокойствием и семейным уютом, не мечтая ни о какой славе. Но не тут-то было.

Первым в датские пределы ворвался его величество Уильям Ричмонд. В Кроненберге он обнял Карла-Густава, пожал руку, назвал братом и предложил военный союз против богомерзкого Ричарда Глостерского Губастого. Естественно, вслед за Ричмондом пожаловал и сам Губастый Глостер, и прямо под стенами Кроненберга произошла битва, за которой Карл-Густав и его супруга Рогнеда с ужасом наблюдали с крепостной стены. Король Уильям был наголову разбит, и Губастый зарубил его своим длинным волнистым мечом, после чего пожал Карлу-Густаву руку, обнял и незамедлительно отбыл на север, воевать со Свеном VIII.

Не успел датский король опомниться, как на неостывшие еще равнины вторгся Шелл Бэклерхорст. Масло и сыр его не интересовали, его интересовал Ричард, и вот почти два года они носились по Дании как смерч, пугая крестьян и коров, и нещадно громили друг друга. Карл-Густав с грустью наблюдал за этим с башен Кроненберга.

В конце концов, по просьбе обеих сторон, в качестве третейского судьи вмешался всемогущий Кромвель, и Северная война закончилась. Все в том же Кроненберге подписали мир, проведя по огромной карте вожделенную границу. Карл-Густав смотрел на это с печальным недоумением – почему же с самого начала нельзя было вот так сесть за стол и договориться? Королева Рогнеда распоряжалась приготовлениями к пиру. В итоге Бэклерхорст и Глостер пожали Карлу-Густаву руку, обняли, назвали братом и разъехались восвояси.

Но не успела еще успокоиться в лужах вода, растревоженная копытами иноземных коней, как в Данию принесло герцога Чарльза, более известного как Чарли Конюшня. Он обнял Карла-Густава, назвал братом и предложил бредовый проект некой Северной Империи, которую собирался основать, воспользовавшись отсутствием Глостера. Карл-Густав обмер. Он знал, что обычно за этим следует.

И угадал. И Глостер, и Бэклерхорст ревностно следили за своими свежими северными границами и вовсе не собирались отдавать недавние завоевания какому-то бесноватому. Вчерашние противники, неожиданно став союзниками, вломились в Данию с двух сторон и в несколько недель размолотили войско Чарли, после чего, естественно, Ричард Губастый разрубил того напополам своим волнистым мечом. В Кроненберге вновь закатили пир, Карла-Густава назвали братом, обняли, пожали руку и разъехались воевать в другие края. Когда на востоке и на западе стихло чавканье подков по плодородным датским низинам, вконец очумелый Карл-Густав мог с изумлением констатировать тот факт, что поле битвы осталось за датской армией. Датчане окрестили короля Густавом Непобедимым.

Больше никаких военных потрясений в Дании не происходило, но кроненбергское гостеприимство так запало в душу воителям, что все конференции весьма далекой от северных морей Аквитанской войны они по старой памяти устраивали в Дании, с удовольствием ели пироги королевы Рогнеды и разносили по всему миру славу датских сыров. Кромвель, Фонда, Глостер и Бэклерхорст спорили и переругивались за полюбившимся им круглым столом в королевской библиотеке, и за этот стол, само собой, приглашали и Карла-Густава, и даже время от времени давали ему слово. Народ прозвал своего короля Густавом Миротворцем, а в последующих веках за проявленную военную и государственную мудрость его именовали не иначе, как Густав Великий.

Конец внутренней интерлюдии.

Несмотря на то что и Ричард, и Бэклерхорст считали датские соглашения не более чем временной передышкой (шотландские войска формировались и пополнялись, англичане с мрачным упорством рыли свои тоннели, в Бристоле и Саутгемптоне строились новые фрегаты), Кроненбергский мир оказался на удивление прочным. Причиной тому стало чудо.

К сожалению, как это нередко случается с чудесами, добиться точного описания или даже представления, что же конкретно произошло, очень трудно – факты теряются в том множестве домыслов, которыми мгновенно обросла эта история. По одной версии, Бэклерхорст вместе с Ричардом оказался в числе почетных гостей на фотовернисаже, по другой – прямо во время очередных переговоров в Кроненберге Ричард показал ему альбом некоего фотохудожника – оба властителя свято соблюдали курьезную клятву, данную в ту памятную эдинбургскую ночь: не позволять политике влиять на дружеские отношения даже в периоды самых отчаянных конфликтов. Как бы то ни было, искусство фотографии откровенно потрясло шотландского монарха. Бэклерхорст был покорен раз и навсегда. Французский ботаник, знаток старинных гобеленов, неожиданно для всего мира ставший жестоким и изощренным завоевателем, патологически лишенным чувства страха, вдруг понял, к чему по-настоящему лежит у него душа. Двое весельчаков, Кромвель и Глостер, с шутками и прибаутками продемонстрировали ему действие фотоаппарата и то, как при помощи компьютера кадр можно сделать светлее, темнее, синее, зеленее или просто черно-белым. Шелл вернулся в Эдинбург, сухо, но в самых изысканных выражениях простился с ошеломленными до остолбенелости родными и соратниками, в две скупые строчки отрекся от престола и улетел в Стимфал. Там он купил трехсотый «Кэнон», ввернул в него сигмовский объектив (кажется, 70–300) со встроенным модулем для макросъемки и начал экспериментировать. Уже через год у него была собственная студия, через три он вошел в рейтинг, через пять – в шорт-лист.

К этому же времени относится легенда, или даже сказка, которую здесь волей-неволей приходится упомянуть – она лишний раз подчеркивает всю бесповоротность решений экстравагантного шотландского полководца. Сражаясь за северные проливы (на гэльском эти земли называются очень красиво – Дымногорье), Бэклерхорст привлек на свою сторону Дэбефа Лютого – короля-садиста и колдуна, изобретателя первого на Тратере органа. Если Ричард – ученый-чернокнижник, то Дэбеф – типичный волшебник-кудесник, владыка эльфов и домовых. Согласно преданию, по его приказу гномы выковали ему небывалый меч, который имел ужасный характер, умел говорить подобно толкиеновскому Гуртангу, его обязательно надо было поить человеческой кровью, еще, кажется, нельзя выставлять на солнце и показывать женщинам – если только не собираешься эту женщину немедленно убить. Кроме того, перед каждой битвой зверски жестокий, но трусоватый Дэбеф накладывал на меч новое, все более страшное заклятие, так что со временем тот стал, по-видимому, самым заколдованным мечом в мире. Дэбеф проникся к Бэклерхорсту необъяснимой симпатией (некоторые утверждают, что вполне объяснимой, просто нетрадиционного характера, но на это нет ни малейших указаний – просто злые языки) и завещал ему свой меч. Согласно древнему обычаю Бэклерхорст вырыл его из могилы Лютого голыми руками, причем меч нисколько не возражал.

Так вот. Навсегда покидая родные края ради приобщения к мировой культуре, Шелл Бэклерхорст отрекся от прошлого до такой степени, что на прощанье без всяких сожалений подарил этот меч несколько шокированному Ричарду. Молва утверждает, что тот потом держал его в специальном саркофаге и лишь время от времени рубил им головы безвестным горемыкам, чтобы колдовская сталь не затосковала. Некоторые даже рассказывали, что будто бы в глухую полночь слышали завывание ненасытного клинка. Ну, и, само собой, считается, что бронзовая ладонь памятника Ричарду перед Уайтхоллом опирается именно на рукоять того самого меча – хотя опровергнуть или доказать это мнение желающих не находилось. Словом, на этот счет ничего достоверно не известно, но то, что Глостер регулярно устраивал в столице фотовыставки Бэклерхорста, – истинная правда.

Трудно сказать, насколько оказался велик художественный талант Шелла Бэклерхорста, но весьма и весьма известным рекламным фотографом он стал. Знаменитые портреты Глостера и все изображения Кромвеля на денежных купюрах, пережившие как художника, так и его модель, – наиболее известные произведения бывшего завоевателя.

В результате всех этих удивительных перемен на шотландском троне оказался Иаков VI – юноша образованный, но слабого здоровья и с чрезвычайно неустойчивой нервной системой, которому до дрожи и судорог делалось дурно при одном лишь виде оружия. Он по-детски радовался подачкам и подаркам из Лондона (а Ричард умел быть щедрым, когда надо), баронская крамола и мятежи, подавленные Бэклерхорстом, поднялись вновь, машина государственного правления расстроилась, и проблема аквитанских притязаний Шотландии утратила свою грозную актуальность.

Конец исторической интерлюдии.

Нечего и говорить, что как только воинство Ричарда скрылось за Аквитанскими горами, смута в стране вспыхнула с новой силой. Лорды-федералы, как они сами себя называли, укрытые от железной руки регента Джевеллинским хребтом, подняли стяг защиты престола и отечества, после чего началась страшнейшая грызня за власть. Англия вновь вступила в царство хаоса, из которого недавно с таким трудом вышла. Парламент раскололся на воюющие фракции, и немало масла в огонь подливала ушедшая было в тень королева Маргарита – опираясь на французское золото, она по-прежнему рассчитывала вернуть себе статус регентши с дальнейшими видами на трон.

И уж конечно, каждый клан, каждая группировка желали видеть короля в своих рядах. Бедный Лу превратился в почетный трофей – его захватывали, увозили и перевозили, он тосковал, злился, а самое главное, страдал от разлуки с леди Урсулой Норфолк, детская любовь к которой неудержимо перерастала у Эдуарда в куда более серьезное юношеское чувство. Вдобавок ко всему, среди всей этой замешанной на крови суеты он еще и умирал от скуки – ему только-только стукнуло одиннадцать, но, подобно своему венценосному собрату Густаву Датчанину, Лу уже прекрасно знал, чем вся эта глупость закончится, стоит лишь вернуться дяде Ричарду.

О, чуткость ангельских догадок, как выразился классик. Как гром небесный грянула весть о том, что аквитанская армия переправилась через Твидл ниже Челтенхэма, что Бристоль уже взят, изъявил полную преданность возвратившемуся лорду-протектору, и уже плывут в бискайские туманы плоты с насаженными на кол федералами, а к сентябрю – что Ричард повернул на север и его войска идут на Лондон, впитывая с радостью переходящие на сторону принца-регента мятежные гарнизоны. Второго сентября, в жаркий осенний полдень, Ричард, в уже ставшей привычной манере, шел через заполненный ревущей толпой Стрэнд, опираясь на рукоять меча и, как всегда, монотонно перекидываясь двумя-тремя словами со старыми знакомыми: «Слезь оттуда, дурень, упадешь», «Мэгги, карга, я хоть раз увижу тебя трезвой?» – а в двух шагах позади шел огромный и черный Бербериец IV, с накинутым на луку седла поводом, а за Берберийцем, громыхая, звеня и цокая, шла конная гвардия, а за ней стальной колючей гусеницей втягивалась в город и вся армия герцога Глостерского, властителя и спасителя Великобритании.

* * *

В эту осень Ричард позволил себе стать отцом военно-полевой хирургии. К ноябрю ситуация на фронтах складывалась довольно странная. Три армии одновременно шли на север. По правому берегу Правого Твидла двигалось войско юного Стэнли Ричмонда, единственного тюдоровского союзника Глостеров, по левому берегу Левого – самого герцога Ричарда, и по Центральному Бернисделю, увязая в грязи осенней распутицы, – армия федералов, или, как они выражались, королевская армия под командованием графа Морхольда, державшего при себе плененного короля Эдуарда. Все они, строго говоря, наступали на Бортуикский замок – северную цитадель империи в междуречье Твидлов. Противоборствующие силы разделяла река, и никаких грандиозных баталий или молодецких стычек не происходило.

Не знаю, бывало ли когда-нибудь такое, чтобы военные действия шли в точности так, как рассчитал полководец. Сомнительно. Война – любительница сюрпризов. По крайней мере, той осенью Ричард испытал это в полной мере. Ни в сентябре, ни в октябре не сумев переправиться через Твидл, войска Глостера ушли далеко на север, несколько неожиданно и без особых потерь захватив все левобережье, и в начале ноября перед ними, сквозь завесу дождей, предстали валы, стены и крыши Лидса, а вдали, среди холмов с хмурыми осенними лесами, уже смутно угадывались башни Бортуика над разбегающимися потоками Левого и Правого Твидлов.

Герцог крепко призадумался. Лидские мосты и броды вещь заманчивая, но осада вольного торгового города никаким боком в его планы не входила, как, кстати, и вся зимняя кампания. Упорно не наступающие холода и отсутствие ледяной переправы путали планы – союзная армия Ричмонда точно так же застряла на правобережье, а промедление смерти подобно – того гляди, королевская армия выберется наконец из непролазной бернисдельской грязищи, и тогда никакие морозы уже не спасут – жди ледового побоища. Идти дальше на север, искать переход через Твидл Главный – затея, во-первых, возможная, но сомнительная, во-вторых рискованная – по правую руку уже поднимались предгорья СмокГоун-Хилла – а это уже земля Бэклерхорста. Поди угадай, как этот чумовой удалец отнесется к тому, что на границу пожаловали несметные вражеские полчища, захочет ли слушать какие-то объяснения – вылетят из туманных ущелий всадники в рогатых шлемах, и беды не оберешься.

Герцог покривил губы, некоторое время смотрел на стол перед собой и затем приказал:

– Каллиграфов ко мне. И срочно разыщите графа Роджера.

В палатке у Глостера собрался весь городской магистрат – в высоких черных шапках с золотыми пряжками. Шестеро стариков настороженно уставились на мрачного регента. Глостерский оперный бас звучал как обычно – предельно сдержанно и практически без интонаций, лишь с едва заметным подвывом в конце фразы.

– В вашем городе живут разные люди. Наверное, есть хорошие и плохие. Но меня это не интересует. Мне нужны ваши мосты и понтоны. У нас война, и мне надо переправиться на тот берег. Вы не очень меня любите. Вы любите ваши права и вольности. Ну да. Вольный город Лидс. Я предлагаю вам вот что. Предлагаю сам.

Ричард взял со стола состряпанную Роджером грамоту – безупречный шедевр каллиграфии с цветными заглавными буквицами в витиеватых рамках.

– Тут ваши права и вольности, свобода от налогов и пошлин на десять лет, въезд-выезд и все такое прочее.

– А право чеканить монету? – заинтересовался один из старичков, быстро уловив, куда клонит герцог.

– Не дам! – цыкнул на него Глостер. – Только лицензию. Скидка оговаривается. А сейчас мне нужен бернисдельский берег. Можете сказать «нет». Воевать с вами я не стану. Уйду и переправлюсь где-нибудь еще. Но потом я вернусь. Со всей армией и стенобитными орудиями. Вы меня знаете, суконщики, у меня есть поддержка с воздуха. И никакого города Лидса не будет. Вольного, невольного, с плохими или хорошими людьми, с детьми и взрослыми… не будет ничего. Камня на камне. Я построю здесь другой город. Без вас. Даю на размышление два часа. Потом сворачиваюсь и ухожу. Переговоров больше не будет. Да, еще мне нужен провиант – еды, сколько сможете. Решайте.

– Где гарантия, – заговорил убеленный сединами глава магистрата, – что ваша армия, сэр, не разорит города?

Тут Ричард, надо заметить, прибавил краски в голосе.

– Я тебя помню, суконщик. Ты Иероним. Недавно женился… Ты забыл, с кем разговариваешь? Вы, самодовольные сепаратисты, обманывал я вас хоть когда-нибудь? Гарантии, братец Иероним, будут такие: я не стану заходить в город, а проведу войска по вашим настилам и причалам, гарантируйте себя сами – выведите на стены ополченцев, разогрейте бочки со смолой, зажгите фитили, смотрите во все глаза на мою армию, да не пропустите чего… – Герцог заговорил уже вполне нормальным голосом, и от нижних нот из его глотки у всех присутствующих завибрировали внутренности. – Я сказал свое слово, а вы решайте как хотите, у вас уже меньше двух часов.

Старейшины переглянулись, и Иероним поднялся.

– Ваше высочество, нам не нужно двух часов, чтобы принять решение. Мы берем вашу грамоту, разворачиваем для вас мосты и поставляем провиант в необходимом количестве. Еще я прошу, чтобы его величество король Эдуард был крестным отцом моего сына.

– Принципы не позволяют королю посещать город Лидс, – проворчал Глостер. – Я сам приеду и окрещу. Это тебя устроит?

Так город Лидс совершил государственную измену и перешел на сторону мятежного регента. После Шрусберийской битвы решением горожан главы магистрата получили свои посты пожизненно, ну а Ричард стал крестным отцом – хотя родилась девочка. Назвали Камиллой.

* * *

Битва при Шрусбери, несмотря на всю свою значимость и эпохальность, никакого военно-исторического интереса не представляет. Не было там ни засадных полков, ни ошеломительных фланговых обходов и охватов – единственная курьезная деталь заключалась в том, что конфедерация, то есть южане, атаковали с севера, а северяне – с юга. Войска и той и другой стороны были выстроены в три стандартные линии, которые последовательно и были введены в бой. На заснеженной кочковатой пустоши Глостер занял едва приметную возвышенность пологой гряды, где и находилась деревенька, принадлежавшая графу Шрусбери (теперь это место высокопарно именуют «Шрусберийским холмом»), Морхольд выстроил свои силы перед Помфретским лесом, никак, кстати, выгоды этой позиции не использовав. Над полем висела туманная дымка, неуверенно поделенная на верхнюю и нижнюю половину смутной полоской темного леса, из снега там и сям торчала поседевшая щетина трав и вмерзшие в лед камыши по руслам ручьев, отмеченных зарослями низкого кустарника; снег языками забирался на стволы редких деревьев.

Исход сражения, начавшегося довольно поздно по причине зимнего рассвета, решился уже к часу дня. Численный перевес был на стороне федералов, но войско Ричарда было куда более профессиональным, сплоченным, лучше обученным и вооруженным и уж точно – более управляемым. У Морхольда под началом было много громких имен, знамен, плюмажей и так далее, но вместо слаженности и организованности – перебранки, счеты и несогласие, каждый граф и барон, по сути дела, дрался сам за себя. Стойко держались корнуолльцы Вогена и Грея, но их было ничтожное меньшинство, а прочие кое-как организованные полчища – всех этих пастухов и пахарей, где за гроши а где и просто силой согнанных воевать – не испытывали ни малейшего желания умирать и убивать из-за раздоров знатных господ. Шотландские наемники, наспех навербованные Морхольдом, вообще поначалу отказывались сражаться, узнав, что король вовсе не стремится ни побеждать, ни платить за эту победу. В разгар побоища командир скоттов Дуглас МакКормик с упрямством истинного горца умудрился пробиться к самому Глостеру и заявил, что его солдаты готовы покинуть поле брани, если им беспрепятственно дадут уйти, на что Ричард хладнокровно ответил: «Я вам еще и денег дам».

На этом, собственно, все и закончилось. Королевское войско, побросав оружие, по кустам и льду стариц побежало к Помфрету, корнуолльцев без обычных герцогских затей перебили всех до единого, а мятежным графам Вогену и Грею тут же на месте, без разговоров, Ричард приказал снести головы. Морхольд, уже в одиночестве, продолжал отбиваться, прижатый к самому королевскому шатру.

Но вот все отступили, освобождая место, и он, жарко дыша, остался стоять, затравленно озираясь, на каменно утоптанном кровавом снегу, спиной к высоким походным полотнищам военного стана, здоровенный, квадратный, с бронзовыми завитками рыжей бороды, охваченный кольцом врагов.

Со стуком и топотом, звякая оружием, глостеровские пехотинцы образовали коридор, и по этому стальному коридору к Морхольду пошел сам Ричард – тоже весь стальной, сплющенный, как краб, на плече – волнистый меч с полумесяцем кривых зубцов на лезвии – оружие, созданное неведомыми умельцами за многие тысячи парсеков от этой земли, и страшная шипастая и клыкастая перчатка с острыми чешуями над механическими суставами сжимала этот меч за длинную рукоять, поделенную надвое мерцающим кубом с герцогским вензелем.

Глостер шел, как всегда, танцевально выворачивая носки и при каждом шаге словно собираясь упасть то правым, то левым плечом вперед, и Морхольд на краткий миг замер. Он был опытным воином, с пяти лет приученным владеть клинком, и именно поэтому, может быть, как никто другой понимал, что такой виртуоз, как Ричард, ему не по зубам. Но, к чести своей, Морхольд не дрогнул и не струсил, его широкое лицо не отразило ничего, кроме напряжения и готовности встретить смерть лицом к лицу; он поудобнее взялся за меч и переступил, понадежнее упершись ногами в землю.

Принц-регент остановился шагах в пяти от противника.

– Дайте ему шлем, – привычным сонным тоном приказал он, по-прежнему удерживая меч на плече.

Морхольд, воткнув клинок в землю возле ног, натянул капюшон кольчуги и застегнул нижний ремешок немедленно поданного шлема; в этот момент произошел первый волшебный фокус: невидимым движением иноземный меч спорхнул с регентовского плеча и, проделав неразличимый взглядом путь, ткнулся острием в едва прикрытую щель между морхольдовским шлемом и нагрудником, после чего с той же колдовской незримостью в четверть мига вернулся обратно. Глостер, как казалось, даже не шевельнулся.

– Защищайся, – равнодушно приказал он.

Морхольд не заставил упрашивать себя дважды. Заревев, он прыгнул вперед и что было сил рубанул сверху вниз. Но Ричарда на этом месте уже не оказалось, он легко подался в сторону, и тяжелый свейский меч лишь вспорол наст. На втором ударе – то же самое, на третьем выяснилось, что Морхольд хитрит: с молниеносным поворотом он ударил наискось по горизонтали. Но герцог, успев перехватить меч так, будто собирался колоть им лед – только его невероятные руки могли крутить такую тяжесть как перышко, – тоже косо подставил лезвие, и Морхольдов клинок безвредно проскочил вбок. Но Морхольд, как будто лишь этого и ждал, задержав оружие на полузамахе, он шагнул по кругу, словно в фигуре кадрили, и, не давая Ричарду уклониться, издал еще один вопль и сделал отчаянный выпад.

Но этому броску не суждено было завершиться. Уйдя в свое фирменное глубокое плие, Глостер – похоже, ему уже прискучили эти игры – тоже повернулся как в танце, и жуткая рогатая сталь обрушилась с небес на землю. Мятежный меч в неудержимом порыве, кувыркаясь, улетел прочь, унося на себе обе отсеченные руки, а разом смолкший, но с по-прежнему разинутым ртом Морхольд повалился на колени. Еще одна секунда – и хищный кристаллический металл промчался сквозь него сверху донизу – от кубического, скрытого бесполезной броней затылка и до того уязвимого в пешем бою места, которое у рыцаря защищает окованная железом спинка седла.

Из разваленного напополам тела кровь хлынула даже не струей, а веером, красной скатертью с бахромой, но всего на мгновение. Снег жадно впитал горячую влагу, Ричард выдернул меч, отдал подскочившему оруженосцу, сказал: «Всех троих в ящики, заколотить, и в Лондон», после чего вошел в королевский шатер, и лишь тогда Морхольд рухнул на землю. Левая половина, курясь паром, упала разрубом вверх, правая – вниз, открыв целый, едва забрызганный профиль (под выпученным остановившимся глазом, словно десант бороды, рос длинный одинокий рыжий волос) и свесив чисто срезанный кольчужный локоть.

В палатке, за столом, тесно уставленном блюдами и бутылками, сидел и нехотя ковырял вилкой в тарелке хрупкий подросток лет двенадцати с большим ртом и спутанными темно-русыми волосами. Его величество Эдуард VI очень вырос за время смут. Двое слуг в ужасе уставились на вошедшего регента.

– А, дядя, – приветливо сказал его величество. – Заходи, присаживайся. Вот яблочный сок, представляешь, и совсем неплохой! Попробуй! Это кабан в горшочке, салат, но мне не очень нравится, чего-то не хватает…

Ричард стащил шлем и поставил его прямо среди яств.

– Я привез твою музыкальную шкатулку. Бен, где ты? Вот она. И да, кстати, я подобрал ту мелодию на рояле, «Вспомнить все» – которую играет Колин. Сможешь исполнять ее в Рочестере. Это курица?

– Нет, это гусь, – обрадовался король. – Вообрази, Морхольд кормит меня гусем! Кстати, он умер?

– Да, – ответил Ричард, глядя, как ему наливают сок. – И гусь, и Морхольд.

– Ты знаешь, он мне никогда не нравился, – задумчиво произнес король. – Этот вечный чесночный дух… Невыносимо.

– Все валлийцы обожают чесночную похлебку.

– Вообще это был полный кошмар. Бесконечные переезды, постоялые дворы, ночь-полночь, ужасная еда, все время какие-то люди… Я больше месяца не видел леди Урсулу! В одном городе я не выдержал и хотел забраться на колокольню, чтобы обратиться к народу…

– На башню ратуши.

– Да, возможно, так Морхольд стащил меня оттуда и не дал сказать ни слова!

– Не беспокойся, – кивнул Ричард. – Больше он тебя не тронет.

– Да, да, я знаю… Дядя, я хочу вернуться в Рочестер.

– Разумеется. Но по пути надо будет заехать в Лондон.

– Я не хочу в Лондон.

– Лу, по обычаю ты должен представить меня палате лордов.

– Терпеть не могу палату лордов! Дядя, я получил письмо от леди Урсулы, вот… Она пишет, что в Рочестере залили новую горку. Что, если снова оттепель и горка растает до моего приезда? Я не хочу ехать в Лондон!

– Лу, нам все равно ехать через Лондон. Процедура займет меньше минуты. Такова традиция. Ведь ты король. Мы зайдем, ты скажешь: «Представляю вам нового главу Коронного совета», – и спокойно уезжаешь в Рочестер.

– Дядя, они и так тебя все прекрасно знают.

– Я дам тебе серьги для леди Урсулы. Дымногорские, старинной работы – те, что ей так нравились.

Эдуард помолчал, оценивая это предложение.

– Мне нужен еще ей подарок на Рождество.

– Браслеты не дам, – немедленно отозвался Ричард. – До другого раза. А над подарком подумаю.

– Ну хорошо, – вздохнул король. – Мы можем ехать прямо сейчас?

– Да. Я распоряжусь, чтобы тебя собирали. Я выслушаю доклады, и сразу едем. Поужинаем у графа Шрусбери.

– Ну вот, а это еще зачем? Не хочу я ни к какому Шрусбери!

– Лу, не ночевать же нам в чистом поле. Граф наш давний сторонник, у него прекрасный дом, там хорошо готовят. Есть дочь, немного старше тебя, девушка умная, образованная, играет на клавесине. Можете спеть с ней дуэтом.

– Как ее зовут?

– Элиза.

– Как только мне исполнится шестнадцать, я женюсь на леди Урсуле. Она теперь вдова.

– Лу, тебе известно, что я думаю на этот счет.

Эдуард снова замолчал, потом сказал:

– Ты будешь спать в моей комнате.

– Конечно.

– С мечом.

– Разумеется.

Позже, когда оба уже потихоньку начинали дремать среди ковров и мехов крытых, с печкой, саней, Эдуард сказал:

– Дядя, я знаю, ты не любишь этих разговоров, но… Я готов отречься в любую минуту. Я хочу жить в Рочестере как частное лицо, с леди Урсулой… Дядя, ты будешь замечательным королем.

– Даже и не думай, Лу. Просто выброси из головы.

– Я не гожусь… я не чувствую в себе склонности к государственной деятельности. Ну что такое, в самом деле? Завтра опять какая-нибудь война, явится Бэклерхорст, я помню его, он такой высоченный… Зачем мне это?

– Войны не будет, – сонно пробурчал Глостер, – будет мятеж Скроупа-младшего, но это весной, еще не скоро…

– И чего же хочет Скроуп?

– Как и все они – власти.

– А он принял бы мое отречение, отпустил бы жить, как мне хочется?

– Возможно, но тебя бы непременно отравили.

Эдуард поежился.

– Нет, умирать я не хочу… Когда приедем к графу, я должен непременно написать леди Урсуле… Мне жаль Скроупа, ты убьешь его, как всех остальных.

– Обязательно.

– Он вырезал из бумаги такие забавные фигурки… А как там Элис?

– Я давно ее не видел.

– А Джон приедет на Рождество? Было так здорово, когда он катал нас с Урсулой над лесом, а потом над озером, и еще выше, все стало таким маленьким… Знаешь, дядя, было даже немного страшно.

– Джон обещал приехать, но у него трудно со временем, он теперь генерал-губернатор. Но обычно он держит слово.

– Ладно, я спою с этой Элизой, – сквозь дрему прошептал Эдуард.

– Браслетов не дам, – так же сквозь сон пробормотал Ричард.

* * *

Ясным морозным днем уходящий февраль решил напомнить, что он все-таки еще зима. Над Лондоном ревели, звенели, гудели колокола – король возвращался в свою столицу, вновь все подходы к Стрэнду и Пэлл-Мэлл запружены народом, лондонцы желали видеть победившую смуту армию и монарха. Как и прежде, впереди сонный и недовольный Эдуард, закутанный в меха, ехал на Берберийце, не сводя глаз с конских ушей, а Берберийца вел под уздцы Глостер – в кирасе, при мече и вечной вязаной шапке, наводившей бы, наверное, на мысль о водолазах, если бы в Англии нашелся бы хоть один водолаз. Следом, с хвостатыми вымпелами и знаменами, натренированными рядами шла, гремя, бряцая и блестя суставчатой сталью, королевская конница. Как всегда, ко всеобщему восторгу, принц-регент на ходу коротко и хмуро переговаривался с публикой, и ни гам толпы, ни колокольный звон не мешали слышать его голос: «Куда лезешь, идиот, башку расшибешь», «Да, сегодня вечером угощаю, но знайте меру, обалдуи», «Мэгги, да ты, похоже, трезвая, глазам не верю». Словом, нация могла чувствовать себя спокойно: Бог правит миром, король на престоле, и Ричард Глостерский не даст Британию в обиду.

* * *

Зал палаты лордов был построен двойным амфитеатром, где на подобии сцены стоял на возвышении трон, а также места лорда-канцлера, лорда-протектора и ниже – секретаря. У самого входа струсивший и оттого ставший гораздо капризнее Эдуард схватил Ричарда за руку и шепотом спросил:

– Дядя, так что я должен сказать?

– «Лорды, представляю вам нового главу Коронного совета». Из вежливости можешь добавить: «Это хорошо вам известный мой дядя Ричард Глостерский». Но это необязательно. – И принц-регент втолкнул оробелого короля в зал.

– Его величество король Англии Эдуард Шестой!

Обе трибуны с шумом поднялись, спикер и секретарь свесили парики в поклоне. Глостер толкнул короля локтем.

– Вот мой дядя Ричард, – тихо произнес Эдуард, глядя в пол, и затем вопросительно поднял глаза на Глостера. – Я правильно сказал?

– Ну, в общем, да, – кивнул Глостер, повернулся к собравшимся, и небрежное великолепие знаменитого баса сотрясло палату. – Господа, прошу меня извинить, я провожу короля и сейчас же вернусь.

Эдуард радостным галопом проскочил обе галереи и упал в карету с дымящей трубой над крышей. Глостер вручил ему синий бархатный футляр.

– Передавай привет леди Урсуле, – скучным тоном произнес регент. – Над подарком я подумаю.

Под скрип полозьев и топот копыт конвоя королевский поезд исчез в глубокой арке дворца за снежными елями, и вдалеке послышалось громозвучное постреливание и рокот заледенелых ворот. Герцог вернулся в палату и, не торопясь, уселся на председательском возвышении.

– Итак, – заговорил он с расстановкой, – мы снова вместе. Увы. Как ни грустно мне вас разочаровывать.

На этом месте какой-то воспаленный юнец, не выдержав, вскочил и истошно заголосил: «Где Воген и Грей, убийца?!» Он, похоже, собирался прокричать еще что-то обидное, но соседи и родственники бросились на него сразу с четырех сторон, навалились животами и затолкали куда-то под скамью, с ужасом и ненавистью перекошенно улыбаясь Глостеру.

Принц-регент только усмехнулся.

– Как же вы вели себя в мое отсутствие? Я скажу вам как. Как идиоты. Как воры. Бездари, бездельники… тупицы. И вы называете себя лордами? По-моему, вы просто срань господня. Откройте там наверху форточку. И это с вами я должен решать судьбы государства? Что ж, выбора у меня нет… Начнем с дел казначейства. Я слушаю вас, Уильям.

А про себя подумал: «Браслетов не дам».

* * *

– Сама башня цела-невредима, – продолжал Брекенбери, все еще еле переводя дыхание, – крыша засела на отмели у западного берега, под нее сейчас заводят канаты, думаю, сегодня же затащим на место…

– У него был слуга, – сквозь зубы произнес Глостер, – какой-то Сэм, или Том, старик такой длинный… Где он?

– Этот жив, – несколько растерявшись, ответил Брекенбери. – Правда, потом исчез куда-то, я его не видел…

– Роджер! – взвыл герцог несвойственным ему высоким и оттого противным тоном. – Мэннерса ко мне, срочно! Брекенбери, садитесь, вон там вино.

Тут же появился и заспанный граф Роджер:

– Что такое опять?

– Родж, у нас взрыв на Озерных пороховых складах…

– Ничего себе, федералы уже в Лохливене?

– Да нет там никого! – с бешенством прошипел Ричард. – Этот козел Алек затеял идиотский фейерверк и взлетел на воздух со всем порохом в Западной башне!

– Ах, едрить твою! Башню снесло?

– Это у тебя башню снесло! – прорычал Глостер. – Балда, нам с тобой через час предстоит сообщать Агнессе о смерти сына!

– Граф, с башней все в порядке, – на всякий случай пробормотал Брекенбери, чувствуя, что грозу проносит стороной, – расчеты его светлости полностью оправдались, взрывная волна ушла вверх, и легкая кровля…

Ричард свирепо махнул ему рукой, чтобы замолчал.

– Господи, Родж, это катастрофа похуже Фолклендского разгрома. Как же мы скажем Агнессе? Родж, ты первый драматург эпохи, придумай что-нибудь.

Тут только до Мэннерса начал доходить кошмар происходящего:

– Черт, да ведь она же в Друри!

– Да, друг мой, в двух шагах отсюда. Хотела быть поближе к сыну… Родж, вот теперь ответь мне: как такое вышло, что мы его не клонировали? О чем думали наши с тобой ученые головы? О, я знаю ответ… Я держал этого олуха за тридевять земель от войны, под крылом у мамочки, что же ему угрожало? Как же мы не сообразили? Ну что ты дергаешь головой, где твои гениальные мозги?

Мэннерс сдавленно замычал и развел руками. Ричард повернулся к Брекенбери.

– Джон, сколько там было пороха?

– Не больше полутора тысяч фунтов, милорд.

– Да, вряд ли есть шанс что-то найти… Конечно, где-то отыщется волос, но у нас нет времени. Этот упертый идиот, с собачьими бакенбардами, его слуга, вспомнил, Дерек его зовут, злобная тварь, наверняка погнал в Друри, он уже там, он уже у Агнессы, рыдает, наверное, ублюдок… Родж, Родж, ну как мы такое допустили?

В дни правления Ричарда-старшего Агнесса была молодой красивой женщиной, наследницей старинного рода Уорвиков, всегда очень и очень уважаемого при королевском дворе. Позже сам Ричард торжественно поздравлял ее с днем рождения и днем ангела – официальный королевский выезд.

Во времена первого регентства (с годами регентство отца и сына Глостеров начали путать) на уэльской границе с ней вышла захватывающая история – бунтарь и благородный разбойник Готфрид фон Меникхузен, необыкновенная любовь, романтические приключения с поединками, похищениями и чудесными спасениями. Результатом стал Алек – ангелоподобный младенец, предмет всеобщих (а в первую очередь – родной матери) восторгов. В силу зачаточного состояния педиатрии на Тратере поначалу никто не обратил внимания на изрядное отставание в умственном развитии у парня, которое впоследствии растянулось на всю оставшуюся жизнь.

В итоге единственным, что твердо усвоил Алек, стало понимание того, что быть глуповатым, но очаровательным всеобщим любимцем – это самый короткий и доступный путь к успеху. А поскольку все без исключения его поступки вызывали лишь умиление и восхищение матери, которая, в свою очередь, внушала трепет самому могущественному человеку в государстве, то Алек вырос настоящим оболтусом, лоботрясом с серьезными неполадками в рассудке, терпимым лишь за то, что он не внушал никому никаких опасений. Нельзя еще раз не подивиться: женщина выдающегося ума, колоссальной эрудиции и остроумия, Агнесса тут же утрачивала весь реализм мышления, едва дело доходило до ее сына. В непонятном помрачении ума и чувств, она на полном серьезе считала этого лукавого и временами достаточно злопамятного недоумка чудесным, разумным юношей, полным всяческих достоинств.

С топотом и хрустом отряд влетел в лес, но на середине просеки Глостер остановил коня, закрутился на месте и с тоской уставился на подъехавшего Мэннерса.

– Не могу, Родж, – простонал он. – Страшно! Здесь, в двух милях, корнуолльская гвардия. Давай заедем.

Еще бы, господи ты боже мой, Друриком! Когда они с Роджером были еще мальчишками, в эту старинную усадьбу их иногда отправляли на лето, и по непостижимой ассоциации Ричарду вдруг вспомнилось, как из своей спальни они мечтали ночью пробраться в библиотеку и поэкспериментировать со стоявшим там телескопом.

Но Агнесса, вдобавок еще страдавшая бессонницей (которую она с лихвой компенсировала днем), всегда была начеку и все попытки жестко пресекала. Особенных усилий ей, впрочем, прикладывать и не приходилось – мальчишек неизменно выдавал замок их комнаты, при первой же попытке повернуть массивную ручку издававший целую серию громовых лязгов, разлетавшихся по гулким ночным коридорам.

Друзья подошли к проблеме по-научному. Первая попытка задобрить горластое устройство маслом ни к чему не привела – хлопот и грязи много, толку никакого.

– Вся штука в движении язычка, – заявил свою гипотезу Ричард на опять-таки ночном военном совете. – Если бы его как-нибудь притормозить…

Роджер скептически покачал головой.

– Заорет на обратном пути. Тогда надо кого-то тут оставлять, чтобы он полночи придерживал эту штуковину пальцем…

Однако идея оказалась плодотворной – зажатый в своем ходу язычок и в самом деле если и не вовсе избавлял от шумов, то, по крайней мере, снижал их до необходимых конспиративных величин. Следовало лишь отрегулировать фактор давления – то есть какой толщины предмет всунуть между дверью и косяком. В итоге безукоризненно подошел ремень от Роджеровых штанов, а впоследствии Глостер дошел до такой степени виртуозности, что научился гасить звук, лишь меняя степень нажатия на ручку. Только много лет спустя приятели узнали, что Агнесса, разумеется, была в курсе их опытов и умирала со смеху. И вот теперь…

– Постройте две роты, – приказал Глостер Патрику Гордону, командиру гвардейцев.

Пройдясь перед железным строем корнуолльцев, герцог заговорил так:

– Солдаты, земляки мои. Сегодня вам выпала горькая честь. Пал смертью храбрых наш с вами товарищ по оружию Алекс Уорвик. Как истинный воин, он предпочел позору смерть в огне…

«Надо быть полным дебилом, чтобы додуматься запускать фейерверк над тонной пороха», – подумал Ричард.

– …и наша обязанность сообщить об этом его матери. Ротные, шаг вперед. Перед началом церемонии командир Гордон поведет дополнительный инструктаж, в целом же задача такая: входим в ворота двумя колоннами, первая рота слева от меня, вторая справа, проход с дистанцией в два корпуса. По моей команде – перестроение в четыре линии, дальше все становятся на колени, а лбом упираются в землю. Дальше без команды не шевелиться и по возможности не дышать. Это все.

Друрикомское поместье Уорвиков не было замком, это был просто большой загородный дом – с пристройками служб, с большими окнами наборного стекла, высокими трубами и двумя эркерами по фасаду второго этажа (как-то поживает тот памятный замок?), с высоким крыльцом, запущенным садом и прудом с замшелым мостиком. Едва лишь корнуолльский строй с бренчанием и стуком рухнул наземь, широкие двери распахнулись, и на каменных ступенях перед Глостером и Мэннерсом появилась леди Агнесса.

Если до сих пор приятелям было просто страшно, то теперь их обуял неприкрытый ужас. Лицо, знакомое им с детства, переменилось едва ли не до неузнаваемости, обозначились странные складки, проступила смертная синева, правый глаз полузакрыт, и из правого же уголка рта тянется заметная дорожка слюны. Голос, однако, остался тверд, хотя и приобрел ощутимую присвистывающую шепелявость.

– У тебя нет совести, Дикон, – обратилась она к Глостеру. – Как ты мог отправить Алека в такую даль, не сообщив об этом его матери?

Ричард оцепенел. Единственно, на что хватило его самообладания, – зверски толкнуть Роджера локтем в бок.

– Мадам, – не очень понимая, что говорит, начал было тот, – все мы…

Но Агнесса тотчас прервала его.

– Нет уж, помолчите, господин адвокат! Вы вечно покрываете своего дружка, еще с тех пор, как вы вдвоем утопили в Тимберлейке мой телескоп! Я жду ответа, Ричард. Ведь вы послали Алека с каким-то посольством?

Глостеру показалось, что его ноги врастают в землю.

– Да, тетя Агнес, – насилу вымолвил он. – Послал… с посольством, – и дико скосил глаз в сторону Роджера.

Но тому, к счастью, уже пришли на помощь драматургическое вдохновение и сценический опыт.

– В Данию, – произнес Мэннерс уже почти человеческим голосом, – в Данию. Тетя, позвольте все же сказать два слова. Видите ли, наше датское посольство никуда не годится, теперешний посол очень плохо проявил себя, а ведь вам известно, насколько напряженное положение на северных границах. Там требуется человек, во-первых, бесспорно родовитый, во-вторых – широко образованный и мыслящий, и в-третьих – благородной внешности, что греха таить, дипломатия – это театр. А таких дворян в Англии немного. Поэтому выбор пал на Алека.

Мэннерс заметил, что все больше и больше чувствует себя Полонием.

– Когда бы не крайность, тетушка, его высочество никогда не прибег к подобной спешке – но идет война, решения приходится принимать буквально на скаку, промедление смерти подобно – вот каковы наши причины.

– Все равно это свинство, Дик, – холодно отозвалась леди Агнесса. – Обед через полчаса, – и, повернувшись, снова скрылась в доме.

Ричард остался стоять, склонив голову набок, бессмысленно глядя в дверной проем и открыв рот, причем знаменитая нижняя губа на сей раз свисала без всякого выражения. Гордон и Мэннерс хранили почтительное молчание, лежащая гвардия едва слышно сопела.

Наконец принц-регент обрел дар речи.

– Ремонт в театре за мой счет, – сказал он, не меняя выражения лица, – Патрик, оставьте взвод и оставайтесь сами, сегодня мы обедаем вместе. Прочих отправьте в лагерь, вот это всем на угощение.

В холле, у громадной лестницы, им встретился сутулый старик в старинном мундире с неживыми рыбьими глазками и белыми хвостами бакенбард.

– А, Дерек, скотина, – недобро оживился Ричард. – Ну-ка, в коридор его, живо. Что, помчался скорее доложить?

– Мой долг был оповестить госпожу, – прогудел припертый к стенке Дерек, тупо глядя на герцога.

– Твой долг? – Ричард вновь перешел на свистящий змеиный шип. – Твой долг был сберечь жизнь твоему господину, смотреть за ним. Ты не хуже меня знал, что он слабоумный. Откуда он взял эту петарду? Где тогда ты был со своим засранным долгом?! А потом твой долг был ехать ко мне вместе с Брекенбери и обо всем доложить. А ты, мразь, поторопился загнать в гроб леди Агнессу. И ты мне еще толкуешь о долге?

– Я сорок лет служу Уорвикам…

– А теперь послужишь мне, я тебе произведу переоценку ценностей…

Все эмоции этого часа вылились у регента во вспышку бешеной ярости. Вывернув стопу, подкованным каблуком кавалерийского сапога он ударил Дерека ниже колена, мгновенно переломив старику голень. Умелые руки привыкших к герцогским манерам телохранителей мгновенно загасили вопль, который уж точно переполошил бы весь дом.

– Натаниэль, простите, но вам придется поесть чуть попозже. Там, в лесу, где мы ехали, справа, была полянка – вырежьте для него елочку посимпатичнее, пусть на колу поразмышляет над смыслом слова «долг».

Дерека, у которого на лице, кроме бакенбард, можно было различить лишь разинутый и заткнутый рот, уволокли, и Ричард с досадой покачал головой.

– Родж, ну какие же мы с тобой дураки. Почему мы сразу не приставили к Алеку своих людей? Почему понадеялись на этого придурка? Господи боже, век себе не прощу…

Во время обеда, несмотря на все разговоры о датском посольстве, Агнесса несколько раз выходила из комнаты, потому что ей мерещился плач Алека.

– Я что-то не вижу Дерека.

– Я отправил его вслед за Алеком, – пробурчал Ричард, глядя в тарелку. – Там ему он будет нужнее.

Долгие годы знакомства с Роджером сделали свое дело: Глостер тоже понемногу превратился в любителя игры слов.

Уезжая, Ричард сказал:

– Родж, ты остаешься. Не отходи от нее. Сообщай мне, как дела, каждый день. Я пришлю врача и что-нибудь из препаратов. Если что – заберем ее воздухом, тут уж не до конспирации.

На означенной полянке принц-регент застал пикник палачей рядом с лишь наполовину, и то небрежно очищенной от коры еловой жердиной, на которой, в двух метрах над землей, традиционно запрокинув голову, в непристойной позе раскорячился скверный слуга Дерек.

Ричард подъехал вплотную к голым, заросшим седым волосом ногам, и похлопал по шее захрапевшего и попятившегося коня.

– Что, бестолочь, подумал о смысле долга?

– Он, прошу прощения, ваша милость, вас не слышит, – сказал подоспевший Натаниэль. – Он, с вашего позволения, в некотором роде помер. Жилистый был старичок, а и получаса не продержался. Вы уж извините, милорд, мы все сделали как надо.

– Да, да, Натаниэль, спасибо, – рассеянно кивнул Глостер. – Патрик, я знаю, это не входит в ваши обязанности, но я уж вас попрошу. Оставьте двоих, путь помогут ребятам выкопать яму. Нат, голову его отдельно утопите, там дальше, по-моему, болотце было. Поедемте, господа.

Леди Агнесса после этой истории слегла на полгода, и потом еще столько же не вполне владела правой рукой, что отчетливо видно по ее дошедшим до наших дней письмам. Оправившись от удара, она вновь стала той же веселой и энергичной женщиной, что и раньше, но с единственной странностью – твердой уверенностью, что ее сын жив и служит послом в дальних северных странах – вслед за изобретенной Мэннерсом Данией появилась Норвегия. Агнесса любила пересказывать полученные от него письма, делая это с присущим ей прекрасным чувством юмора. Глостер, через Мэннерса, пробовал помочь ей в получении этих писем, но, как выяснилось, никакая помощь не требовалась – Агнесса успешно справлялась сама.

Сам же Ричард, и оставаясь регентом, и будучи уже королем, издал негласный указ: тот, кто вольно или невольно любым способом хотя бы намекнет герцогине на истинное положение вещей в карьере ее сына, будет подвергнут опале. Ситуацию тщательно контролировали специально подобранные дамы и кавалеры из свиты леди Агнессы, а также слуги, но желающих нарушить закон так ни разу и не нашлось.

* * *

Эндрю Тиксолл трясся, точно в самом страшном ознобе, и то и дело порывался встать на колени.

– Главное, ведь с ним французы, ваше высочество, это-то меня и доконало, проклятые французы… Всего двенадцать миль отсюда, на дороге – мои люди… Приехал, расположился как сволочь, я, дескать, у себя дома… И французы – я не стерпел… Он же учился с вами, он вас ненавидит, ругает последними словами, сил нет слушать…

– Выпейте вина, сэр Эндрю, – любезно предложил Ричард. – Ваш рассказ чрезвычайно заинтересовал меня.

– Да и жена его стерва, каких мало, загрызла меня, а уж дети – просто выродки, зловредные ублюдки… Приехал посреди ночи… Отрекаюсь от проклятущего предателя, он мне не брат, какой там, к черту, брат… И потом, ваше высочество, я это не ради награды, мне денег не надо…

– Это уже интересно. Вот отведайте пирога… Чего же вы хотите за свой патриотизм?

– Только признания, ваше высочество… Я же теперь лорд Тиксолл, ведь верно?

– Прелестно, – восхитился Ричард. – Какая сцена, какая драматургия! И нет Роджера! Вот кто оценил бы ситуацию! Расскажу, волосы на себе будет рвать. Разумеется, сэр Эндрю, все права отныне у вас, по закону. Выпейте еще вина и прислушайтесь к моему совету – все же не отказывайтесь, возьмите деньги. Они вам пригодятся для обустройства. Более того, я охотно верну вам то, что останется от вашего брата, – для захоронения, у меня на его счет возникли некоторые планы. Шон, кажется, время нашего эксперимента пришло…

– Нет, нет, я отрекаюсь… Усыпальница… Ничего не надо!

– Как хотите, сэр Эндрю, как хотите. Господа, как вы поняли, спокойной ночи у нас не получается. Нам предстоит навестить моего одноклассника, Донни Тиксолла. Монмаут, быстро бери корнуолльцев и скачи на запад – граница в двух шагах, не дай им уйти. Шон, мы с тобой едем напрямую, захвати наш экспериментальный образец.

– Слушаю, милорд.

– Буш, ты с нами, возьми все оборудование, и смотри, только не лезь вперед – знаю я тебя, храбреца… Как знать, господа, возможно, мой старый друг Донни захочет выйти со мной один на один…

Увы, никакого поединка не получилось – военная фортуна распорядилась так, что корнуолльская гвардия намного опередила конвой принца-регента, и когда в первых лучах рассвета, посреди двора Глостер соскочил с Берберийца, все население Тиксолльского замка уже стояло на коленях в снегу – два с лишним десятка слуг, леди Тиксолл с тремя детьми, и впереди – верзила Донован Тиксолл со связанными ручищами и склеившейся от крови бородой. От крыльца подбежали двое солдат с креслом.

– Не так я представлял себе нашу встречу, Донни, – сказал Ричард, усаживаясь поудобнее. – Не скрою, твой патриотический братец спутал мои планы. Но все равно, я очень рад. Сколько же мы не виделись? Что, так и будешь молчать?

– Тошно смотреть на твое кривляние, – со злостью выдыхая пар, сказал Тиксолл. – Сейчас расскажешь, какой я предатель и изменник. Ври другим, я-то тебя знаю. Ты просто чокнутый злобный хорек. Плевать тебе на мою измену, не в измене дело, ты просто до сих пор не можешь забыть того случая в Беркли, в туалете. Сколько лет прошло, все успокоиться не можешь. Обидели его… А ведь это не я все устроил, это Кирби. Правильно он тебя ненавидел… Слышал, ты до него уже добрался.

– Да, – подтвердил Ричард. – Кирби во всем раскаялся. На колу. Вспоминал, как ваша компания издевалась над Мэтчемом. А тот еще старался вам улыбнуться, шутил и делал вид, будто ничего не происходит.

– Ладно, я, Кирби, измена… Ты сам не больно-то церемонился, когда привел шотландцев… А моя жена? А мои дети? Они-то в чем виноваты? Или ты воюешь с женщинами и детьми?

– Что ж, Донни, признаюсь – я не испытываю симпатии к женщинам и детям. Дети измывались надо мной, когда я был ребенком, а когда подрос, этим занялись женщины… пока я не научился брать их за горло. Тут все стали так добры и ласковы со мной, просто заглядение… А твоя жена… Если она прожила столько лет с таким уродом и мерзавцем, как ты, и не покончила с собой, значит, она такая же, и ей не место среди людей. Вдобавок она еще и соучастница – это к вопросу о предательстве. А из твоих детей вырастут такие же бешеные собаки, как ты, – прикажешь мне еще и с ними воевать? На старости лет… Нет, у них другое предназначение. Мы опробуем на них мое изобретение, я назвал его «кистень назгула» – не буду объяснять тебе, что это значит. Вообще-то говоря, это разновидность анкерного болта, я придумал его для бетонных работ, но недавно мне пришла мысль, а почему бы не использовать его по прямому назначению? Вдруг что-то получится? Не хочешь посмотреть? Шон, ты готов? Начинай.

– Милли! – взвыл Донован, закрыв глаза и раскачиваясь из стороны в сторону. – Прощай, Милли, прости меня, прощай, мы скоро встретимся! Ребята, прощайте, простите своего отца!

– Прекрати орать, уже все, – сказал Ричард. – Шон, подойди. Нет, Шон, так не пойдет. Не получается. Если эти лепестки так застревают просто в черепах, представь, что будет, когда они застрянут в доспехах? Прости, старина, но боюсь, от этой идеи придется отказаться. Эффектно, но бестолково. Извини, Донни, я отвлекся. Так вот, я не помню того эпизода, о котором ты говоришь, хотя да, вы травили меня как могли. В изобретательности вам не откажешь.

– Мы были детьми…

– Да, мне пришлось-таки подождать. К счастью, я это умею. Но я помню другое, Донни, о чем ты позабыл. В холодное и голодное время я кормил синичек, и они прилетали ко мне, а ты их ловил на птичий клей, терновой иголкой старательно ослеплял, а потом отпускал и веселился, глядя, как они мечутся, обезумев от боли и тьмы. Не помнишь этого? Ты что-то замолчал. Ты зверски убил моих маленьких друзей, и я тогда не смог их защитить. Они смотрят на меня с того света и страдают. Но сегодня у меня есть возможность хотя бы в малой степени восстановить справедливость. Я не убью тебя, Донни, даже не надейся. Буш, покажи-ка ему.

Перед Тиксоллом поставили странного вида маленькие качели с подвешенной на них сложного устройства корзинкой.

– Это твое новое жилище, Донни. В нем ты будешь путешествовать со мной. Я ампутирую тебе руки и ноги, выколю глаза и подвешу в этой штуке. Специальный человек будет кормить тебя из ложечки. Ты станешь прислушиваться, несут тебе еду или нет. Обещаю время от времени беседовать с тобой. Потом я отвезу тебя в Хэмингтон, там верну тебе зрение, и до конца дней ты будешь висеть, уставившись в кафельную стену. Мне интересно, как скоро ты сойдешь с ума. Ого, как ты на меня смотришь.

С этого момента Ричард перестал сдерживать убойную мощь своего голоса.

– Ты не смотрел на меня так, когда твоя шайка ради развлечения избивала беднягу Мэтчема, а он еще пытался вам подыграть. Ты так не смотрел, когда калечил моих несчастных птичек. Я тогда плакал, а ты смеялся. Что же ты сейчас не смеешься, Донни? Засмейся! Ну, скажи: «Ха-ха-ха». Что, не смешно? Да, вижу, подпортил я тебе настроение на ближайшее время… Ничего, то ли еще будет. Берите его. Буш, общий крови, тест на аллергенность и потом сразу пять кубиков – он у нас парень здоровый.

Тут Ричард поднял глаза и уставился за спину Донована – того немедленно уволокли.

– А это… а это еще что такое?

Глостер поднялся и быстрым шагом направился к крытому подъезду главного входа, обойдя лежащие вповалку четыре трупа с кровавым месивом вместо голов, над которыми еще поднимался едва заметный пар, бросил: «Шон, приберите здесь». У распахнутых настежь дверей, уткнувшись в снег, ожидали своей участи слуги Тиксолла, поставленные охранниками в две цепочки. Ричард подошел к одной из женщин и одним махом поставил на ноги. Перед ним стояла высокая костлявая мулатка неопределимого возраста, внешность которой неопровержимо доказывала правоту старика Дарвина – был, был у человека с обезьяной общий предок, скакавший некогда по скалам и пещерам. Громадные глазищи, наводящие на мысль о «Книге Джунглей», смотрели на регента с неизъяснимым ужасом. Ричард же, напротив, был в полном восторге.

– Чоли, это ты! Вот уж не надеялся! А я, грешным делом, думал, тебя давно на свете нет! Как ты попала сюда из Беркли? Да ты вся дрожишь… Шубу сюда!

На Чоли тут же накинули богатырских размеров бараний тулуп.

– А ты не растолстела с тех пор. – Глостер засмеялся. – Господи, твоя чесночная похлебка – она мне даже снилась. А гороховый суп с беконом, а те штучки, вроде котлет – не помню, как они называются… Ничего вкуснее не ел. Ты помнишь, как подкармливала меня? Во всем этом гадючнике одна ты была похожа на человека.

Чоли потрясенно молчала, не в силах вымолвить ни слова. Было ясно, что худенький робкий мальчик из далекого прошлого никак не мог у нее в голове соединиться с этим облаченным в сталь демоном, с волшебной легкостью сеющим вокруг лютую смерть.

– Да что мы тут встали, – продолжал Ричард. – Пойдем, у меня к тебе предложение. Чоли, иди ко мне поварихой. Война и всякая такая глупость кончается, будешь жить в королевском дворце, управлять помощниками, жалованье – две тысячи фунтов, будет у тебя и почет и поместье, где захочешь, готовить будешь только мне… Соглашайся, лучшего тебе никто не предложит. А где твой сын? Где Маркус?

– В Данбаре… у барона, – едва слышно прошептала Чоли.

– Надо забрать его, там хорошему не научат… Дадим ему образование, он парень способный, а пока побудет при тебе… Соглашайся, Чоли. Прямо сейчас дам тебе в помощники двух толковых ребят. Хамершема ко мне! Это мой начальник тыла, сейчас я вас познакомлю. Соглашайся, Чоли, в Лондоне будешь жить! Твой гороховый суп, бог ты мой!

И надо сказать, эта часть герцогского замысла удалась вполне. Чоли действительно стала главной королевской поварихой, под старость даже получила титул и всю жизнь пользовалась монаршими милостями. Новый хозяин, сэр Эндрю, со вкусом расположился в замке Тиксолл, которым так мечтал завладеть, и тоже не переставал славить доброту и мудрость Ричарда Глостерского.

А вот из затеи с его братом Донни у Глостера ничего не вышло. После всех произведенных манипуляций тот стал быстро чахнуть, и в конце концов пустяковая пневмония, несмотря на все усилия врачей, оборвала многообещающий эксперимент. Ричард был очень огорчен и закатил страшнейший нагоняй всему ответственному персоналу.

* * *

Первым, прямо у самых ворот Рочестерского замка, Ричарда встретил дворецкий, служивший еще у прежних Норфолков.

– Заперся наверху в башне. Ни с кем не хочет говорить, кроме вас.

Ричард поднялся наверх, и тут, у коричневой двери, по которой плотно разбегалось прихваченное сквозными болтами кованое кельтское кружево, его дожидалась Урсула.

– Ну, что за новости? – спросил он.

Колыхнув необъятным облаком черных волос, Урсула сумрачно посмотрела в сторону.

– Был разговор. Я сказала «нет». Ну и вот.

Ричард покачал головой, толкнул дверь и стал подниматься по ступеням винтовой лестницы. На площадке, у арки бойницы, он остановился у второй окованной двери, постучал и сказал:

– Лу, это я, открой.

– Там открыто, – отозвался голос изнутри, и Ричард вошел.

Шестигранная, практически пустая комната объединяла пространства бывшей галереи «навесного боя», толстостенным балконным выступом опоясывавшей всю башню – архитектурного ухищрения, задуманного в не столь уж давние времена осад и крепостных арбалетов. Король Англии, его величество Эдуард VI сидел на подоконнике переделанной в окно широкой бойницы, под проемом которой не было ни карниза, ни даже стены – лишь короткий, почти вертикальный каменный откос, и дальше – сорокаметровый обрыв до самой земли. Это был явный знак, и Ричард этот знак оценил вполне. Рядом с королем стоял небольшой переносной террариум с автономным обогревом – там расположился Мистер Батлер, впечатляющих размеров жаба, любимица короля, которую он собственноручно спас еще в виде полумертвого головастика, выходил и выкормил мучными червями. Теперь Мистер Батлер, проявляя недюжинные интеллектуальные способности, Эдуарда признавал, приветствовал на свой манер и, судя по всему, души в нем не чаял.

– Лу, ну что опять за причуды? – спросил Ричард.

– Причуды все те же, – хмуро ответил тринадцатилетний король. – Ничем новым, дядя, я тебя не удивлю. Просто раньше я говорил, что не хочу быть королем, а теперь скажу, что отказываюсь быть королем. Я хочу уехать – из Рочестера, из Англии, вообще из этого мира и зажить где-то как частное лицо. Я знаю, ты в силах такое для меня устроить. Если ты откажешься, я покончу с собой. Я найду способ. Вот и все.

Ричард взял одинокий стул, стоявший у стены, и сел рядом с Эдуардом.

– Лу, объясни, отчего ты так непреклонен? Ты же все знаешь не хуже меня. Быть королем не так уж плохо. Сейчас у тебя положение, почет, власть, и никаких забот о хлебе насущном. И это даровано тебе уже одним фактом рождения. Если ты превратишься в обычного человека, тебе придется пробивать дорогу самому, терпеть издевательства сверстников, а дети – жестокий народ, надо будет много учиться и работать без скидок и поблажек, доказывать свою состоятельность, мириться с властью идиотов, сносить унижения, неправый суд, заносчивость вельмож, и более всего – насмешки недостойных над достойным. Ты лишишься своей брони.

– Я тоже знаю эти стихи, – невольно копируя его бесцветную интонацию, сказал Эдуард. – Но эта броня не спасла многих и многих от твоих пыток и кольев. Мое положение не принесло мне любви единственной женщины… – Тут он на мгновенье замолк. – Пусть будет так. Пусть будут все эти несчастья, но это будут мои несчастья, по моей вине, и если даже меня убьют, то не из-за этого резного стула на возвышении со ступеньками, на котором, чтобы усидеть, надо непрерывно убивать самому. Это не для меня! Пусть будет так, как ты говоришь, пусть это будет моя судьба. Все равно здесь я не останусь. Ты просил у меня еще четыре года. Я не могу тебе их дать.

* * *

– Ты же видел Родерика, – сказал Ричард. – У него конфликт с отцом, и он собирается уехать учиться. За тридевять земель, заковыристая школа, или колледж, и вот их диплом ему до зарезу хочется повесить на стенку. Отнесемся с уважением, думаю, это из-за его семейных ссор. Так вот, он предлагает взять тебя с собой в этот колледж и обещает за тобой присматривать.

– Невероятно! Я буду студентом? Замечательно! А где это?

– Шотландия, у них это на севере. Родерик говорит – очень красивое здание, целый замок. Ехать туда на поезде, это он тебе сам объяснит, из Лондона.

– А как называется?

– Точно не помню, какой-то кабан или бородавочник, связано с местной легендой. Вариант действительно неплохой, школа старинная, элитная, и ты автоматически попадаешь в элиту, но, Лу, у них там нет аристократии, у тебя не будет никакого звания, даже баронского… Что же мы творим…

– У меня будет семья?

– Да, древний род, куча всяких тетушек, дядюшек, кузенов и прочей дребедени. В деньгах недостатка не будет, мы с Родериком позаботимся.

– Я не об этом. А мать, отец?

– Да, разумеется, но тут тебе тоже не повезло. У них там какая-то война, и твои приемные родители угодили в переплет и слегка подвинулись рассудком. Родерик, впрочем, обещает устроить так, что ты сможешь с ними общаться – в каком-то там измерении – черт разберет, но вроде он знает способ. Сейчас во главе семьи стоит бабка – дико властная и вздорная старуха, ты от нее натерпишься… Ты должен ее бояться, Лу.

– Я царствовал в правление Ричарда Глостерского, – безучастно ответил Эдуард. – И остался жив. Мне нечего бояться на свете.

Ричард только вздохнул:

– В любом случае перепалок на твою долю хватит. Лу, куда тебя черти несут?

Король лишь небрежно махнул рукой:

– А дальше?

– Закончишь школу, Родерик возьмет тебя к себе ландшафтным дизайнером, потом станешь преподавать в этом же колледже, у тебя будет дом, выезд, деньги, жена, дети… все не так уж плохо.

– Я женюсь?!

– Да, но на простой девушке, даже не дворянке! И до конца дней учить ботанике бессмысленных оболтусов! Лу, ты король, опомнись, пока не поздно!

– Дядя, ты ничего не понимаешь! Это прекрасно! Как меня будут звать?

– Невилл.

Эдуард поднял глаза к потолку и зажмурился.

– Очень хорошее имя.

* * *

Дворецкий подбежал буквально в последнюю минуту:

– Ваше величество, Мистер Батлер бьется об стенку! Он словно обезумел. Мы боимся, он повредит себе!

Лу в отчаянии посмотрел на дядю.

– Я с ним попрощался, все ему объяснил… Что же делать?

Ричард пожал плечами, потом махнул рукой:

– Бери с собой своего крокодила. Я слышал, там разрешают.

* * *

Эдуард говорил тихо, но слышно его было прекрасно – и зал, с трудом вместивший обе палаты парламента, и две сверх всяких пределов забитые народом галереи – точно в приступе, все даже боялись дышать, потому что происходило небывалое.

– Я ухожу по доброй воле. Меня никто не принуждает и не заставляет. Я просто не хочу быть королем. Я никогда не хотел.

Тут Эдуард обернулся к Ричарду.

– Дядя, надо сказать – «я отрекаюсь»?

– Ну, скажи, на всякий случай.

– Я отрекаюсь! – не без озорства и удовольствия крикнул Лу. – Я уже все подписал. Выберите другого. Я знаю, кто это будет. И вы тоже знаете. Я это одобряю.

– А если его не выберем? – взвился кто-то из рядов оппозиции.

Эдуард вопросительно, но с откуда-то наконец взявшимся королевским достоинством обернулся к Ричарду.

– Сэр Роберт Грин, – пояснил Ричард. – Смутьян и горлопан, но не опасен.

Эдуард кивнул.

– У вас на плечах одна голова, сэр Роберт, – сказал он. – У остальных, как я вижу, тоже. Так что лучше выберите.

Парламент завыл и загрохотал. На верхней галерее что-то угрожающе затрещало.

* * *

И вот уже, рассекая апрельские ветра своими башнями и шпилями, наплывает резное изобилие Вестминстерского аббатства, вновь Лондон затопляют волны разноголосого колокольного звона, вновь гомонящие толпы, и Ричард, на сей раз без доспехов, в бархате и мехах, без единого украшения, но во всегдашней вязаной походной шапке идет по улице, за ним, как повелось, Бербериец, а за Берберийцем, на роскошных конях в роскошных сбруях – лорды, пэры, военачальники, епископы, вся городская и приехавшая черт-те из каких уголков знать, разряженная в пух и прах. Опять звучит колеблющий внутренности бас: «Пейте, уроды, сегодня можно, только без поножовщины, амнистии не будет»; «Слезь оттуда, болван, расшибешься»; «Мэгги, чертова кукла, видеть не могу твою пасть, приходи, вставлю зубы за казенный счет. Есть родня у этой карги? Приведите ее, только вдвоем, третьего уже повешу».

И дикий вопль мальчишки с конька крыши:

– Губастый, чего столько тянул?!

* * *

Часто, чтобы развеяться или успокоиться в горькую минуту печали или просто злости, его величество Ричард III отправлялся на строительство своего любимого детища – Хэмингтонского комплекса среди уступов левобережных Райвенгейтских скал. В первом, Библиотечном корпусе и подвалах шла отделка, но само помещение Королевской библиотеки уже было закончено, работала вентиляция, кондиционеры, увлажнение, и основная коллекция перевезена. Миновав тройное оцепление, Ричард поднялся на верхний этаж, в вечернем сумраке прошелся вдоль книжных стен и подошел к окну. Далеко внизу было видно, как огороженный участок того, что станет набережной, строители терзают тем, что станет основой будущего Тауэр-Бриджа. На полированном мраморе подоконника лежал по какой-то причине не пригодившийся мастеру угловой переходник и вывалившееся из него латунное уплотнительное колечко для металлопластиковой трубы. Машинально покрутив его в пальцах, Ричард сказал: «Брак», потом подошел к столу, включил зеленую лампу и сел.

Настроение у него было отвратительное, хуже не придумаешь. Глупости и мерзости творятся, все летит к черту. Один малолетний романтик с разбитым сердцем и тягой к суициду сбежал от несчастной любви в студенты. Ему под пару, тоже романтическая принцесса и тоже в расстройстве чувств, подалась в монастырь – замаливать чужие грехи. Кто ее просил? И кто будет дело делать? В итоге сценарий разваливается, и вообще невозможно понять, действует прежняя схема или уже приказала долго жить, и самое время, вслед за Эдуардом, открыть пошире окно и ухнуть головой вниз, благо высота здесь побольше, чем в Рочестере. Единственный человек, способный внести ясность, Родерик, и тот – видимо, за компанию – соскочил с зарубки и отправился утирать нос бесноватому папаше волшебным дипломом – до Рождества уж точно не объявится. С цепи все сорвались. А французы? А испанцы? А мозголомы из СиАй? Ваши раскаяния и депрессии прикажете против них выставить? Чистоплюи хреновы. Может быть, уже и вправду все. Может, крышка всем планам. Что ж, он не Бог всемогущий. Что-то упустил. Недоглядел.

– Вот ты где. А я тебя ищу.

Ее светлость герцогиня Норфолкская появилась в джинсах, в туфельках на устрашающих шпильках и мохнатом свитере.

– Как я тебе? А что ты такой букой?

Не вставая, он привлек ее к себе и обнял, зарывшись носом в пахнувшую духами мягкую шерсть свитера.

– Неважные дела, киска. Что-то ни черта у нас не выходит.

– Что-нибудь с Гарри?

– Нет. Врачи говорят, что физически он вполне здоров.

– А, так это твоя драгоценная. Отбыла-таки наконец в монастырь. Только ее там и не хватало. А вот послушай-ка.

И Урсула, наклоняясь к самому его уху, тихонько пропела, демонстрируя наличие недурных слуха и голоса, а также вполне узнаваемо копируя манеру оргинала:

Now, Alice is gone, but I’m still here,

And you know, I’ve been waiting twenty four years…

Ричард невольно улыбнулся, потом вздохнул и посадил ее к себе на колени.

– Все бы ничего, Ула, но, боюсь, мы вывалились из сценария. Куда нас теперь черт занесет, никому не ведомо.

– А ты наплюй на сценарий. Ты же говорил, что это возможно. Ты великий король. Сделай все по-своему. Создай прецедент. У тебя получится. У тебя уже все получается. И кстати, ты теперь снова завидный жених. Как думаешь, у меня есть шанс?

Ричард снова невесело засмеялся.

– Ула, ты же знаешь мою жизнь. Впрочем, теперь, если все погибло, и я свободный человек, то могу располагать собой, как мне в голову придет. Не гони лошадей, разумеется, я женюсь на тебе, дай только разобраться со всей этой дьявольщиной.

Он повернулся вместе с ней и креслом и взял со стола давешнее компрессионное кольцо.

– Дай-ка руку… о, почти впору. Прости, ничего другого у меня сейчас нет. Во всех смыслах этого слова.

– А мне другого и не надо, – ответила Урсула. – Знаешь, я не так уж и рвусь стать королевой. Я рвусь стать твоей женой. Но даже если и это не получится, я прошу тебя об одном – не гони меня. Как бы все ни сложилось, я хочу быть рядом, вот и все. Хотя, не буду врать, думаю, королева из меня получилась бы неплохая. Я гораздо красивее, чем твоя лепеха, – ужас, как она выглядела последнее время, я тоже из Шотландии – правда, никогда там не была, кроме того, я единственная женщина в Англии, которая разбирается в хоккее – между прочим, «Листья» играют в субботу, – и, в конце концов, я тоже сестра Бэклерхорста.

– Что за ерунда, – насторожился Ричард. – Какая ты ему сестра?

– Ну как же. У нас с ним общая бабка – Эйлси Дэррисдир.

Ричард почувствовал, как по спине у него пробежали ледяные коготки.

– Погоди. В роду Стюартов семь ветвей, две английские…

– Да при чем тут Стюарты! Мою бабушку, Эйлси, когда она была еще совсем девчонкой, выдали за Дугласа, великого героя, он был старше ее на сорок лет, и она родила ему Рыжую Гитри, будущую мамашу твоего приятеля Шелла. Потом Дуглас умер, и бабушкина родня перевезла ее в Англию, в Беруик, потому что дугласовская родня – это что-то. В Шотландию она так больше и не вернулась. В Беруике она встретила Брюса Кэмпбелла, он принялся утешать ее, и доутешал до того, что она вышла за него замуж. Так родилась моя мама, Дэйвин Кэролайн, первая красавица южных графств. У нее была туча ухажеров, но она всем отказывала, и, наверное, так бы зачахла в Беруике, но тут Алан Стюарт прослышал про дедушкину коллекцию и приехал на нее посмотреть. Там вышла сложная история, всех подробностей даже мне не рассказывали, но итог перед тобой. Можешь его поцеловать. Папа и мама дико любили друг друга. Да что с тобой?

Знаменитая губа уехала вниз и в сторону, открыв нижние королевские зубы до самых десен, глаза Ричарда сделались пустыми и бессмысленными. Он вдруг встал – изумленная Урсула едва не слетела на пол, сказал: «Сиди здесь» – и быстрым шагом пошел к книжным полкам. В письме Роджеру он потом писал: «Помнишь лестницу на втором ярусе библиотеки – ту, что катается вдоль полок на рельсах? Клянусь Богом, я пролетел на ней половину этажа!»

Выхватив нужный том, он бросил его на перила, шумно разомкнул застежки и свирепо принялся листать. Да, вот оно, то самое место, замявшийся нижний уголок страницы с ромбовидным языком, конец строчки с непропечатавшимися словами.

– Двоюродная сестра, – сказал он. – Господи, вот оно что… Ты ему двоюродная сестра!

– Ну конечно, – изумленно подтвердила Урсула. – Да что такое? Я всегда знала, что у меня в Шотландии полно родственников, но кто мог ждать, что один из них станет королем!

Ричард перевернул страницу и уставился на герб.

– Боже, какой идиот… Четыре трилистника, красный лев на желтом поле с двойной каймой… Не единорог, а лев!

– Ну естественно, – ответила Урсула, еще не утратившая боевого накала. – Это же на английском гербе! Или ты собрался сделать меня шотландской королевой?

Ричард по-птичьи склонил голову набок, вновь выставил губы и вперил взгляд в пространство.

– Боже мой, – повторил он тихо. – Боже мой. Ула. А вот теперь скажи мне. Какое у тебя второе имя?

– Джингер. Дедушка все жизнь звал меня Джин… Да что случилось?

– Джинни, – прошептал Ричард, потом захлопнул книгу, задвинул ее на место, спустился обратно к столу, и некоторое время они с Урсулой молча смотрели друг на друга. Затем Ричард хрюкнул, потом хмыкнул и дальше затрясся от странного смеха, переходящего в хрип и стон.

– Может, позвать кого-нибудь? – спросила Урсула. – С тобой все в порядке?

– Не обращай внимания, – ответил Ричард. – У меня истерика.

Герцогиня Норфолкская покачала головой.

– Ничего не понимаю, но, кажется, я вхожу в шорт-лист.

На это Ричард ничего не сказал, а вновь прижал ее к себе, запустив руку к ней под свитер и уложив мизинец в тот желобок на ее жаркой спине, где эта спина отчасти уже переставала быть спиной и уже разделялась, но еще не разошлась надвое.

– Урсула Джингер, как глава церкви и мужчина, перед Богом и людьми спрашиваю: ты согласна стать моей женой и королевой Великобритании?

– Ну-у-у-у… – будто бы в сомнении протянула Урсула. Взгляд ее временно утратил всякую осмысленность. – Это так неожиданно, мессир, я должна все обдумать…

И дальше она издала крик, от которого в Хэмингтоне повскакала с мест вся стража.

– Да-а-а-а-а-а!!! Я согласна, сукин ты сын!!!

На сей раз король захохотал уже от души.

– Значит, так. Венчаемся в Вестминстере. Фотерингей я тебе дарю уже сейчас, а что ты предпочитаешь из драгоценностей? То же, что и раньше? Самоцветы?

– Да ничего мне не надо, – фыркнула Урсула Джингер. – Ты лучше скажи, что же ты там вычитал, в этой своей книге. Насколько я понимаю, ты перепутал сестер?

– Венчаться будем по всей форме, перед тем самым алтарем, на той самой мозаике – на которой стоял Эдмунд Горбун с Эделиной де Ферц. Я бы даже на один денек вернул католичество, чтобы обряд совершил папа римский, но ладно, обойдемся епископом Кентерберийским.

Латунное кольцо Ричарда, ироничный дар судьбы, королева хранила всю жизнь и не рассталась с ним даже в могиле.

* * *

Памятник, по заказу Елизаветы, в ту пору уже прославленной во всех краях правительницы, был создан Дройсхудом-младшим (ныне он известен своими гравюрами, но современники более почитали его как скульптора) и установлен на лестнице, ведущей с площади прямо к входным аркам Уайтхолла, справа, если смотреть со стороны площади (и, соответственно, Сент-Джеймского дворца), рядом с пандусом для въезда инвалидной коляски лорда-канцлера, герцога Корнуолльского. Тот в юности страдал болезнью позвоночника, да и в зрелые годы часто не мог обойтись без палки. В связи с этой постройкой появилось немало шуток, порой не слишком приличных, суть которых сводилась к тому, что ныне-де уже окончательно ясно, за кого королева выйдет замуж. И в самом деле, не прошло и года, как под сводами Вестминстера ее величество Елизавета обвенчалась со своим самым верным советником.

Для памятника прямо в ступени, без всякого возвышения, был врезан кусок – практически целый утес – дикого гранита, специально для этой цели привезенный с Челтенхэма. Скульптор изобразил короля с предельным натурализмом, практически естественного роста, в малом доспехе, с непокрытой головой – кажется, Ричард, окидывающий площадь хозяйским взглядом глубоко высверленных в бронзе зрачков, сейчас, как всегда, сбежит по ступеням и в своей обычной манере, положив пальцы на гарду меча, быстрым шагом направится куда-то по делам – и лишь гранитное облако под его ногами подсказывает, что дела монарха, пожалуй, в этот раз будут не совсем обычными. Забавно, что статуя считается конной, поскольку в полутора шагах за бронзовым Ричардом идет бронзовый же Бербериец, с провисшим поводом, закинутым, по обыкновению, на высокую луку седла.

Эта уздечка всегда сверкает, как золотая, поскольку среди студентов Оксфорда бытует странное поверье, что если перед экзаменом за нее подержаться, то можно безбоязненно вытаскивать любой билет – удача гарантирована. Как для этой операции обмануть бдительность стражи – секрет, передаваемый из поколения в поколение университетских школяров. Поговаривают, впрочем, что дело в простой денежной договоренности.

Вообще с монументом королю-чернокнижнику связано множество суеверий, не говоря уже о том, что людей, своими глазами видевших, как то ли в лунном свете, то ли в бурную ночь при вспышках молний статуя сходит с пьедестала и на коне, или без коня, с металлическим звоном движется по городу, считают дюжинами. Например, едва ли не официально признано, что под рукой Ричарда – самый настоящий меч, тот самый заколдованный клинок, что некогда подарил ему Бэклерхорст, и, если дорожишь везением и здоровьем, задерживать взгляд на этой детали не рекомендуется. Подобных легенд предостаточно, но главенствует среди них одна – в тяжкую для отчизны годину король и вправду покинет постамент, обнажит знаменитый меч, вновь сядет на коня – и горе тогда врагам Англии.

Часть третья

О, ему не надо было объяснять, что значат эти звуки. Он ждал, он знал, как это будет. С последней встречи, – а точнее сказать, с не-встречи с Марганделем. Зная отца, Гарри очень хорошо представлял себе, как все произойдет, и вот оно происходило – сначала внизу, в первом этаже, невнятная возня, потом гром и стук, топот множества вбежавших людей, потом – пауза, тишина, и вот – неспешное поскрипывание шаткой лестницы под чьими-то (Гарри очень хорошо знал чьими) шагами.

Справа над ним нависала стена мансарды с плохо закрывающимся окошком и мерзопакостными пятнами на мерзопакостных обоях, слева его плечо упиралось в каминную трубу камина внизу, в гостиной, трубу, от которой в промозглые осенние вечера он тщетно ожидал тепла. Гарри даже не попытался подойти к окну – бесполезно, все учтено заранее; браться за оружие тоже нет смысла, нужен пистолет, но где же его взять, да и такую возможность наверняка предвидели, от прочего толку никакого – да, он прошел соответствующую выучку, но человек, который сейчас возьмется, уже взялся за ручку двери, тем и знаменит, что смеется над чужой выучкой и мастерством.

Дверь открылась, и в комнату вошел король Англии, обеих Ирландий и так далее, Его Величество Ричард III Плантагенет. На нем был короткий черный бушлат, серый свитер с неизменным высоким воротником-трубой, мятые, но прекрасно сшитые брюки и ботинки ортопедического образца.

– Холодно у тебя, – сказал он. – Ну, здравствуй, Гарри.

– Ты привел с собой много народу, – дрогнувшим голосом ответил Гарри.

Ричард пожал плечами, пододвинул обшарпанный стул и сел.

– Что поделаешь, в этой стране далеко не все рады меня видеть… вот ты, например. Приходится принимать меры. Садись, нам надо поговорить.

– О чем?

– Мой визит – это твое последнее приключение в Париже, так что самое время подвести некоторые итоги.

Не чуя под собой ног, Гарри опустился на кровать, которую, несмотря на предусмотрительно отпиленный угол засаленной спинки, никак не удавалось придвинуть вплотную к наклонной стене.

– Ответь мне на один вопрос, – продолжал Ричард. – Вот ты сбежал от меня за границу, развил тут бурную деятельность… Скажи, ты и в самом деле рассчитывал поднять против меня Францию? Странно. Бежал бы уж тогда до Испании, Филипп настроен куда решительней…

Гарри молчал, испытывая привычную смесь чувств из тоски и ненависти.

– Что же, если ты еще сам не понял, я тебе разъясню – твоя затея провалилась. Усилия пропали втуне, враги отечества на твои посулы не поддались. Мой дорогой кузен Анри про тебя и слышать не хочет, твой покровитель епископ дю Плесси тоже махнул на тебя рукой, и тебе, как я понимаю, остались лишь объедки со стола этих ничтожеств – Марганделя и Ожеро, да и те, похоже, отчаялись… им самое время открывать бродячий цирк. Или взяться в очередной раз за отделение Бургундии, блаженны дураки…

Тут его величество даже засмеялся, но тут же вновь посерьезнел.

– Гарри, мне тошно в сороковой раз заводить все тот же разговор, но что делать. Посмотри на себя. Не хочу даже вспоминать, что ты наследник английского престола, Бог с ним. Но ты, например, талантливый художник, у тебя дар Божий, ты мог бы дать нации второго Бердслея, и что же ты сделал со своим талантом?

– Нет больше нации, – вдруг выпалил Гарри. – Ты уничтожил ее руками иноземных киборгов и палачей и населил страну тупоумными зомби! Какое там может быть искусство? Откуда?

– Искусства у нас сейчас навалом, модернизм такой, что хоть топор вешай, я, например, приехал сейчас с театрального фестиваля… да дело не в этом, – спокойно возразил Ричард. – Да, не стану спорить, были и киборги, были и казни, зато есть сейчас такая страна – Англия, как это ни огорчает твоих покровителей. Нечего строить из себя Господа Бога, мне отвечать только перед ним. Что касается киборгов – их давно нет, как нет и зомби, растет уже второе поколение нормальных англичан, которые любят свою родину и в случае чего пойдут сражаться и умирать за нее… Кстати, все происходило на твоих глазах, хотя ты и был тогда мальчишкой. – Ричард вдруг отвернулся. – Помню, я привез тебя на строительство Хэмингтонского госпиталя, ты сидел у меня на руках, ты был очень толстый младенец, и кто-то сказал: «Гляди, какой хомяк!» Мы с мамой так надеялись, что из тебя выйдет толк…

– Джингильда всегда ненавидела те кошмары, которые ты творил!

– Что ж, она, по крайней мере, поступила честно – ушла в монастырь. Ты даже не спрашиваешь о ее здоровье… Да, женитьба на твоей матери была ошибкой, и я раскаиваюсь, меня оправдывает лишь одно: я не ведал, что творил. К сожалению, энергии и желания помочь Англии у меня оказалось куда больше, чем разума. Я прошел между такими Сциллой и Харибдой, каких ты и вообразить не в состоянии, я и сам тогда не представлял, какой опасности подвергаю себя и дело своей жизни. Мое невежество могло увлечь вместе со мной в пропасть всю страну – Бог не допустил. Но мы с Джингильдой любили друг друга, ты родился в счастливой семье, и твоего поведения ничто не оправдывает. У тебя достало ума только на одно – проклинать мои дела у меня за спиной и сговариваться с врагами. И каких же товарищей ты себе выбирал…

– Честных людей, патриотов. Отец, это бесполезно, я не изменю своих решений.

– Человек не должен принимать решений. Решения – прерогатива Бога. Если у тебя возникла необходимость принимать решение, это означает лишь одно – недостаток информации. Тебе нужно принимать решение, через какую дверь выходить из комнаты? Нет, потому что это очевидно. Недостаток информации или противоречивые данные бывают на войне, при цейтноте, и вот там-то действительно приходится принимать решения.

– Я и живу на войне. Только у меня своя война.

– Но ты же ненавидишь эту войну. Зачем она тебе?

– Я не могу иначе.

– Знаешь, Гарри, если сам путь к цели не доставляет тебе удовольствия, то, скорее всего, и достижение этой цели не очень-то тебя обрадует.

– Я все равно не остановлюсь!

– Ладно, Гарри, разговор этот и впрямь бессмысленный и не доставляет удовольствия ни тебе, ни мне. Скажу вот что: любой человек имеет право превратить собственную жизнь в балаган, но ровно до тех пор, пока этот балаган не начинает мешать жить окружающим. Как ты понимаешь, я не могу все бросить и предоставить тебя самому себе – не то у тебя имя, сынок. Ты, конечно, не дамоклов меч, но дамоклов камешек в моем сапоге или, иначе, дамоклова заноза у меня… кое-где. Так продолжаться не может.

– Меня ждет Тауэр?

– Разумеется, ждет. Но не дождется. К тому же Брекенбери рассудком тронется, если увидит тебя за решеткой, а старик мне еще нужен. Нет, Гарри, твое пребывание на Тратере, где бы то ни было, меня вообще не устраивает. Ты отправляешься в края, где мрачный феодализм закончился тысячелетия назад, где все гуманно и демократично. Война на исходе, тебе ничто не угрожает… Да, и предупрежу сразу: не пытайся вернуться, ничего из этого не выйдет. Ну, за тобой там присмотрят. Собирайся, попрощаться мы еще успеем.

* * *

В этой истории все перепутано, сбивчиво, и начинается она с середины, и начал у нее много, а вот никакого финала нет, так что и рассказывать ее придется в такой же сумбурной манере. Начать можно с того, что в начале сороковых весь Чикаго (а за ним и Милуоки) пополз вокруг озера на восток. С городами это изредка случается. Формально не покидая Иллинойса, центр переместился в бывшие южные окраины, и Арлингтон превратился едва ли не в сельский пригород, воспоминание об «одноэтажной Америке», хотя и густо пробитый автострадами и железными дорогами, сходящимися восточнее, где над озером громоздился лес небоскребов. Цены в районе Хейт Арлингтон упали, и старшая сестра приемного отделения Окружной больницы Джулианна Дарнер купила себе дом на западе Коллфакс-стрит, рядом с железной дорогой, которая никуда переезжать не собиралась.

Над шумозащитным забором проносятся крыши вагонов – днем и ночью. Дом подрагивал. Он был большим, но несуразным, построенным скорее с размахом, нежели с чувством формы. Ко всему прочему, выяснилось, что деревянный остов бойко подъедает жучок – хотя, чтобы уж быть до конца честным, надо признать, что и через двадцать лет, когда Мэриэтт уже стала взрослой девушкой, дом отнюдь не торопился рассыпаться и закончил свое существование лишь под ножом бульдозера. В двух шагах – сортировочная станция, бесконечные ряды пакгаузов и товарных дворов. А по ночам, когда смолкает городской шум, звучит железный вопль-плач вагонов, скатываемых с распределительной горки. Эта заунывная жалоба колесных пар мерещилась потом и снилась Мэриэтт всю жизнь, везде, куда бы ни заносила ее судьба. А сверху, над домом еще проходил монорельс, который, правда, работал раз в две недели.

Дальше, через дорогу заправка и мастерская по ремонту байков – фантастические сборища людей в черных кожах, рев и стрельба мотоциклетных двигателей. Хозяин заведения, Клэнси, влюбился в Джулианну с первого взгляда – бывают такие чудеса даже в наше время. Немолод, внешность Баффало Билла – если помните, кто это – или просто битого жизнью рейнджера из классического вестерна – волна сивых волос, роскошные усы и внимательный взгляд серых глаз, наводящий на мысль о фирме «Кольт», – байкер со стажем, с самыми невероятными знакомствами и ошеломляющим жизненным опытом. Своего счастья Клэнси с неистощимым терпением дожидался почти десять лет, и в итоге, надо признать, дождался.

В доме заправляла бабушка (где был в это время дедушка, ничего сказать не могу, не знаю), и регулярно появлялись и, как казалось маленькой Мэриэтт, непрерывно что-то праздновали ее подруги, бойкие старушки, которые по таким случаям наряжались в белые, щедро украшенные вышивкой рубашки, венки с алыми лентами, пели песни на непонятном языке и часто поминали местность со странным названием «Канев». Джулианна постоянно пропадала то на работе, то на бесконечных курсах усовершенствования сестер, то на заседаниях благотворительного фонда.

Джулианна была девушкой статной, но по ее росту заметно широкой в кости – всегда чувствовалось, как основательно она стоит на земле, и не было ничего проще, чем вообразить ее с громадным снопом на плече. Из своих пышных темных волос она устраивала непростые сооружения, в основе которых лежали две толстенные косы, глаза у нее были зеленые, озорные и сулящие сюрпризы, а смех обладал невероятной заразительностью.

С Гарри они познакомились при обстоятельствах настолько романтически-избитых (причем в буквальном смысле слова), что об этом даже неприятно рассказывать – но что делать. На следующий день после покупки дома выпала утренняя смена, Джулианна освободилась чуть пораньше и помчалась в торговый центр «Франклин» – ее обуревало желание купить что-то для нового жилища, неважно что – хоть сервировочный столик, хоть табуретку. Однако после часа блужданий меж пестрых витрин ее энтузиазм поугас, она ограничилась лишь ковриком для ванной и, выйдя на улицу, отправилась выпить кофе в «Тупичок Старого Мо» – знакомую с детства забегаловку как раз позади супермаркета. Здесь готовили кофе небывалых, редкостных сортов с редкостными же добавками, и варили его в экзотических медных посудинах на раскаленном песке. Имелись, правда, и обычные автоматы для торопившихся что-то перехватить на скорую руку.

Кофе Джулианна заказала и впрямь мудреной разновидности, по турецкому рецепту, с набором неведомых пряностей, и принес его длинный, невероятно худой парень, с тоской во взгляде и странной белесой шевелюрой – чуть позже Джулианна была изумлена, сколько же у него, несмотря на возраст, седины. Привлек он ее внимание тем, что двигался с развинченной, но вполне определимой грацией.

«Что за такой танцор малахольный?» – мельком подумала старшая сестра, возвращаясь к своему огненному напитку. Если бы ей сказали, что перед ней ее будущий муж, с которым ей предстоит прожить восемь с лишним лет – в любви, но без всякого согласия, зато с мучениями и перепалками, а потом весь остаток жизни втайне от мира оплакивать эту потерю, – она бы наверняка очень удивилась. Но в тот момент ее мысли были заняты совсем другим.

Во-первых, еще не миновал шок от разрыва отношений с Джорджем Соммерсби, врачом все того же приемного отделения. Уж казалось бы, давным-давно все было ясно, все отгорело, прости-прощай – ан нет, свербит до сих пор. Считай, почти четыре года, куда только вместе ни ездили, куда ни ходили, в бейсболе проклятущем научилась разбираться… охохонюшки.

Второе – контузия от мамашиного дня рождения. Господи, ведь и там должна была появиться с Джорджем, все ждали… ладно. Мама, как обычно, завела свою всегдашнюю песню: «Ни о чем не беспокойся, мы с девочками все организуем сами», и как всегда, в итоге для Джулианны все вылилось в очередную гетисбергскую битву с финальным скандалом во время мытья посуды. Как Джулианна ни боролась с собой, как ни подавляла закипающее раздражение, но вечная мамашина манера до седых волос строить из себя милую легкомысленную девочку неизменно выводила ее из себя.

Уровень кофе в чашке стиля ретро опустился до половины, Джулианна было задумалась об обстановке нового дома – кроме ветхих шкафов, прежние хозяева ничего не оставили, – и тут начались события. В заведение старого Мо вошли трое парней – правда, парнями можно было назвать только двоих, третий был дядька вполне зрелых лет, – никаких масок на них не было, были обычные бейсболки, и все одновременно и быстро достали из-под курток большие, как показалось, пистолеты – в этом Джулианна разбиралась плохо. Один встал у двери, перевернув табличку на «Закрыто», второй направил оружие на посетителей и сказал: «Не дергайтесь, и никто не пострадает. Нам тут герои ни к чему», а тот, что постарше, быстрым шагом направился к стойке с кофеварочной жаровней, возле которой стоял сам старый Мо, и сказал:

– Я тебя предупреждал, азиатская рожа. Выкладывай все, что есть, и живо!

Джулианна сообразила, в чем был расчет: перекрыть выход здесь невозможно, меньше чем через минуту троица смешается с толпой, выходящей из универмага, и ищи ветра в поле. Однако сюжет свернул в неожиданное русло. Тощий официант стоял в двух шагах от грабителя, который держал на прицеле публику, смотрел на громилу своим печальным взглядом, и тому это не понравилось. Он нетерпеливо махнул пистолетом:

– Чего вылупился? Ну-ка, марш в угол, глиста халдейская!

– Вы очень невежливо разговариваете, – спокойно заметил удивительный юноша и действительно отошел в угол, однако тут же вернулся уже со шваброй в руке.

Швабра была не современная, пластиковая, самоотжимающаяся, регулируемой длины, а старинная – просто деревянная палка с насаженным на нее бруском, утыканным практически облезшей щетиной.

– Что?.. – с традиционной смесью ненависти и презрения, свойственной лихому люду, начал было детина, но ни договорить, ни выстрелить не успел.

Что, собственно, произошло, Джулианна даже не поняла. В памяти застряла лишь дурацкая ассоциация со стриптизершей, извивающейся у шеста. Точно. Налетчик вдруг крутанулся вокруг ручки швабры так, что ноги взлетели в воздух, и приземлился прямиком на голову, причем раздавшийся хруст сообщил грамотной в вопросах анатомии Джулианне, что дело вряд ли ограничилось шейными позвонками, а, пожалуй, дошло и до основания черепа.

Первым среагировал парень, стоявший в дверях. Оскалившись и не боясь привлечь чьего-то внимания, он дважды пальнул в обидчика. Но фокус в том, что на том самом месте, кроме бездыханного тела, придавившего собственный пистолет, уже никого не было – пули засели в музыкальном автомате напротив, тот включился, замигал огоньками, но играть ничего не стал. Зато официант со своей шваброй волшебным образом, за которым не поспевало зрение, вырос буквально за плечом бандита. Совершенно танцевальный поворот на сдвинутых каблуках, отполированная деревяшка нырнула под вооруженную руку, и на сей раз послышался уже не хруст, а откровенный треск, и затем громовой вопль, перешедший в вой, который, в свою очередь, оборвал выстрел. Это главарь, отвлекшись от кассы, денег и Мо, обернулся и, второпях промахнувшись, всадил пулю в глотку товарищу, заставив всех вокруг некоторое время слушать тошнотворный хрип и бульканье.

Благодаря этому промаху атаман, наверное, на четверть секунды упустил из виду противника, и очень напрасно – гильза еще не коснулась пола, затвор еще ехал на место, а тощий меланхолик уже стоял перед прилавком с кофейными автоматами. Дальнейшее вызывало ассоциации уже не со стриптизом, а с бильярдом. Подобно кию в шар, рукоять боевой швабры врезалась в голову супостата между носом и зубами, и с силой, которую трудно было даже предположить в худосочном теле борца за справедливость – покинутый преступными пальцами пистолет, казалось, еще мгновение висел в воздухе на прежнем месте, перед тем как со стуком приземлиться на крышку стойки, а дальше – на пол. Сам же владелец пальцев и пистолета, задрав руки в неожиданном подобии приветственного жеста, отлетел к стене, оставляя в воздухе красно-капельный шлейф и откинув голову так, что о трубы и вентили у окна, выходившего на кирпичную стену того самого, указанного на вывеске тупика, он ударился не затылком, а теменем.

На этом ограбление завершилось. Немногочисленные посетители кафе, едва придя в себя, удостоили своего защитника овации, и началась обычная в таких случаях суматоха. Старый Мо, в отличие от публики, в восторг отнюдь не пришел и разразился криками и руганью. Ему-де никакие заступники не нужны, он бы вполне уладил дело миром, все под контролем, и, как поняла Джулианна, он вовсе не собирался портить отношения с кем-то-там-такое. Словом, храбреца-неудачника (тут только выяснилось, что зовут его Гарри) уволили, в прямом смысле слова не отходя от им же спасенной кассы. Тогда Джулианна даже не догадывалась, сколько увольнений Гарри ей еще предстоит пережить. Дальше приехала полиция, пришлось ехать давать показания, и как-то так получилось, что из участка они вышли вместе.

– Так, – сказала Джулианна. – Ты безработный. Как я понимаю, тебе еще и жить негде.

– Ты очень красивая, – сказал Гарри. – У тебя варварская красота. Как у языческой жрицы. И глаза раскосые.

Джулианна была человеком не злым, но жестким, с твердыми принципами, закаленными в жизненной борьбе. К всевозможным «несчастненьким» она относилась крайне скептически. Многолетний опыт работы в приемном отделении говорил, что горестная личина ущербности или увечности обычно умело маскирует далеко не лучшие человеческие побуждения – только прояви побольше участия к какому-нибудь убогому, и он мгновенно и беззастенчиво усядется тебе на голову! В самом деле, так удобно, когда все вокруг тебя жалеют и сочувствуют!

Но в этом человеке (кстати, он был явно моложе ее) крылось нечто иное, неподдельное. Он явно не собирался ни просить, ни использовать, в нем была подавляющая отстраненность, словно не от мира сего, и Джулианной он любовался отрешенно и грустно, будто с некоего дальнего берега. «Ох, – подумала старшая сестра, – боюсь, ему все равно, где спать и что есть».

«Ни за что!» – с ужасом приказала она себе, но было поздно. Тристановское мгновение подстерегло ее там, где этого меньше всего можно было ожидать. В душу к Джулианне слетел ангел и без слов сказал: «Вот твой крест и твое счастье. Неси его, сколько можешь, и потом – сколько надо».

Джулианна зажмурилась что было сил, попыталась представить лицо Джорджа Соммерсби, и почти со страхом поняла, что не может. Даже сквозь стиснутые веки ей светили серо-голубые глаза Гарри.

– Пойдем, – со злостью на себя сказала Джулианна. – Кажется, я знаю, где ты сегодня будешь ночевать.

В тот же вечер, прямо в постели, он закатил ей первую, не слишком шумную, но долгоиграющую истерику. Переживая дневные события, Гарри рыдал и клял самого себя:

– Боже, я поступил как отец! Я такой же монстр, как и он! Джу, брось меня, я погублю твою жизнь! Мне не место среди людей! Я должен жить в пещере!

Любой, знакомый с решительным и властным нравом Джулианны, был бы вправе предположить, что ровно через тридцать секунд подобных излияний парень вылетел на улицу с собственными потрепанными джинсами в руках. Но нет. Ангел, явившийся ей на ступенях полицейского участка, неизъяснимым образом одел ее в броню чисто супружеского стоицизма. Она приняла Гарри таким, каков он есть, и, несмотря на все ссоры и скандалы, кладезь ее терпения оказался неиссякаемым.

Вскоре выяснилось (и не стало для Джулианны ни малейшим сюрпризом), что ее избранник не просто органически не способен ни к какой работе, но, похоже, мало пригоден к жизни вообще. Да, он любил ее свято и самозабвенно, был предан семье до такой степени, что без колебаний отдал бы за нее жизнь, но говорить ему, например: «Через полчаса погасишь духовку с курицей» или «Обед сам возьмешь в холодильнике» было пустым звуком – курица прогорала до угольков, а возле загруженного праздничными яствами холодильника его хозяин мог запросто умереть с голоду.

О прошлом Гарри она так толком ничего и не смогла узнать. Прилетел из какой-то внеземельной глухомани. О матери молчал непроницаемо, словно той и на свете не было, зато отец, который, как поняла Джулианна, был в их краях важной шишкой, породил в нем чудовищно разросшийся эдипов комплекс. Отец служил причиной всех терзавших его ужасов и припадков и соответственно – поводом для жалоб и проклятий, – сын винил его в жестокости, лицемерии, убийствах, в гибели родной страны и еще в темной по смыслу чертовщине. Но что удивительно – даже в пике самого жестокого умопомрачения Гарри тщательно избегал упоминать конкретные факты или имена.

Во-первых, кошмары. Страх, бессонница и, если удавалось заснуть, – крики во сне. Момент засыпания и был для Гарри самым мучительным, «овеществление химер», говорил он. Во-вторых – депрессии, когда он сутками мог лежать, завернувшись в плед, ни на кого и ни на что не глядя.

Не умел ни вбить гвоздя, ни ввернуть самореза. Но знал множество рецептов никому не ведомых блюд, многие из которых (Джулианна великолепно готовила) впоследствии имели громкий успех. Кроме того, надо признать, Гарри был чертовски хорош в постели – он был единственным мужчиной, с которым Джулианна вытворяла такое, чего сама от себя никогда не ждала.

Психозы отнюдь не превратили его в мизантропа. Гарри привел в дом книги. Он рассказывал Джулианне удивительные истории о разных авторах, имен которых поглощенная жизненными битвами старшая медсестра, естественно, в жизни не слыхала, и в результате ухитрился привить ей любовь к чтению. Кроме того, они стали ходить на выставки, а на некоторые даже ездили в Нью-Йорк.

Несмотря на его патологическую стеснительность, растерянность или вообще порой маловменяемость, всегда присутствовало в Гарри неистребимое чувство собственного достоинства, причем такого ранга (иначе не скажешь), что не было человека, который бы этого не почувствовал – с самыми разными для Гарри последствиями. Он начинал дико психовать, когда ему казалось, что на него оказывают давление и к чему-то принуждают. С другой стороны, от Джулианны в невыносимо театральной форме требовал сочувствия и взаимопонимания.

Еще раз она убедилась, что тот случай в кафе не был случайностью. На каком-то семейно-больнично-корпоративном пикнике, где мужчины затеяли шуточное фехтование на оказавшихся под рукой спортивных палках, ее меланхоличный супруг потряс общество своим небывалым искусством. Без всяких усилий, в полудара и со смущенной улыбкой он обезоруживал любого противника, и даже всех одновременно, когда они вздумали навалиться на него гурьбой.

Мэриэтт родилась меньше, чем через год. Ее появление на свет и свои отношения они зарегистрировали одновременно, причем Гарри отказался от своей фамилии – Глостер: «Ты Джулианна Дарнер, вот мы все трое и будем Дарнеры».

* * *

За все время Гарри сменил не меньше двадцати мест работы. Кем только не был. Отовсюду выгоняли или уходил сам, поссорившись с начальством. Он охотно сидел дома, с дочкой, неустанно изобретая разные способы, чтобы ее занять. Например, он прекрасно разбирался в геральдике (еще один из его бесполезных талантов) и на полном серьезе обучал этому свою четырех-пятилетнюю девчушку, рисуя для нее очень красивые гербы. Гарри вообще замечательно владел кистью и карандашом, и вот однажды принялся развлекать Мэриэтт «живыми рисунками»: «Это рыцари, они сражаются. А это дракон, он похитил принцессу…» Страшно, ужасно и невероятно выразительно, зловредный колдун разрушал волшебный мир, все было сделано просто шариковой ручкой и предельно лаконично. Мэриэтт пришла в восторг.

– Папа, а что с ним было потом?

– С кем?

– Ну, с этим человеком. Он поехал освобождать принцессу?

– Ясное дело.

– А дракон?

– Ну… Дракон опечалился и полетел получать высшее образование.

– Куда?

– В Стэнфорд, куда же еще. Есть там одна кафедра, туда как раз таких и берут.

– Какая кафедра?

– Общей морфологии, – мрачно ответил Гарри.

Теперь уже не вспомнить, как и почему Джулианна отнесла эти картинки на работу, и один из пациентов, авторитетного вида дядька, уложенный на больничную койку последствиями чересчур веселой вечеринки, обратил на них внимание. Реакция его была мгновенной и удивительной – не сходя с места, он выписал сотрясший воображение Джулианны чек и сказал: «Покупаю, пусть нарисует цикл. О чем угодно».

Впервые в жизни работа заинтересовала Гарри. Он вооружился фломастерами всех размеров, гелевой ручкой и принялся малевать. Цветов Гарри не признавал, рисунок был сугубо однотонный, зато разнообразие стилей штриховки поражало. Он свободно владел классической формой – в манере раннего Икегами Риоичи, и одновременно с той же легкостью воспроизводил врубелевскую штриховку «в крестик» – прием, доселе считавшийся непреодолимо сложным. Трудных ракурсов для Гарри не существовало вообще, напротив, он даже любил всевозможные ухищрения и немыслимые развороты, когда, например, динамику ситуации передавали выхваченные кадром подметка ботинка, полуприкрытый глаз и единственная разверстая ноздря. Рука обладала таким удивительным свойством, что не нуждалась ни в циркуле, ни в линейке, и компьютером, несмотря на колоссальные затраты времени, он тоже пренебрегал. «Господи, хоть не пьет», – говорила Джулианна. Сюжет вышел абсолютно бредовый – парень с лицом картошкой воюет с драконами, попадает к ним в плен, там особый драконовский злодей ставит на нем таинственные медицинские эксперименты, превращая, само собой, в силача и супермена, он участвует в показательных боях с такими же, как он, в него влюбляется прелестная драконша, она помогает ему бежать, все счастливы, продолжение следует.

Авторитетный дядька оказался посланцем Фортуны. Джулианна была начисто сражена, увидев рисунки своего неприспособленного мужа в «Панче», и дальше, как ни удивительно, в дом пришли деньги и успех. У дурацкого картофелемордого парня и его драконов объявилась толпа поклонников и сайт в Интернете.

Свой нарочитый дальтонизм Гарри доводил до абсурда и на заказ написал серию портретов маслом, используя лишь газовую сажу и цинковые белила. Как ни странно, но и у этой бессмысленно-чудаковатой живописи нашлись поклонники, причем достаточно щедрые.

Пришедшие деньги позволили заткнуть многие дыры. Однако успех был недолгим. Сюжеты становились все мрачнее, все отрывочнее и бессвязнее – читатели на это не жаловались, даже напротив, но комикс превращался в откровенный бред, сжигающий разум создателя. Гарри смеялся и плакал, разговаривал с рисованными героями днем и ночью, и вскоре, по настоянию Джулианны и врачей, он согласился лечь в психиатрическую клинику. Потом второй раз, потом третий. Там он тоже рисовал (эти эскизы впоследствии нашли массу почитателей) – до тех пор, пока рука держала перо. Теперь он отказался от своей великолепной штриховки и почти полностью перешел на локальные тени – лишь черное и белое, и в этой манере он создал не меньше дюжины видов одного и того же мрачного замка – черная кромка воды и белый зуб башни в черном же небе. (Впервые увидев Челтенхэм на фоне озера и гор, Мэриэтт ахнула, узнав с детства знакомый силуэт.) Что-то грызло и сосало его, никакая фармакология не могла загасить его ужаса и перевозбуждения, Гарри высох, перестал разговаривать, а позже – и узнавать людей. Джулианне было больно и страшно смотреть на него – его лицо, казалось, состояло из одних воспаленных глаз, дико взирающих на ему одному видимых призраков – так что когда к нему наконец пришло последнее успокоение, первым чувством, которое она испытала, было облегчение. Врачи так и не смогли точно установить, от чего же именно он умер.

* * *

Смерть Гарри, несмотря на всю неизбежность и ожидаемость, оказалась для Джулианны куда большим ударом, чем она допускала даже в самых своих горьких и тайных помыслах. К ней наконец пришло понимание, что закончилась целая эпоха, что уже больше никого и никогда она не сможет так любить, что вот это отпущенное ей сумбурное и пронзительное счастье и было тем самым подарком, который судьба иной раз, единожды, и может приподнести.

Более того, Джулианна испытала чувство, мало ей доселе известное, – растерянность. Как писали в старинных романах, из ее души словно бы вынули сердцевину, и осталась одна пустая оболочка. Оказалось, что те заботы, боли, радости, проблемы, которые были связаны с этим странным, несообразным человеком, и были главным в ее жизни, он был осью, вокруг которой вращался ее мир. Теперь этой оси не стало, и как теперь жить, на что ориентироваться – она не знала. Работа, дом, друзья – все разом потеряло смысл. Как ей одной воспитывать Мэриэтт? Девочка уже сейчас росла очень необычной – когда родная, а когда и не очень, – а что будет дальше, когда она превратится в подростка? Настоящее взаимопонимание у нее было только с Гарри, причем до такой степени, что Джулианна всерьез опасалась, что дочь унаследовала кошмар, погубивший ее отца.

Бессознательно следуя заложенным с детства патриархальным традициям, Джулианна считала, что мужчина в доме – это обязательная деталь интерьера, и спустя некоторое время уже другими глазами взглянула на преданного до гробовой доски Клэнси. Все эти годы ветеран-байкер, рыцарски непоколебимый в своем чувстве, поддерживал Джулианну как мог, выручал при всяком удобном и не слишком удобном случае, и взгляд его из-под седеющих бровей говорил ясно и твердо: «Только позови». К Мэриэтт он относился как к родной дочери, и это иной раз было очень не лишним – она училась в не самой благополучной школе не самого благополучного района, но все отпетые, безнадежные и закоренелые знали: только задень Мэриэтт Дарнер, и вечером к твоему дому подъедут на мотоциклах двадцать человек в кожах, цепях и шипах, с обрезами на задних сиденьях, и разговор с ними тебя не обрадует. И вот, через десять лет, время Клэнси пришло.

Но до этого приключились иные, не менее удивительные события.

* * *

Как подъехала машина, Джулианна не услышала, перед ней ворчала и шипела сковородка, но негромкий стук в дверь, сопровождаемый неизменным дребезжанием упорно не дающего себя обнаружить стекла, разобрала отчетливо. Сеялся едва заметный дождь. Перед ней стоял человек зрелых лет, но вовсе не старик – не сильно за пятьдесят. Очень гладко причесанные длинные волосы, скорбные брови «домиком», странно выразительные губы, и, главное, до ужаса знакомые грустные голубые глаза. Свитер, замшевый пиджак, джинсы… Ботинки дико дорогие, а все вещи, несмотря на простоту, явно сшиты на заказ. Ого. У Джулианны внутри похолодело.

– Добрый день, Джулианна, я Ричард, отец Гарри.

Не менее полминуты она молчала, потом сказала:

– Не скоро же вы появились.

Он удрученно покивал головой.

– Я виноват, Джулианна, я очень виноват. Вы знаете, мы с Гарри были в ссоре, и я совершенно потерял его из виду. У меня не было никаких известий, я даже не знал, что он женился.

«Типично крестьянское лицо, – подумал Ричард. – Как странно, вот где нашел сердечный приют мой мальчик. Что ж, чикагская крестьянка, прости меня за все то вранье, которое тебе придется выслушать».

– Заходите, – сказала Джулианна.

Она смотрела на гостя во все глаза. Вот от кого сбежал ее Гарри, вот источник ужасов, высосавших из него жизнь. Однако пока что ничего ужасного ее настороженность не находила – да, этот старший Глостер необычайно спокоен, самоуверен, у него, несмотря на возраст, вполне узнаваемая легкая, танцующая походка, глаза усталые и внимательные, и он так забавно складывает губы, когда прислушивается, – но на дракона совсем не похож. И все же что-то своим природным чутьем Джулианна уловила – во всей повадке Ричарда сквозил некий дух неодолимой власти, старшая сестра вдруг подумала, что меньше всего на свете хотела бы спорить с этим человеком.

Естественно, она не удержалась.

– Гарри все время говорил, что он сын монстра, чудовища, и что такое же чудовище он чувствует в себе.

– Что же, видимо, я и есть это самое чудовище, – печально согласился Ричард. – Боюсь, я был слишком строг к нему, слишком многого от него хотел… знаете, такая форма отцовского эгоизма… отцовской педагогической тирании. Готовил его к политической карьере. Это было ошибкой.

Тут Джулианна поняла еще одну вещь. Ричарду можно рассказывать все, что угодно. Он принадлежит к категории людей, которые на своем веку повидали такое и столько, что утратили способность удивляться и осуждать. Она обрела почву под ногами и сейчас же почувствовала, как к глазам подступают слезы.

– Гарри страдал из-за страшнейшего комплекса неполноценности, из-за того, что ненавидел вас и одновременно восхищался вами. Я сразу влюбилась в него до безумия. Он явился, как… как прекрасный принц.

– Что же, он и был принц.

Джулиана вздрогнула и посмотрела на него.

– Вы знаете, он так и говорил: «Придет мой отец и скажет, что я был настоящим принцем, но…»

– И что же «но»?

– «Но помни, что это сам дьявол».

– Да, он был очень честный мальчик… болезненно честный. Ненавидел политику. Из-за этого он убежал от меня во Францию… из-за этого мы и поссорились.

– Он не любил рассказывать об этих вещах, но я поняла, что вы какой-то большой начальник.

– Завкафедрой в Стэнфорде. Собственно, мог бы уже быть и ректором, но у меня и так не хватает времени на научную работу. А там, у себя дома – вы же знаете, наша семья родом с Тратеры, это страшная глушь, – мне как раз еще и приходится заниматься политикой, так уж сложилось. И поверьте мне, Джулианна, никакой радости это не доставляет. У меня был единственный сын, и вы видите, до чего дошло… Моя жена ушла в монастырь, отрешилась от мира, представьте себе, у нас такое еще возможно… Но теперь у меня есть внучка. Я хотел бы поговорить на эту тему. Мне не очень нравится этот дом, где вы живете, не знаю, какой кудесник умудрился вам его продать. С вашего позволения я хотел бы кое-что показать, здесь, недалеко. Я не отниму много времени, у вас до смены два часа, мы успеем еще пообедать, и я потом отвезу вас на работу.

«Он знает, когда у меня начинается смена, – подумала Джулианна. – Как все интересно».

У выкрашенного белой краской штакетника, символически отгораживавшего дом под монорельсом от окружающего мира, стоял «Бентли» – один из тех автомобилей, которые Джулианна видела только в кино. Ричард любезно усадил ее и сел сам. Ей доводилось ездить в роскошных лимузинах разных воротил, когда она выбивала деньги для всевозможных больничных фондов, но тут было совсем другое. Водитель был мужчина спортивного вида, невычислимого возраста, со взглядом мороженого судака, и еще один такой же добрый молодец сидел рядом с ним на переднем сиденье. Костюмы, цену которых Джулианна даже побоялась определить, сидели на них неправдоподобно идеально, булавки в галстуках наводили на мысль о двухмесячной зарплате, то же и одеколон с едва уловимым горьковатым запахом. Дверь «Бентли», закрывшись, не хлопнула и не щелкнула, а едва слышно вздохнула, под рукой у Джулианны оказалась вставка из натурального полированного дерева, какого она в жизни не видала, переходящая в бархатистую шкуру животного, о котором она никогда не слыхала. Лишь только машина, нежно замурлыкав, тронулась с места, как следом тут же двинулся притаившийся у соседнего забора звероподобный джип. Джулианна вопросительно посмотрела на Ричарда. Тот равнодушно поднял «домик» своих удивительных бровей:

– А… Я же еще официальный представитель Тратерской администрации. По статусу мне полагается сопровождение. Ничего не поделаешь.

До старшей сестры приемного отделения долетело дыхание мира, где словом «деньги» называют нечто совсем иное, нежели имеют в виду ее друзья и знакомые. В этот момент уважение к Гарри поднялось в ней до размеров восхищения – кем же надо быть, чтобы ради принципов поменять все это на швабру уборщика в заведении старого Мо!

– А вы точно заведуете кафедрой?

– Да.

– Какой же?

– Общей морфологии.

– Постойте… – изумилась Джулианна. – Так это вы написали учебник по гистологии? Я училась по нему на курсах! «Практическая гистология» Глостера? До сих пор стоит у меня на полке! Мне очень понравлось рассуждение о дальтонизме у птиц – как они склевывали клубнику у вас на грядке.

Ричард засмеялся.

– Надо же, до сих пор еще кто-то помнит… Хотите, подпишу? Джулианна, это трагедия всей моей жизни. Мне пришлось бросить науку ради политики – так уж сложились обстоятельства… Да, я сейчас финансирую эту кафедру, поддерживаю молодежь, но, разумеется, уже все не то. К сожалению, я и от Гарри потребовал подобного отречения, готовил его себе на замену и слишком поздно понял, насколько был не прав…

Машины довольно быстро остановились, но Джулианна поняла, куда они едут, еще раньше. Фокс-Лейк-Хилс – или, попросту, Лисья Горка – район застройки ландшафтного парка на цепочке холмов над озером – прощальный шедевр безвременно упокоившегося концерна «Марвелл и Хоули», решившего пойти навстречу чикагским толстосумам, которым лень в выходные тащиться далеко на природу, и хотелось, чтобы кто-то доставил эту самую природу к порогу их дома. Однако, плененные своим замыслом, «Марвелл и Хоули» явно перегнули палку – каждый дом они выстроили по эксклюзивному проекту, заключив контракты с молодыми непризнанными архитектурными гениями, проект обошелся в безумные деньги, стройка выскочила из всех допустимых смет, и подоспевший кризис, как торпеда, пустил компанию ко дну. Покупатели, мало прельщаясь восхитительными видами на Лисье озеро, тратиться на сверхдорогое жилье не торопились, и элитный район пребывал в неопределенном запустении, населенный одной лишь охраной. Теперь вся эта концептуальная роскошь с зеленью, заборами, крышами, дорожками и японскими садиками открывалась перед Джулианной с нижней смотровой площадки у самой воды.

– Я хотел бы, чтобы вы с Мэриэтт жили в одном из этих домов, – сказал Ричард. – Выбирайте любой. Я бы остановился вон на том, наверху. У него уютный вид. Но это дело вкуса. Кстати, отсюда вам будет удобнее ездить на работу.

– Ричард… Я не могу принять такого подарка, – оторопела Джулианна.

Стэнфордский профессор только повел бровями.

– Прекратите. Это же не дворец, это обычный дом. Я вполне состоятельный человек, и у меня только одна внучка. Я делаю это для себя. В любом случае давайте зайдем и посмотрим.

Сопротивление бесполезно, заметил как-то Георг Ом. Именно так он бы и выразился в этом случае. Джулианна поняла, что противиться напору подобного соблазна нет никаких сил, – они вновь сели в машину, подъехали, она прошла по дорожке между можжевеловых кустов, поднялась на широкую веранду, прошла по коридору и оказалась в гостиной, обставленной мебелью, которую ей захотелось назвать музейной. Огромное окно дарило панораму озера и леса на противоположном берегу. Джулианна повернула ручку – исполинская рама темного дерева, обнажив многослойную инженерную анатомию, повернулась со сказочной легкостью, будто сама собой. «Так, – подумала старшая сестра, – мой дом не стоит столько, сколько одно такое окно.

Тут только она обратила внимание, что на двухэтажном шестиногом столе лежат бумаги. Она подошла и взглянула.

– Просто распишитесь здесь и здесь, – кивнул Ричард.

Она пробежала документы глазами.

– Ричард, откуда вы все знаете?

– Я наводил справки… когда разыскивал вас.

– Гарри был прав, – пробормотала Джулиана, – вы дьявол. А вот скажите – а если бы я выбрала другой дом?

Она бы ничуть не удивилась, если бы Ричард ответил: «Ты выберешь тот дом, который я велю», но он, слегка шевельнув плечом, сказал совсем иное:

– Пожалуйста. Здесь в каждом доме на столе точно такой же договор. Видите ли, на всякий случай я купил весь этот район. Как бы все ни обернулось, у вас будут очень приличные соседи. Джулианна, вспомните о Мэриэтт и подписывайте. Гараж внизу.

* * *

Тут настал час закаленного невзгодами байкера Клэнси. «Надеюсь, вы будете добры к моей внучке». Ричард говорил спокойно и доброжелательно, но и Клэнси почему-то вдруг тоже ощутил в себе дефицит сопротивляемости этому голосу. Сцена задела за живое его независимую свободолюбивую натуру.

– Да что за дьявольщина, – сказал он Джулианне уже ночью. – Мне не сегодня завтра пятьдесят. Я двадцать лет не был в церкви, не кланялся никакому начальству. Какое наваждение понесло нас просить благословения у твоего профессора? Кто он такой? Гипотизер он, что ли? Взгляд у него, надо признать… Я чувствовал себя зеленым новобранцем. Что на нас нашло?

– Мы поступили правильно, – твердо ответила Джулианна. – Сама не знаю почему, но мы сделали правильно.

– Помрачение ума, – проворчал Клэнси. – Надеюсь, его свадебный подарок будет этого стоить.

Вот тут старый байкер не ошибся.

Впрочем, он был умным человеком. Неразумно пренебрегать пожеланиями человека, который вылезает из такой машины, которого окружают такие телохранители и который просто ради знакомства дарит внучке без малого поместье.

* * *

Дом под монорельсом на Коллфакс-стрит так и остался для Мэриэтт тем самым единственным родным домом, хотя формально он теперь принадлежал бабушке, у которой постоянно кто-то гостил. Мэриэтт любила его неповторимый запах, его скрипы и шорохи, свою старую получердачную комнату и железную колыбельную вагонов, исполняемую колесами, рельсами и тормозными башмаками. Отзвуки этой песни она различала даже на Лисьей Горке. В тот день Мэриэтт как раз и сидела у бабушки, старательно управляя миксером, на улице было прохладно и ветрено, подступающая зима вела пока еще ленивый торг с осенью, в дверь постучали, и Мэриэтт пошла открывать. На крыльце стоял, как она для себя определила, красивый старик с голубыми глазами и длинными волосами, а позади – большая черная машина, какие часто показывают в новостях по телевизору.

– Ты кто? – спросила Мэриэтт.

– Здравствуй, Мэриэтт, – ответил старик. – Называй меня Ричард, так будет проще. Вообще-то, я твой дедушка – отец твоего папы.

Мэриэтт призадумалась, переваривая это сообщение. Неизвестно почему, но она сразу поверила незнакомцу, сомнения ее были другого рода.

– Папа сказал, что ты злодей.

Дедушка сокрушенно поднял брови смешным уголком, собрав кожу на лбу в глубокие морщины, и печально кивнул:

– Да, наверное, он был прав – я и есть злодей.

– Он сказал: «Надо было убить его, и пусть моей желчью склеили бы щит Джан-бен-Джана».

Дедушка пожал плечами. Губы он держал так, словно вот-вот собирался произнести: «О-о-о-о-о-о-о», и, когда говорил, нижняя губа шевелилась особенно выразительно.

– Возможно… Не знаю, помогло бы ли это.

– Ты не похож на злодея.

– Ну, тут уж я поделать ничего не могу. Мэриэтт, может быть, ты впустишь меня, а там уж мы обсудим, какой я злодей?

Вытирая руки полотенцем, из кухни вышла бабушка:

– Мэрти, с кем ты там разговариваешь? Боже мой, Ричард! Вы снова в наших краях? Надолго?

– Здравствуйте, Барбара, – кивнул дедушка, заходя. – Да, у меня здесь дела, филиал кафедры, но главное, я хотел увидеть Мэриэтт.

– С удовольствием предложу вам чашку чая, но Мэриэтт скоро уходить – у них сегодня детский праздник.

– Как же, как же, – невозмутимо отозвался дедушка, – день рождения у Кольриджей, я только что видел фонарики, когда проезжал. Мэриэтт, если ты не против, я тебя подвезу.

Но Мэриэтт насупленно продолжила свой допрос:

– Почему ты не был здесь, когда умер папа?

Ричард вздохнул:

– Я знаю, что виноват. Но я был в очень дальних странах и никак не мог приехать.

– Тебя мучает чувство вины? – упорствовала дотошная внучка.

– Конечно мучает. Еще как, – признал дедушка.

– А где ты работаешь?

– В Стэнфордском университете, у меня там кафедра.

– Общей морфологии?

– Верно.

– Туда улетел папин дракон… У тебя там есть дракон?

– Да, пара штук найдется. Там вообще много интересных вещей, и я хочу, чтобы ты и мама на них посмотрели, – надеюсь, они тебя заинтересуют.

– А где ты живешь?

– В Англии, очень далеко отсюда.

– Ты говоришь с акцентом.

– Да, в Лондоне произношение не совсем такое, как в Чикаго.

В итоге Мэриэтт все же сменила гнев на милость, и ее прибытие на день рождения в машине, при виде которой у чикагских мальчишек захватило дух, произвело фурор – юная леди вполне это оценила.

* * *

Надо сказать, что Ричард довольно скоро выполнил свое обещание и отвез Мэриэтт с Джулианной на экскурсию к себе в Стэнфордский университет. Нечего и говорить, что летели они на личном самолете Ричарда, по такому случаю под завязку забитому всевозможными сладостями и соками. Мэриэтт все понравилось. Поначалу, увидев столько людей в медицинских халатах, она оробела и насторожилась, но люди оказались очень молодыми, веселыми и доброжелательными, все были очень ласковы, ей показали удивительные сверкающие приборы, разные штуки и картинки, забавных экспериментальных зверюшек, среди которых и вправду была пара больших ящериц, похожих на драконов, и вдобавок везде Мэриэтт щедро угощали мороженым. Под конец дедушка дал ей посмотреть в самый главный микроскоп.

– Знаешь, каково это – рассматривать организм в микроскоп? Это полет. Помнишь, как мы летели на самолете?

– Я уже один раз летала, только я была еще маленькой и ничего не помню.

– Ну вот. В микросокоп внизу, через столб света, ты видишь картину как с самолета, только там не унылые квадраты земли с огородами и домами, где дураки смотрят телевизор, а весь человеческий организм с его тайнами – печень, почки, желудок… что угодно. Если же не человеческий – это еще любопытнее, но и гораздо труднее. Зато ты видишь, где что не так, а где что-то можно изменить… Интереснее этого нет ничего на свете.

* * *

– Дед, ты все на свете знаешь?

– Все знать невозможно. Но кое-что знаю. Как сказано, я не всеведущ, но осведомлен.

– Кем я стану, когда вырасту?

– Очень известным ученым. В этом я постараюсь тебе помочь.

– А я выйду замуж?

– Конечно, выйдешь.

– А за кого?

– За двух друзей. Сначала за одного, потом за другого. Кстати, переживешь обоих.

– Дед, а дети у меня будут?

– Да, трое – двое мальчиков и девочка. Старший, правда, умрет молодым, но перед смертью станет знаменитым, а кроме того, познакомится с очень интересным человеком.

– Дед, ты такой фантазер, – сказала Мэриэтт, но на минуту ей стало не по себе.

* * *

Мэриэтт одиннадцать лет.

– Дед, я хочу выйти замуж за герцога.

– Почему же именно за герцога?

– Да, и чтобы он разбирался в старинных картинах и в антиквариате.

– Любопытно. – Ричард вытянул ноги, насколько это возможно в автомобиле. – И о чем же ты будешь разговаривать со своим герцогом?

– Как это о чем?

– Да, вот именно. Брак – это диалог. Он же захочет с тобой поговорить о старинных картинах и всяких редкостях, а ты ему что ответишь? Вот он тебя спросит: дорогая, что ты думаешь о моделировке задних объемов на полотнах позднего Брейгеля? И что ты ответишь?

– Не знаю, – прошептала Мэриэтт, сбитая с толку подобной перспективой.

– Не знаешь, и герцогу с тобой станет скучно. Но это еще не самое ужасное. Хуже всего то, что очень быстро найдется девушка, которая в этом всем разбирается, и разговаривать с ней герцогу станет намного интереснее, чем с тобой. А потом и не только разговаривать.

– А что же мне делать? – пробормотала Мэриэтт.

– Готовиться заранее. Узнай как можно больше о старинных художниках и вообще истории искусства. Главное, чтобы ты сама это любила. И когда ты встретишь подходящего человека – ну, того самого знатока, – никакого конфуза не произойдет. Между прочим, если он и не будет герцогом, ничего страшного. В случае чего я сделаю его герцогом за пять минут.

– Дед! – засмеялась Мэриэтт. – Да разве такое возможно?

– Это-то как раз проще всего, – вздохнул Ричард.

* * *

– Мэриэтт, я хочу, чтобы ты как можно раньше занялась делом, как можно раньше начала учиться. Ты уже большая девочка, и я буду разговаривать с тобой как со взрослой. В Евангелии сказано: «Что делаешь, делай быстрее». Если отвлечься от того, кому и при каких обстоятельствах это говорится, то эти слова – девиз всякого разумного человека.

Тут Ричард сдвинул рукав пиджака.

– Знаешь, что это такое?

– Это часы.

– Верно. А еще?

– Ну… – Мэриэтт задумалась – была у нее такая замечательная способность. – Очень хорошие часы.

– Тоже верно, – согласился Ричард. – Фирма «Брейтлинг». Но еще, Мэриэтт, это алтарь. Алтарь того единственного Бога, с которым мы соприкасаемся в жизни и который в самом деле правит этим миром. Кому на этом свете мы можем доверять? Другу? Брату? Жене? Нет. Только ему, только вот этой его стрелке. Он суров и неумолим, но тем чудеснее бывают его дары. По его воле вот такая кроха, как ты, превратится в хорошенькую девушку, потом – в зрелую женщину, а в итоге она попадает в печь с газовыми горелками, а потом и в мельницу со стальными шарами. Все происходит очень быстро, времени – вот этого самого, на этом вот циферблате – нам отпущено очень мало. Надо спешить! Тупой Элам Харниш был в чем-то прав – «время не ждет»! Вспомни Питера Пэна. Крокодил, внутри у которого тикают часы. Великий символ. Этот крокодил стоит у каждого за спиной, и от него не убежать.

Тут Мэриэтт ни с того ни с сего решила блеснуть эрудицией:

– Ирландцы говорят: когда Бог создал время, он создал его достаточно.

Ричард засмеялся:

– Отвечу тебе другой цитатой: «Отец ее был ирландец, и этим все сказано». Я люблю ирландцев, но и свою голову на плечах иметь неплохо. Поэтому. Надо начинать как можно раньше. В жизни тебе захочется и того и сего, и пятого и десятого, и самое противное – лежать на смертном одре и думать: «Эх, сколько всего зря упущено!» Займись-ка ты медицинской наукой – как твоя мама. Тут я могу тебе помочь, и этим надо воспользоваться – прошибание стен лбом, кроме прочих милых особенностей этого занятия, еще и тоже отнимает много времени.

* * *

– Дед, значит, сейчас я красивая, а потом превращусь в противную старуху, как мачеха Золушки?

– Дорогая, время – это фильтр. Поначалу все девушки хорошенькие, и вовсе не потому, что такие уж красивые, а потому, что просто молодые. Но время ведет отбор, и когда очарование юности улетает, становится ясно, кто был по-настоящему красив, а кто был просто милым бутончиком. Но бывает и наоборот – иная дурнушка к старости что-то получает в дар от времени и чудо как хорошеет. Знаешь, как говорят – откуда что взялось.

– А я?

– Ну, ты и в тридцать, и в шестьдесят будешь чертовски симпатичной – это я тебе обещаю.

* * *

– Я открыл бы этот филиал прямо в Чикагской Окружной, – кстати, почему ее называют «Каунти»? – чтобы ты могла работать рядом с мамой, но там просто физически нет места. Поэтому пришлось переместиться чуть дальше – в Принстон-Плейнсборо.

В дедушкиных лабораториях Мэриэтт нравилось. Неимоверная, леденящая душу острота микротомного ножа. Мозаичный рисунок арканзасского камня, по которому, срезая слой масла, этот нож раз за разом летает вперед-назад. Волшебные переливы специальных красок. Аромат воска из дышащего теплом чрева термостата. И самое главное – красота картин, открывающихся под микроскопом – ажурная решетка дистрофии печени – тончайшее кружево смерти, черный узор имрегнации серебром, похожий на отцовские рисунки, архитектурное плетение балок костной ткани, добродушные грибы пейеровых бляшек под частоколом кишечных ворсинок. А уж алхимические, темного стекла широкогорлые бутыли батареи восходящих спиртов вообще были как из сказки.

Она любила наводить порядок в лаборатории. Это успокаивало, и казалось, такой же порядок устанавливается в мыслях.

– Это твое царство, – говорил Ричард. – Этот колодец света в микроскопе – волшебный тоннель в твое убежище, твою крепость. Что бы ни произошло в жизни, ты всегда можешь сюда уйти, и здесь тебя никто не потревожит. Слушай меня внимательно, я посвящу тебя в таинство. Для того чтобы часть организма дала себя рассмотреть под микроскопом, она должна стать произведением искусства. Шедевром. Художник, который создает эти картины, называется гистолог. Такие же мастера в старину делали витражи. В этих вот шкафах со стеклами – коллекция таких шедевров. Чтобы создать подобное чудо, надо много знать, секреты передаются из поколения в поколение…

– Как скрипка Страдивари?

– Именно. Я владею этими секретами и хочу передать их тебе. Гистологическое ремесло словно создано для женских рук. Знаменитости будут бороться за право работать с тобой, а это залог богатства и независимости.

– А что я им скажу?

– Как что? Ты скажешь, что хочешь большего – самой познавать тайны мироздания. Так оно и будет, но пока позволь мне сделать из тебя мастера. Еще раз скажу – как бы ни обернулась твоя жизнь, это искусство всегда принесет тебе верный кусок хлеба. Да еще и с маслом.

Дедушка, как всегда, оказался прав – эти слова определили судьбу Мэриэтт на много-много лет.

Поначалу поездки в Принстон-Плейнсборо были для нее занятной игрой. Потом стало просто интересно, да вдобавок руки и терпение – главные достоинства гистолога – у Мэриэтт оказались такими, что весь этот гистотехнический джаз пошел у нее не просто хорошо, а очень здорово, а успех в упряжке с интересом – пара чемпионского замаха. Кроме того, доктор Милдред Сван понемногу натаскивала ее в морфологии: «Что это за восьмерка артерий? Это срез прошел через изгиб, через колено, и кажется, будто это два сосуда рядом. Делай серийные срезы!»

Ей не приходилось долго думать, какую производственно-волонтерскую практику выбрать для школьных каникул, а семнадцатилетие застало ее уже в медицинском колледже, автором курсовой под названием «Пластификаторы в заливке микротомных блоков», которая, по общему мнению, была написана на уровне кандидатской диссертации.

* * *

Мэриэтт и вправду была «папина дочка». Необъяснимые душевные узы соединяли ее с Гарри гораздо крепче, нежели с Джулианной, хотя зачастую отцовское внимание выражалось лишь в том, что, подавленный депрессией, он в перерывах между стонами и проклятиями ерошил своими длинными пальцами стриженые волосы дочери. С четырех лет с разной степенью успешности она предпринимала попытки переселиться в «папину нору», двухъярусный «чердак» – наверху кровать, внизу – письменный стол, за которым Гарри создавал своих странноватых героев. Он умудрился – что было подвигом при его неумении обращаться с каким бы то ни было инструментом – с трех сторон огородить это логово гипсокартонными щитами с подобием амбразур, и Мэриэтт перетаскивала туда одеяло и пыталась спать под папиным столом.

В дальнейшем на Мэриэтт и в самом деле пала отцовская печать изгнанности и избранности. Она очень рано ощутила собственную отдельность, и в школе между ней и одноклассниками пролегла неясная, но чувствительная полоса отчуждения. От глостеровской породы ей досталось спокойное, даже в чем-то холодное упорство – еще в детстве, совершенно сознательно, она взяла себе за правило не отступать от собственных решений. Мэриэтт со всеми поддерживала хорошие отношения, но близких друзей и подружек у нее не было; она очень хорошо училась, и все признавали ее молчаливый авторитет, который она легко могла превратить в лидерство – если бы захотела.

Смерть отца она восприняла с напугавшей Джулианну спокойной горестью, сказав матери у самой могилы странные слова:

– Он сам этого хотел. Теперь ему хорошо.

* * *

Итак, бабушкин дом под монорельсом, школа, затем колледж, лаборатория Принстон-Плейнсборо и мастерская Клэнси, в которой, бог знает почему, она находила уют и душевное отдохновение. Мэриэтт всегда была в самых лучших отношениях со своим будущим, а позже и настоящим отчимом, но подлинную дверь в байкерский мир открыл ей Мэтт, главный механик клэнсиевского вертепа, владыка мастерской, к которому съезжались байкеры со всего штата, со всех соседних штатов и, похоже, со всего севера вообще.

Мэтт был коренаст, толст до квадратности, так что руки свисали, не касаясь туловища, альбиносно белобрыс и носил узенькие прямоугольные очки, непонятно для чего нужные, поскольку он неизменно смотрел поверх них. До того как стать байкерской знаменитостью, он успел поработать в нескольких весьма солидных корпорациях, и единственное, что оттуда вынес, – это увесистую папку патентов, которая в полном забросе пылилась в мастерской на полке с ненужными инструментами. Ни в какой организации Мэтт не приживался и прижиться не мог, потому что, во-первых, мягко выражаясь, заметно пил, придерживаясь принципа «работаю, когда есть настроение», а во-вторых, органически не выносил не просто работы в коллективе, а даже просто бок о бок с напарником. Это был кустарь Божьей милостью, не выносящий ни рекомендаций, ни тем более приказаний какого-либо начальства и не желающий доверять чужим рукам ни единой мелочи, вплоть до замены вентилятора в собственном компьютере. Казалось, даже в облике его уникального, собственноручно собранного диагностического стенда, напичканного сверхъестественной микроэлектроникой, проглядывала самодовольная гордость независимого ремесленника-одиночки.

Исключение он делал лишь для самого Клэнси, который, теряя терпение, много раз его увольнял и столько же принимал обратно, и Мэриэтт. Мэтт восхищался ее способностями. С самого детства Мэриэтт воспринимала мотоцикл как живой организм и чувствовала его неполадки. К тому же благодаря какому-то фокусу мышления ее гистологическая выучка неожиданно позволила ей читать чертежи без всякой компьютерной дешифровки. И что уж вовсе удивительно, она обладала своеобразным мотомузыкальным слухом, который приходит далеко не к любому механику даже после многих лет работы – Мэриэтт по звуку не только без труда определяла марку и модель двигателя, но и его болезни: «Справа надо снять еще четверть миллиметра». Ее коньком стали всевозможные переходники, стыки и уплотнения – «Я знаю, где подтравливает». «Богиня герметика», звал ее Мэтт.

Но главным все же была притягивавшая ее атмосфера байкерского сообщества, родства душ мотоциклетного братства, уважительного признания ее своей людьми в кожаных куртках, без различия пола и возраста поклоняющихся одному богу – скорости.

Естественно, ей захотелось собственного железного коня. Джулианна встала насмерть, Клэнси дипломатично пожимал плечами. Вопрос разрешил Ричард – на день рождения Мэриэтт обнаружила в гараже «дома над озером» роскошный BMW с футуристическими изгибами жабр кокона-обтекателя.

– Будешь ездить в Принстон-Плейнсборо, – без всяких эмоций объявил прибывший по такому случаю, как обычно, неизвестно откуда, заведующий стэнфордской кафедрой, предлагая всем окружающим молча смириться с его волей, что те с успехом и проделали. Мэриэтт с восторгом влилась в бурливое варево байкерского сообщества.

* * *

И вот наконец произошло неизбежное.

Мэтт сказал:

– Тут приедет один парень, Замшевый Салли, самый молодой чемпион Грэйвсендской стенки, мы с ним вместе когда-то работали у Мартина Бейкера, а теперь он художник, хочет арендовать у меня верхний этаж под мастерскую. Я для него собрал «Тарантула» – редкий движок, харлеевский «оппозит», их больше не выпускают… Мощность, как у черта…

Мэриэтт не верила ни в какую мистику, но в тот момент у нее внутри что-то дрогнуло. Годы ее учебы, годы взросления прошли без серьезных увлечений, но тут ее души коснулось Предчувствие. Тот самый ангел, что на ступенях полицейского участка некогда явился Джулианне, недоступными для взора крылами осенил ее дочь.

Стояла благоуханная весна, перед домом и на задворках бушевала сирень, в сквере и в парке через дорогу все цвело. Посреди мастерской возвышался громадный страшный мотоцикл. Насколько мэриэттовский «БМВ» обтекаем и изящен, настолько же этот дракон был хищен, угловат, раскорячен и громоздок, чудище с двухъярусными глушителями. «Харлеевский» купаж, явная работа Мэтта. Странный V-образный двигатель с развалом до предельной плоскости. У Мэриэтт внутри почему-то похолодело – неведомо как, она вдруг поняла, что перед ней легендарный «Тарантул» – вот оно что, пожаловал знаменитый Замшевый Салли!

Рядом, в тележке, уютно пристроились два баллона – белый и голубой, и перекрученные шланги от них уходили прямо сквозь крышу. Впрочем, крыши-то как раз и не было, точнее, половины ее, вместо нее в небо уходила лестница, и на этой лестнице сидел парень и газовой горелкой варил металлическую раму, подвешенную, похоже, прямо в воздухе. Сварка шипела и фыркала, Мэриэтт смотрела с изумлением на эти удивительные перемены, парень каким-то образом почувствовал ее присутствие, погасил свой огнемет и сдвинул на лоб защитные очки. Боже, до чего же он оказался хорош! Сердце Мэриэтт ухнуло в бездну. Вьющиеся русые волосы до плеч, красоты такой, что ни в сказке сказать, ни пером описать (кажется, это и называется «цвета спелой ржи» – Мэриэтт в жизни не видала ржи ни в каком состоянии), голубые глаза, прямой нос – прямо древний бог с картинки. Очки торчали над головой, как веселые рожки.

Наверное, целую минуту они молча смотрели друг на друга, и, по правде сказать, эта минута все и решила, и самой своей продолжительностью тут же стала частью такой же старой, как само человечество, игры, ибо в нашем мире пока что невозможно обойтись без предисловий. Предисловие же, нежданно для обоих, практически полностью воспроизвело сцену из классики. Первым начал парень с античной внешностью:

Руки, богиня иль смертная дева, к тебе простираю,

Если одна из богинь ты, владычиц пространного неба,

То с Артемидою только, великою дочерью Зевса,

Можешь сходна быть лица красотою и станом высоким…

Мэриэтт изумленно посмотрела на него, потом лукаво улыбнулась и ответила:

– Странник, конечно, твой род знаменит, ты, я вижу, разумен…

Тут настала очередь изумляться красавцу с древнеарийским уклоном:

– Нет! Быть не может! – закричал он с восторгом. – Только не говори, что читала Гомера! Или что читала в оригинале!

– Нет, не читала, – со вздохом признала Мэриэтт. – Тем более в оригинале. Разве что какой-то кусочек из «Илиады», в школе… не помню.

– Замечательно, – снова обрадовался парень. – Я знаю, ты Мэриэтт. Ты похожа на русалку. Привет! Я Салли. Слушай, залезай ко мне сюда, а то я тут прикован – что-то вроде Прометея.

– У русалок глаза зеленые, – строго ответила Мэриэтт, но послушно поднялась по лестнице и присела на пупырчатый кофр с надписью «Hitachi». – А где Мэтт?

– Да бог с ним, с Мэттом, скоро придет, – отозвался неуемный Салли, не отрывая от нее глаз. – А вот скажи – ты не из какой-нибудь ужасно враждебной байкерской группировки? Не из «Арлингтонской десятки»? Скажем, дочь вождя их клана?

– То есть ты хочешь услышать от меня другую цитату? «Смерть ждет тебя, когда хоть кто-нибудь тебя здесь встретит из моих родных»? Какой романтизм.

Салли кивнул.

– «В твоих глазах страшнее мне опасность, чем в двадцати мечах…» А чем плоха романтика? Я, между прочим, художник – по крайней мере, на ближайшие полгода, – видишь, крышу разбираю?

– Конечно, все художники только и делают, что срывают крыши.

– Нужен свет! Здесь будет стекло – Мэтт разрешил мне использовать второй этаж под мастерскую. Представь, мансарда – как в Париже, Монмартр, легендарные времена, угар богемы, все такое…

– А почему ты художник только на полгода?

– У меня сейчас есть деньги. Выступал в мотошоу – знаешь, всякие там прыжки, акробатика, все такое – и заработал. К тому же мой друг – он погиб, грустная история, – короче, выяснилось, что он оставил мне все, что у него было. Я никак не ожидал… Словом, теперь полгода могу не думать о заработке и проделать один эксперимент – давно мечтал…

– А что потом, когда деньги кончатся?

Салли пожал плечами.

– Есть один заказ – на иллюстрации. Так, ерундовина, но хорошему человеку не хочется отказывать. Набросаю, покажу, может, что-то и получится. Да разные есть идеи…

– И какое же у тебя творческое кредо?

– О, это уже серьезный разговор. Тебя это на самом деле интересует или это так, вопрос из вежливости?

– Вполне серьезно. Ты пейзажист или портретист?

– Подержи минутку эти шланги, я слезу… Девушке, которая наизусть знает Гомера и Шекспира, можно верить на слово… Я не придерживаюсь никакого конкретного жанра. Тут вот какая история… Послушаешь две минуты?

– Послушаю.

– Видишь ли, искусство до сих пор пребывает в плену у древних греков. С одной стороны, они его создали – и это замечательно, с другой стороны, что очень плохо, они создали канон. Жизнь – это одно, искусство – другое, служение муз и вся прочая чепуха. Римляне сделали шаг в правильном направлении, отошли от греческого канона, стали изображать жизнь в натуральную величину, со всеми безобразиями, бородавками и прочим… но у них было мало времени, они мало что успели. Потом воцарился церковный канон, и вообще все пошло прахом. А дальше – эпоха Возрождения, и все сначала – искусство ради искусства. Рафаэль – это прекрасно, но это тупик. В этом тупике искусство и беснуется, иногда очень красиво беснуется, но выхода-то все равно нет.

– И где же выход?

– Выход есть, но у людей головы настолько замусорены, что они знают, но не понимают, смотрят – и не видят. Искусство – это же чистейшей воды конвенционализм. Двадцать костяных старцев-академиков договариваются: это мы считаем искусством, а вот это – нет. Рафаэль – это искусство, а импрессионисты – это так, дурной тон. Потом проходит сто лет, и другие, такие же закоренелые деды говорят: да, импрессионизм – это искусство, а вот Пикассо – это просто кич, так и будем считать. Еще сто лет, и дюжина следующих авторитетных идиотов объявляет миру: ребята, Пикассо – это шедевр, а Энди Уорхолл – дешевая поделка. И так до бесконечности, заколдованный круг! Прорыв – это модерн, рубеж веков, когда человечество наконец осознало, что искусство – это как воздух, которым мы дышим, что искусством может быть все – от живописного шедевра до любой железки и деревяшки… Не случайно модерн – это зарождение дизайна.

– Я очень люблю Густава Климта, – сказала Мэриэтт.

Салли вновь уставился на нее с восхищением, а Мэриэтт зачарованно смотрела в его глаза, которые, как известно, окна души. За этими окнами видела незнакомый, волшебный и очень праздничный мир.

– За последние десять минут ты потрясаешь меня уже в третий раз, – сказал он. – Представь, я сам сумасшедший поклонник Климта. А ты знаешь, что через месяц в Нью-Йорке его выставка? Собрания частных коллекций? Поедем?

* * *

И дальше началось. Маховик стронулся с мертвой точки. С утра до вечера лишь одно: «Салли, Салли, Салли». Гулкий и особенно мягкий звук двигателя «Тарантула». Он слышен издалека, и от него прыгает сердце. Невероятный гудок – словно у локомотива. Разговоры о живописи и книгах, поездка на барбекю – Салли мастерски жарил мясо, потом на озеро – Салли совершенно не умел обращаться с веслами, потом он рисовал ее портрет – «Твой отец был прекрасный художник, почему же он ни разу тебя не нарисовал?» Отношения стремительно наращивали обороты. У нее – клиника, у него – мастерская, но в оставшееся время они почти не разлучались, о чем-то все время спорили, что-то друг другу постоянно доказывали, Салли рисовал ее бессчетное количество раз, а в это время, согласно концепции великого сердцеведа Стендаля, между ними что-то росло и кристаллизовалось.

* * *

Ливень, окно мансарды распахнулось, Салли полез закрывать, взялся за ручку, и в тот же момент поворотно-откидная створка вдруг перестала быть и поворотной и откидной, а провалилась вниз и зависла как раз на той интеллектуальной железяке, которая и должна была обеспечивать ее универсальное вращение во всех плоскостях. Прямоугольная колонна дождя привольно вступила в комнату. Салли помчался за табуреткой:

– Мэриэтт, подержи там, снизу!

– Тут что-то не пускает!

– А, черт, у меня же там куртка висела! Сушить повесил, ха-ха… Сбрось ее на пол!

– Застряла!

– Там вешалка, просто выдерни ее!

В итоге трехстекольное чудище встало на место, и, промокшие насквозь, они остались стоять, глядя друг на друга, и тут поняли, что если сейчас не поцелуются, произойдет конец света, небо упадет на землю, Мичиган выйдет из берегов. Салли взял ее за плечи, Мэриэтт почувствовала жар его рук сквозь мокрую ткань, и тут как чека вылетела из гранаты. Обоих словно прорвало – они целовались не просто увлеченно, а самозабвенно и едва ли не с яростью, сдавленно рыча и подвывая.

– Я полюбил тебя с первой же минуты. У тебя неисчерпаемая внешность.

– Что это значит? – прошептала она – сердце колотилось так, что отдавало в горло.

– Внешность любого человека, – тоже шепотом ответил Салли, – это пять-шесть планов. Увидел их – и все ясно. А на тебя можно смотреть, как на море. Все время что-то новое. Или как слушать музыку – никогда не знаешь, что будет дальше. Господи, как же я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

– Но я не имею права. Я человек шальной… Сейчас я тебе кое-что покажу.

Они вдруг оказались в углу, возле полок, Салли вытащил потертую папку. Мокрые пряди прилипли ко лбу, глаза горели. На разноцветных листах перед Мэриэтт развернулись объемные разрезы узлов, стрелки, цифры, штриховки.

– Это двигатель, моя идея. Я ведь еще учусь в Массачусетском технологическом. Есть еще аккумулятор и даже генератор… Если не выйдет с живописью – подамся в Нью-Йорк, попробую продать их «Мартину Бейкеру» – вместе с собой. Видишь, как меня швыряет? Мэриэтт, я ищу себя, человеку отпущено мало времени…

– Ты мятежный дух, – заметила Мэриэтт. – Почему ты перестал меня обнимать?

– Ты уже определилась, ты нашла себя в жизни, в этой своей медицине, тебе повезло. Я тоже хочу этого, хочу стабильности, хочу семью, но начинаю бояться, что мне так и суждено болтаться без руля и без ветрил, и это однажды может плохо закончиться, и я боюсь за тебя, потому что как-то так вышло, что без тебя я своей жизни уже не представляю.

– Как приятно слышать, – прошептала Мэриэтт.

И они вновь набросились друг на друга с прежним пылом.

– Я начинаю понимать, почему считается, что любовь пахнет смертью. Неожиданное чувство… Мэриэтт, ведь мы можем погибнуть.

– Ну и пусть. Зато будем вместе.

Несмотря на всю странность разговора, Мэриэтт нравилось его направление.

Неизвестно, чем бы закончилась эта беседа (а может быть, даже очень хорошо известно), но тут вдруг, очень некстати, появился Мэтт – благодаря минимализму устройства лестницы его голова показалась прямо из пола.

– Откуда льет? – жизнерадостно закричал он. – Эге, да на вас сухой нитки нет! Срочно надо выпить, не то простудитесь!

Мэриэтт пришлось познакомиться с муками ревности. У античного красавца Салли отбоя от девчонок не было, хотя по байкерским меркам ему не хватало брутальности – еще большим успехом пользовался его бритоголовый соперник Реджи Барк со зверской рожей, – однако романтический облик Салли вкупе с присущей долей таинственности обеспечивал зашкаливающий градус женского внимания. Сердце у Мэриэтт сжималось, и пару раз по зловещему анонимному звонку она все бросала в лаборатории, прилетала в мастерскую, и растерянный Мэтт становился свидетелем весьма драматичных объяснений. Завершались они, впрочем, вполне благополучным, хотя и не менее бурным финалом, заставлявшим смущенного механика, покашливая, удаляться за стенды или спускаться на нижний этаж.

Еще Мэриэтт терзали ужасные сомнения, которыми она делилась с зеркалом в ванной. Понравится ли она Салли как женщина? Сможет ли она в постели дать ему то, что он захочет? Говорят, бывают ужасные случаи, и у людей все распадается…

Однако ни до чего серьезного дело у них пока не доходило – бог знает почему, ни клокочущий страстями Салли, ни вдумчивая Мэриэтт не решались переступить черту. А там подошло время ехать в Нью-Йорк, на выставку Климта. Перед отъездом Джулианна, все это время философски созерцавшая их безумства, сказала: «Как вдвоем уехали, так уж постарайтесь вдвоем и вернуться».

В эту поездку Мэриэтт впервые поняла, какое бесхитростное и огромное счастье просто находиться рядом с любимым человеком.

Поначалу Салли был радостно оживлен.

– Смотри, какое сумасшедшее богатство ракурсов! Странно, почему никто еще не сравнивал Климта с Тулуз-Лотреком? Им обоим было все равно откуда смотреть, все равно получался шедевр! Климт, я думаю, тоже запросто мог рисовать афиши, да еще какие!

Но чем дальше они шли по залам, тем больше Салли мрачнел.

Они стояли у золотой «Данаи», а за их спинами, на противоположной стене сиял неистовством красок прославленный «Парк». Салли хмуро, исподлобья смотрел на картину и грыз уже не ноготь, а весь палец.

– Как много у него рыжих, – сказала Мэриэтт.

Но Салли думал о другом.

– Он был Бог. Он мог все. Классическая форма, авангард, орнамент, он мог быть архитектором, из него это рвалось, а знаешь почему? Он понимал, он чувствовал вездесущность искусства, он мог сотворить чудо из всего, за что брался… этого не выскажешь словами. Мэрти, я боюсь, у меня ничего не выйдет. Этого не превзойти, невозможно тягаться с гением. Прошу тебя, давай уйдем.

Уже сидя в самолете, Салли вновь заговорил:

– Мэрти, ты знаешь, я ищу себя, но временами мне кажется, что я бьюсь лбом об стену. Мне ничего не открывается, никакая дверь. А ведь без этого нельзя. Ну помнишь, «Девятые врата» – один человек проливает литры пота, затрачивает неимоверные усилия, идет на преступления – и в конце концов у него даже получается что-то, а потом вдруг видит, что кто-то другой шутя, даже особо не задумываясь, добивается того же, если не большего, и идет дальше. То, что твое, должно позвать тебя, зажечь для тебя свет… а я нигде этого не вижу. – Он затряс головой. – Эх, Мэриэтт, никакой я не художник.

После этого он смолк и всю оставшуюся дорогу смотрел перед собой так мрачно и сосредоточенно, что Мэриэтт поняла: час пробил, была не была, пора брать инициативу в свои руки. В аэропорту, когда они подошли к «Тарантулу», она сказала:

– Поведу я.

Салли поднял брови, но Мэриэтт даже не дала ему открыть рот:

– И не спорь. Сегодня я тебя утешаю. Садись сзади и держись за меня как хочешь, только не слишком увлекайся, не то в кювет улетим.

В голосе ее прозвучало что-то такое, что Салли не стал возражать.

Стояла летняя ночь, вдали слышался приглушенный гул Большого Чикаго, на «горке» привычно плакали вагоны, и раскатистая пальба «харлея» на Коллфакс-стрит никого не взволновала. Мэриэтт подрулила к белевшему во мраке старому дому под монорельсом. Покупателей на него так и не нашлось, бабушка гостила у родственников – Мэриэтт отперла старинный английский замок, отдала ключ Салли и сказала:

– Закати «Тарантула» в гараж и иди наверх.

Не зажигая света, она прошла через гостиную и поднялась по скрипучим ступенькам лестницы, с которых в детстве с таким стуком падала их черепашка Полли. Один марш, столбик с плоской обколотой с края пирамидкой, второй, площадка, слева дверь гостевой с непонятной нишей, прямо – ее бывшая комната с кроватью у окна. Прямо в окно, справа от толстого ствола тополя, заглядывала луна – еще не полная, но все равно громадная, словно сковородка, низкая, желтоватая, с дымчатым рисунком. Мэриэтт стянула с себя свитер, джинсы и вообще все, скатала покрывало на постели – сердце билось, сотрясая и мозг и тело, но она оставалась тверда; мелькнула и мгновенно отлетела безумная мысль: «Кажется, это называется ва-банк» – и тут ступеньки громогласно возвестили о приближении Салли. Увидев Мэриэтт на пороге, он издал не поддающийся описанию горловой звук, нечто среднее между «м-м-м-м» и «э-э-э-э-э-э».

– Выбирайся из своих шкур, – едва слышно, но решительно сказала Мэриэтт. – Я хочу, чтобы ты забыл о всех своих проблемах и неприятностях. Прости, я ничего не умею, но ты мне все покажешь, и я постараюсь сделать все, чтобы тебе было хорошо. Иди ко мне и не думай ни о чем.

Салли, надо признать, был не совсем готов к такому крутому повороту событий.

– Ты какая-то словно эфирная, – прошептал он. – Я боюсь к тебе прикоснуться.

– Не бойся, – сказала она.

В итоге после путаных, но чертовски приятных предисловий дело у них пошло на лад, и Мэриэтт, обладавшая способностью сохранять в себе ученого независимо от обстановки, отметила очень важную для себя деталь – ей действительно страшно нравилось доставлять удовольствие Салли. Кстати, впоследствии эти научно-сексуальные исследования, превратившись в игру, составили важнейшую сторону их отношений: Мэриэтт увлеченно изучала реакции Салли на все то, что она делала губами, языком, пальцами ног и так далее.

Потом, когда, уже отдышавшись, они лежали в обнимку и смотрели на черную тень рамы с громадной ручкой, нарисованную на противоположной стене луной, осторожно пробиравшейся сквозь листву тополя, Салли сказал:

– Нам нельзя расставаться. Ни в коем случае. Знаешь, когда я это понял?

– Когда?

– Смешно сказать. Когда первый раз увидел тебя в шлеме – в том, «айконовском». Увидел твои глаза под козырьком и понял – все, пропал. Уносит, и сопротивляться бессмысленно. Странно, правда? Я по-прежнему боюсь за нас с тобой.

– Чего ты боишься?

– Ну, например, мне придется уехать с этим моим двигателем, и понятия не имею, как там все обернется, а твоя медицина…

В ответ Мэриэтт, не дав договорить, прижала палец к его губам и достаточно чувствительно помяла эти самые губы.

– Все просто. Я поеду с тобой.

– Твои занятия…

– Я поеду с тобой. А там будет видно.

* * *

– Пожаловала «Арлингтонская десятка». Молодые волки. Придется съездить на переговоры. Обкатаем их на Грэйвсендской стенке, посмотрим, что они умеют.

Во времена Мэриэтт конфликты между байкерскими группировками во многом утратили былой территориально-костоломный дух, но темперамент и бешеное соперничество успешно сохранили. Региональной особенностью чикагских разборок была поговорка «Стенка рассудит».

Грэйвсендская (иначе Гроуфильдская) стенка на самом деле никакая не стенка, и история ее возникновения так до конца и не выяснена. В начале войны, во время Ста дней Каирского Треугольника – достопамятной высадки на Землю кромвелевских войск, – в ожидании то ли английских беспилотников, то ли английских разведчиков, то ли вообще десанта, Саша Брусницын, один из любимцев стимфальского главнокомандующего – то ли по приказу Кромвеля, то ли без всякого приказа, – блуждал по спирали со своими крейсерами от экватора к полюсу и обратно. И вот над Чикаго… Одному богу известно, что там случилось над Чикаго. По одной версии, Саше что-то не понравилось, и он жахнул бомбой в подозрительное место; возможно – и это, по слухам, подтверждают доныне засекреченные документы, – наоборот, по Сашиному крейсеру шибанул ракетой какой-то очумелый капитан с уцелевшей станции ПВО – бог ведает. Как бы то ни было, некая неопознанная взрывчатая штуковина планетарных масштабов мощности врезалась в землю (как с большой, так и с маленькой буквы) в районе современного Северного Чикаго, в пригороде Гроув Филд или Грэйв Сэнд, став единственной бомбой, упавшей на Северо-Американский континент за все время войны.

Особых трагедий удар, надо заметить, не вызвал, поскольку даже в те времена назвать эту местность густонаселенной было трудно, зато визуальный эффект приводил в изумление. По неизъяснимому капризу взрывной волны огромный пласт земной тверди между парком Каунти Форест и аэропортом Чикаго О’Хара в буквальном смысле слова встал дыбом и остался стоять под углом в сорок с небольшим градусов, удержав на себе бетонную круговерть многоярусной Роузмонтской развязки, фрагменты шоссе Толл Роуд и Кеннеди Экпрессуэй – плюс три этажа станции метро.

Переезд Чикаго на восток поменял послевоенную конфигурацию транспортных потоков, насыщенность дорожной сети западного берега Мичигана потеряла свое значение, и стало возможным претворить в жизнь амбициозный проект тогдашних властей: превратить чудовищный рубец на теле земли в грандиозный военный музей. Новоявленный холм и пространство под ним пронизали опоры, перекрытия и стальные конструкции, в залах разместилась небывалая по масштабам экспозиция подлинных и не очень подлинных экспонатов, и всевозможная электроника повела интерактивный рассказ о героических сражениях минувшей войны во всех подробностях. Крышей же исполинского сооружения так и осталась вывороченная из земли взрывом, но практически неповрежденная Роузмонтская развязка. Ее запрокинутые в небо обрубки хайвеев с опорными колоннадами, крылья разгонных полос, съездов и разъездов, нацеленные в облака полосы шоссе смотрелись фантасмагорически и производили неизгладимое впечатление – особенно при ночной подсветке. Неповторимые возможности и опасные прелести этого удивительного полигона мгновенно оценили чикагские байкеры, они же и окрестили его – в честь погибшего пригорода – Грэйвсендской стенкой.

Очень быстро образовались трассы – зеленые, тренировочные, для новичков, красные – для опытных мастеров, черные – для отпетых сорвиголов и так называемые пунктиры – серии прыжковых переходов для тех очумелых, кому и вовсе жизнь не дорога. Вскоре завоевать авторитет в байкерской среде, не показав чудес на Грэйвсендской стенке, стало вообще невозможно. Разумеется, формально подобные изощрения были запрещены, но полиция до поры до времени игрищам значения не придавала – ей хватало неприятностей со стрит-рейсингом, который в начале пятидесятых превратился в настоящее бедствие, да и если уж кто решил расшибить себе голову, то его все равно ни полиция, ни вообще никакой черт не остановит.

Да-с, и не без этого. Внушительное ограждение вокруг музея стало быстро обрастать мемориальными досками с полочками для цветов и разными столбиками-нашлепками с фотографиями и подвешенными мишками-пандами. Что ж, плох тот байкер, который забывает, что смерть всегда выглядывает у него из-за плеча и зорко следит за всеми промахами и случайностями. Самая большая и эффектная надпись из всего граффити, густо покрывавшего Стенку, как раз и красовалась на той самой «Ограде плача», метра на два выше всех горестных табличек. Стародавнее высказывание было сформулировано достаточно туманно, но мрачный смысл остался предельно ясен: «ЕСЛИ ТВЕРДО ЗНАЕШЬ, КУДА ЕХАТЬ – ЗАЧЕМ ВОЗВРАЩАТЬСЯ?» Таким образом, поэтическое выражение «кончить стенкой» приобретало конкретную топографическую привязку.

Память, несмотря на ее склонность к непостижимым причудам и невероятным коленцам, все же обладает милосердной способностью обходить то, что не хочется вспоминать. Это получается далеко не всегда и уж тем более не сразу, но теоретически такая возможность существует: если воспоминания достаточно долго не тревожить и не подкармливать эмоциями, они могут заснуть или даже умереть – правда, не до конца. Мэриэтт запретила себе вспоминать все, что связано с событиями на Грэйвсендской стенке, и это, несомненно, сыграло свою роль. Возможно, что и сам шок того дня, подобно контузии, вышиб многие подробности из ее сознания. Как бы то ни было, но уже годы спустя, уже разрешив себе вернуться мыслями в былое, она обнаружила, что может вспомнить очень немногое, да и то часто бессвязными и противоречивыми обрывками.

Почему-то запомнился участок пути к Грэйвсендской стенке – вроде бы проезжали между колонн под непонятной автострадой, где все сплошь заросло необычайно высокими травами – сколько потом Мэриэтт ни ломала голову, сколько раз ни проезжала по тому маршруту, ей так и не удалось отыскать это место.

Да и сама стенка представлялась странно – словно Мэриэтт смотрела на нее издалека, будто в перевернутый бинокль, а ведь они с Мэттом стояли вплотную, у самых ограждений. Кто там был вокруг, о чем шел разговор – стерлось бесследно. Даже лица Салли она была не в силах припомнить. Осталось лишь одно – небо, тишина и остановившийся в этом небе безмолвный «Тарантул».

Потом – желтая и шершавая клеенка под вспотевшей рукой в машине «Скорой помощи», умоляющие глаза матери, бледный рисунок кафельной плитки с наехавшим окаменелым шлепком криво положенной затирки в белом коридоре, и дальше – лицо бородатого хирурга в смятой темно-зеленой шапочке – он вышел и, поджав губы, горько покачал головой.

И снова муть и мешанина, как при обрыве ленты в старинном кино, рев бесчисленных моторов, море байков, затопившее дорогу и склоны вокруг нее, две черные фигуры, которых называли «родители», и вот уже светло-серая плита с полукруглым верхом, открывшая Мэриэтт полное имя ее героя:

«Карлос Салливан Вильялонга.

Замшевый Салли».

* * *

Теперь Мэриэтт знала, кого по ночам оплакивают неумолчные вагоны. Это было невыносимо. Вскоре появившийся Ричард сказал:

– Тебе надо уехать. Хотя бы на время. Перебирайся в Лондон, продолжить учебу там ничто не помешает, лаборатории ничуть не хуже, да и многих преподавателей ты знаешь. Думаю, это будет лучший вариант. Джулианна, может быть, и вы поедете? Предупреждаю сразу, это не Чикаго, у нас там глубинка со всеми прелестями, но народ гостеприимный и сердечный.

Джулианна, естественно, никуда не поехала, но опустевший взгляд дочери ее так пугал, что с дедушкиным решением она согласилась без колебаний.

* * *

Вечером перед отъездом Мэриэтт зашла к Мэтту. Тот, как и всегда в этот час, сидел за верстаком и пил йогурт из пакета. Увидев Мэриэтт, он как будто смутился, вытер губы и встал.

– Ты пришла, – пробормотал он. – Вот, значит, как…

– Мэтт, я завтра уезжаю, и, может быть, надолго.

Механик даже не удивился.

– Мэрти, – заговорил он, растерянно покусывая губы и озираясь. – Я вот тут загадал – придешь ты, не придешь, говорить, не говорить…

– Да что такое, Мэтт?

– Подожди, подожди… Ведь вы с Салли должны были пожениться… Он мне сказал: «Ты знаешь, Мэтт, я к ней уже отношусь как к жене. Вот мы с ней уедем и заживем». А ведь он был моим лучшим другом… так что, наверное… Мэрти, я должен тебе кое-что показать.

У Мэриэтт похолодело внутри, и она вдруг поняла, что чего-то такого – какой-то еще гадости (хотя, кажется, что еще могло случиться?) – она подсознательно ожидала.

«Тарантул» Салли, шедевр винтажного мастерства Мэтта – только уже с полуразобранным двигателем, – по-прежнему стоял на своем месте в мастерской, словно все еще надеясь дождаться хозяина. Увидев его, Мэриэтт с некоторым отстранением удивилась, с какой легкостью она теперь, несмотря на окаменелость души, начинает плакать. Слезы просто начинают течь сами собой.

– Вот, смотри, – сказал Мэтт.

Справа, на руле, за толстенной муфтой крепления тормозного рычага, с дерзко-изящным изгибом уходящего далеко прочь, на крохотном свободном пятачке перед приборной панелью, в темно-сером металле в овальной рамке был выдавлен едва заметный индекс: «R242».

– Видишь?

– Ну да, – хлюпнула Мэриэтт. – Это твое личное клеймо. Его все знают.

– А знаешь, что оно означает?

– Нет… Какой-то рейтинг?

– Это начало телефонного номера Стейси. Мне доставляло удовольствие его ставить… Когда она ушла от меня, я как-то вечером взял это клеймо и сунул под вырубку, в самый угол, чтобы уже наверняка – знал, что изуродую штамп, но мне тогда было все равно – гори все огнем, – и нажал на педаль. Только схрупало. И с тех пор я больше никаких клейм не ставил – мою работу и так все знают – ну, наклею иногда кристаллические чешуйки – ты видела, – и все. А того клейма больше на свете нет. А через год я встретил Салли и собрал для него этого «метиса». Без всяких клейм.

– Я не понимаю… А откуда же оно здесь?

– И я не понимаю, – с тоской ответил Мэтт. – И невозможно это понять. И это еще не все.

– Постой. Ты полиции говорил?

– Конечно, говорил. А что толку? Мотоцикл, спрашивают, вашей сборки? Моей. А клеймо ваше? Мое, тут не поспоришь. Разговор закончен. Больше их ничего не интересует.

Мэриэтт ощутила справедливость слов о том, что как бы ни было человеку плохо, пока он жив, всегда может стать еще хуже. На ее отношения с Салли вдруг упала мерзкая, пожирающая тень.

– А что еще? – спросила она с неожиданно подступившей усталостью.

– Спицы. Кованые. У него таких отродясь не бывало, и головки, вон, все чистые, как одна, анодированные, но рисунок до сих пор проступает… Откуда? Да дело не в этом. Ты вот сюда посмотри.

Мэтт взял со стола фотографии.

– У меня сразу одна мысль мелькнула. Я снял весь блок и отвез на экспертизу, в «Дэйнемикс». И вот они мне прислали.

Мэриэтт потерянно уставилась на снимки. Ничего не понять. Какие-то мутные не то волны, не то щупальца налезают на размыто-серый фон.

– Что это?

– Молибденовая смазка. В цилиндрах. Есть такая штука, долго объяснять, пользуются ей в основном в армии… но это ладно. Понимаешь, Салли ее никогда не употреблял. Вот тут, вот эта полоска, первый слой, его ставят еще на заводе, для этого есть специальные технологические окошки и каналы… в движке у «Тарантула» ничего этого не было. Точно. А потом кто-то, перед самым заездом на Стенку, взял да и закачал этой смазки выше крыши. Она и убила Салли. Мэрти, это не был несчастный случай. Это убийство.

Мэриэтт опустилась на трехногий железный табурет с вращающимся деревянным сиденьем, помнившим, наверное, первую битву за Марс. Мэтт, дико глядя на нее, сначала пригладил волосы, потом снова взлохматил.

– Салли ничего не знал об этой молибденовой дряни. Он в жизни ей не пользовался. Там требуется совершенно другая настройка подачи. Он дал газ, ускоритель сработал, и его забросило на самую верхотуру, почти на край. Салли был профессионал, он не запаниковал, на полпути смекнул – что-то не так, и сделал то, что сделал бы любой, – сбросил газ. Ну как он мог догадаться, что ему залили в двигатель! На это у гадов и был расчет. Смазка такого не терпит, и ее было море. Цилиндры захлебнулись, мотор заглох. А там метров восемьдесят. Ну, и все.

– Мэтт, а ты не бредишь? – тихо спросила Мэриэтт. – Зачем столько ухищрений, чтобы убить простого человека?

– Им нужен был несчастный случай, – так же тихо ответил Мэтт. – Чтобы на глазах у всех. Чтобы никаких сомнений.

Мэриэтт покачала головой.

– Но кто, когда это сделал? Салли приехал вечером, все было в порядке, вы оба никуда не отходили… Постой, а клеймо?

– А другие цилиндры? А чужие спицы? Мэрти, ты не поняла… Им надо было, чтобы Салли был уверен, что садится на свой мотоцикл… И он был уверен, и я уверен, моя работа, а получается, что не моя… Не спрашивай, сам ни черта понять не могу… Пойдем со мной.

Они вышли из мастерской, дошли до переезда, миновали забор и потом долго шли по путям – вдоль бесконечной кирпичной стены, расписанной граффити в бессчетное количество слоев. У бело-синих букв в человеческий рост, прославлявших какого-то Кугера, Мэтт остановился.

– Мы у склада Максов. Здесь, за стеной, налево, у них контора, дальше стеллажи с металлом, а направо – еще одна стена, общая с моей мастерской, там лесенка и железная дверь, открывается с их стороны обычным ключом. Вечером тут никого нет, а если и проедет грузовик, так никто и внимания не обратит. Ничего не замечаешь?

Мэриэтт заметила. Прямо по аляповатым огурцам буквы «К» пробегала тонкая линия, образующая правильный прямоугольник. Мэриэтт подошла ближе – линия оказалась щелью, в которую без труда вошел ноготь мизинца. Мэтт хмуро покивал головой.

– Тогда, в четверг, когда ты ушла, мы с Салли еще немного потрепались, и он сказал, что домой уже не поедет – зачем утром снова тащиться через весь город? – и мы завалились спать в первой комнате. Они подъехали ночью, вырезали вот этот кусок стены – видишь дырки? – вставили строительные анкера, здоровенные такие, вынули – оборудование у них потрясающее, да и все равно через две стены мы бы не услышали – и вошли в склад Максов. Там они открыли дверь – наверняка подготовились заранее – и вынесли «Тарантула» – всего, целиком, для трех-четырех мужиков это дело одной минуты. Потом занесли тот, с моим клеймом, закрыли дверь и поставили стену на место. Готово дело, обсмотрись, ни одна собака ничего не заметит.

– Господи, – сказала Мэриэтт. – Господи. Зачем? И так сложно.

– Может быть, для них это совсем не сложно, – возразил Мэтт. – Может быть, как раз это для них пара пустяков. Знаешь, в чем самая жуть? Салли ведь не собирался выезжать на Стенку, да и не должен был. Но они откуда-то заранее знали, что он это сделает. Были уверены на все сто. И ведь никто его не подначивал, обвинить-то некого. Когда я об этом думаю, меня мороз по коже продирает… Ладно, пошли отсюда. Мне срочно надо покурить.

– Но почему, Мэтт? Кто они? Чем Салли им помешал?

– Мэрти, прости меня, но что мы вообще о нем знаем? То, что он приехал с Западного побережья. И только. Его дядя до сих пор не верит, что это тот самый Салли, которого он помнит пятилетним малышом. Родители не видели его десять с лишним лет. Где он был, чем занимался? Ты не знаешь, и я не знаю. А ведь ближе нас у него никого не было.

– И что?

– А то, что Салли мог участвовать в делах, какие нам с тобой во сне не снились… серьезных делах. Очень серьезных. И очень большие дяди рассердились на него.

– Он мне ни о чем таком не говорил.

– И мне не говорил, да и слава богу. Почему? Потому что те ребята, которые проходят сквозь стены и приносят из прошлого несуществующие клейма, наверняка в курсе, что он нам ничего не говорил. Может, поэтому мы до сих пор и живы.

Они вернулись в мастерскую и снова, как зачарованные, остановились у мотоцикла.

– Ты уезжаешь? – спросил Мэтт.

– Да, к дедушке, в Англию.

– Возьми эту машину с собой. Твой дедушка богатый человек, ему это раз плюнуть.

– Я не могу, Мэтт, ты что, с ума сошел?..

– Послушай меня. Я не знаю, откуда этот мотоцикл взялся, но делал его я. Это точно. Посмотри на сварочные швы – я свою руку ни с чем не спутаю, а рама? Мэрти, он не убивал Салли, он тоскует о нем так же, как и мы. Это единственная память о нашем друге – я не хочу, чтобы он попал в чужие руки. Ну как я буду его продавать? Да Салли меня придушил бы.

– Но…

– Нет, погоди. Я поставлю другой движок – у меня есть «харлей», шестицилиндровый, рейсеровский, редкая вещь, хороший развал, не меньше этого, состояние практически идеальное. Все остальное как было – Салли был бы рад, он бы оставил его тебе. Бери, вещь твоя по всем законам. Это правильный поступок, ты должна.

* * *

– Присядем. Последние формальности. У нас еще минут десять, – сказал Ричард. – Может, что-нибудь выпьешь?

Мэриэтт отрицательно помотала головой. Сквозь прозрачный колпак причальной галереи, на фоне проплывающих слева внизу рассеянных прядей атмосферы и черноты, украшенной россыпями звезд и пестрыми пятнами туманностей, отчасти можно было видеть загороженную присосавшимся шлюзом королевскую яхту «Британия» – высокую, словно сдавленную с боков кабину с уходящим вверх белесым склоном фюзеляжа, чуть дальше – такой же светлый край гондолы двигателя на широком пилоне обтекаемого сечения, и уж совсем вдалеке – один из вертикальных килей стабилизатора. По этим признакам любой мало-мальски грамотный человек легко определил бы, что перед ним архаичный гибрид-универсал, приспособленный для самостоятельной посадки на планеты земного типа. Но Мэриэтт, мало сведущая в этих материях, просто думала, что корабль большой и красивый.

– Перед тобой весь наш звездный флот, – заметил Ричард. – Большего нам не позволяют.

– Кто не позволяет?

– Наш куратор, СиАй. Я же тебе рассказывал. Паскудное ведомство здесь, на Земле, решает, как нам жить. Чем-то – вот до сих пор не пойму, чем мы их напугали, и нашу родину заперли на вечный карантин и велели гнить в Средневековье. Расхлебывайте, как хотите, ваш четырнадцатый век. Прогресс нам, оказывается, противопоказан. Нельзя ломать хребет истории, не то история закатит я не знаю что нашим историческим соотечественникам.

– И ничего нельзя сделать?

– Мэриэтт, пока что мы бессильны против них. Более того, надо благодарить Бога и сидеть тихо, не то нас передадут в КомКон – там и вовсе законченные отморозки, они нас вообще закопают в пять минут. Знаешь, какой был визг, когда я построил железную дорогу из Лондона в Йорк? Ты бы их видела. Впрочем, это еще вопрос, для кого паровоз большая экзотика – для тебя или для моих земляков… За стенами Хэмингтона – там ты будешь жить и работать – цивилизация, наука, электричество и лифты, но вокруг – пропадайте со своим феодализмом, чумой и инквизицией. Подонки. Инквизицию и чуму я, правда, искоренил, но всего остального ты хлебнешь полной мерой. Кстати, я тоже официально сотрудник СиАй и по регламенту должен сделать тебе внушение. Инструктаж. Если говорить серьезно, то при дворе, где ты будешь часто бывать, да и в Лондоне вообще, немало разумных, просвещенных людей, которых не напугаешь разговорами о космосе и демократии, но в целом я тебя просил бы воздержаться от просветительской, прогрессорской, а также правозащитной деятельности. В принципе, говори, конечно, что хочешь, я замну любой скандал, но зачем? Уж поверь, я делаю все, что в моих силах, чтобы вернуть нормальное положение вещей. Ну, ты сама увидишь.

– А у вас там действительно есть рыцари, графы, бароны?

– Сколько хочешь.

– И король? Дед, ты знаком с королем?

– Еще бы.

– А познакомишь меня? Как с ним надо разговаривать?

– Да как разговаривала до сих пор, так и разговаривай. Не будем ничего менять.

Воцарилась пауза, и потом Мэриэтт растерянно спросила:

– Дед, ты это о чем?

Ричард засмеялся:

– Помнишь сказку Клайва Льюиса? Там надо было ответить на три вопроса… Когда спустится Лурга? Кто будет в те дни Пендрагоном? Где учился он брани?

– Да, помню эту историю…

– Ну и вот. На Переландре учился я брани. Лурга спустится скоро. – Тут Ричард сделал еще одну паузу и затем, слегка наклонившись к Мэриэтт, закончил: – Я Пендрагон.

– То есть как?

– Мэриэтт, все как-то не было времени рассказать, но я и есть король Англии Ричард Третий Плантагенет. Твой отец, мой сын Гарри, был принцем Уэльским, наследником престола. А вот с тобой вопрос сложный. Сделать тебя принцессой Уэльской я не могу по закону. Ты могла бы стать герцогиней Йоркской, но тут тоже казус. Мой отец, последний герцог, исхитрился умереть таким двусмысленным образом, что на сегодняшний день у нас вообще нет такого звания, как герцог Йоркский. Представляешь? Королевские юристы уже лет двадцать судят и рядят об этом и ни к чему не могут прийти. Кончится тем, что я попросту перевешаю эту банду крючкотворов в мантиях, тогда следующие, которых я назначу на их места, будут порасторопнее… И если в итоге у нас все же появится герцог Йоркский, ты все же можешь стать герцогиней, если выйдешь за него. Но ты ведь не торопишься с замужеством?

Глядя на обескураженную Мэриэтт, Ричард развеселился.

– Кроме того, я надеюсь, что ты не будешь претендовать на престол… Но, кроме шуток, поскольку твой отец женился по законам другой страны, я даже не знаю, какой титул тебе дать среди Плантагенетов. Поэтому с сегодняшнего дня ты герцогиня Ричмондская, есть такое бродячее звание с шотландским акцентом, и вторая принцесса крови при английском дворе. Первая – моя дочь Елизавета, она еще совсем крошка, но уже твоя тетка, привыкай к этим генеалогическим странностям… Имя громкое, но само поместье невелико, и доход от него тоже… правда, дворец Ричмондов – одно из лучших творений Иниго Джонса, съездишь как-нибудь летом, посмотришь на фонтаны, там дивный каскад… По такой причине дарю тебе Рочестер, он пустует с тех пор, как Эдуард – это мой племянник, предыдущий король Англии – нас покинул.

– Он умер молодым? – с тревогой спросила Мэриэтт.

– Он вовсе не умер, напротив, свински здоров, защитил там у себя диссертацию, сущий вздор, приезжал полгода назад, показал жену… Девушка милая, но бестолковая, впрочем, это его дело. Доход от Рочестера принадлежит тебе пожизненно, а дальше – твоим детям.

– И что мне делать, как герцогине… Ричмондской?

– Научись носить платья по британской моде. Это искусство. У тебя будет целая команда статс-дам, они обучат тебя разным хитростям, одна из них – Милдред, вы с ней знакомы, она тебя уже ждет в Лондоне, будет при тебе чем-то вроде дуэньи… Знаешь, что такое дуэнья? О, а вот и наш капитан с бумагами.

С папкой в руках к ним спешил высокий парень в форме, наводящей на мысль о военных моряках.

– Добрый день, ваше величество, добрый день, ваше высочество. Извините за задержку. Чиновники.

– Здравствуй, Тони, – приветливо кивнул ему Ричард. – Мэриэтт, позволь тебе представить нашего капитана. Энтони Джонс, он валлиец, на сегодняшний день единственный капитан звездного флота на всю Англию… Тони, это леди Мэриэтт, моя внучка, герцогиня Ричмондская. Покажешь ей корабль.

– Буду счастлив приветствовать вас на «Британии», ваше высочество.

Мэриэтт почувствовала холодок между лопаток.

– Вообще-то по этикету не положено целовать руки принцессам, – сказал Ричард, – но сегодня, я думаю, мы можем отступить от правил. Мэриэтт, дай капитану руку.

Потрясенная Мэриэтт подняла руку, и звездный капитан Энтони Джонс, сняв свою военно-морскую фуражку, наклонился и эту руку поцеловал.

– У-у-у-у-у, – сказала Мэриэтт.

– Прошу на борт, – объявил капитан Джонс.

* * *

Первый разговор состоялся еще на Земле, еще в достаточно давние времена. Речь зашла о нейропередаче, и Мэриэтт произнесла сакраментальную фразу, что-то наподобие «Через синапсы, с медиаторами, сигнал идет слишком медленно. Любой провод был бы быстрее». Ричард сказал «гм» и как будто призадумался, а потом заговорил в своей витиеватой манере – свободно, даже беззаботно лавируя между мыслями, не слишком беспокоясь об их связи:

– Я понимаю, к чему ты ведешь. Я, как-никак, твой научный руководитель, потрясающих открытий, правда, не совершил и уже не совершу, открытия – удел тридцатилетних, но, как говорится, я еще могу указать, где забить первый кол. Гистология – самое яркое доказательство афоризма, что опыт выше знания. Мэриэтт, ты уже сейчас блестящий морфолог, и моя обязанность подумать, куда тебе двигаться дальше. Я вижу, ты сама это чувствуешь, просто пока не осознаешь. Я вижу направленность твоего ума, твоих мыслей. В наше время морфология наука лишь постольку, поскольку она сравнительная морфология. Хотим мы этого или нет, мы все живем в русле ксенобиологии, от этого никуда не денешься. Наша с тобой специальность – медицина, сиречь патоморфология, и, естественно, у тебя возникает желание привлечь в свой арсенал – скажем, методов изучения или даже влияния – ксенобионтов. Увы, мне придется сразу охладить твой пыл. Попыток привлечь в медицину внеземные биологические механизмы – мембранные, биохимические, любые – таких попыток было несть числа, и ни одна не увенчалась успехом. Ни одна. Скажу проще – это не путь. То же и генные модификации – но это отдельный и длинный разговор.

Позволь предложить твоему вниманию иной вариант. Резервы организма громадны, чудовищны, надо лишь найти способ их запустить…

– Нейрокибернетика?

– Совершенно верно. Пока неясно, куда ведет эта дорога, но, по крайней мере, она есть. Известны серьезные достижения в этой области – они часто неоднозначны, но они существуют. У тебя чутье на всякую технику. Подумай об этом. Напиши-ка мне небольшой реферат на эту тему, возможно, сделаем из него статью…

Черновик статьи Мэриэтт закончила незадолго до смерти Салли.

– Вижу, вижу, куда ты клонишь, – сказал Ричард. – Электронные импланты. Этого многие хотели. Мозг в таком случае превращается в некое подобие карлойда… Но будет он размером со шкаф, а система жизнеобеспечения – с комнату, в которой этот шкаф стоит. Впрочем, лаксианцы умудрялись проделать это на человеке – и тот становился киборгом. Но как они делали – теперь вряд ли кто-нибудь расскажет. Может быть, тебе удастся разгадать их тайну? Пока что все попытки кончались неудачей… Говорят, секрет этих технологий знал один человек…

– Кто?

– Настоящего имени не знает никто, его называли Дикки Барселона, был он гений, наркоман и вообще человек сложной судьбы. Почитай его записи, может быть, сумеешь понять, что же он имел в виду…

– Ты его знал?

– Да, приходилось… Что ж, путь простой – выращиваешь культуру нервной ткани, помещаешь в электрохимическую ячейку, и вперед. Дегенерация наступает очень быстро, за ней – некроз, и кончено. Следи за изменениями, померь, понаблюдай, изучи во всех подробностях норму и патологию. Разбери свой предмет до тонкостей, и потом хорошенько подумай, в чем там может быть дело и как этому делу помочь. Ты должна знать анатомию и физиологию лучше, чем все анатомы и физиологи, на световом и электронном уровне. У тебя есть способности, как знать, вдруг ты добьешься успеха там, где другие отступили.

* * *

У Мэриэтт, благодаря ее упорству и научному азарту, вслед за гистологией пошла цитология и микрофизиология нервной ткани. Как когда-то она на слух определяла конструкцию мотоциклетного двигателя и его скрытые неполадки, так же теперь она угадывала суть дела по пестрому, прихотливому рисунку гистологического среза под микроскопом или по таинственным кривым самописца, подключенного к незримым нанодатчикам.

И вот теперь, в Хэмингтоне, по коридорам которого Мэриэтт, боясь заблудиться, еще долго не решалась ходить без провожатого, на столе в дедушкином кабинете она увидела три высокие стопки, как ей показалось вначале, потрепанных книжек.

– Перед тобой раритет раритетов, – сказал Ричард. – Это знаменитые «сафьяновые тетради» Дикки Барселоны. Разумеется, здесь не все, сколько их точно, вообще никто не знает, вдобавок значительная часть опубликована, да еще с комментариями, но вот это – оригиналы. Подлинники. Теперь такая же ценность, как старые конверты с записями Эйнштейна… Бери, они твои. Милли, вон тележка, отвези это в кабинет доктора Мэриэтт. Читай и вникай. Вдруг увидишь то, чего не увидели другие.

И окостенелая от горя Мэриэтт начал читать. Не исключено, что именно сумеречное состояние души отчасти помогло ей проникнуть в логику великого безумца.

Первым открытием стало то, что она научилась разбирать почерк Дикки. Это считалось практически невозможным, поскольку тот во многих случаях обходился вообще без букв, рисуя темпераментные синусоиды с одному ему понятными крючками и выкрутасами завитушек. Но Мэриэтт, похоже, понимала этот стиль интуитивно и вскоре вышла в признанные эксперты. Вторым ее важным достижением стало то, что она разобралась в смыслах. Фокус в том, что Барселона не признавал официальной терминологии и сплошь и рядом изъяснялся на изобретенном им самим тарабарском языке, полном загадочных словесных уродов. Мэриэтт в скором времени уже свободно ориентировалась в этом чудаковатом мире, и эти успехи выдвинули в первые ряды исследователей творчества беспутного светила.

Очень долго, не жалея времени, она классифицировала и любовалась созданными им орнаментами – тетради, собственно, и состояли из орнаментов и подписей к ним, с кружками, тщательно нарисованными стрелками, выходящими из не менее аккуратно выписанных крестиков и не всегда пристойных фраз в старательно заштрихованных рамочках. Орнаменты и навели ее на первую догадку – Дикки что-то искал, какой-то не то вход, не то код, не то ключ. Но ключ от чего? Суть дела по-прежнему ускользала.

Потом пришла подсказка. Один из часто повторяемых рисунков Дикки – нечто вроде сложного резного цилиндра – был вписан в хитрую координатную сетку. Мэриэтт осенило – она вдруг вспомнила, как отец некогда учил ее рисовать рысь, с ее кисточками на ушах и бакенбардами, по заранее расчерченной схеме из кругов и треугольников. Она схватила сборник лаксианских сканов, и уже меньше чем через час обнаружила то, что искала – вот он, барселоновский ажурный подстаканник, вот она сетка, но сколько же еще вокруг всего!

Довольно быстро Мэриэтт сообразила, что сетчатый цилиндр, так похожий на браслет, есть условное изображение фрагмента аксона в виде проекции на плоскость его трехмерного изображения. Но во что же, о господи, он встроен? В какой-то мировой хаос. Или все же не хаос? Забыв про еду и сон, при шизофренической поддержке шального каталонца, умершего от того, что он жег свечу жизни с трех концов, Мэриэтт погрузилась в лаксианские построения. Выяснились две вещи. Первая: все написанное и нарисованное было своеобразной инструкцией, взрывной схемой устройства невероятных жизненных форм на основе уже существующего организма, включенного в процесс в качестве изначальной базовой детали. Тут в Мэриэтт, как ни странно, заговорило ее байкерское чутье.

– Да это же тюнинг, – произнесла она вслух ошеломленно.

Правда, речь шла о технологиях, которые невозможно было даже вообразить. Тут открылась вторая особенность всей истории. Лаксианцы в своих наставлениях никак не разграничивали физику, химию и биологию, представляя картину мира в целом, и абсолютно не страшились разбегаться мыслью по древу, в объяснениях с легкостью доходя до атомарных или иных, откровенно невообразимых структур. Едва попытавшись представить, до каких уровней и высот доходят описываемые процессы, Мэриэтт ощутила дурноту, и ее откровенно замутило. Попытка разобраться во всем этом до конца была бы верхом самонадеянности и верной дорогой к нервной горячке и умопомешательству.

– Да я эдак свихнусь, – прошептала она.

А вот Дикки Барселона свихнуться не боялся, – возможно, оттого, что уже был чокнутым с самого рождения. Пролистав его официально опубликованные работы, Мэриэтт наконец поняла удивительную сущность гениальности патриарха нейрокибернетики: постигнув непостижимые лаксианские методики, он безудержно импровизировал на их почве, подбирая или парадоксально соединяя ныне существующие в распоряжении человечества технические эквиваленты, что, понятно, напоминало явный бред. Дикки уподоблялся известному платоновскому персонажу, который, будучи не в силах запустить двигатель внутреннего сгорания, при помощи подручных средств умудрился соорудить из него вполне действующую паровую машину.

Для Мэриэтт это стало указанием пути. Барселоновский разрез аксона ей даже снился, и, проснувшись однажды, она вдруг поняла, что надо делать.

– Дед, а мы можем заставить клетку нарастить комплексы Гольджи по всем углам? И вот так нагнать митохондрий? – спросила она у Ричарда, примерно набросав перед ним на листке бумаги тот самый ювелирного вида подстаканник.

– Возможно, и что?

– А то, что по этим комплексам мы распылим полупроводники-усилители – ну, те самые имплантанты Эванса. Они же дадут синергический эффект?

Ричард пожал плечами:

– И это тоже не вопрос, но что-то я сомневаюсь, что будет заметный выигрыш. Боюсь, эффект нас ждет ценой в фартинг.

– Зато отторжения не будет! – воскликнула Мэриэтт. – На синапс – обычную аркаду, а на сам аксон – стандартные манжеты Леклерка. Посмотри, какой чудесный узор получается – точь-в-точь как у лаксианцев. Не может быть, чтобы ничего не вышло.

– Что ж, попробуй, – согласился Ричард.

* * *

– Бедный мышоночек, – говорила Мэриэтт, набирая в шприц тщательно составленную смесь ценой в сотни и сотни тысяч. – Не бойся, ничего плохого с тобой не будет, а если повезет, мы с тобой войдем в историю… У всех аксон кальмара, а у меня будешь ты, такой вот хорошенький… Ты уж меня не подведи.

И мышонок не подвел. Доклад она делала в Мельбурне, в знаменитом Институте нейрофизиологии, речь ее была нарочито скромна по форме, и главный упор сделан на то, что «предлагаемая схема» (мгновенно ставшая известной как «схема Дарнер», а потом как «малая схема Дарнер» – вскоре появилась и «большая») рассчитана на восстановление функций коммуникации на средних и тяжелых стадиях болезни Альцгеймера. Естественно, это кокетство никого не обмануло – научная публика мгновенно уразумела, что в нейрокибернетике запахло революцией.

Но дело не в этом. Дело в том, что, стоя за кафедрой Большого лектория и водя курсором проектора по перехватам Ранвье, аккуратно запакованным в манжеты-усилители Леклерка, Мэриэтт представила себе Салли – как он сидит среди этих красных бархатных кресел, где-то в первых рядах, закинув ногу на ногу, и с веселым вниманием слушает ее доклад. Она даже увидела, как он одобрительно кивает – мол, давай, давай, ни слова не понимаю, но смотрится круто. И что-то в этот момент вступило ей в душу. Да, без Салли жизнь не жизнь, и то, что она делает сейчас, это симуляция, это искусственная замена, фактически протез, но замена хорошая, достойная, и протез практически живой.

Что ж, дедушка Ричард оказался прав – работа, наука стала тем волшебным убежищем, где можно скрыться от не ведающих жалости жизненных катаклизмов. Да, такого счастья, какое она испытывала с Салли – опьяняющего, нереального, уносящего прочь от земли и даже опаляющего дыханием безумия, – больше нет. Но вместо этого пришло спокойствие и уверенность в себе, в своем пути, в собственных силах. Кроме того, у нее теперь была Тратера. Мэриэтт прекрасно понимала отца – его поиски безопасного логова, пусть тесного, зато спасительного пристанища. Старинная Англия, охраняемый карантином уголок Вселенной – здесь ее не достать никаким потрясениям; можно слетать на Землю, повидаться с матерью, где-то выступить, пообщаться с коллегами по морфологическому цеху – и сразу же обратно, за высокие стены Хэмингтона, где ей обеспечен покой и уют.

Сломавший ее жизнь шок, точнее, его последствия, никуда не делись, но воспоминания детства, наполовину сознательные, наполовину бессознательные, подсказали Мэриэтт неожиданный выход. У Мэриэтт удивительным образом совмещались материнский здравый смысл и полубессознательные отцовские кошмары. В памяти ее была отцовская «нора», где в детстве она находила себе прибежище (Мэриэтт и не догадывалась, что «нора», в свою очередь, была аналогом пещеры в подвалах замка Беркли, где искал спасения от своих мучителей дедушка Ричард), а еще – книга «Сказки народов мира», в которой девочку очаровала история про подземную королеву. Королева жила внутри колдовской горы и являлась людям лишь изредка – в случае если ее просил о помощи особенно несчастный и хороший человек. Но никто даже представления не имел, чем она занимается в своих каменных владениях, каким подземным царством-государством правит, хотя ее благосклонности добивалось множество народу, искавшего минерал с чудным названием «малахит».

Рецепт каменной королевы пришелся как нельзя кстати. Все покалеченные сокровища своей души и сердца, мавзолеи и саркофаги Мэриэтт укрыла за семью запорами и засовами, в тайниках непроходимых лабиринтов. Туда не допускался никто, и даже для себя она выбросила ключи от всех замков, запретив воспоминания о былом счастье и несчастье. Она увлеченно, с азартом, ушла в свои исследования, она охотно и доброжелательно общалась с людьми, но это была лишь рябь на воде. Глубины ее чувств оставались неколебимы.

* * *

В Лондоне у Мэриэтт довольно быстро и естественно обозначились три достаточно независимых круга общения. Первый – это, само собой, научная община, скрытое от средневекового мира за хэмингтонскими стенами и заборами примыкающего бескрайнего парка сообщество медико-биологического университета. Тут жили и творили обосновавшиеся на разные сроки – в зависимости от контракта – ученые всех стран и миров, прельстившиеся глостерскими коэффициентами к стэнфордским ставкам и грантам, возможностью поработать на первоклассном оборудовании и не боящиеся уединения в глухом медвежьем углу. Многие как раз и стремились к подобной изоляции, предпочитая вольности под гостеприимным крылышком чудака-феодала хищному обществу коллег и начальства. Права «выхода в город» тут не было практически ни у кого, зато сколько угодно свежего воздуха, натуральные продукты, рыбалка и все прочее. Извне могли попасть тоже лишь очень редкие избранные – например, любимец короля граф Роджер, который вообще мог безнаказанно заходить куда угодно, или, скажем, без пяти минут монарший родственник и доверенное лицо Ричарда герцог Олбэни Корнуолльский. Тут царила атмосфера университетских вольностей, то и дело случались развеселые и коварные розыгрыши, и Мэриэтт чувствовала себя как дома – никакого особого почтения, кроме как законного уважения исследователя к исследователю, к ней никто не испытывал.

Второе – это высший свет Лондона, избранное общество столицы, густо замешанное на родовой аристократии. Балы, приемы, вечера, опера, модные ряды Челси, сплетни, бесчисленные связи – скандальные и не очень, снова балы, снова опера, филантропия, клубы, группы и группировки, злословие, изощренные интриги, знать и нувориши – у Мэриэтт поначалу рябило в глазах, но постепенно она освоилась, со всеми перезнакомилась, вникла в тонкости и течения моды и стала чувствовать себя вполне уверенно. Статус королевской внучки открывал перед ней любые двери, дружбой с ней дорожили самые высокопоставленные знаменитости, и ее ровное, спокойное ко всем отношение, а также некоторая строгость манер, создававшая доброжелательную дистанцию, идеально соответствовали ее положению и заслужили самую лучшую репутацию. «Принцесса чертовски мила» – таков был общий глас.

Третьей составляющей был непосредственно двор – как-никак она стала членом королевской семьи. Однако здесь Мэриэтт поджидали, пожалуй, самые большие трудности. Несмотря на то что Ричард, что называется, максимально урезал штаты и до предела упростил церемониалы (аскетизизм нынешнего хаусхолда удивлял и даже возмущал царедворцев старшего поколения – еще были живы старики, помнившие пышную, безрассудную роскошь двора Эдуарда III и буйный разврат времен Генриха Безумного), все равно тонкости придворного этикета оставались для Мэриэтт загадочны и непостижимы. Так, когда выяснилось, что отныне ее нарядами, выездами, здоровьем и просто распорядком дня будет заниматься целый штат слуг под руководством двух сменяющих друг друга почтенных дам (Мэриэтт почему-то все время хотелось назвать их обер-гофмейстеринами, хотя она и знала, что должность звучит как-то иначе), девушка прибежала к Ричарду с просьбой избавить хотя бы от половины этой свалившейся на нее «группы поддержки». Мэриэтт была поражена до глубины души, когда буквально через полчаса одна из гофмейстерин, графиня Эпсомская, бухнулась ей в ноги и с рыданиями и истерикой умоляла не увольнять ее с должности и не подвергать опале.

Ричарда эта история изрядно позабавила. Сам он роль двора понимал узко утилитарно.

– Это инструмент для инфильтрации верных людей в провинциальные элиты, – объяснял он Мэриэтт. – Желательно, конечно, Плантагенетов, но если нет гербовой бумаги, пишем на простой… Я предпочел бы, разумеется, более деликатное орудие, но пока что получается вульгарный шприц. Причем обрати внимание – раньше, перед тем как отправить какого-нибудь преданного до гроба придворного Плантагенета, скажем, наместником в Уэльс, мне пришлось бы сначала отобрать у него все его владения, чтобы было чем заинтересовать на месте. – Слышала такое выражение: «региональная политика»? Но за меня эту работу уже проделали Тюдоры, хотя у них и была нелюбезная манера отбирать земли вместе с головой… Как бы то ни было, они дали мне возможность выступать в роли химически чистого благодетеля, так что нет худа без добра… Что делать, внучка, я трижды разгромил Францию, а она все колобродит, а Филипп Испанский, тупой урод, снова сговаривается с Голландией… а Ла-Манша, Мэрти, у нас тут нет, и Джон нам больше не поможет, так что придется обойтись без поддержки с воздуха…

– А Институт Контакта? Этот твой СиАй? – спросила Мэриэтт. – Разве они не обязаны помогать тебе поддерживать мир?

– Не сомневайся, дорогая, как только вся эта католическая орда высадится в Бристоле, Институт Контакта сейчас же пришлет мне припадочного наблюдателя, который начнет брызгать слюной из-за того, что я убиваю слишком много этой испано-голландской сволочи. У них там есть большая-пребольшая лопата под названием «политкорректность», и этой лопатой они со всем усердием зарывают Англию в могилу…

Бедная, бедная Алисия Джингильда! Как рано променяла она дворец на монастырскую келью! Она так и не увидела трона и не создала двора! Зато королева Джингер справлялась с этой задачей прекрасно. Стремясь компенсировать себе долгие годы прозябания в захолустном Рочестере, в неудержимом творческом порыве она воскресила старые обычаи двора, изобрела новые и в соавторстве с лордом-казначеем Королевской палаты сочинила устав-этикет-табель-о-рангах – более чем увесистое произведение, изучение которого стало для Мэриэтт сущей мукой.

* * *

Позиция корректной отстраненности облегчила привыкание к новому миру. Мэриэтт неожиданно быстро приняла и усвоила правила старомодного английского общества со всеми его явными и затененными сторонами и незаметно для себя вошла во вкус лондонской жизни, где отсутствие привычных с детства темпов с избытком компенсировалось полнотой ощущения бытия. Здесь тоже приходилось спешить, торопиться, но всегда оставалось время последить за полетом коршуна над июньским лугом. Кстати, в Хэмингтонской лаборатории время возвращалось в давно знакомые рамки.

Тратера и пришедший здесь отрешенно-созерцательный подход к жизни до такой степени вернули Мэриэтт душевное равновесие, что невольно возникала мысль – а почему бы не свить здесь гнездо? Девушке двадцать пять, возраст вполне разумный, жизнь вошла в твердое русло, и чего еще ждать?

История с Салли превратилась в ее сознании в некий волшебный, фантастический замок. Их любовь вознесла Мэриэтт на высоты сюрреалистической, почти патологической эйфории, позволявшей моменты счастья, на которые жизнь обычно отпускает недолгие минуты, растянуть на дни и недели. Ни о каком здравом уме и твердой памяти в таком состоянии и речи не было, что лишний раз доказывало ту древнюю истину, что любовь есть род сумасшествия и где нет такого сумасшествия, там нет и любви. Когда все закончилось и ее жизнь рассыпалась на осколки, разумно собрать эти осколки удалось далеко не полностью. Например, вместе с Салли они постоянно бывали в каких-то компаниях, у друзей, у приятелей, у приятелей друзей и так далее. Эти сборища оставили после себя сотню с лишним фотографий. Рассматривая эти фотографии теперь, Мэриэтт поймала себя на том, что не может вспомнить ни одного имени запечатленных там людей и совершенно не помнит, где, что и когда происходило. Временами ей даже казалось (и она внутренне даже поощряла подобные представления), что все это случилось не с ней, а с какой-то другой девушкой, в какой-то иной жизни. Чудо с его чудесными законами и восторгами закончилось, ушло назад в сказку, в него не вернуться, она теперь другой человек, и надо продолжать жить вот на этой грешной земле.

А между тем время бежит, тикают неумолимые часы в брюхе питерпэновского Крокодила; тридцатилетие не то чтобы очень близко, но уже и не так далеко. Где очаг, крепость, семья? Ну и вот, пожалуйста: герцог Олбэни Корнуолльский прекрасный, достойный человек с восхитительным проникновенным взглядом, один из первых вельмож страны, рыцарь без страха и упрека, на которого не страшно опереться ни в каких обстоятельствах, еще вовсе не стар, энциклопедически образован, философ, много раз бывал на Земле и вообще повидал мир, страстно влюблен, прочности его чувств можно доверять, вдовец, герой какой-то романтической истории – надо бы уточнить какой – и, заметим в скобках, сказочно богат, чего большего можно искать? Да, в его нежности проскальзывает нечто отцовское, занудно-патриархальное, но что же из того? Правда, есть еще его сын, калека Роберт, худющий подросток в инвалидном кресле, колючий, лохматый с прозрачными, ненавидящими глазами. Он невзлюбил Мэриэтт с первой встречи, и переломить его отношение, несмотря на все старания, никак не удавалось. Но теперешняя Мэриэтт уже набралась уверенности в собственных силах, а главное – в профессиональном упорстве истинного ученого. Кроме того, что греха таить, осознание своих титулов и положения тоже не прошли для нее бесследно.

Да, ей самой пришлось прозрачно намекнуть ему, что она благосклонно отнеслась бы к его ухаживаниям – сам Олбэни, похоже, еще лет десять не пошел бы дальше полных нежной грусти взоров, – но зато потом все покатилось как по маслу. Мэриэтт даже свозила его на Землю и показала матери. Джулианна, как и все собравшиеся по такому случаю друзья и родственники, была покорена милой и интеллигентной манерой Корнуолла, но добиться от нее истинного отношения, того, что называется на тратерском английском «very heart», Мэриэтт так и не удалось. В окончательном вердикте Джулианны прозвучала какая-то тревожная неопределенность: «Он хороший человек, но ты все-таки подумай».

* * *

Она изменилась и внешне. Дома даже после двадцати она сохраняла облик нервного, угловатого подростка, состоявший, казалось, лишь из острого профиля да синих глаз с застоявшейся тоской. Годы лондонского умиротворения сделали свое дело, да и свежий воздух вместе с ежедневной верховой ездой и натуральными продуктами без особых покушений на диету тоже сыграли роль: теперь было ясно, что, хотя и в заметно облегченной форме, она унаследовала основательность материнской стати. Мэриэтт превратилась в очень складную молодую женщину, ее осанка, походка, речь выражали спокойствие и уверенность в себе человека, обретшего свое место в жизни. И хозяйский акцент в ее интонациях как раз и бесил графа Роберта больше всего.

Нелады проявились незаметно. С какого-то времени – бог знает с какого – все радужные перспективы почему-то начали угасать, восторги стали таять и сходить на нет. Рубежом тут оказался разговор с тихо лучащимся счастьем женихом Олбэни. Они вдвоем осматривали его лондонский дом, решая, какие произвести переделки (родовая берлога, десятилетиями лишенная хозяйской заботы, откровенно требовала ремонта), и тут Корнуолл, без всякой задней мысли, обронил примерно такую фразу:

– Как-никак тут жить нашим детям.

И тут у Мэриэтт в мозгу неожиданно включилась и замигала тревожная красная лампа. «Какие еще дети?» – настороженно спросил ее внутренний голос, и она должна была признаться, что так далеко ее планы не заходили, да и вообще…

Начиная с этого дня Мэриэтт охватили и начали терзать неясные, непонятно откуда набегающие, но очень страшившие ее сомнения. «Со мной что-то не так», – говорила она себе, но что именно, разобрать не могла. Логически выстроенная схема счастья неожиданно начала терять убедительность, словно сквозь нее стали проглядывать тени, смутные опасения, беспокойство непонятного инстинкта.

Наконец однажды, среди ночи, не то чтобы наяву, но и не совсем во сне, она вновь услышала железный плач катящихся от стрелки к стрелке вагонов, голос своего детства. Мгновенно и окончательно проснувшись, она рывком села в постели и уставилась во мрак высокого окна.

«Ты в самом деле готова отдать этой Англии свою жизнь? – опять спросило что-то у нее внутри. – Дети – это не шутка. Ты не из этого мира. Сейчас все хорошо. Сейчас дедушка. Но вспомни, как на тебя смотрит рыжая малютка, принцесса Елизавета. Как говорит – ужас, до чего вежливо. Что у нее на уме? А ведь она станет королевой, и, может быть, раньше, чем ты думаешь. А королева Джингер? Бог весть, сколько ей еще править, а она смотрит на тебя еще вежливей. А ведь есть еще корнуолльская старуха-свекровь, у которой за ширмой воркотни и великосветской одеревенелости ого-го какой нрав. И, кстати, не такая уж она и старуха. И Олбэни. Что знаешь про Олбэни? Вот он скажет: уезжаем в Бристоль. И каково тебе придется в этом Бристоле?»

Наутро в лаборатории, как нарочно, все валилось из рук. Мэриэтт со стуком опустила дверцу вытяжного шкафа, выбежала из комнаты, не обращая ни на кого внимания, проскочила коридор, открыла одну дверь, за ней – вторую, железную, и очутилась в башне. Гремя по рифленым ступеням винтовой лестницы, мимо выбеленных стен, мимо скважин бойниц, вокруг черного столба с бугристыми рубцами сварных швов, она взлетела на самый верх, откинула массивную щеколду и очутилась на полукруглой площадке, обнесенной квадратными каменными зубцами. Дальше уже было только небо.

Отсюда, с высоты Хэмингтона, а пуще того – с Райвенгейтской кручи – перед ней открывался весь Лондон. Прямо из-под ее ног распахивался свинцовый простор Твидла, были видны оба поворота, восточная излучина, остров Джексона с Морским Собором, и башни Тауэр Бриджа, разинувшего как раз свою решетчатую пасть, смотрели прямо на Мэриэтт. День был ясный, безоблачный и безветренный, а воздух настолько прозрачный, что Мэриэтт свободно могла различить тени от заклепок и уходящие в полумрак ряды хитро перекрученных ребер жесткости поднятой почти вертикально бернисдельской половины моста. Слева был виден даже мост Путни, от которого в субботу должна была стартовать гребная гонка Оксфорда и Кембриджа. А за рекой, за пестрыми домами набережной, до размытой полосы горизонта разбегались лондонские крыши, над ними – шпили церквей и вдали, южнее, словно плывущий над городом, серо-зеленый ребристый купол собора Святого Павла.

«Лодки, причалы, чайки, баржи, – думала Мэриэтт, – вон та глухая стена – это Арсенал… и что? Это и есть мой дом?»

На этом месте она встала, пошла, натянула походный комбинезон, выкатила «Тарантула» и помчалась в свое любимое волшебное, или, сказали бы герои Алана Александра Милна, Зачарованное место.

* * *

С предгорий Большого Водораздельного хребта, тянущегося далеко на юг, до самых шотландских плоскогорий, сбегало великое множество больших и малых речек, чтобы, спустившись по горам, прибавить полноводности старику Твидлу. Немало их срывалось вниз и со ступеней Райвенгейтского уступа среди мхов и сосен, но две из них – Большая и Малая Ведьмы – выкидывали уж и вовсе цирковой трюк: в самом сердце заповедной лесной чащобы, в тесном скальном провале, поверху заросшим, словно по заказу, кольцом красных кленов, эти речушки, спрыгнув с одиннадцатиметровой крутизны, в буквальном смысле слова проваливались сквозь землю, уходя в бездонную, заполненную водой пещеру – Ведьмин колодец. Колодец этот вел себя странно и подозрительно. В обычное время это было редчайшей красоты лесное озеро, но порой по неведомым причинам вода в нем поднималась и затопляла округу или, наоборот, – опускалась куда-то, обнажая черный и мрачный зев. Была тут и еще одна удивительная особенность: благодаря таинственному эффекту, обрушиваясь с высоты на озерную гладь, обе струи образовывали стоячий пузырь, водную пелерину в форме перевернутой рюмки – дышащей, колеблющейся, переливающейся, но не разрушающейся. Здесь, в запретной Хэмингтонской зоне, мало кто бывал, и Мэриэтт одна, в вечном сумраке меж гранитных стен, могла бесконечно долго смотреть на летящую и танцующую воду и думать о разных разностях.

Но сегодня и тут дело не заладилось. То ли мешало странное подспудное беспокойство, то ли сумбур в мыслях, то ли еще что-то, но никакого медитативного погружения не получалось. Мэриэтт постояла и у края обрыва, и спустилась к влажным мшистым камням, и даже опустила пальцы в воду, чего почти никогда не делала, – все напрасно. Ничего. Вода уносилась прочь, равнодушная, чужая, не желая ни слушать, ни отвечать на вопросы. Наконец Мэриэтт поняла, что такая отчужденность и есть ответ. «Это прошлое, – говорила вода. – Это в прошлом. Ты лелеешь прошлое и хочешь оставаться в нем. Это неправильно. Страница перевернута, не возвращайся к ней. Иди дальше. Иди дальше. Ступай. Помни все, но иди дальше».

Да что за ерунда, возмутилась Мэриэтт, куда это я должна уходить? Что это еще за прощание? Я у себя дома, мои дела идут, и перспективы такие, каких у меня никогда не было.

«Нет, нет, нет, – твердил свое Ведьмин колодец. – Это прошлое. Я прошлое. Красивое прошлое. Иди вперед, иди дальше, не оглядывайся, былого не вернуть».

Расстроенная Мэриэтт поднялась наверх, села на «Тарантула», по одной ей известной тропе проскочила одну заросшую мхами гряду, вторую, вылетела на Закрытое шоссе, ведущее к трижды засекреченному Тринадцатому району, и у самого Райвенгейта, в створе последнего ущелья Сороковой Мили, выводящего уже к набережной доков Сент-Джона, к Хэмингтону и Тауэр Бриджу, она вдруг увидела впереди человеческую фигуру.

Это был землянин, – во-первых, никто другой здесь и не мог появиться, а во-вторых, после многих лет пребывания на Тратере, Мэриэтт выучилась это чувствовать и распознавать хоть со спины, хоть по силуэту. На незнакомце была длинная хламида с капюшоном, в руках – посох, и он шел в Лондон широким походным шагом.

Они поравнялись. Первое, что удивляло, – это осанка. Такая приключалась с Мэриэтт два-три раза в день – когда она потягивалась с утра или, зевая, с усилием распрямляла плечи, вставая из-за микроскопа. Но для этого человека подобное состояние спины было, похоже, постоянным и естественным. Другим украшением была роскошная копна черных с сединой волос, из-под которых выходила широкая налобная повязка с восточными письменами. Нос короткий, крючковатый и мясистый, глаза темно-карие и какие-то траурные, и смотрел путешественник с некой утомленностью, чуть опустив веки, словно желая сказать: «Вам еще не надоело меня огорчать?» А возможно, это была просто сонная одурелость, или он вообще не очень-то и хотел на нее смотреть.

Но было другое. Если дедушка Ричард излучал ауру власти, то от этого человека, каким бы равнодушным и спокойным он ни выглядел, исходило ощущение силы, словно внутри у него бежал ток напряжением в тысячи и тысячи вольт. Однако надо же было что-то сказать.

– Мир вам, странник, – сказала Мэриэтт, не дождавшись никакого приветствия. – От каких святынь идете? У вас все в порядке? Могу подвезти – у меня с собой «лягушка».

В ответ прозвучал сочный низкий баритон:

– Благодарю вас, ваше высочество. Эту часть пути я привык проходить пешком. Там внизу, у Йогена, меня ждет лошадь.

Вот так номер! Выходит, он узнал ее даже в шлеме и почти не глядя! Впрочем, он мог и слышать о ней. Нет, это стоит выяснить.

– Мы с вами знакомы?

– Нет, леди Мэриэтт. Но вы наверняка слышали обо мне. Перед вами главный враг этой страны и ночной кошмар вашего дедушки. Я Диноэл Терра-Эттин, верховный комиссар Комиссии по Контактам.

Мэриэтт потверже уперла в землю ногу в байкерском сапоге. Так вот кто этот усталый дракон. Еще бы не слышать. Перед ней оживший миф, герой легенд и сплетен. Уши прожужжали. На вид – человек как человек, чувствуется искренность и даже что-то беззащитное, и взгляд… Что-то в этом взгляде… Тут Мэриэтт, чего с ней не случалось уже давным-давно, ни с того ни с сего сама вдруг почувствовала себя беззащитной, смутилась и, не представляя, как продолжить разговор, оттолкнулась, включила сцепление и на газах унеслась к Хэмингтонской эстакаде.

Контакт, как выразились бы знатоки подобных дел – причем с восклицательным знаком.

Часть четвертая

Диноэл был не тот человек, которому подобные вещи надо объяснять или повторять дважды. Он перехватил заскорузлый повод, перебросил через лошадиные уши и на секунду приложил руку к горячей и словно подернутой сединой шкуре.

– Чалый! Старина, узнаешь меня?

– Быстрей! – завизжала Алекс.

Дин вставил ногу в стремя, закинул себя в седло, поймал носком сапога второе стремя, и понеслись. Сначала на восток по набережной, лавируя между телег и экипажей – специальные подковы позволяли не щадить копыт на мостовой, – потом на юг, в далеко не фешенебельный район когда-то скороспелых, а ныне обветшавших домишек, теснимых складами и товарными дворами, неумолимой поступью надвигающихся со стороны торговых пристаней Нижнего Твидла. У просевшей деревянной решетки садовой ограды они спешились и бегом помчались внутрь.

Одна из тех усадеб, которые, попав в черту стремительно разрастающегося Лондона, еще не успели утратить свой сельский колорит. Прямо на колонне ворот, навалившейся на стену каретного сарая, стоял человек. Он спокойно прицелился в спину вбежавшим, подумав, что дело оказалось даже проще, чем ожидалось, но выяснилось, что с такими выводами не стоило спешить. Мужчина в плаще, не сбавляя скорости, сделал на бегу неожиданный оборот с полуприседом, и с этого оборота, практически не целясь, выстрелил. Человеку на воротах пуля пробила горло раньше, чем тот успел удивиться. На огрызке шеи остались левые половинки нижней и верхней челюстей с оскаленными зубами, и над ними – выпученный глаз, вся правая часть рассеялась в воздухе дождем и неровным веером оросила фасад и часть мостовой. Для Диноэла то, что ему будут стрелять в спину со стороны надвратной башенки, было такой примитивной азбукой, что он среагировал почти не глядя; особо выдающимся стрелком он никогда не был, но, пройдя у Франчески в «Эхе» первоклассную школу жесточайших тренировок, Дин стрелял умело и грамотно, что в большинстве случаев стоит любого таланта. Тут же он машинально отметил, что ребята попались простые, – следовательно, гнали их в спешке, кто попал под руку, и особых профессиональных хитростей ждать не стоит. Все было настолько понятно, что он даже не стал включать тепловизор. На входе, у внутренней лестницы, напрыгнул здоровенный детина с футуристического вида не то тесаком, не то топором. Дин поймал его за руку, отступил, крутанул, тот по инерции не удержался, врезался физиономией в дощатую стену, и через мгновение в трухлявое дерево той же стены, пройдя между основанием черепа и первым позвонком, погрузился длинный обоюдоострый десантный нож, который Диноэл предпочитал всем продвинутым ухищрениям в этой области. Спустя еще краткий миг кинжал был далеко и от стены, и от позвонков, но парню было уже все равно. Наемник еще не успел понять, что его убили, а Дин, уклонившись сразу от двух встречных выстрелов, ушел от чьего-то прыжка сзади – взбежал по стене и перевернулся, оттолкнувшись едва ли не от потолка – нехитрое, но эффектное «сальто с упором» – и уже крутился с наклонами посреди комнаты, широко раскинув руки с двумя «клинтами». Он стрелял в манере «антилопа гну» – с двух рук, но не по-македонски, а глядя в разные стороны, якобы копируя взгляд травоядных, которые умеют смотреть с охватом едва ли не в 360 градусов. Такая манера исключает прицеливание и требует отменной реакции и большого навыка. Дин знал, что летающий вокруг него плащ сбивает с толку целящихся врагов – сбивает ненадолго, на доли секунды, но внутри этих долей контактер чувствовал себя вполне комфортно. Слева, как тень, проскользнула Алекс – вот ведь девка, мимолетно подумал Дин, кровожадная, как хорек, ей бы только трахаться да народ крошить, воспитал на свою голову. Еще плод загадочной перепланировки, стенка со странным внутренним окном, а за ним – косматая и тоже в кожах разбитного вида девица, снова брызги, дыра в стекле, и вот на плечах с металлическими бляхами только веник сто лет не мытых волос да оттопыренная нижняя губа. Времена рекомендованных Скифом «танфоглио сток III» давно миновали, как вослед миновали времена и эс-ти-аевского «траяна» – на их месте ныне воцарилась пара «клинтов».

Скучная интерлюдия

«Клинт» – оружие, задуманное, собственно, с давней целью совместить надежность (читай – примитивность) револьвера с мощью современного пистолета, но знаменит он не этим (подобных попыток история оружия знает достаточно), а тем, что там был применен спиральный аккумулятор Бюлова. Все уже успели забыть, что изобретатель прямоточного генератора (для которого поначалу использовались остеклованные радиоактивные отходы) Карл Бюлов незадолго до того создал колоссальной емкости аккумулятор с элементами силового поля. Такой вот, практически вечный аккумулятор помещался в коробке вокруг ствола (что придавало пистолету весьма внушительный облик), и созданный импульс, синхронный с выстрелом (потомок всем известной винтовки Гаусса, с той лишь разницей, что работал здесь подпирающий газы силовой поршень – так называемый «эффект тюбика»), поднимал начальную скорость пули вчетверо по сравнению со стандартными моделями того же класса. Потребность в подобном оружии возникла в связи с появлением так называемых L-модификантов, продуктов утечки в криминальные сферы технологий генной инженерии.

Человечество на своем пути к прогрессу и совершенству во все времена стремилось вдобавок путь этот облегчить и по возможности упростить, пусть даже с некоторыми потерями. Велик соблазн войти в дом своей мечты с черного хода. Ни для кого не тайна, что в наше время, при помощи заводящих ум за разум инопланетных технологий, воздействуя на фрагменты ДНК, из заурядного гражданина можно создать не то универсального солдата, не то вообще супермена. Однако для этого требуются фантастические лаборатории, безумные деньги и все такое – короче, дело неподъемное. Поэтому можно поступить проще: при помощи подкупа, шантажа или прямого воровства добыть пять-шесть компонентов засекреченной схемы, заплатить грамотному химику-варщику, чтобы тот в укромном месте и не совсем на коленке довел этот коктейль до рабочего состояния, и затем, согласно особому контракту, вкатить полученную смесь подходящему человеку. Быстро наработанный опыт показал, что подобный кустарный способ, пусть и ненадолго и не без последствий, позволяет сделать стандартного громилу намного быстрее, сильнее, а главное, гораздо более живучим. Такой оборотень-зомби и назывался L-модификантом – почему, сказать трудно, вероятно, из-за терминологической путаницы в связи с участием в одной из стадий процесса L-карнитина.

Мода на таких модификантов довольно быстро сошла на нет, но в конце пятидесятых от них, что называется, спасу не было. И в частности, бог уж весть по каким причинам, этих обдолбанных вервольфов необычайно полюбила так называемая «перегонная мафия», уютно обосновавшаяся на путях транзитной системы Юты. Эвакуация Юты – это классика Контакта, но пересказывать саму легенду я не стану, она не имеет к нашей истории никакого отношения, скажу лишь, что проходил этот транзит не через космические станции (по причине сумасшедшей дороговизны такой схемы, проект был масштабный и многолетний), а через систему однотипных планет – Ларедо I, Ларедо II, Ларедо III и так далее, подпадавших под действие соответствующего карантина. Тут-то и начались бедствия. Боевики «перегонной мафии», которые, как акулы, кружили вокруг контактерских баз, едва ли не на треть состояли из L-модификантов. Стреляли они, правда, в силу помраченности сознания, из рук вон плохо, зато мастерски владели мачете и с дьявольской меткостью бросали бутылки с зажигательной смесью типа «коктейля Молотова», причем порой с ошарашивающей дистанции. Особая неприятность заключалась в том, что проделывали они это со скоростью, которая плохо укладывалась в голове, и в упор не замечали останавливающего действия табельного оружия, которое инспектора Контакта, связанные по рукам и ногам идиотически-бюрократическими условиями Карантина (никаких скорчеров, никакой электроники, никакой автоматики и прочий бред), против них применяли. Многажды простреленный и превращенный в живой факел своей же смесью модификант успевал натворить еще таких дел, что потом вспомнить было тошно.

Служилый люд выступил с требованием: дайте нам что-то простое, надежное и максимально убойное. Тогда-то на свет божий и явился «клинт». Мощь аккумулятора и, соответственно, силовой подушки позволила увеличить калибр до слоновьих масштабов и применить пулю с компенсатором центра тяжести и плоско срезанной верхушкой, что практически избавляло от рикошетов; кроме того, «клинт» уверенно преодолевал труднодосягаемый для пистолетов стометровый рубеж. Теперь, даже при не слишком удачном попадании, от L-модификанта оставались только ноги да обрывки бронежилета.

Особого распространения это диво не получило, особенно после повсеместного внедрения «разгонной рельсы» – менее эффективной, зато куда более технологичной в изготовлении, – но и по сию пору «клинт» остается излюбленным оружием наемных убийц, для которых сочетание мощности, компактности и надежности гораздо важнее скорости перезарядки. Процесс это непростой и долгий, что чревато неприятностями, потому-то Дину и приходилось носить два пистолета одновременно. «Интеллигентный человек, выходя из дома, берет с собой два «клинта»», – говорил он. Немаловажной деталью было то, что «клинт» унаследовал от прадедушки «нагана» двухперьевую главную пружину, за счет чего у него отсутствовал гибельный для неумех и новичков дергающий провал спускового крючка после выстрела – Диноэла, ленивого на ежедневные тренировки в тире, это очень устраивало. Кроме того, разгонное поле в значительной степени сокращало отдачу, что также создавало немалое преимущество.

Нечего и говорить, что диновские «клинты» делались по специальному заказу, в Италии, по большей части – вручную, эскизы курков и верхних вентилированных планок он рисовал самолично.

Конец скучной интерлюдии.

Еще двое парней с «глоками», уронив головы, сползли по стенам, оставляя за собой темные косые полосы, у одного с растопыренных пальцев соскочил кастет и звучно стукнул о пол, в комнатушке справа дважды чмокнул навернутый на что-то сорок пятое глушитель Алекс, кто-то кувырнулся в дверном проеме, и все закончилось.

Бедный Кугль лежал в углу – маленький, сморщенный, одетый, по своему обыкновению, в чистенькое старье, задрав жидкую бородку, изогнув шею с редкими вьющимися волосами, и очки в круглой металлической оправе, все еще цепляясь за ухо одной дужкой, съехали на пегую щетину.

– Алекс, «ошейник», быстро!

Та мгновенно перекрутила на живот спецназовский однолямочный рюкзак и вытащила широкий бугорчатый футляр. Дин захлопнул вокруг куглевской шеи сложного вида кольцо с торчащими внутрь иглами и наборными штифтами, напоминавшее даже не ошейник, а целый хомут, разноцветные провода, схваченные в пучок пластиковыми затяжками, и кабель в черной оплетке уходили к планшету с верньерами и клавишами. Между кожей и хомутом вспыхнула и замигала синяя переливающаяся змейка. Веки мертвеца едва заметно дрогнули. Глядя на дисплей, Алексис покачала головой:

– Шеф, глухо, семь процентов, мы опоздали.

Но тут покойник открыл глаза и вяло шевельнул губами.

– Подкачку, напрямую! – приказал Диноэл.

Алексис задрала на Кугле рубаху и с размаху всадила между ребер толстую, едва ли не в палец, иглу. Засвистел компрессор.

– Конрад, – сказал Дин, – я не могу тебя спасти, ты уже мертв, говори самое главное и быстро!

– Я все спрятал дома у Олбэни… Корнуолла, – прошептал Кугль. – За маузером… Я… – Тут речь его оборвалась, и глаза остановились.

Но тут произошло чудо. Уже холодеющая рука в последнем прощании вдруг стиснула пальцы Диноэла и тотчас же разжалась.

– Все, – сказала Алексис. – По нулям.

– Эх, Конрад, – вздохнул Дин и встал. – Вызывай «паровозников», забираем и хороним.

– Уже вызвала, – отозвалась Алексис и принялась сворачивать медицинское хозяйство. – Куда повезем?

– Да никуда не повезем. У него ни дома, ни родственников. Отправим в Институт, на наш мемориал. Что он такое сказал? Что это за маузер в доме у Корнуолла?

– Понятия не имею. Он там ремонт недавно делал.

– Ничего себе. О чем вы тут думаете?

– Я ни о чем не думаю. Меня только сегодня Сиена с Базы пригнала.

– С Южной Базы? Еще работает? А сама она где?

– Уехала в Йорк. Вместе с Эшли. Босс, у нас, вообще-то, эвакуация.

– Эвакуация будет, когда я скажу, – тоном грозного начальника ответил Диноэл. – А пока делом занимаемся. Эшли подстриглась?

– Нет. Как раньше, с пучком ходит.

– Первая хорошая новость за много дней, – пробурчал Диноэл. – Поверить не могу, Конрад, Конрад. Я от тебя помощи ждал, а не говенных ребусов… Мои подарки лорду Роберту отправили?

– Эшли говорила, что да.

– Что это были за парни?

Алексис пожала плечами.

– Какие-то экологи. Приехали месяца полтора назад, привезли тьму оборудования. К нам не заходили, ни с кем не общались, держались особняком.

– Кто-нибудь из них еще остался?

– Нет. Вся группа здесь.

«Веселенькая встреча, – подумал Диноэл. – У кого-то сдали нервы, и зовут этого кого-то, скорее всего, Джон Доу. Странно получается». Спускаясь все по той же лестнице со стертыми вокруг ребристых сучков ступеньками, Дин провел рукой по перилам, когда-то покрашенным гадостной коричневой краской, а теперь облезшими до природной сосновой желтизны и наполовину ушедшими в корявые доски стены. «Боже, да я действительно в Лондоне, – подумал он. – Даже воздух узнаю. Или кажется?»

– Кто он вообще такой, этот Кугль? – спросила Алексис.

– Он не Кугль. Его зовут Конрад Бюхнер. Был когда-то одним из лучших агентов. Кугли – это такое семейство мутантов, садисты и людоеды, они захватили его на Фейолии и продержали почти год, пока мы его нашли и освободили. Я их перестрелял, да что толку. До сих пор не знаю, что они с ним сделали, но он сошел с ума, со службы его списали, но соображать он не перестал, и я привез его сюда, на Тратеру, он тут занимался всем подряд, руки у парня росли откуда надо… Куглем он стал называть себя сам – после той истории, – бог весть почему. Чует мое сердце, что-то он раскопал… Загадал загадку.

– Ну что, домой?

Да, да. Надо привести себя в порядок.

Они вернулись к лошадям – солнце уже клонилось к Солсберийской гряде на западе – и тронулись в обратный путь, теперь уже без спешки и лихого срезания углов – напрямую через Хаммерсмит, потом по Фуллхэм-Палас и у кладбища свернули на знакомую и уже почти родную для Дина Куинсмилл-роуд. И в самом деле, стоило ему завидеть издалека краснокирпичную громадину школы Куинс Мэнор, деревья сквера на набережной, серую полосу Твидла, а за ней – густую болотную зелень парка Ветленд, как некая частица радости и покоя вступила в дальний уголок его души. Господи, он снова все это видит. Вот крыльцо, старые перила, черная дверь, все тот же дверной молоток с набалдашником из литых стеблей и листьев и прихожая с рогатой вешалкой.

Первый этаж, не считая гостевых и хозяйских спален, ванной, кухни и прочего, занимала гостиная – довольно сумрачное пространство с камином и нишами вокруг длинного стола, окруженного высокими готическими стульями, сделанными по специальному заказу, обошедшемуся хозяину в астрономическую сумму. Второй этаж, куда вела едва ли не из середины гостиной очень недурной работы лестница, именовался и по большей части был галереей, которая на балках и внушительных столбах охватывала почти все внутреннее пространство дома. Стены здесь исчезали, начисто скрытые книжными полками, доходящими до потолка, прерывали их только окна – два выходили на Куинсмилл-роуд, и одно, полукруглое в торце, загороженное снаружи прелестным хаосом еще черных по весне ветвей с едва начавшими набухать почками – на узенький палисадник и глухую стену соседнего дома. Кроме того, имелись еще два промежутка – в одном размещался письменный стол Диноэла с торчащим над ним разболтанным шарнирным коленом хайтековской настольной лампы, а во втором – кровать с шотландскими пледами и парой волчьих шкур, из-за спинки которой прекрасно просматривались все двери. В скобках можно заметить, что нежданного гостя, вознамерившегося прострелить галерею снизу даже из чего-нибудь сверхмощного, ожидало серьезное разочарование.

Диноэл с удовольствием сбросил плащ и выпутался из сложной сбруи.

– Алекс, ванну и поесть, что-нибудь из твоих фирменных деликатесов – солянку, например… Знаешь, сколько я не видел человеческой еды?

Ванна была громадная, Дин с наслаждением погрузился в ее зеленоватое обжигающее лоно – пены и всяких изысков вроде джакузи он не выносил – и, закрыв глаза, начал потихоньку расслабляться, но тут выяснилось, что в программу удовольствий добавлен еще один пункт – Алекс очутилась рядом, молнии на ее черных кожах пророкотали латунными голосами, протрещали липучки, слетела майка, и красотка во всем блеске своих несколько отяжелевших, но по-прежнему спортивно-прокачанных прелестей бухнулась в воду напротив Дина.

– Ихтиандр, сын мой, – спросил Диноэл без всякого, впрочем, удивления и даже не открывая глаз, – что это тебя разбирает?

– Ну, знаешь, – гневно возмутилась Алексис, – имей совесть. Сколько мы не виделись? Или тебе моя попа разонравилась? Нашел лучше?

– О господи, – вздохнул Дин. – Вот уже действительно, проще согласиться, чем объяснять. Ладно, только сделай все сама, а то я сегодня что-то напрыгался.

– Не сомневайся, плюс еще помоем и массаж в качестве бонуса. Надеюсь, вы запомните наше скромное заведение…

По ходу дела выяснялись разные интересные вещи. Олбэни Корнуолльский и впрямь женится на королевской внучке, ученой американке Мэриэтт Дарнер, ныне герцогине Ричмондской, так что на его многолетнем романе с Маргарет Эрскин можно ставить точку – в ближайшее время торжественная помолвка, а осенью свадьба. Сам его величество Ричард III вскоре отбывает в Реймс, на подписание очередного англо-французского мирного договора, и сколько там пробудет – неизвестно. В нынешний сезон в Лондоне мода на все итальянское. Среди контактерской публики на Тратере слухов, как и везде, хватает, но сами ветры перемен здешнего запечья пока что коснулись мало, так что Диноэла тут, как и прежде, воспринимают, как грозного, великого ветерана, начальника всемогущих Спектров. Ясное дело, слетали и не такие головы, но на данный момент общее мнение таково: если уж для закрытия темы прислали эдакого зубра, значит, верхам возня в тратерской тьмутаракани обрыдла окончательно, и проект накрылся всерьез и надолго.

– Куда ты гонишь? Я не железный.

– Не мешай, – восторженно простонала Алекс.

Переведя дух, они перешли к насущным темам.

– Ну, какие новости? Все погибло? Конец света? – спросила Алекс.

– Конец не конец, а дела неважные. «Спектр» закрывают, отдел тоже. Да еще здесь веселье по первому разряду.

– А Кугль? Он тебе сказал то самое? Что ты искал?

– Нет. Это не то. Что-то другое.

– А что?

– Спроси что-нибудь полегче.

– Как там Черри?

– Ты знаешь, что с Черри. Я давно ее не видел.

– Я всегда знала, что Черри что-то затаила. Она всегда была себе на уме. И можешь не устраивать мне своих проверок. Меня не зомбировали и не подкупали.

– Очень жаль. По крайней мере, я знал бы, что делать.

– Убери мне этот шрам.

– Со шрамом ты мне больше нравишься.

– Нравлюсь! Все равно же ты на мне не женишься. И вообще ты больше смотришь на Эшли.

– Не женюсь, и Эшли тут ни при чем. Алекс, как только ты соберешься замуж, шрам я тебе немедленно уберу. А пока ты на государственной службе, уж пожалуйста, будь любезна, потерпи. Где Анна?

– Анна теперь отрезанный ломоть. Открыла собственный салон. Она в большой чести у Ричарда. Эта грымза так высохла, что одна задница осталась, да и та обвисла.

– А Катерина?

– Без понятия. Ее как угнали на Траверс, так с тех пор ни слуху ни духу.

«Все краше и краше», – подумал Диноэл. Выходило, что из всей его команды оставались лишь две девушки. Алексис, в отличие от большинства, пришла в Контакт необычно прямым путем – из Контактерского лицея, где, по замыслу «создателей», должны были обучаться специально отобранные дети с необычными (читай – паранормальными) способностями. Мода на подобные школы выстрелила в конце сороковых – начале пятидесятых, когда в разгар послевоенной оттепели ворох проблем разросшегося пограничья смутил начальственные умы. Мода, как и сама оттепель, оказалась недолгой, но память оставила изрядную, хотя никакого практического влияния на Контакт не оказала. Главной бедой оказалось то, что вопрос, так сказать, дальнейшего трудоустройства лицеистов никак решен не был – например, об их внеконкурсном зачислении на кафедру Контакта в ИМО или, скажем, во внутреннюю Академию СиАй даже речи не шло. Администраторы заведений, которые непосредственно и готовили реальные кадры для контактерской деятельности, ласково кивали, слыша про способных детишек, но продолжали набор по стандартному принципу – из университетской среды, из дипломатов, разведки, спецназа и так далее. Законодательства или просто распоряжений на этот счет ни из каких инстанций так никогда и не поступило. В итоге даже самые способные выпускники, даже уже снискавшие себе известность в контактерском сообществе, были поставлены перед необходимостью самостоятельно искать пути приложения своим талантам – никакой «охоты за головами» среди этой молодой смены не наблюдалось.

Естественно, что единой программы обучения или просто выявления одаренных детей создано тоже не было – пышным цветом цвела местная самодеятельность. В Европе наиболее знаменитой успела стать так называемая чешская школа, хотя основная база ее размещалась довольно далеко от Чехии – в Мишкольце. Мишкольский колледж, кроме разгула чешских методик, имел еще две отличительные черты. Во-первых, считалось, что он находится под негласным патронажем самого СиАй, поскольку сотрудники Института читали там лекции и вели семинары. На самом деле никакого патронирования не было и в помине, просто для либералов из СиАй подобные занятия служили своеобразным идеалистическим развлечением. Во-вторых, Мишкольц слыл (то ли справедливо, то ли нет) еще и интернатом для трудных подростков – студентов, успевших опробовать свою даровитость в криминальной сфере, здесь было ощутимо больше, чем в других лицеях.

Диноэл, в числе других доброхотов, в Мишкольце тоже бывал – сам не зная зачем, что-то рассказывал, что-то объяснял. Встречали его, как в провинциальном футбольном клубе встречали бы заехавшего по случаю Пеле. И вот однажды за первой партой, прямо перед собой, он увидел обалдевшую от близости к супергерою пятнадцатилетнюю оторву – наголо обритую, сплошь в пирсинге и наколках, с нахальными зелеными глазами. Это и была Алексис.

Во время беседы, впав в совершенный ступор, она говорила холодно и надменно – «я девочка крутая и знаю себе цену», – затем, без всякого перехода, предложила сразу все в обмен на участие в делах и близкое знакомство.

– Поживем – увидим, – пробурчал Диноэл, однако в шальном взгляде этого юного Конька-Горбунка он разглядел ту сумасшедшинку, которую всегда ценил в своих сотрудниках. Бог знает почему, но работа с вот такими бешеными девками удавалась ему лучше всего. Он предпочитал сдерживать, а не понукать.

Штука в том, что в тех головоломных ситуациях, которые щедро подставляла ему служба, мало чем могли помочь физическая сила и топорные воинские умения-доблести, какой бы изощренности те ни достигали. Куда важнее была гибкость – сродни спортивной гимнастике, виртуозное владение телом, выносливость, доходящая до живучести, эрудиция и нестандартный взгляд на вещи. Этими талантами в большей степени одарены женщины, и именно среди них Дин вел отбор и из них формировал команду. Несмотря на все сложности и закидоны женского характера, толку получалось больше.

Диноэл позвонил Скифу. Подобно всем практикам-полевикам всех времен, Дин испытывал ненависть и ледяное презрение ко всяким штабам и высоким кабинетам, поэтому общение с чиновниками он предоставлял своему ученому другу.

– Скиф, в Мишкольце есть одна маленькая паршивка, полуфабрикатик такой. Звать Алексис. Пристрой ее в Академию.

– Сам пристрой, – полусонно отозвался Скиф.

– Прекрати. Вы со Стэтхемом друзья. Поговори.

– Сам поговори.

– Слушай, я говорю в других местах. Потом у меня времени нет.

– Ладно, черт с тобой. Алексис?

– Алексис Мэй.

Самой паршивке он сказал так:

– Чудо-юдо, ты в электронике разбираешься?

– В компьютерах – ни бум-бум, – осторожно призналось чудо-юдо.

– Компьютерщик у меня есть. Нет. Мне нужен специалист по всем этим проводам, кабелям, автоматам, блокировке, экранировке и прочему.

Алексис в ответ лишь перевела взгляд на соседнюю лампу. Та вдруг замигала, потом погасла, потом загорелась тлеющим красным светом, затем вспыхнула снова. Однако удивить Диноэла такими фокусами было непросто. Ему приходилось иметь дело с чудесами куда хлеще.

– Да не земная электроника. – Он досадливо дернул головой. – Лаксианская. Значит, так. Тебя зачисляют в Академию. Зубри там всякую эй-би-си, но помни: твоя специализация – ксеноэлектрика. Устраивает тебя такой подход? Будешь этим заниматься?

– Устраивает. Буду, – ответила Алексис.

Она пробыла в Академии два с лишним года. За это время большинство лицеев приказало долго жить, а в уцелевших (но отнюдь не сменивших названия), вместо детей с необычными способностями, стали в основном учиться отпрыски самих сотрудников Контакта и всевозможных дипломатических служб. В конце второго года Диноэл вновь предстал перед Алексис.

– Наслышан, хвалю. Знаешь такое слово – «Траверс»? – спросил он.

– Знаю.

– Хорошо. Тебя ждет Анхель Талавера. Теперь он твой учитель. Собираешь вещи и отправляешься к нему. Постарайся с ним поладить, делай, что он скажет, а главное – постарайся выучиться всему, что он тебе покажет. И даже тому, чего не покажет.

Миновали беспокойные полтора года. Зима, Португалия, скальный обрыв, рев и уханье океана внизу, долетает водяная пыль, хижина, полная сквозняков, кое-как сколоченный стол, контейнеры со снаряжением и оружием, Диноэл в своем вечном плаще.

Зато Алексис не узнать. Напротив Дин стояла хорошенькая тоненькая, стриженная в каре шатенка, – правда, все с теми же нахальными зелеными глазами, – разноцветные татушки и бесчисленные кольца на языке, ушах и многих иных, трудновообразимых местах бесследно исчезли. На ней были старые застиранные джинсы, черные палки ног уходили в высокие шнурованные сапоги военного образца, такая же черная майка, громадных размеров куртка со множеством карманов и не менее громадная сумка на плече. Но главное, что отметил Диноэл, – у нее сменилась аура. Теперь вместо закомплексованности и жажды эпатажа Алексис излучала спокойное, даже чуть усталое достоинство мастера-профессионала.

– Анхеля убили, – сказала она.

– Знаю, – кивнул Дин. – Все равно это был не повод устраивать такую бойню. Ладно. Ты едешь вместе с нами.

Алексис, не снимая сумки, подошла к нему вплотную.

– Сначала ответь на один вопрос. Я долго ждала, чтобы его задать. Скажи, я нравлюсь тебе как женщина?

– Алекс, это запрещенный прием. Мы с тобой двадцать раз обсуждали.

Диноэл, надо заметить, ничуть не удивился. Эта сторона отношений естественным и неизбежным образом входила в специфику профессии. Алекс приблизилась на критическое расстояние.

– Я знаю, что нравлюсь. У меня грудь больше, чем у Томки, а ты к ней бегал.

– Не спорю. Парочка «дымовских молочных».

– Ну и что? Это же в твоем вкусе.

– В моем, но это не повод для спекуляций.

Зеленые глаза меньше, чем в полуметре, пылали огнем.

– У Томки попа роскошная, но она вся как деревянная.

– У Томки попа, как чемодан, твоя в сто раз лучше.

– Скажешь, у Томки плохая фигура?

– Скажу, что нет у нее никакой фигуры, ни хорошей ни плохой, – рыкнул Дин. – Но чего ты сейчас от меня хочешь?

– Трахни меня прямо сейчас, и я поеду с тобой, куда хочешь. Я люблю тебя, идиот!

– Это еще не довод. У нас катер через двадцать минут, сорвем график. И трахать тебя здесь совершенно бессмысленно, тут нет ни одного зеркала.

– При чем здесь зеркало?

– При том, что надо быть идиотом, чтобы прийти на «Князя Игоря» и пропустить половецкие пляски.

– При чем здесь пляски?

– При том, что заниматься с тобой любовью и не видеть, как отплясывают твои сосисочные прелести, как минимум в двух ракурсах, это потерянное время. Никакого интереса.

Алекс вдруг блаженно сощурилась и страстно замычала.

– А знаешь, за что я тебя люблю? За то, что могу быть сама собой. Ты, скотина, видишь всю мою скотскую мерзоту, и мне это почему-то нравится. Чудно, правда? Давай я компенсирую тебе твои зеркала! – тут Алекс сбросила на пол сумку и одним махом стряхнула с себя куртку.

– Десять минут, – предупредил Диноэл.

С тех пор минуло пятнадцать лет. Зеленоглазая веснушчатая Алексис прослыла самой двинутой и оторванной стервой в Контакте, ее втайне побаивалось даже высокое начальство; не будучи красавицей, пользовалась бешеным успехом у мужчин, а отчасти и у женщин, но по-настоящему была предана только одному человеку, и только его приказы были для нее законом. С ней считались, потому что три-четыре ее прозрения в критической ситуации составили ей такую славу, отмахнуться от которой было совершенно невозможно. Что-то временами включалось в этой забубенной головушке, и это что-то многого стоило. Впрочем, знающие люди только качали головами – безбашенных персонажей всех родов в Контакте всегда хватало, и мало кто из них дотягивал до старости.

– Теперь программа такая, – распорядился Диноэл. – Я выхожу в свет. Дурацкая роль, но делать нечего. Пока нет Эшли, заняться мной придется тебе. Сооруди мне сносную прическу, а то смотреть страшно, волосы в ноздрях и все такое, и главное – приведи мне руки в порядок, с такими когтями хорошо только по деревьям лазить, куда я покажусь…

В кресле возле постели сидел человек. Свет из окна прорисовывал пол-лица, руку и колено. Дин устало потер пальцем правый глаз.

– Ты еще кто такой? А… Господи, Мэдди… Ты-то почему мной недоволен?

– Есть за что, – спокойно ответил Мэдди.

– Ладно, может, хоть ты мне скажешь… Откуда это кресло? Совершенно его не помню. Битое какое-то, вон там верхушка погрызена, пятна какие-то… не кровь?

– Понятия не имею.

– Никто не имеет… Ты один? А то была мода одно время – являться компаниями, судилище устраивать.

– Я один.

Диноэл вздохнул и уселся, засунув подушку под спину.

– Ладно, выкладывай, что там у тебя. Ты же погиб на корабле, там, на Линг-Шане, мы тебя так и не нашли, я сам всю гору обошел. Что произошло?

– Это был не корабль. Это была База. Ты же проходил ее, и ты меня инструктировал.

– Да, поплавал я в этих коридорах. Ничего особо страшного там не было. Постой, как ты выбрался из того, первого лабиринта, ну, того колечка с аппендиксами? Где окошко на центральную трубу?

Мэд усмехнулся.

– Да, знаю. Там до сих пор плавает труп кальмара, которого ты застрелил. Ничего сложного. Через вентиляционный люк – он подсвечен, его издалека видно – надо вернуться во входную трубу и зайти через другой шлюз, решетки все равно переломаны. Оттуда начинается сквозной туннель.

– Не помню… Так в чем же моя вина? Что-то не сработало в туннелях быстрой транспортировки?

– Нет, там я проскочил нормально. Предпоследний зал, перед самым выходом. Где круглые клапаны – те, здоровые, диафрагмальные, с рельефом и гравировкой.

– Да, и что?

– Припомни, что ты мне говорил. Ты велел найти выпускную воронку и выбираться через нее.

– Правильно, я сам так и выходил.

– Ты не предупредил о самом главном. Эта вытяжная розетка открывается раз в сорок минут или что-то в этом роде. Кроме того, их там три.

– Как три?

– Вот так. Первая – входная, над ней, под самым потолком – хотя где там пол, где потолок, черт разберет – еще одна, с высокими стенками, и в противоположном конце – та самая, выходная. Когда вырубился свет, ты об этом говорил, я потерял ориентацию. Да и немудрено. Я не знал, к какому клапану лететь. Все три были закрыты и не собирались открываться. Через две минуты я уже не понимал, откуда вошел. Ты должен был приказать мне в подобном случае затаиться и ждать. Но я запаниковал. Каракатицы оживились, их становилось все больше, они атаковали… Надо было просто дождаться следующего цикла. Но ты ничего мне об этом не сказал. Я решил, что клапан не тот, надо искать еще какой-то, работающий… Я пошел по периметру, пришлось отстреливаться… Кальмары убили меня очень быстро.

Диноэл покачал головой.

– На моем прохождении эта вытяжка открылась почти сразу, мне и делать-то ничего не пришлось… Третьего, верхнего, клапана я вообще не видел.

– Повезло. – Мэд отвернулся, и лунный свет на мгновение серебряной линией очертил его профиль. – Как бы то ни было, я обвиняю тебя.

– Дин, очнись! С кем ты разговариваешь? – Алексис что было сил толкнула его в бок и закричала в самое ухо.

Дин помотал головой и пришел в себя.

– Кочевник, – прохрипел он и закашлялся. – Господи, как же его звали по-настоящему? Курсант, невротик скорострельный… Пятьдесят первый, Линг-Шан… Даже если бы я его тогда вытащил, все равно бы ни черта не вышло… Алекс, дай чего-нибудь попить.

Утром, только Дин спустился в кухню, сел за покрытый кафелем стол и взялся за яичницу, появилась Эшли, волоча баулы и кофры. В первую минуту обычная сдержанность ей изменила, и поцеловались они так, что осталось впечатление легкого нокдауна.

– У тебя седина в бровях.

– У меня седина еще и не там, – вздохнул Дин.

Капитан-лейтенант Эшли Уильямс – военная косточка, дочь прославленного генерала Уильямса. Легендарный морпех, примерный семьянин, наплодил кучу девчонок и поклялся страшной клятвой добомбить до сына, настоящего наследника. Увы, исполнить эту клятву ему не удалось, он героически пал на поле брани (на самом деле это был топкий островок посреди Меконга), и старшей из дочерей волей-неволей пришлось взвалить на свои плечи бремя продолжения семейных традиций. Закончила Бостонское военное училище, в достаточно юном возрасте дослужилась до капитанских погон, работала координатором в Комитете начальников штабов, защитила диссертацию по военной криптографии и стала доктором наук, потом вдруг прошла полный курс подготовки «морских львов» (единственная из двадцати восьми кандидатов на место), провела несколько, как говорили, весьма и весьма удачных операций и неожиданно попросилась в Контакт. Как она сама объясняла, до нее дошло понимание, что, если провалимся там, никакие войска и никакая техника уже не помогут. Вновь прошла все тесты, закончила одни курсы, другие, тоже побывала на Траверсе и вот теперь, уже в качестве начальника отдела, оказалась на Тратере. Дама стойкая и нордическая, настроений нескрываемо ксенофобских, слыла умницей, несгибаемой придирой и самой дотошной занудой во всей армии. Главное ее сожаление, что по возрасту она опоздала на войну. Кроме службы, единственным ее увлечением были методики шифрования, и в этой области, как узнавал Дин, она слыла признанным авторитетом.

Ее отношения с Дином давно уже замерли на неопределенно-благожелательной фазе. Вообще служебные романы в контактерской среде по вполне понятным причинам были строго запрещены и карались, но с другой строны, даже самое жестокое начальство прекрасно отдавало себе отчет, что подобные явления неискоренимы, и в случае отсутствия явного протекционизма или криминала, некоторые детали предпочитало обходить вниманием. Сотрудники Службы Безопасности Контакта не только пили и кололись на едва ли не законных основаниях – близость смерти, причем нередко жуткой и необъяснимой, работа в отдалении от каких бы то ни было социальных ориентиров, в условиях, далеко не всегда вмещающихся в человеческое сознание, своеобразно влияли на нравственность. В группе «Джадж Спектр», где, по общему мнению, у всех без исключения мозги и вовсе были набекрень, отношения и подавно очень далеко порой отходили от традиционных форм.

Эшли с Дином выглядели идеальной парой. Коллеги и единомышленники, они превосходно дополняли друг друга – ее анализ и удручающая скрупулезность уравновешивали его полубредовые интуитивные порывы, а Диноэловы вдохновения чудесно оживляли ее логические построения. Вдобавок темноокая и темноволосая Эшли была красива строгой и неброской красотой, чего сердцеед Дин не мог не оценить, в интимном плане тоже никаких противоречий не возникало, вдвоем им было надежно и спокойно, однако именно это спокойствие странным образом и мешало развитию отношений – подобно полному штилю, оно не позволяло двинуться ни в какую сторону. Как будто бы специально созданные друг для друга, они стояли у некоего рубежа, не решаясь его преодолеть, и никакое потрясение пока что не торопилось раскачать ситуацию, чтобы перевести ее в новое качество. Судьба сталкивала их снова и снова, к обоим уже подкрадывался критический возраст, а дело все не сдвигалось с мертвой точки.

Поднялись на галерею. Дин взгромоздился на стол, Эшли села на стул, Алекс досталась кровать.

– Девчонки, – иногда в Диноэле вдруг просыпался былой король вечеринок, – есть две новости – плохая и очень плохая. Начну с просто плохой. Отдел закрывают, «Спектр» вообще заколачивают – колом, как вампира. Всех нас выставляют на улицу, в Институте реформы и полная смена руководства. О совсем плохой новости вы уже слышали – Тратеру выводят в зед-куб, а нас опять-таки выгоняют. Но это фасад. А за фасадом вот что…

Как для всякого интуитивно мыслящего человека, для Дина было настоящим мучением излагать кому-то, даже близким друзьям и единомышленникам, свои взгляды и соображения. Даже при самом старательном пересказе едва ли один из сотни слушателей смог бы понять и воспринять тот скачущий набор ассоциаций, которым он руководствовался в жизни и на основании которого принимал решения. Поэтому Дин, наученный горьким опытом, взял себе за правило, используя что-то вроде внутреннего перевода, говорить максимально просто, даже примитивно, прибегая к тому, что именуют «суконным языком». Результат этих усилий вызывал у него самого отвращение своей банальностью, но, к его удивлению, никто не обижался («Что ты с нами как с дебилами разговариваешь?!»), а уровень взаимопонимания подскочил на несколько порядков. Но полностью контролировать свою речь получалось не всегда, и частенько мысль перелетала черт-те куда.

– Девчонки, простите меня. Я притащил вас сюда, а сделать мы ничего не сделали.

– Дин, ты разговариваешь не со своими призраками, а с живыми людьми. Давай конкретней.

– Да, да. Конкретно на нас ополчился жучила по имени Джон Доу – я вам о нем рассказывал, – он-то и выживает нас отсюда, а Тратеру, видимо, отдадут региональщикам, то есть грушатникам. Масштаб у этого Джона Доу сенаторский, и он подозрительно много знает о наших делах.

– Давно надо было бросить всю эту лабуду и ехать на Траверс, – вмешалась Алексис.

– Забудьте про Траверс. Тратера – зона Института, а Траверс – зона «Спектра». А «Спектра» больше нет, хуже того, мы там теперь вне закона, если англичане и леонидяне хоть что-то заметят, против нас бросят армию и спецназ. К этому у них теперь есть формальные основания. Защищать там больше нечего. Кого мог, я услал, кого мог – прикрыл или предупредил. Все, Траверс кончился. Если есть охота побегать там и пострелять – пожалуйста, но только в частном порядке. Но я в частном порядке хочу заняться Тратерой.

– База.

– Да, База. Джон Доу хочет стать ее единоличным владельцем, а я хочу ему помешать. Айвен дает нам время до сентябрьской сессии, три с небольшим месяца. Потом – зед-куб, и нас начнут вульгарно отстреливать. Уже сейчас все, что мы создали за эти годы, вся система мониторинга и пресечения контрабанды артефактов активно и целенаправленно уничтожается. Вся наша Служба быстрыми шагами идет к полному развалу.

– Но Айвен директор, он нам никак помочь не может?

– Айвен сам в красной зоне. Для него уже готов маленький уютный кабинет в Западном крыле с полкой для призов по академической гребле. А может, и того хуже – хорошенькая такая мраморная доска. Девчонки, Институт уже никогда не будет таким, как раньше. Теперь самое главное. Приготовьтесь, сейчас буду говорить официально. У меня есть все основания полагать, что здесь, на Тратере, имеет место заговор на почве несанкционированного контакта, который может привести к катастрофе стратегического масштаба. Я собираюсь вмешаться в эту историю, потому что это наш прямой долг, и еще потому, что хочу подпортить Джону Доу удовольствие. Сразу предупреждаю о двух вещах. Первое: не будем строить иллюзий, остановить процесс мы уже не сможем, мы зевнули и опоздали, я не ожидал такого поворота событий, игра проиграна, поезд, скорее всего, уже ушел. Единственное, что нам остается, – разобраться, что произошло, и сообщить наверх, как обстоит дело и кто виноват, – может быть, еще что-то удастся предотвратить. Допускаю, что придется действовать и самим. Второе: никаких полномочий у меня нет. Это исключительно моя личная инициатива, на собственный страх и риск. Ни Джон Доу, ни теперешнее руководство Института спасибо нам не скажут, а напротив, могут попытаться помешать или даже от нас избавиться. Кугль в этом уже убедился.

Диноэл сделал приличествующую случаю паузу.

– Поэтому. Приказывать не могу. Вы вправе отказаться и хоть сегодня уехать отсюда, куда глаза глядят.

– Да пошел ты, – неласково сказала Алекс.

– Ну почему. Эшли может устроиться военным советником – где угодно с руками оторвут, тебе с твоей электрикой тоже обеспечены очень теплые места – хотя бы в том же «Кербере». Но врать не буду, мне нужна ваша помощь, хотя втягивать вас в эту историю у меня нет ни малейшего права, ни желания.

– Слушай, кончай эту лирику и переходи к делу, – снова не выдержала Алекс. – Никуда мы не уедем.

– Эшли, а ты что скажешь?

Глаза у Эшли были цвета чая крепчайшей заварки, почти черные и неизмеримой глубины. Зеленые глазищи Алекс, напротив, были плоские, как блюдца, по которым скакали чертики.

– В кои-то веки раз я согласна с Алекс. Когда мы подписывались на это, все знали, что покупают билет в один конец. Так что не будем об этом.

Диноэл кивнул:

– Хорошо, пусть так. Тогда запускаемся. В таком случае вопрос первый, он же нулевой – для проформы, чтобы к этому не возвращаться. Что происходило и происходит подозрительного, какие новые люди появились, какая странная активность и все прочее – вы девушки грамотные, вас учить не надо.

Грамотные девушки синхронно покачали головами.

– Ничего такого.

– Забавно… Ладно, пошли дальше. Что у нас с «Кроносом»?

Красавицы переглянулись.

– Так ведь нет больше «Кроноса», – сказала Алекс.

– То есть как нет?

– Закрыли. По-моему, еще в октябре. Материалы вывезли. Ты что, не слышал? Был же приказ.

Вот оно, подумал Дин. Вот зачем мне нужен Скиф. Он не стал бы валяться в пещере и мечтать непонятно о чем, он бы сразу все выяснил. Вот уж и впрямь катастрофа.

– Да что за чепуха, – не удержался Дин, уступая чувству бессилия и растерянности. – На кой черт вся наша работа без «Кроноса»?

– Тебе видней, – сказала Алекс. – Ты там с Айвеном чаи распиваешь.

– Все обрабатывается на Земле, – пожала плечами Эшли. – Наше дело – отсылать данные. Некая логика в этом есть – зачем здесь держать такой вагон электронного обеспечения?

Диноэл только молча покачал головой. Да, это удар.

– В принципе, «Кронос» можно вернуть, – продолжала Эшли. – Но это дело не одного дня. Пока договоримся, согласуем, пока все пришлют, установят, запустят, отладят… Сами мы не справимся, нужна бригада программистов, схема капризная, сам знаешь. Это к августу, не раньше.

– Ладно, а просто спутниковые архивы остались?

– Естественно, информация и сейчас идет, но все запаковано, по всем нашим точкам работа сворачивается.

Дин вздохнул, посмотрел в пол, потом сказал:

– Значит, так, девушки. Я думал, что попрошу вас о помощи. Но придется просить вас о подвиге. Расчехляйте свои «макинтоши». Мне нужны данные по Челтенхэму. За три последних года. Кто приходил, уходил, появлялся, исчезал и все такое прочее. Вручную, без «Кроноса».

– Ничего себе! – ахнула Алекс. – Да там половина недешифрованных данных, голая картинка! На полгода, не поднимая головы! И не для двоих!

– Понимаю не хуже вашего… А все-таки, что с Анной?

– С Анной точка. Нечего и думать. Она работает на Королевскую Канцелярию, а это, как я понимаю, нам сейчас противопоказано. Кстати, в Челтенхэме бывает регулярно.

– Можно подключить «халфбрейн», – заметила Эшли.

– Нет, – сразу же отозвался Дин. – Никаких выходов в Сеть. Слишком большой соблазн для Джона Доу. По уровню опасности вообще объявляю синий код…

Тут Диноэл неожиданно запнулся. На него вдруг накатила первая, легчайшая, но все равно томительная волна «погружения». Ему вспомнилась тропа в горах, райвенгейтский вид на Лондон, рябь на просторе Твидла, глаза Мэриэтт, и была в этом всем смутная дурнота наваждения, искусственности, навязанной игры, но при этом – Дин всегда в первую очередь анализировал сами эмоции, а уж потом скрытый в них смысл – не было чувства опасности.

– Странно, – сказал он вслух.

Девушки, давно привыкшие к подобным приступам вдохновения, молчали, ожидая пояснений.

– Штука такая, девчонки, – произнес наконец Дин. – Есть во всей этой чертовщине еще один непонятный мне фактор. Бред какой-то, дурной сон. Ощущение, будто нам морочат голову. Кто, почему – пока не знаю.

– Какой сюрприз, – сказала Алекс. – А я-то думала, все ясно как день.

– Короче. Бросайте все и садитесь. С компьютерной обработкой буду помогать, при первой же возможности. Но у меня еще светская жизнь.

– Не надорвись, – ласково предостерегла Алекс.

* * *

Первым появился герой дня, Олбэни Корнуолльский, весьма нечастый гость в Лондоне. Их знакомство и дальнейшие отношения с Диноэлом имели давнюю и удивительную историю. Герцог Корнуолльский, сын полубезумного старика Корнуолла, некогда с восторгом принявшего сторону Глостера в войне с сепаратистами Южной Конференции, возраста сорока с лишним, плотного сложения, с широким, мясистым, но правильной формы лицом и светло-серыми внимательными глазами. По тогдашней моде он носил узкую, коротко стриженную бороду от висков, которая натужно силилась соединиться с усами, париков же не признавал вовсе и являлся обладателем нежно вьющейся челки.

Было в его фигуре и всей повадке что-то неискоренимо старомодное и провинциальное. Считая себя истинным философом во всех жизненных сферах, он и одевался соответственно: в ветхозаветного кроя отороченный мехом балахон едва ли не до пола, а дома и в теплую погоду – в нечто среднее между рясой и римской тогой, подражая своему кумиру Сенеке. В таком виде, как представлялось Дину, Олбэни Корнуолльский в любой момент был готов сесть и начать писать нравоучительные письма беспечному разгильдяю Луцилию.

Взгляд Олбэни, особенно когда во время беседы он неожиданно вскидывал его на собеседника, казался бы чисто по-детски наивным, если бы не был в то же время пронзительно испытующим; вообще вся манера держаться, несмотря на крайнюю мягкость и доброжелательность, несла печать глубинного, природного достоинства, за которым угадывался фундамент несокрушимой стойкости характера.

Герцога считали чудаком, книгочеем, человеком не от мира сего, но ни один коронный совет без Корнуолла не считался полноценным, и молчание его на этом совете весило не меньше, чем его слово.

Начальной точкой соприкосновения с герцогом Корнуолльским стала для Диноэла герцогиня Анна, его жена. Непостижимые для человеческого разума течения судьбы по своей прихоти вновь и вновь сталкивали Диноэла с этой парой, и волей-неволей рассказать о них придется.

Ныне бывшая герцогиня Корнуолльская была дочерью Лодовико Скиафарелли, итальянского маркиза и кондотьера на службе его величества, доблестно защищавшего Аквитанию от иноземных посягательств еще во времена регентства Глостера-старшего. В этой самой Аквитании Лодовико и повстречал будущую мать Анны, уже тогда не слишком молодую графиню Шарлотту из обширного мятежно-католического семейства северных Нортумберлендов, которую неисповедимыми путями занесло в те края – первым пунктом в характеристике этой дамы, с общепризнанной репутацией колдуньи и отравительницы, значилась вздорность. Как бы то ни было, произошла любовь, брак и малютка Анна. Правда, любители сплетен оспаривают такую последовательность событий, и с точки зрения календаря у них есть для этого основания; многие идут еще дальше и прямо утверждают, что ребенок был приемным для обоих родителей – и действительно, приходится согласиться, в знойной красоте Хонни, как все ее называли, мало что напоминало об Англии или Италии, хищно-восточный лик девушки наводил на мысль скорее о Дамаске, нежели о Флоренции. Хотя, с другой стороны, порой даже между Уэльсом и Сассексом можно встретить особ такого неординарного вида, что впору только руками развести. Иные хулители задают вопрос другого рода – где это в Италии, говорят они, пройди ее всю от Тосканы до Калабрии, кто-то слышал о маркизах Скиафарелли?

Неизвестно, чьи догадки об этой истории верны, факты же таковы: брак просуществовал два года, после чего Лодовико, как и подобает рыцарю, героически пал в бою – его популярность по ту сторону приморских хребтов сыграла в судьбе Анны немалую роль, – а мамаша с дочкой вернулись в Англию.

Детство и юность Хонни прошли среди усобиц и распрей северных кланов как между собой, так и с федеральными властями. Мама Шарлотта, принимавшая в этих склоках живейшее участие – она вдохновляла, интриговала, травила, – повсюду таскала девочку за собой, в результате чего мать и дочь, действуя рука об руку, люто переругались и возненавидели друг друга. Итог этой эпопеи известен – за свои неустанные труды графиня удостоилась чести быть обезглавленной лично принцем-регентом Ричардом Глостерским под стенами Инчмэхомского монастыря, что произвело немалое впечатление на юного Эдуарда VI, которого Шарлотта не выпускала из рук буквально до последнего вздоха. Крошка-монарх вскоре убедился, что эпизод с пролетевшей над ним под свист дядюшкиного меча окровавленной головой был лишь вступлением к целой череде приключений весьма схожего толка – довольно длительный период его детства протекал по аналогичному сценарию: сначала его поднимают среди ночи, затем он скачет куда-то среди вооруженных людей, а кончается все тем, что приезжает дядя Ричард и главного из этих людей либо разрубает напополам, либо сносит тому голову. Возможно, подобное однообразие впоследствии и сказалось на его остром нежелании быть королем.

Но вот что удивительно. Несмотря на все пертурбации, уже в мае тридцать восьмого года, то есть еще до коронации Эдуарда и королевской амнистии Нортумберлендам, Хонни преспокойно появляется в Лондоне, беспрепятственно вступает в права наследства и ведет насыщенную светскую жизнь – никакой опалы, никакого следствия или секвестра на имущество, а напротив, благодушный нейтралитет со стороны обычно злопамятного, как сам дьявол, Ричарда. Более того, спустя полтора года Анна выходит замуж за пользующегося неограниченным монаршим расположением Олбэни Корнуолльского. В те времена Диноэл над этими странностями не задумывался и оценил их значение много-много позже.

Итак, Хонни была высокой черноглазой и рыжеволосой красавицей, с волосами как взрыв в проволочном цехе, иной раз с трудом укрученными в раскаленно-медно-рыжие косы. От матери она унаследовала и бешеный, импульсивный характер, и тягу к разного рода сомнительной химии, и безудержную страсть к интригам. Ее выдали замуж за сына самого верного приспешника принца-регента в неясной надежде объединения с аристократией вожделенных Аквитанских земель. Возможно, добродушие и мягкость характера молодого герцога Корнуолльского и спасли бы этот брак, если бы не еще одна специфическая черта в мировоззрении его супруги – ее обуревала жажда власти, желание непременно быть лидером, причем в форме не то всеобщей благодетельницы, не то всезнающей верховной жрицы, а чаще – и то и другое разом. За наслаждением от этой роли она даже выходила на театральные подмостки, поскольку сцена как раз и возвышала ее над восхищенной толпой, но публика и критики ее талантов не оценили, и Анна отправилась искать иного поля деятельности. В первую очередь это были различные компании и салоны, где она главенствовала в качестве верховного арбитра и наставника, но одновременно, не жалея сил, она принялась воспитывать поклонника и ученика из собственного мужа.

Более чем продолжительное время бедолага Олбэни терпел поучительные разглагольствования на тему, как неправильно он воспитан и неправильно живет, о его эгоистичной мягкотелости, о том примере свободомыслия, какой являет ему духовно совершенная супруга – нравоучения сопровождались драмами, трагедиями, зияющими пропастями, пиками и просто истериками. Приверженный семейным ценностям, миролюбивый герцог-философ сносил нотации со смирением и кротостью, всячески пытаясь прийти к согласию (легко представить, как действовал бы в подобной ситуации Глостер, но Олбэни его взглядов не разделял). Он уступал, сколько было возможно, до тех пор, пока Анна в своей дидактической дури не перешла рубеж, за который отступить уже не мог, и тут шалая дочка шалой матери, пройдя газообразную и жидкую фракцию корнуолльского характера, ударилась о его несокрушимую твердь. Олбэни вдруг взглянул на нее своим знаменитым испытующим взглядом, и жрица вмиг сообразила, что перегнула палку, и времена переменились – теперь этот, поднятый ею же самой вал, со всей корнуолльской неспешностью и дотошностью, покатится обратно. Ее менторская кафедра с треском рухнула, и актерское чутье подсказало, что пора уносить ноги.

Герцогиня незамедлительно сбежала от мужа, оставив на память о себе целый подвал леденящего кровь вида снадобий в разнообразных пузырьках. Это произошло не то в августе, не то в сентябре сорок шестого, а в январе сорок седьмого на Тратеру вернулся Диноэл Терра-Эттин.

Здесь придется сделать небольшое отступление. Победный хмель тогда еще крепко сидел в головах, но ядовитый дух склоки между вчерашними союзниками сильно отравлял политическую атмосферу, особенно для Дина, который был в курсе многих событий, о которых избегали сообщать публике, дабы не омрачать ликования. Многие трезвые головы уже озадачились тем, что радостная послевоенная ситуация начала принимать нежелательный, мягко выражаясь, а точнее – тревожный и даже угрожающий оборот. Диноэл переживал в ту пору кризис. Война что-то поменяла у него в голове, трудно оставаться прежним весельчаком, когда тебе жизнь год за годом каждый день доказывает: твое существование, со всеми страхами, опасностями и философией – всего лишь игра пустого случая. Кроме того, он явственно предчувствовал впереди эпоху потрясений и решил, что настало наконец время осуществить давнюю мечту, поменять образ жизни и заняться чистой наукой. Ему порядком осточертели его разнокалиберные приключения, сообщества враждебные и не очень, со всеми их загадками, смертельными и не слишком, – словом, весь этот Космос с его ловушками и славой. Впервые ему по-настоящему захотелось дома, гнезда, очага и, может быть, семьи. Ни о Траверсе, ни о Черри в ту пору еще и речи не шло. Инстинкт советовал ему держаться подальше от СиАй с его дворцовыми интригами, там его никто не ждал, и он вернулся на любимую Тратеру – увидел острова за гранитным парапетом лондонской набережной, скованный льдом Мидл Твидл, синие шпили Вестминстера в морозном тумане и почувствовал, что поиски закончены.

Диноэл поселился в своем старом доме и первым делом разложил на столе карту Золотой долины. Уже тогда он ясно отдавал себе отчет, что тратерские странности и загадки есть симптомы проблем необъятного значения, и ключ ко многим тайнам, так или иначе повлиявшим на его жизнь, лежит в междуречье Твидлов, а возможно, и в самом Уайтхолле.

Послевоенную Тратеру сотрясали перемены. Предоставленный бюрократической сумятицей краткий период соприкосновения Тратеры с мировой цивилизацией неуемный Ричард использовал для прорыва четырнадцатого века в шестнадцатый, военную семилетку – для прыжка из шестнадцатого в девятнадцатый. По всей Англии добывали уголь и плавили сталь. Из сказки в реальность шагнули первые железные дороги. Трубы водопровода и канализации прорастали сквозь лондонскую почву, словно корни хищных фантастических растений.

А в салонах властвовала герцогиня Анна. Несмотря на то что с Олбэни Корнуолльским они уже давно жили раздельно, тот носу не казал из Бристоля, а его супруга ни шагу не ступала из Лондона, и никакой тайной эти отношения – точнее, их отсутствие – ни для кого не были, Анна все равно сохраняла статус герцогини и продолжала жить на широкую ногу, решительно ни в чем себе не отказывая. В высшем свете она собрала вокруг себя заметный кружок, почти что политическую партию, предельно близко граничившую с двором, и там царила в умах и настроениях. Избранные, удостоенные вхождения в этот круг, почитали ее за арбитра изящества, хорошего тона и остроумия. Кроме того, герцогине приписывали некие мистические, почти волшебные способности, и немалая часть молодежи очень серьезно относилась к тому, чтобы исповедаться Анне в своих тайнах и надеждах и выслушать ее суждения. Многие матери и отцы тщетно боролись с ее влиянием. Женщины называли ее интриганкой, мужчины – рыжей стервой. И то, и другое доказывало, что общество так и не разобралось в природе устремлений герцогини.

У Диноэла как раз в это время обострились его военно-психические болячки. Одним из самых ярко выраженных симптомов этого психоза была боязнь одиночества и необходимость делиться и высказываться. Речи Дина были, как правило, темны по смыслу, отрывочны и произносились зачастую с пьяных глаз – хотя, надо признать, самоконтроля Дин не терял ни в каком состоянии. И здесь следует отметить одну немаловажную деталь: несмотря на весь свой душевный раздрай, Диноэл отнюдь не утратил запредельного самомнения и, верный давнему обыкновению, желал потрясать своими жалобами и кошмарами особ максимально достойных и авторитетных. Случайная аудитория его не устраивала.

В ту зиму самым знаменитым в Лондоне считался салон герцогини Корнуолльской, и Дин предпочитал пить именно там, глядя в пронзительные и одновременно всепонимающие глаза прославленной красавицы-хозяйки. Ах эти черные, внимательные глаза и, само собой, аромат власти, который аура герцогини источала в страшнейшей концентрации. Это было как выстрел из стартового пистолета, тем более что герцогиня в ту пору еще только стояла на пороге тридцатилетия, она была красива редким типом красоты, фигура ее вполне укладывалась в определение «песочные часы» со всеми необходимыми излишествами – излюбленный тип Диноэла, – а беспощадно одолевавшие общество модные веяния позволяли в значительной степени увидеть ее ноги. Нет слов, ноги заслуживали внимания. С другой стороны, Хонни своим изощренным чутьем стервятника мгновенно уловила дух чужого несчастья, то есть той самой почвы, на которой она могла выступить в своей любимой роли феи-спасительницы и духовного лидера. А поскольку на сей раз перед ней оказалась личность яркая и по всем статьям незаурядная, то и роль должна была выйти блистательной, и уж конечно, затмить неудачу с этим неподатливым бристольским чурбаном.

Диноэл сразу же понял, что перед ним патологическая лгунья и отпетая актриса, у которой актерство было одновременно и сутью ее натуры, и острейшей, буквально наркотической, потребностью, да еще вдобавок с неодолимой тягой к миссионерской деятельности. Но его это мало обеспокоило. Он буйно изливал душу, герцогиня темпераментно сострадала. Однако аппетит у Анны Корнуолльской в ту зиму разгулялся не на шутку. Она решила, что настал ее звездный час, и потребовала у мужа развода.

Тут, однако, возникала серьезная проблема. Реакция чудака и затворника Олбэни, согласие которого и открывало путь всем великим свершениям, была совершенно непредсказуема. С одной стороны, герцог слыл человеком мягким и интеллигентным, но с другой – болезненно принципиальным, а кроме того, мужественным и бесстрашным. Как-никак, Олбэни прошел с Ричардом все походы, начиная с самого юного возраста, и, как утверждали, вполне достойно владел конем и мечом. Диноэл в смысле фехтовального мастерства ничего выдающегося не представлял, но в сорок седьмом он бы без колебаний вышел и против всех чертей ада – впрочем, оставалась надежда, что рубка не начнется уж сразу от порога. Другими словами, Дин решил, что предстоит нешуточный мужской разговор. В те годы это казалось ему очень важным. Что ж, в чем-то, пожалуй, он был и прав.

* * *

Особняк хозяина Корнуолла оказался небольшим замком, истинным детищем одиннадцатого века, когда благополучие жилища во многом зависело от толщины стен и удачного расположения бойниц. Впрочем, внутренний дворик уверенно демонстрировал достижения уже куда более позднего стиля.

Очень маленькая, но очень высокая комната с четырьмя столь же высокими окнами и сводчатым потолком, стены были пронзительно белы и пусты, что наводило на мысль о монастырской келье. Пол составляли разномерные серые плиты из грубо тесанного камня, справа от двери стояла темная конторка с разложенными письменными принадлежности и открытым фолиантом, рядом – небольшой столик и два кресла без спинок в греко-романском стиле. Более ничего не было.

Охватив это аскетическое убранство одним взглядом, Дин, во-первых, изумился, во-вторых, успел подумать: «Кажется, едрить твою, понимаю, почему она от него сбежала», но особенно размышлять было некогда – навстречу ему с приветливой улыбкой шел молодой человек, одетый в непривычное длинное и складчатое одеяние.

Герцог Олбэни Корнуолльский был коренаст, плотен, уже тогда носил аккуратно подбритую и выстриженную бородку, и его серые глаза, казалось, излучали неиссякаемое дружелюбие.

– Здравствуйте, любезный сэр, – с живостью заговорил он, протягивая Дину сразу обе руки. – Много, много наслышан о вас и, право странно, что мы до сих пор не встретились. Однако я читаю в ваших глазах удивление?

«Еще бы, – подумал Диноэл. – У них что, в Бристоле, все мужья так встречают любовников своих жен?»

– Вы правы, герцог, – ответил он, учтиво кланяясь. – Я несколько ошеломлен той обстановкой, в которой застаю вас.

Корнуолл радостно засмеялся:

– Прекрасно понимаю вас, сэр Диноэл. Молва рисует меня книжным червем, чудаком-библиофилом, и вы, конечно, ожидали увидеть меня среди книжных завалов. Но нет, нет. С недавних пор я разделил кабинет и библиотеку, чтобы, как лучше выразиться, очистить мысль, чтобы рука не торопилась схватиться за близлежащий том и оставалось время поразмыслить… Назовите это слабостью, если мне для подобной отваги потребовалась каменная стена! Но в любом случае моя библиотека к вашим услугам, охотно все вам покажу.

– Благодарю вас, герцог, предложение чрезвычайно заманчивое. – Диноэл еще раз поклонился, думая в это время: «Какая там, к черту, дуэль на мечах, еще в глаз ему попаду… Наверное, стреляться – пальнем по разику в воздух, и все дела». – А сам тем временем продолжал: – Но все же главная моя цель – кажется, я нарушаю этикет, но простите чужестранца – услышать ваши личные суждения. Похвально, когда ученый муж превзошел множество трактатов, постиг сочинения авторитетов прошлого или даже на собственном опыте подтвердил, что не все золото, что блестит, а сани надо готовить летом, – но, согласитесь, открытием это не назовешь. Гораздо ценнее его собственные духовные приобретения, неважно, велики они или малы, главное – это его личные находки, ведь никто до него этого не говорил и не описывал… Интеллектуальный эксклюзив, – добавил он. – Я бессовестно пользуюсь выпавшим мне везением – признаюсь, я впервые встречаю живого, так сказать, действующего философа.

«Ну да, – подумал Диноэл, – он же какой-то там богослов или что-то в этом роде. Ах ты дьявол, надо было подготовиться».

– Вы мне льстите, причем грубо, – снова засмеялся Олбэни. – Однако что же мы стоим? Присаживайтесь. Не сочтите меня невежей, я ничего не предлагаю вам с дороги, но буквально через четверть часа нас ждет обед…

Не ощущалось никакого коварства, этот человек не таил ни малейшей задней мысли, более того, его обаяние было такого свойства, что пропадало всякое желание лгать и притворяться, а напротив, хотелось честно и без прикрас излить душу, поведав все, как есть. «Дожил, – подумалось Диноэлу, – встретил князя Мышкина». Контактер на дух не выносил героев Достоевского, но Олбэни Корнуолльский вызывал явную симпатию.

– Герцог, вы повергаете меня в смущение, – сказал Дин. – Не скрою, я человек практического склада и к философии отношусь достаточно скептически. Когда-то в молодости я был очень удивлен, что Ямамото Дзете, автор «Хагакурэ», и Платон – две крайние формы субъективизма и объективизма – сходятся в своих выводах. Почему-то я огорчился и решил тогда, что жизнь как философствование – это не для меня. Но война поставила перед нами вопросы, на которые у меня пока ответов нет…

– О, – оживился Корнуолл. – Это как раз то, что чрезвычайно меня интересует – мнение образованного человека, побывавшего в самом пекле…

– Я не участвовал в больших сражениях… Но ведь вы тоже воевали?

– Я был на Обероне все время осады – это вышло по чистой случайности, и никаких боевых заслуг за мной не числится… Но вы затронули чрезвычайно серьезную тему, и, как мне кажется, я понимаю, что вас волнует… Однако мы уже можем сесть за стол.

За столом прислуживали старухи, похожие на монахинь, – все в черном, с одинаковыми квадратными подбородками и фанатичным огнем в глазах.

– Вы в приморском городе, и сегодня вашему вниманию предлагается малая толика бесчисленного разнообразия корнуолльских рыбных салатов… Однако вы совершенно правы, война заставила всех нас задуматься. Ваш вопрос звучит на первый взгляд очень просто, даже наивно – что же главное в нашей жизни? – но именно на подобные вопросы ответить труднее всего. Не стану мучить вас риторическими построениями и отвечу сразу. Главное, друг мой – это нравственность. Я сейчас поясню свою мысль и для начала расскажу вам анекдот, одну историю, я слышал ее в Стэнфордском университете, когда был там с его величеством, и анекдот поэтому естественно-научный, как и положено… Позвольте предложить вам вина – очень недурное шардоне.

– Боже мой, французское?

– Нет, лоза аквитанская, и нашему с вами патриотизму ничто не угрожает… Итак, один ученый, насколько я помню, молекулярный инженер, рассказывал – надеюсь, я не ничего не путаю с терминами, – как только что встроенный в кольцевую хромосому кишечной палочки ген вдруг отказался работать. Генетики бились полгода, может, и больше, и наконец с досадой заявили, что дело тут вовсе не в гене, а в митохондриях, в которых что-то заедает. Пришли цитологи, копались еще дольше и выяснили, что митохондрии в порядке, просто почему-то не идет цикл Кребса. Заедает какой-то фермент. Позвали биохимиков и биофизиков. Те потратили почти год и в итоге установили – все дело в воде, чем-то она неправильная. Изучайте структуру воды, построение диполей, сказали они. И вот автор этой истории задает вопрос: а что бы мы ответили человеку, который два года назад, в разгар нашей возни с непослушным геном пришел и сказал бы – дураки, займитесь водой? В лучшем случае ему бы посоветовали взять отпуск и подлечить психику. Сэр Диноэл, – Олбэни делал ударение на первом слоге, – нечто подобное мы наблюдаем во всей истории человечества. Истории погони за некой абсолютной истиной, которую невозможно ни назвать, ни распознать. Во времена, каких мы с вами сейчас и не упомним, главным считалась религия и религиозная мораль. Увы, удачным этот опыт никак не назовешь. Потом место религии заняла наука: цель человечества – познание Вселенной, человек обречен на познание и все прочее. С этим трудно спорить, но под наукой почему-то стали понимать технологию – не мне вам рассказывать, как «Сумму теологии» сменила «Сумма технологии».

Герцог вдруг развеселился.

– Помню, в одной книге писатель иронизирует над им самим изобретенным символом: на пьедестал, для всеобщего поклонения, водрузили зубчатое колесо, на которое вместо елея капает машинное масло… Но теперь вопрос с технологиями решен, вы можете заказать или купить любую технологию, сколь угодно опережающую наше время, Англия – яркий пример, но при этом, заметьте, для человечества ничто не изменилось, главные вопросы его существования так же далеки от решения, как и тысячи лет назад…

При этих словах Олбэни Корнуолльского внутри у Диноэла, в его никогда не дремлющей интуиции явственно взвелся боевой механизм. О чем это он? Где это можно купить опередившую время технологию? У этого чудака-герцога есть доступ к информации закрытого уровня, вот так штука.

– …наши познания, наши достижения – ничто, – продолжал тем временем Олбэни. – Мы столкнулись с сотней цивилизаций, с сотнями религий, с мировоззрениями, которые не имеют с человечеством ничего общего, потому что мы пока не вырастили себе ни новые головы, ни новые души. И что теперь главное для людей? Да сохранить понимание самих себя как человечества, с человеческими нормами и ценностями – а это и есть нравственность.

Диноэл покачал головой.

– Вы еще добавьте, герцог, что человеку нужен человек. С этими словами Кромвель начал войну.

– Войну начал не Кромвель, а человеческая алчность, которая как раз безнравственна. Человеку нужен весь мир, с этим никто не спорит, просто человек не должен забывать, кто он такой. Кстати, именно война заставила многих задуматься как раз о том, что я говорю, и вас в том числе, как я вижу. Человечество, как и отдельный человек, постоянно смотрит в глаза смерти, лишь степень осознания этого факта меняется в зависимости от обстоятельств. Посмотрите, как после войны подскочил уровень апокалиптических настроений! А ведь казалось бы, все должно быть наоборот…

Тут герцог сделал паузу, ожидая от Дина контраргументов, но тот промолчал, навострив уши, он почувствовал, что разговор принимает до крайности любопытный оборот, – и не ошибся.

– Разумеется, наши ученые-технологи берутся решить такие вопросы традиционными для себя способами. До нас доходят слухи о ваших попытках совместить человеческий и нечеловеческий разум. Прошу меня простить, но подобные опыты я считаю опасными, бессмысленными и антигуманными. Вдобавок, на мой взгляд, они обречены на неудачу – хотя, конечно, мнение дилетанта тут не имеет веса.

Вот оно что, ему известно нечто о проекте «Минотавр», сообразил Дин. Ничего себе! Ай да философ, ай да корнуолльская крепость! Хотя, с другой стороны, от Бристоля и Лондона до Золотой долины не тридевять земель, и кто сказал, что я один бывал в Драконьем Доме?

Нет, отозвалась интуиция, нет. Это посторонняя информация.

Значит, Ричард, подумал Дин, значит, где-то утечка размером с Ниагарский водопад. Мать их за ногу, да скольких же наших купил этот дьявольский чернокнижник?

Нет, отреагировала интуиция, это не утечка.

А что же тогда?

Но интуиция молчала. Ребята, на Тратере происходит что-то неслыханное, подумал Дин и отхлебнул аквитанского вина. Оно и впрямь оказалось очень недурным.

– Герцог, ваше вино и салаты превыше всех похвал. Но поскольку наша беседа явно принимает политическую окраску, я считаю нужным сделать политическое заявление.

Олбэни ободряюще улыбнулся и поднял бокал. Ей-богу, мне нравится этот парень, мелькнуло в голове у Диноэла, да как же она с ним жила?

– Для меня, разумеется, не секрет, – виртуозно изображая подавленное смущение, начал Диноэл, – как в Англии относятся к представителям земной администрации. Во избежание недоразумений я хотел бы заверить вас в своей полнейшей лояльности. Тратерский карантин я всегда считал позором, и по мере сил…

Неожиданная смена темы всегда была излюбленным приемом Диноэла, но с этим странным герцогом все шло не по правилам – Корнуолл, не дав ему договорить, умоляюще протянул руку, делая движения, будто поглаживал невидимую лошадь.

– Конечно, друг мой, конечно! – воскликнул Олбэни. – Всем известны ваши заслуги, все мы ценим ваши усилия по смягчению режима, его величество много раз говорил мне, что если бы не вы…

Скомкав финал – «но я чиновник да плюс еще и солдат…» – Дин подумал: «А может быть, он все-таки надо мной издевается? Вот хорош я буду! Ладно, была не была, запускаем слоновый патрон».

– Есть и еще один повод… Неужели это крабы? Ваша супруга просит у вас развода, и я – непосредственная причина этого… Я готов…

Но Корнуолл вновь не дал ему договорить.

– Да, да, – кивнул он, – я в курсе. Сэр Диноэл, у меня к вам будет одна просьба. Постарайтесь удерживать Анну от политических игр – это не для нее и, боюсь, может плохо кончиться.

Дин некоторое время молчал, свесив голову набок и глядя в пространство, потом сказал:

– Вы знаете, герцог, я очень рад нашему знакомству. Скажу больше, я счастлив.

В этот момент перед ними возник слуга с длинным конвертом на подносе и словами: «Гонец из Лондона».

– Накормить, я сейчас спущусь – прошу великодушно извинить, сэр Диноэл, – сказал Олбэни, с хрустом ломая красную амебу королевской печати. – О! Как мы все хотели этого избежать!

– Французы?

– Да, и еще Нортумберленд – северяне взялись за оружие, Фридрих открыл границы для прохода войск… Война, сэр Диноэл… Но каков граф Эдмонд! Безумец! Как тут не вспомнить Нортумберленда-старшего – да, он был враг, но как его все уважали, достойнейший человек, лучший глава Тайной Палаты за всю историю. Я несколько раз присутствовал при их беседах с королем, уверяю вас, это было незабываемое зрелище. И вот его сын… В какие времена мы с вами живем, сэр Диноэл! Но вам, как я понимаю, тоже придется участвовать?

– Да, скорее всего, меня тоже поджидает депеша.

– В таком случае предлагаю вам свою военную палатку. Выступите под знаменами Корнуолла – это почетно, и мы сможем продолжить нашу беседу.

– Глубоко признателен и с восторгом соглашаюсь.

– Чудесно. В таком случае вам нет нужды возвращаться в Лондон.

* * *

Через неделю они беседовали уже иначе. Страшнейший туман, валуны, река, лошади по колено в воде.

– Бен, они не приедут, – говорил Диноэл, приникнув к тепловизору – устройству на Тратере строжайше запрещенному. – Мой конь промерз и пляшет джигу, да и у меня зуб на зуб не попадает, самое время уносить ноги!

– Нет, нет, подождем еще, я уверен, – отвечал герцог Олбэни, тоже не отрываясь от бинокля. – Постойте, я кого-то вижу!

– Да, мать их за ногу, и я тоже… Но погодите, это не Жоффруа, это люди Эдмонда! Прах дери, а вот и он сам!

Олбэни сокрушенно покачал головой:

– Друг мой, я замечаю у вас пристрастие к сильным выражениям. На войне это дурной вкус, уверяю вас. Постарайтесь избегать.

– Минуту, Бен, вы что, собираетесь к ним ехать?

– Разумеется.

– Это безумие. После вчерашнего разгрома им терять нечего, подумайте!

– Именно потому, что его французские надежды рухнули, граф будет с нами особенно любезен. В конце концов, он все же Нортумберленд, хотя и паршивая овца. Вы сейчас сами убедитесь.

– Да куда… Ладно, ладно, только из любви к вашим рыбным салатам… Бен, если придется открыть стрельбу, объясните Ричарду, что мне пришлось это сделать единственно радея о благе Корнуолла!

Олбэни засмеялся:

– Вот видите, Диноэл, вы уже становитесь патриотом Бристоля!

– Тут еще не тем станешь… Бен, да возьмите левей, куда вас черт понес на самые камни, лошади ноги переломаете, и сами в воду загремите!

* * *

В итоге долгожданный развод все же состоялся, и Олбэни Корнуолльский вновь стал одним из самых завидных женихов Великобритании, а Диноэл призадумался о роли формальностей в эмоциональной жизни человека.

С Анной они прожили в общей сложности три года, учитывая всевозможные съезды и разъезды. Хонни на удивление легко влилась в его команду – она быстро вошла в курс дела, вместе они помотались по экспедициям – и по Тратере, и по некоторым другим, порой довольно каверзным местам, и все шло как будто бы совсем неплохо, пока театрально-лидерская натура Анны снова не дала о себе знать. После неудачи с Олбэни Хонни сменила тактику и приступила к воспитанию Диноэла, несколько сузив диапазон педагогического фронта и сделав ныне упор на духовные ценности, дабы из такого сырого и неподатливого материала, как мужчина, соорудить нечто достойное стоять у подножия ее алтаря. И Дин, наверное, какое-то время еще потерпел бы надрывно-высокопарные лекции о собственном несовершенстве, но беда в том, что Анна для своих наставлений выбрала уж очень неподходящий момент.

Послевоенные депрессии у него понемногу закончились, а программа «Джадж Спектр», напротив, успешно набирала обороты. В Институт вернулся Скиф, да и новый молодой директор Айвен Тью тоже постоянно требовал присутствия контактера то здесь, то там – жизнь кипела, и надо было делать дела. С другой стороны, пышные прелести Анны успели Дину порядком надоесть, все ужимки и трюки он уже знал наизусть, а идея стать апостолом – пусть даже и первым – Культа Божественной Анны – его мало привлекала. Искать духовного гуру, если вдруг и придет такая нужда, он собирался уж никак не в салонах Челси.

Этого оказалось больше чем достаточно. Как только Хонни уразумела свое утилитарное назначение в жизни Диноэла, она мгновенно собрала вещи и была такова, не дожидаясь, скажем, нежного совета в стиле: «Побереги эту бредятину для других слабоумных идиотов».

Несколько сбитая с толку, Анна, следуя по стопам матери, вернулась в ряды Северной оппозиции. Тут она попробовала заняться образованием главаря мятежников графа Эдмонда, но тот не обладал терпением Олбэни Корнуолльского и в скором времени без затей променял свою уже не слишком молодую наставницу на подвернувшуюся по ходу дела принцессу. Крушение северного мятежа застало Анну уже в Лондоне, и вновь никакие репрессии не задели.

Хонни не утратила присутствия духа и на оставшиеся в ее распоряжении средства продолжала разыгрывать добрую фею, ненасытно впитывая восхищение всевозможных «несчастненьких», которых она выискивала, руководствуясь безошибочным нюхом старой гиены. Напрямую следуя собственному вкусу, она и впрямь попыталась стать верховной жрицей мутной полувосточной секты, но ей и тут не повезло – братья и сестры предпочли видеть на посту гранд-мастера иной авторитет. Медновласую красавицу начали преследовать некие таинственные хвори, пошли даже слухи о ее смерти – якобы герцог Корнуолльский забрал ее тело, повез в фамильную усыпальницу, и за казнью мятежного Нортумберленда-младшего, которую королю Ричарду пришлось провести в великой спешке – шло наступление французов – Олбэни наблюдал прямо с телеги с гробом жены. Но нет, вздор, не было ни гроба, ни телеги, но что достоверно известно – именно в это время в судьбе Анны начались любопытные перемены. Во всех отношениях живая, она вдруг стала владелицей массажно-косметического спа-салона в индийском стиле, быстро ставшего модным у знатных особ Лондона, ее стали замечать у служебных входов Уайтхолла и Хэмингтонской Канцелярии, и, что самое интересное, Хонни начала регулярно ездить в Алурское графство, в озерную резиденцию его величества на остров Челтенхэм. И ныне, несмотря на то что ее репутация сохранила некоторый скандальный оттенок, считалось, что экс-герцогиня делает недурную карьеру.

Олбэни продолжал мирно и успешно править Корнуоллом и своим хотя и добродушным, но неуклонным противодействием драконовско-инквизиторским затеям епископа Бристольского и Отенского Джозефа завоевал симпатии местного сообщества друидов.

Языческие настроения народа холмов были чрезвычайно сильны, и, хотя Олбэни считался «своим», он все же был представителем королевской власти, и друиды прониклись к нему доверием далеко не сразу. Особенно язвил и одолевал его насмешками их глава – несносный мальчишка, как называл его герцог, которому тот время от времени являлся на «ритуальных пикниках» – городов друиды не признавали. При ближайшем рассмотрении нахальный мальчишка оказался нахальной девчонкой – заблудшей овечкой из старинного рода Черруэллов. Сменив однажды гнев на милость, она предложила Корнуоллу и самому стать друидом, пройдя необходимый обряд инициации. К тому времени их взаимные симпатии уже зашли достаточно далеко, и либеральный герцог согласился. Пылкая жрица провела церемонию посвящения с таким воодушевлением, что в итоге на свет появился ребенок – будущий граф Роберт. Увы, его рождение оказалось для матери гибельным, и, завидев неотвратимый конец, Олбэни помчался к епископу Джозефу, чтобы спешно зарегистрировать брачный союз.

Но у святого владыки уже переполнилась чаша терпения, он был дико зол на ввергнутого в ослепление правителя и, решив отыграться в выгодной для себя ситуации, решительно отказал. Корнуолл грустно кивнул, встал и, не проронив ни слова, пошел к дверям. Никак не ожидавший такого поворота Джозеф растерянно уставился ему вслед. Ум епископа огненной спицей прожгла догадка, что сейчас этот вздорный парень поскачет прямиком в Лондон, к королю, который есть глава англиканской церкви и лучший друг Корнуолла-старшего, в полном восторге от выходок Корнуолла нынешнего, а веротерпимость его величества потрясает мир, а многие казематы Тауэра построены ниже уровня Твидла, и поэтому в них царит ужасающая сырость.

– Не спешите, сын мой! – закричал епископ, даже не додумав мысль до конца. – Разве мы не можем договориться? Блаженны миротворцы!

Так состоялся брак, продолжавшийся менее суток, юный Роберт одновременно осиротел и стал наследником герцогской короны, к теперешнему моменту превратившись уже почти в юношу, болезненного, но необычайно одаренного, и, вслед за отцом и дедом – любимца его величества короля Ричарда.

* * *

Корнуолльский властитель освободился от плаща, оставшись в чем-то наподобие сложно выстроченной тоги, и прошел в гостиную. Внешне он поменялся мало, разве что природная склонность к полноте заметно давала о себе знать, и уж точно, годы ни в малейшей степени не повлияли на его характер. Олбэни по-прежнему оставался внешне рассеян и неизменно доброжелателен, а внутренне – все так же несгибаемо предан своеобразным принципам разума и справедливости. Людям с подобным коктейлем терпимости и убежденности в душе, вероятно, следует становиться священниками и миссионерами. Диноэла в его присутствии охватывало едва ли не мазохистское нежелание врать. Контактер торопливо натянул один из своих официальных черных свитеров и сбежал с галереи.

Они заговорили одновременно:

– Друг мой, вы в Лондоне!

– Вы вернулись!

Они даже радостно потрясли друг друга за плечи. Дин тут же развернул свое любимое гостевое кресло.

– Садитесь же и немедленно рассказывайте. Секунду, вино… Вы все еще пьете тот сладкий ирландский ликер? Кстати, вот новейшая текила, в этом сезоне все от нее без ума, на мой вкус горьковата… Итак, какие же у вас новости?

Герцог покачал головой:

– Боюсь, вы все уже слышали без меня.

– Да, город просто бурлит слухами. Как приятно вновь услышать корнуолльский акцент… Я не сразу поверил… и простите, что начинаю со сплетен. Но что за диво? Друг мой, вы женитесь!

– Признаюсь, я и сам не очень верю. Не скрою, для меня это нежданный поворот судьбы, почти что чудо. И уж точно я не знаю, как об этом рассказывать. Вы по-прежнему не верите в любовь?

«Господи, – подумал Дин, – если бы я мог представить себе свою совесть, ручаюсь, она бы выглядела, как Олбэни Корнуолльский».

– Я верю в любовь, просто я понимаю ее иначе, нежели вы, мой друг. То, что рядом со мной находится женщина, для меня естественное состояние природы. И, видимо, я каким-то образом внушаю эту естественность окружающим, так что и женщины – вероятно, определенного рода – ощущают вакуум моего одиночества и спешат как можно скорее его заполнить. Чтобы не искажать для себя картину реальности. Как вы понимаете, ни моей заслуги, ни тем более какого-то романтизма здесь нет – но что поделаешь. Однако я перебил вас.

– Нет, нет, все это очень интересно для такого чудака, как я. Понимаю, о чем вы говорите. Как это характерно для нашего мира – вы протягиваете руку, берете, и никто с вами не спорит, потому что чувствует ваше право… Но нет, со мной и в самом деле все иначе. Я был искренне очарован, мы вели долгие беседы, гуляли, и однажды она приехала ко мне в Корнуолл, в Труро… нет, этого не расскажешь. Моему смятению не было предела – это ясно, разница в возрасте, мне уже не двадцать лет, мне даже уже не сорок… Но вот – невозможное оказалось возможно. Я утешаю себя одним – когда я ей надоем, она меня бросит – вы знаете, я поставил такое условие, и мы договорились. Но пока… Пока я непозволительно счастлив.

– Что ж, надо выпить. Но позвольте еще один нескромный вопрос. Между вами и Маргаритой теперь все кончено?

Олбэни задумался, в присущей ему манере уставившись на стол, словно разглядев на нем что-то небывалое.

– Да, это мучает меня. Я чувствую свою вину, хотя, казалось бы, мне не за что себя упрекнуть. Но все же… Мы так с ней близки, и столько лет… Потом, эти ссоры… Вы знаете, друг мой, до сих пор мне удавалось жить в ладу с совестью, но теперь… Право, не знаю, что сказать.

– А Роберт? Как он отнесся к вашему решению?

Герцог вновь посмотрел на стол, поднял и опустил брови.

– Роберт не одобряет моего выбора. В последнее время между нами нет того согласия, которое было раньше. Но мы привыкли уважать решения друг друга, так у нас было заведено с самого его детства… словом, я надеюсь, что в дальнейшем отношения потеплеют.

Тут наступила пауза, потому что сквозь любезность и доброжелательность Олбэни на этом месте отчетливо проступила несокрушимая скала корнуолльского характера, а Диноэл старался избегать не то что столкновений, а и просто соприкосновений с герцогской принципиальностью. Он предпочел сменить тему.

– Какая весна! Вы в этом году уже ездили на Водосброс? Вот, должно быть, зрелище!

Водосбросом именовалась финальная и, нет слов, эффектная часть той сложной системы каналов, тоннелей и водохранилищ, при помощи которой королю Ричарду удалось в конце концов зарегулировать сток непокорного Твидла и избавить Лондон от ежегодных наводнений – два громадных бетонных зева в дуврских скалах, с трехсотфутовой высоты обрушивающих потоки воды в Бискайский залив. Над сооружением была выстроена смотровая площадка, посещение которой, по крайней мере, раз в год, уж бог знает почему, считалось хорошим тоном у лондонского высшего света – несмотря на то что даже после постройки железной дороги Лондон – Йорк такое путешествие занимало не меньше трех дней. Большинство знатных семей старалось приурочить поездку к открытию курортного сезона в близлежащем Ярмуте, что превращало мероприятие в некий фестиваль мод: «Что же я надену весной на Водосброс?»

– Да, в этом году все радуются весне как никогда – зима была ужасна, – столь же охотно переключился герцог. – Эти ледяные дожди – боже, как выглядел лес, сколько деревьев погибло! Но позвольте и мне обратиться к сплетням. Диноэл, если эта тема обсуждается – представьте, я совсем недавно узнал о вашем разводе! Я просто не могу думать про вас с Черри отдельно. Я привык думать, что если и есть что-то постоянное в этом мире, то это ваша семья. Это было так утешительно… Простите, если вам неприятно, не будем говорить.

– Нет, нет, Бен, напротив. Я благодарен судьбе за то, что она послала мне такого друга, с которым я могу поговорить откровенно. Я даже думаю, что мне это необходимо.

Корнуолл улыбнулся своей знаменитой смущенной улыбкой.

– Но что же все-таки произошло?

– Бенни, если бы я говорил с кем-нибудь другим… Да, такие разговоры следует вести вечером, у камина, за бокалом хорошего вина. А у нас утро, вместо вина – виски и текила…

– Что поделаешь, Диноэл, мы с вами никогда не вписывались в традиционные условности.

– Да, да… Итак, кому-нибудь другому я бы просто перечислил официальные причины развода, их было достаточно, и дело с концом. Но вам… Перед вами мне нет ни малейшего смысла выглядеть лучше, чем я есть на самом деле, и скажу честно – я не знаю, почему мы развелись. Просто не знаю.

– Но все же?

– Да, да, разумеется – были колоссальные разногласия из-за ребенка, который никак не получался, и характер у нее… Бен, Черри давно уже была не той девушкой, которую вы знали. Она добилась признания, она стала большим начальником, а вы и без меня знаете, что есть люди, которым власть категорически противопоказана. Брак – это один длинный разговор, который тянется всю жизнь, а уж какие тут разговоры, когда все проблемы в семье высокий начальник решает в четверть секунды, и твоим мнением никто не интересуется. Я люблю сильных женщин, очень их уважаю, но при этом хочу, чтобы уважали и меня. Даже такому тюленю, как я, не нравится, когда им непрерывно командуют.

Из темной узкогорлой бутылки Дин разлил себе и гостю еще по одной.

– Друг мой, – осторожно вставил Корнуолл, – но у вас, как понимаю, к тому времени уже была другая женщина.

– Бен, в том-то все и дело. Была и женщина, и много чего еще, но это не довод. Ссорились? Да, ссорились, редко, но бывало. Но спросите – а бывало такое за год до развода? Да. А за два года? Было. А за пять лет? Да все было, и ничего, жили, все на нас нарадоваться не могли! Понимаете?

– Противоречия накапливаются…

– Да не было никаких противоречий, все было прекрасно до какой-то минуты, и самое интересное, что минуту эту я прекрасно помню. – Дин хмуро покачал головой, глядя вбок. – Мы были на ее профессиональной выставке, какие-то художественные ремесла, полная чепуха, там были ее коллеги, подчиненные и, кажется, еще чей-то юбилей. Когда вышли оттуда, я отправился по делам, а она со всей компанией еще куда-то. Мы расстались у светофора, на углу, я перешел улицу, оглянулся, посмотрел – они все еще стояли на том же месте – и вдруг понял: все. Внутренний голос мне сказал: беги. Я даже не понял поначалу, а он снова – беги! Ну я и побежал. Бен, ссоры, проблемы, женщины – это поверхностное, все преодолимое. А тут во мне заговорил бессознательный инстинкт, или бес его знает, что такое. Что, почему – я не понял до сих пор. Но спорить со своими инстинктами я не в состоянии.

Диноэл с силой потер лоб.

– Я, конечно, виноват, что спорить. Проклятая интуиция. Эгоизм страшнейший. Я обидел Черри. Мне стало все ясно – кончено, и при этом в голову не приходило, что она-то об этом представления не имеет, по-прежнему надеется сохранить семью и все прочее. Я думал – что там отрезанный ломоть – и вел себя, как скотина. Сами понимаете, ничего хорошего из этого не вышло. Чувствую себя свиньей. Боюсь, что и с самого начала наши отношения во многом держались просто на равнодушии – обоим удобно, и это устраивало…

– А та, другая?

Диноэл с тоской пожал плечами.

– Что ж, я любил ее. Ее звали Айрис. Отношения были нервозные, но искренние – вот чего нам не хватало с Черри, – может быть, даже слишком нервозные и слишком искренние. Да, она разбередила мои болячки, но, по крайней мере, мне не надо было делать вид, будто их нет. Я старался как мог… наверное, недостаточно старался. Возможно, просто не хватило сил… или терпения. Вот где я с вами соглашусь – осадок от конфликтов начинает перевешивать… а дальше – в клочья, и уже ничего не восстановишь. Айрис потом пыталась все вернуть, предлагала начать все с начала, но меня уже на это не хватило. Я свой оптимизм исчерпал на много лет вперед.

– Боюсь, – грустно сказал Олбэни, – Черри вам никто не заменит. По крайней мере, еще долгое время.

Они помолчали, выпили еще, и тут Дин решился затронуть роковую тему.

– Бен, я, собственно, хотел поговорить с вами о другом – не буду скрывать, я из-за этого и прилетел сюда. Что вы скажете о переходе в зед-куб?

– Друг мой, об этом мне лучше спрашивать у вас. Подобные вещи – сугубо ваша епархия.

– К сожалению, уже нет, – ответил Диноэл, отвернулся и поставил стакан на стол. – Бен, мы давно знаем друг друга. Я хочу быть откровенным. Вам известно, что я, так же как и вы, считаю весь этот карантин скотством и идиотизмом. Я полностью отдаю себе отчет, что именно политика моего ведомства поставила Ричарда перед необходимостью вести себя… вести себя так, как он себя ведет. Но ситуация сейчас такова, что я не могу спокойно стоять в стороне и с умилением наблюдать за королевскими выходками. Бен, мне достоверно известно, что перевод Тратеры в зед-куб инициирован самим Ричардом. Я твердо уверен в том, что он вновь, как и перед войной, продал свои секреты человеку, чья деятельность несет в себе угрозу для всего мира. Этот человек, в частности, затеял реформу Контактной службы, и одним из результатов этой реформы может быть война. Бен, я не покушаюсь на ваш патриотизм, я не прошу вас разглашать какую-либо стратегическую информацию, просто выскажите любые ваши соображения на этот счет. У Ричарда в руках бомба, и я хочу хотя бы приблизительно знать, с какой стороны ждать удара.

Олбэни грустно покивал головой.

– Друг мой, вы заставляете меня говорить об очень серьезных вещах, и я сейчас не совсем готов к такому разговору. Прекрасно вас понимаю, но вы переоцениваете мои возможности. Я простой администратор, я далек от политики и, не скрою, рад этому. Скажу больше – я делаю это сознательно. Я умываю руки. Могу вам сообщить, что в ближайшее время я слагаю с себя все государственные полномочия и возвращаюсь в Корнуолл – надеюсь, что навсегда. Поймите меня правильно. Я участвовал в нескольких войнах, был дипломатом, объехал полсвета, многое повидал, разумеется, куда меньше, чем вы, но для меня вполне достаточно. Теперь я хочу жить среди своих книг, своих любимых философов, своих занятий… вы меня понимаете. И я благодарю Бога за то, что родился в таком медвежьем углу, куда не заглядывает суета этого мира. Если хотите, то да, я не в восторге от той модернизации, в которую втягивается наше общество, – я не жду добра от такой поспешности. Мне известны ваши опасения, без сомнения, они отчасти обоснованны, но я не верю в грядущие ужасы или в то, что Лондон и Тратера станут базой всегалактической агрессии. У короля нет таких планов, да и зачем ему это? Поэтому я ничего не смогу ответить на ваши вопросы. Простите меня.

– Бен, вы лукавите. Вам никогда не убедить меня, что вы не чувствуете угрозы.

– Диноэл, в любом случае мне нечего вам сказать. Я не располагаю нужными вам сведениями. Поговорите с Робертом – он в этих вопросах разбирается лучше меня. Он спрашивал о вас. Кстати, за этим я и приехал – приглашаю сегодня на обед. Все чисто по-семейному, только свои. Матушка будет очень рада вас видеть.

Он не врет, вдруг почувствовал Дин. Он в курсе многих дел, но докапываться до истоков и правда не стал. Не захотел, действительно не захотел, и Ричарда это устраивало. Муторное чувство непонятного наваждения вновь коснулось Диноэла.

– Спасибо, Олбэни, разумеется, буду счастлив.

– В таком случае, не стану мешать, у вас, как всегда, дела, позвольте откланяться. В шесть, с нетерпением жду.

Проводив гостя и с полминуты постояв в дверях, Диноэл направился в кухню.

– Ладно, девочки, теперь вопрос второй: где сейчас можно застать Анну?

В Сохо, на самой что ни на есть Лейстер-сквер, слегка отступив во двор меж непрерывной стены фасадов, стояли декоративные резные ворота на красных столбах и с черепичными карнизами, наводящие на мысль не то о пагодах и махараджах, не то о соседстве с Чайна-тауном, не то о сказочно дорогом борделе. За воротами, оставив место для небольшого палисадника с горкой, газоном и деревцами, стоял дом из красно-разномастного кирпича с двумя белыми арками первого этажа и кирпичным же крыльцом, изогнуто-горбатым в стиле Гауди. Это и было заведение мадам Скиафарелли – Диноэл тут же вспомнил, какое раздражение некогда вызывали у него стилистические выверты Анны.

И точно. В холле его встретили девицы настолько стандартно индокитайского вида, что контактера охватила тоска. Эта карга на старости лет могла придумать что-то пооригинальнее? Вон и охранник, словно из гонконгского боевика. Наверняка сама отбирала. Деревня останется деревней.

– Добрый день, господин. Вам назначено?

– Меня зовут Диноэл Терра-Эттин. Передайте вашей хозяйке, что у меня мало времени.

Бесчисленные лестницы и кругом – бамбуковые шторы. На самом деле придумано неплохо, подумал Дин, бесшумно не войдешь и снаружи толком ничего не разглядишь, по крайней мере, лица различишь не вдруг – так, движение и силуэты – Восток. Еще повсюду были развешаны гроздья бамбуковых же трубок, память о давно ушедшей моде. Он осторожно постучал ногтем – звенят, но так себе.

Кабинет был выполнен в духе предельно интимной атмосферы: ковры, абажуры, полумрак, безделушки, традиционные марокканские столики с многосложной резьбой, бангалурская ковка – все подлинное, все чертовски дорогое, а вместе – дурной вкус во весь рост.

Сам когда-то неотразимый продукт смешения итало-еврейско-арабских кровей, увы, ныне доказывал своим видом, что далеко не всем дано состариться красиво. Гибкая пантера роскошных статей уже вступила на путь превращения в скелет мастодонта. Как бы то ни было, при виде такой глыбы из прошлого, как Диноэл – надо признать, она побаивалась бывшего друга, – Анна собрала всю мощь своего авторитета и приняла хотя и доброжелательный, но менторски-неприступный вид настолько явственно, что Дин искренне развеселился.

– Что это за вороная масть? – спросил он, плюхнувшись в топкие объятия бездонного кресла с неохватными валиками. – Зачем? У тебя были чудесные, благородные седины. Повернись чуть-чуть… В целом все ничего себе… Да, но спина! Откуда такая спинища? Ты что, ходишь на фитнес?

Наставнический образ вдребезги разлетелся, но Анна, преодолев минутную растерянность, тут же перегруппировалась. Она уселась на высокий стул за некое подобие конторки с парой томов антикварного вида, приняла изящную позу – на хозяйке таинственного салона и надето-то было какое-то несусветное кимоно с золотым шитьем как на камергерском мундире – и принялась излучать гостеприимство и мудрое благостное терпение. «Актрисуля ты моя дорогая», – подумал Дин.

– Хочешь чая?

– Не откажусь.

– Ты к нам надолго?

– Сам пока не знаю. У меня дела. Как твое заведение? Процветает?

– И так и этак, по-разному. Сколько же тебя не было? Как тебе Лондон после отсутствия?

– Как будто все на своих местах.

– Этой весной мода на все итальянское – от оперы до обуви. Но я лично знаю в Лондоне всего двух настоящих итальянцев. Ты еще не был у Тэйта? Непременно зайди и посмотри – такого еще не бывало. И боже тебя упаси слушать Бандини – это мой тебе добрый совет, потом скажешь спасибо.

– А Корк-стрит?

– Ну, ты совсем отстал от жизни. Корк-стрит умерла, даже не теряй время.

К Анне вернулось самообладание, и она быстро перешла на привычный игривый тон. Но Диноэла интересовали вещи посерьезнее, чем новости мира богемы.

– Я действительно ненадолго. Ты же знаешь, у нас эвакуация. Слышала о зет-кубе?

– И что, ты главный эвакуатор?

– У меня много талантов. Мне нужны люди. Не хочешь вернуться в команду?

– Ты хочешь, чтобы я снова с тобой спала и работала на тебя? Ну уж нет.

– Ну, смотри. Как твоя дочь?

– Про мужа ты не спрашиваешь?

– Ах да, есть еще муж. А с Олбэни видишься?

– Нет.

– Напрасно, он очень доброжелательно к тебе относится. Знаешь, как мы с ним говорим – мы оба ее любили, только в разное время… Я слышал, ты часто бываешь в Уайтхолле?

– Не у тебя одного работа, – неожиданно кокетливо промурлыкала Анна.

Дин кивнул. Он услышал то, что хотел, и дальше засиживаться уже не было ни желания, ни смысла.

– Да, да, я все забываю. Ладно, что же, был рад повидаться, надо бежать.

– Подожди, а чай?

– Как-нибудь выпьем непременно, я еще загляну. Выглядишь первоклассно. Можешь проводить меня… вон до той шторки.

Бабуля в курсе всех дел, подумал Диноэл, выходя на Лейстер-сквер, вот сюда-то и надо было насажать жучков – но нет, нельзя, там все напичкано электроникой, сканер зашкаливает, этого только и ждут, без толку… Проинструктировали девушку, на лбу написано. Жаль. Этот продавленный диван стоит в глубоких казематах. Какие-то у нее чертовски серьезные аргументы, и ведь молчит, зараза, – это выучка Глостера, знакомый почерк. Главное, хотелось бы знать, чем же она так угодила Ричарду? Чует мое сердце, тут бронебойный кунштюк, всем джокерам джокер. Тряхнуть бы старушку, знаю, чего ты боишься, припасен у меня патрон драконьего калибра, но пока не время. Подожди немного, мы еще станцуем пикировку Бенедикта и Беатриче под музыку Прокофьева.

* * *

Дом, а точнее дворец Корнуолла в Белгравии, на Монтроз-плейс, в двух шагах от Белгрейв-сквер-гарден, был построен по традиционному принципу – старое крыло – фактически замок, крепость с надстройками второго этажа, память о набегах на Лондон норвежских пиратов, и на месте прежних флигелей и пристроек – новое, уже современное крыло. Дальнейшим перестройкам предстояло все более и более стирать эту разницу.

Олбэни встретил Диноэла на вновь сооруженной парадной лестнице, широким разворотом уходящей из вестибюля на второй этаж.

– Бог ты мой, вы еще не видели дом после ремонта! Да, Кугль, я уже слышал, как жаль… Он ведь был болен последнее время. Один из самых образованных людей, каких я только знал, – ученый, архитектор, художник… какая утрата, какая нелепая смерть. – Олбэни покачал головой и грустно усмехнулся. – Боже, что он заставил нас пережить! Он заменил прежние, деревянные перекрытия на бетонные. Такой эпопеи этот дом еще не видел, ни при каких поколениях. На матушку все произвело неизгладимое впечатление, она до сих пор еще не пришла в себя. Теперь она вздрагивает при слове «ремонт».

– Но ваша чудесная патриархальная атмосфера, ваш уклад, надеюсь, сохранились? У вас есть коллекция оружия? Кугль перед смертью говорил что-то про маузер в вашем доме. У вас есть маузер?

Олбэни лишь развел руками.

– Право, не знаю, чем вам помочь. Ни о каком маузере я даже не слышал. В доме нет коллекции оружия. В старом доме в Труро, по-моему, сохранилась отцовская коллекция, но, признаюсь, к стыду своему, я совершенно ее забросил.

Диноэл хмуро кивнул. Оправдывались самые скверные предчувствия – Кугль наверняка хранил свои откровения в бумажной форме, орбитальным сканером их не нащупаешь, а перебирать по кирпичику фамильный замок Корнуоллов – дело заведомо безнадежное, тут черт ногу сломит.

– Как Роберт? Утром вы о нем мало что рассказали.

– Зимой я возил его в Принстон-Плейсборо. На следующую осень назначили операцию – точнее сказать, серию операций. Врачи надеются на самый благоприятный исход. Кстати, можете пойти с ним поговорить – боюсь, он не выйдет к обеду. А я, с вашего позволения, пока отдам последние распоряжения.

Диноэл направился на графскую половину, размышляя: «Принстон-Плейнсборо. Однако же обследоваться в Хэмингтон ты его не повел. А там царствует внучка Мэриэтт. Любопытно».

Потомок друидов, граф Роберт был личностью своеобразной и примечательной. К слову сказать, ни друидами, ни родным для него семейством Черруэлов, ни Корнуоллом вообще он за всю свою жизнь никогда не интересовался. Ему только-только стукнуло пятнадцать, но это был человек уже вполне сложившегося ума и взглядов. В те времена в Англии это не было редкостью: дети взрослели поразительно, почти противоестественно рано, зато на протяжении всей дальнейшей жизни, словно в виде компенсации природе, сохраняли во многих вопросах удивительный инфантилизм.

Впрочем, Роберт заметно выделялся даже на этом фоне. Как выразился его земляк Эдриен Моул в своем «Тайном дневнике», «он и ребенком-то никогда не был». В самом деле, возникает впечатление, что Корнуолл-младший уже родился с разумом государственного деятеля. В шесть лет он свободно говорил и писал на французском, немецком, испанском, итальянском, а также на древнегреческом и латыни, в девять опубликовал издевательскую статью «Линейка для написания детективов», где и в самом деле приводил конструкцию деревянной картотеки сюжетов и героев – нечто наподобие логарифмической линейки, – позволяющей создавать криминальные романы и повести любой степени сложности.

В десять лет с ним приключилась беда, наложившая серьезный отпечаток на характер. Во время повальной эпидемии шестьдесят второго года какой-то микроб проник в его спинной мозг и, прежде чем был остановлен и уничтожен, успел произвести немалые разрушения в двигательных центрах ног, усадив графа Роберта в инвалидное кресло на колесах. Правда, медицинские авторитеты разных стран в один голос сулили полное исцеление, но требовали выждать более зрелого возраста, дабы отбушевали подростковые гормональные бури. За время болезни Роберт, как выражались, обрел чрезвычайную охлажденность ума, резкость в суждениях и скрытность намерений, что весьма и весьма осложнило его отношения с окружающими. Кроме того, у него неожиданно обозначились четкие политические взгляды; как ни странно, в семье добродушного философа Олбэни, невероятно далекого от каких бы то ни было государственных коллизий, вдруг появился фанатичный поклонник короля Ричарда и всех его деяний! Близость к трону позволяла сыну корнуолльского властителя видеть монарха достаточно часто, и он никогда не упускал такой возможности.

К удивлению Олбэни, Ричард заинтересовался необычным отпрыском знаменитого рода, и после двух-трех бесед король заметно приблизил его к себе, введя в самый ближний круг. Он привез Роберту кресло с электрическим двигателем и всевозможными сервоприводами, и жужжание этого чуда техники раздавалось под сводами Уайтхолла, Хэмингтона и Челтенхэма куда чаще, нежели шаги самого герцога Олбэни. Ричард охотно брал своего юного сторонника в дальние поездки, чтобы в дороге наслаждаться его ученостью, да и в Коронном Совете Роберт тоже был частым гостем. Дин, разумеется, был в курсе такого положения дел, и теперь в их задушевных отношениях, начавшихся с самого детства Роберта, появились запретные темы, которых деликатно избегали и тот и другой – как-никак, один стал убежденным английским патриотом и доверенным лицом короля, второй так и остался одним из руководителей ненавистной оккупационной администрации. И все же дружба иной раз пробивалась сквозь дипломатию, создавая риски и осложняя политику.

Миновав шедевры мастеров паркетного дела, Диноэл ступил на каменные плиты холла левого крыла и остановился перед широкой дверью темного дерева со стандартным кельтским узором кованых петель. Он входил в число немногих избранных, имевших право заходить в графские покои без доклада. Да где же тут у него камера? Забыл… Ага, вот. Дин разглядел запрятанный в резьбе дубового профиля черный глазок, сделал ему «козу», постучал и вошел.

Это была даже не комната, это был зал, сплошь завешанный и заставленный радиоуправляемыми моделями самолетов всех масштабов, моделей, всех времен и народов. Дальше, по анфиладе, была видна мастерская, да что там мастерская, цех для склейки, сборки, ремонта и покраски, оборудованный так, что даже не специалисту, а человеку, просто кое-что повидавшему в жизни, с первого же взгляда становилось ясно, что здесь царствует профессионализм самого что ни на есть высочайшего уровня. В углу у окна, возле уходящих к потолку шкафов со справочниками и чертежами, стоял рабочего вида стол, смахивающий на верстак, за которым в кресле, наводящем на мысли о пилотах и космических модулях, сидел коротко стриженный белобрысый мальчишка – он всегда стриг себя сам, не страшась самых озадачивающих результатов, никому не позволяя себя коснуться, – худой до костлявости, со странными светло-серыми глазами. Эти глаза, полупрозрачные, с черными сверлящими зрачками, всегда смущали Диноэла.

– Привет, Роберт. Ну как тебе новый «Тандерболт»?

– Потрясающе, сэр Диноэл, потрясающе. В этот раз я вам благодарен как никогда. Такого великолепного обзора из кабины я еще не встречал. Сбросьте эти бумажки на пол и садитесь.

– Да, кто бы мог подумать в мое время, что авиамоделизм поднимется до таких высот… Но вот «Москито», Роберт, признаюсь, все же не дает мне покоя.

– Ох, сэр Диноэл, боюсь, это превращается у нас в больную тему. Я еще раз просмотрел все – все каталоги, все справочники. Сэр Диноэл, скажу откровенно: мы гоняемся за призраком.

– Понимаю тебя, Роберт, возможно, ты прав, но трудно переубедить человека, который видел такое собственными глазами. Помнится, я даже разговаривал на эту тему со Скифом.

– Сэр Диноэл, я ведь даже написал старику Ичиро в «Хасегаву». Если уж он не знает, не знает никто.

– Он ответил?

– Пока нет. Сэр Диноэл, тут возможны два варианта. Первое – это была модель, которую до неузнаваемости переделали местные умельцы, – такое бывало, и не раз, – и существовала она в единственном экземпляре, так что ни в какие списки не попала. Второе – уж извините, сэр Диноэл, – но вы видели какой-то другой самолет, вероятно, очень похожий, это тоже весьма возможно, и потом, по вине, скажем, экстремальных обстоятельств, уже задним числом, решили, что это был «Москито». Мало ли что случается на войне.

– Скорее всего, Роберт, скорее всего. Реконструкция памяти и все такое, но ты не представляешь, как тяжело интуиции уступать доводам логики, – очевидность имеет способность страшно завораживать… Ну да бог с ним, я согласен, вся эта история превращается в дежавю… Скажи лучше, что там говорят врачи – скоро они вытащат тебя из этой электрической самоходки?

Роберт засмеялся:

– Знаете, за что я вас люблю, сэр Диноэл? Вы не делаете скидок, вы разговариваете со мной как с нормальным человеком… как с равным. И это искренне, вы и правда так думаете… в отличие от многих. Ненавижу тех, кто сюсюскает со мной, как с больным уродцем.

– А отец?

– Да, отец. И еще король. Король тоже не делает мне никаких скидок. Он жестоко наказывает, но ведет себя честно – всегда предупреждает. У него есть дар высшей, почти нечеловеческой объективности и справедливости, он читает в душах. Даже дьявол приходит к нему посоветоваться.

– Как это – дьявол? Ты что же, видел дьявола?

– Да, когда ездил в Челтенхэм. Он часто бывает у его величества.

– И как же выглядит дьявол? Нет, постой. – К Диноэлу пришло путающее мысли чувство нереальности, словно в бреду или во сне, ледяные колючки прокатились от лопаток к шее и подняли волосы на затылке. – Я сам скажу. Это высокий старик, у него белые волосы, и губами он все время делает вот так, словно хочет улыбнуться, но не улыбается?

– Иногда он улыбается. Даже смеется.

Одним из важнейших умений, которым Диноэл овладел за свою карьеру, была способность внешне практически незаметным усилием справляться с шоком. Но давно это умение не повергалось подобным испытаниям. Диноэл сглотнул и спросил почти спокойно:

– Когда ты видел дьявола в последний раз?

Роберт помолчал.

– Я не могу сказать. Я обещал… Вы все-таки враг.

– Ладно, я спрошу о другом. Почему ты мне рассказываешь об этом именно сейчас? Потому что король разрешил?

Роберт молчал. Дин кивнул.

– Ладно, хорошо. Тогда спрошу тебя еще кое о чем, что не имеет отношения к государственной безопасности. Ты знаешь, что недавно убили моего друга, архитектора Кугля, ты его знал, он перестраивал ваш дом… Перед смертью он успел мне сказать, что оставил свои бумаги, свое завещание за маузером прямо здесь, на стройке. Ты не знаешь, что он мог иметь в виду?

Роберт вновь промолчал, но промолчал уже иначе, он поднял глаза и долго всматривался в лицо Диноэла. Да, первое, что унес паралич, – это стеснительность графа.

– Сэр Диноэл, – произнес он наконец, – я хочу подвергнуть испытанию нашу дружбу. Хочу попросить вас об одной вещи. Если вы откажетесь, я только буду еще больше вас уважать, но ваш отказ огорчит меня. Если согласитесь, это не прибавит вам моего уважения, но обещаю, что буду любить вас, как и прежде, а кроме того, в благодарность я помогу вам и выполню вашу просьбу.

– Я слушаю.

– Сделайте так, чтобы отец не женился на этой женщине. Он будет несчастен с ней… она его погубит. По-настоящему он должен был жениться на леди Эрскин, но он не захотел… это из-за мамы. Помогите ему, я знаю, вы это сможете.

Дин с сомнением покачал головой. Внезапно его интуиция скакнула в сторону, и ситуация вдруг высветилась перед ним с совершенно неожиданного бока.

– Роберт, тебе нравится какая-то девушка?

– И да, и нет.

– Ты говоришь загадками.

– Это не девушка. Это взрослая женщина. Но я рассчитываю на ней жениться.

– Еще интереснее.

– Сэр Диноэл, я не могу быть откровеннее. Я – слуга короля. Но я хочу, чтобы вы знали – я к вам очень хорошо отношусь и хочу помочь.

«Знакомые песни, – подумал Диноэл, – этот припев нам известен. Кончается он словами «ничего личного». Здесь творятся страшные вещи – те самые, которые для Айвена «загадка старой штольни». И все больше проклятая ясность – он опоздал. Безнадежно опоздал. Паскудство.

Обед проходил в Малой столовой, то есть в личных герцогских апартаментах – сравнительно небольшой комнате с кессонным потолком и сложно профилированными балками – боже, подумал Дин, сколько же там скопится пыли. Да уж, действительно никаким ремонтам не истребить здешней старозаветности, которую следующие поколения обзовут провинциальностью. Большой стол вызывал воспоминания о временах, когда блюда заранее сразу расставляли на сегментах столешницы и вносили в залу через широченные двери. Во главе, на хозяйском месте, сел, естественно, сам Олбэни, место по правую руку от него – кресло мамаши, вдовствующей герцогини Корнуолльской, а вот следующее место пока что многозначительно пустовало – ясное дело, через несколько минут его займет Мэриэтт. Диноэл с удивлением почувствовал некоторое волнение при этой мысли. Самого же его как почетного гостя посадили слева через угол рядом с хозяином, спиной к громадному камину с ныне диковинным, редко встречающимся атрибутом – каминной скамьей. Пока что он имел возможность любоваться черным корнуолльским фаянсом и величественным трехэтажным буфетом напротив – с инкрустациями и монументальным резным карнизом поверху.

Герцогине Тэлвин, бывшей супруге знаменитого на всю Британию своими чудачествами Корнуолла-старшего, некогда собственноручно распахнувшего перед королем Ричардом ворота Бристоля, было уже изрядно за семьдесят, но она успешно сохраняла безупречную осанку, вкус к нарядам и украшениям, ясность мышления и большую часть зубов. Дин был ее любимцем, она называла его «сэр Дэниел».

– Сэр Дэниел, наконец-то, сколько лет, сколько зим! Как надолго вы нас покинули в этот раз!

– Виноват, герцогиня, что делать – не я решаю, куда мне ехать и где быть. Но вы простили бы меня, если бы знали, в какой варварской глуши я вспоминал ваши пироги и маринованные грибы. Бывали дни, когда я вообще не мог думать ни о чем другом.

– О, вы все тот же прежний. Вы видели наш ремонт? Вы не представляете, что мне пришлось пережить! Я думала, сейчас рухнет весь дом! А паркет? Несколько месяцев мы ходили по таким, знаете ли, мосткам, и это в моем-то возрасте! Удивительно, что никто не переломал себе рук и ног. Этот Кугль был настоящий диктатор… Надеюсь, это был последний ремонт в моей жизни.

И вот наконец появилась долгожданная Мэриэтт. Все те же потрясающие синие глаза под строго сдвинутыми бровями, минимум украшений, простое светлое платье, украшенное лишь двумя вставками рельефной черной вышивки, прическа в форме огромной каштановой капли, из которой, сквозь кольцо с бирюзой, брала начало сложная коса почтенной толщины – мода на стрижки еще не дотянулась своими стальными лезвиями до шестнадцатого века.

– Роберта не будет, – сказала она, усаживаясь на пододвинутый Олбэни стул.

Даже не взглянув в сторону Диноэла, она окатила его волной ледяного аристократического высокомерия – прием, от которого тот давно отвык. Контактеру сразу стало весело и интересно. Кроме того, хозяйски-спокойная интонация будущей герцогини Корнуолльской мгновенно открыла Дину, до какой же степени Роберт ненавидит невесту отца.

Герцогиня Тэлвин сокрушенно покачала головой:

– У него сейчас такой трудный возраст. Боже, как я мучилась с Бенни в его тринадцать-четырнадцать! Вы представляете, сэр Дэниел, я сажала его напротив себя и говорила: хорошо, давай все обсудим. Мы беседовали по часу и дольше, и так два или три дня, и только потом он признавал: да, мама, возможно, я был в чем-то не прав.

Олбэни был весел и оживлен, однако Дину хотелось увидеть в этом веселье чуть больше естественности.

– Вы, друг мой, в своих дальних краях, наверное, уже отвыкли от английской кухни? У нас все скромно, типично домашний стол, выбор невелик. Вот телячий рулет или, если пожелаете, традиционный барашек, там рыба – кстати, из Корнуолла, грибы – не забывайте, мы в лесном краю, а вот эти маринады заменяют нам пикули…

– А пудинг? – вокликнул Дин. – Где знаменитый пудинг?

Олбэни засмеялся:

– Ну, во-первых, сегодня не день Гая Фокса, так что ничего особенно знаменитого мы вам предложить не можем, но фруктовый пудинг будет обязательно – рецепт, как вы понимаете, тоже корнуолльский, хотя весь Лондон бредит хэмпширским пудингом… И, кстати, вот эта коллекция вермутов – специально для вас.

Позиция позволяла Диноэлу, не нарушая никаких правил, разглядывать Мэриэтт сколько душе угодно, и тут он сделал очередное открытие, от которого у него сразу по нескольким местам пробежал холодок. У надменной злючки были не только умопомрачительные глаза – платье с вышивкой не делало никакой тайны из ее фигуры, и фигура это была именно того типа, который заводил в Диноэле механизмы, совершенно недопустимые за этим столом.

Но не в этом, ах, не в этом было дело! Никакая красота не могла вот так вдруг взять да и сразить Диноэла, насмотрелся он в своей жизни на красоту и прочие чудеса. Дело было в том, что над всеми этими прелестями витала густейшая начальственная аура, да что там витала – бурлила и била ключом, шевеля воздух как марево над раскаленной в жаркий полдень крепостной стеной. Диноэл с ужасом почувствовал, как преступный вирус сердечной слабости начисто спалил и второй фильтр его душевной обороны. Дикая, невозможная мысль шальной искрой проскочила в его голове: «Если она захочет, я буду с ней спать».

– Леди Мэриэтт, – сказал он, осторожно покашляв, – простите за смелость, но мне очень интересно. У вас в Хэмингтоне своя лаборатория?

– Она там проводит дни и ночи, – ответил за невесту Корнуолл. – По-моему, дай ей волю, она бы вообще оттуда не выходила. Знаете, каких трудов мне стоит вывести ее хотя бы в театр?

Тут Мэриэтт вступила в беседу.

– Не хочу никого обидеть или показаться бестактной, но я чего-то все-таки не понимаю, – сказала она. – У меня два вопроса. Первый к нашему гостю. Вы и ваша организация превратили целую нацию в подопытных крыс, путем насилия, попирая все человеческие законы. И как вот с таким на совести вы себя чувствуете в этих стенах? А второй вопрос к тебе, Олбэни. Тебе не странно сидеть за угощением и шутить с главным представителем оккупационной администрации?

– Но, Мэриэтт, они же старые друзья, еще с войны, – огорошенная такой атакой, попробовала вмешаться вдовствующая герцогиня.

Олбэни лишь лукаво усмехнулся:

– Дорогая, предлагаю начать с его совести, а уж я пойду следом. Такая очередность.

«Не сходи с ума, – свирепо приказал себе Диноэл, – куда тебя черти несут? Спятил?»

– Моя совесть страдает как положено, леди Мэриэтт, – надеюсь, Олбэни вас просветил на эту тему. Ей-богу, обед не место для диссертаций, но хорошо, постараюсь быть кратким. Во-первых, если бы речь действительно шла о группе наших соотечественников, терпящих бедствие, или их детях в аналогичной ситуации, Земля немедленно бы развернула на Тратере госпиталя, эвакопункты и прочее. Кстати, эвакуация – одна из основных миссий КомКона. Но ничего этого не происходит. Тождество неких условных потомков пропавших некогда землян и теперешних обитателей, скажем, Лондона, до сих пор не установлено ни в малейшей степени. Генная идентификация завязла, как телега. Никакие соотечественники здесь не терпят бедствия, а напротив, ситуация – это уже во-вторых – подпадает под другой закон – о невмешательстве в дела цивилизаций, не буду его цитировать, наверняка вы слышали – ну, о том, что нельзя произвольно вмешиваться в ход истории. Вы-то сами отдаете себе отчет – каких именно решений вы от нас ждете?

– Наверное, есть еще и «в-третьих»?

– Берегись, Мэриэтт, – погрозил ей вилкой Корнуолл. – Это опасная территория! Ты разговариваешь со специалистом по палеоконтакту!

– Есть и «в-третьих», – покорно согласился Диноэл. – Леди Мэриэтт, вы в курсе, сколько в известной Вселенной насчитывается погибших цивилизаций?

– При чем здесь Тратера?

– Да при том, что Земля имеет право себя защищать. Мы ведь так и не знаем, что же именно произошло на Тратере. По современным воззрениям – чудовищная аберрация времени, объяснить которую наука бессильна, и столь же необъяснимый мутационный скачок, породивший, например, такой феномен, как раса эльфов – генетическое чудо, которое ни в какие рамки не укладывается… как триплоидный банан. Да и прочих загадок выше крыши. Первооткрыватель вашей родины, сударыня, сказал еще в незапамятные времена: где неизвестность – предполагай ужасы. Мэриэтт, законодательно – что, напомню лишний раз, я лично осуждаю – запрещено обмениваться с подобными мирами любыми материалами или информацией. До полного выяснения и так далее. Потому что мы не знаем, где в этой бомбе запал. И если вам не трудно, передайте мне салат.

– Все равно, это бесчеловечно, – стояла на своем Мэриэтт. – Есть другие пути. Я слышала о прогрессорстве.

– Да, есть такая щелка в законодательстве, – согласился Диноэл. – И ваш дедушка умудряется протаскивать в эту щелку паровозы и пулеметы… Мэриэтт, я противник закона о карантине, но именно этот закон не позволил втянуть Тратеру в войну. К чему Ричард рвался всеми силами. Его милейший друг Кромвель просто не успел этого сделать. Это к вопросу о здешних стенах – не будь Карантина, может быть, только они здесь бы и остались… хотя и не все. И, в конце концов, леди Мэриэтт, предмет нашего спора уже практически не существует, земная миссия на Тратере доживает последние дни. Я очень люблю эти края, может быть, вы слышали, здесь прошла моя юность, а может выйти так, что мне больше не суждено будет увидеть Лондон. Олбэни, представляете, что Ричард сотворит с Лондоном, когда у него окончательно будут развязаны руки?

– Диноэл, устройте Мэриэтт экскурсию по Лондону! – воскликнул Олбэни. – Я, к стыду своему, до сих пор этого не сделал, да мне и далеко до вас. Дорогая, сэр Диноэл редкий знаток, ему известны такие места, где я вообще ни разу не бывал, а уж по знакомству с городскими катакомбами ему и вовсе нет равных.

Мэриэтт тем временем пребывала в величайшем смущении. Окаянный враг английского народа и государства оказался на диво хорош собой. Эти волосы, эта седина, смуглая кожа, заметная щетина – в лондонском высшем свете многие пытались воспроизвести нечто подобное, но только сейчас Мэриэтт поняла, как смешны были эти попытки. Губы – резные губы, вот как хочется сказать, формы не просто изысканной, а нарочито изысканной. Но самое главное то, что она уловила в первую же минуту их встречи там, на дороге – небывалое ощущение силы исходило от всей его фигуры, ведающей себе цену и оттого невероятно спокойной силы, и невероятного обаяния, это низкий гортанный говор, печальные ореховые глаза, придающие всему облику нечто трагическое или даже трогательно-стеснительное… На мгновение Мэриэтт вдруг поняла крыс, угодивших под дудочку крысолова из Гамельна – вот так и пойдешь покорно, на задних лапках, свесив передние, куда прикажут, и даже мысль не придет сопротивляться… Да уж тут не дудочка, тут целый духовой оркестр. Какой-то он и вправду весь драконистый – вон часы на руке, черные грани, выступы – наверняка там скрыт целый арсенал. Интересно, что это за кельтская фитюлька у него на шее? А сама шея откровенно бычья… Каково это – обнимать такую?

– В любом случае, Бен, – сказала она, – на мой взгляд, в теперешней ситуации для меня есть что-то противоестественное.

– Милая, вы слишком строги, – вмешалась мамаша Тэлвин. – Сэр Дэниел совсем не плохой человек, уверяю вас.

– Дорогая, признаю, мы никак не готовы к такому пересмотру отношений, – покачал головой Олбэни. – Просто не знаю, как мне быть. Может, вызвать Диноэла на дуэль?

– Только не дуэль! – ужаснулся Диноэл. – Я помню вашу дуэль с графом Эдмондом, тогда, во время нортумберлендской смуты. Это был кошмар.

– Совершенно не помню, – признался Олбэни.

– Мы сидели в командной палатке. Был страшнейший холод. Вы чрезвычайно деликатно объяснили ему, какая он скотина, а потом, даже не встав, положили на стол перчатку – прекрасная, помнится, замшевая перчатка – и так аккуратно ее разгладили.

Тут на обоих напал смех.

– Ну не разглаживал, это точно! – протестующе поднял руку герцог.

Мэриэтт встала. «Ого, ну и подбородок», – подумал Диноэл.

– Не смею мешать вашему веселью, – сказала она и вышла из комнаты.

Все замолчали, потом Дин сказал:

– Олбэни, вероятно, вам следует поговорить с девушкой – скажите, я готов принести извинения… А я пока составлю компанию герцогине. Не хочу никого обидеть или показаться бестактным, но этот рулет заслуживает, чтобы его доели.

– Я не поняла, что случилось? – возмущенно спросила герцогиня Тэлвин.

* * *

Дин проснулся в непривычную для себя рань и некоторое время смотрел на игру бледного весеннего солнца, веток и теней в полукруглом окне галереи. Он едва успел спуститься и насладиться яичницей, приготовленной неутомимой Алекс, как раздалось: «Ее высочество герцогиня Ричмондская!»

На сей раз на ней было просторное темно-серое одеяние с серебряными парчовыми клиньями, на голове – замысловатое переплетение толстых и тонких косичек, которые ниже сливались в перехваченный жемчугами кокон, который, в свою очередь, выпускал на волю пышный, ничем не сдержанный хвост. В роковых глазах читалась тревога.

«А подбородок вроде бы и нормальный, – подумал Дин, – что это мне вчера померещилось?»

– Леди Мэриэтт! Что вас привело ко мне в столь ранний час?

– Я здесь по совету Олбэни. Он сказал, что раннее утро – это жестокий, но единственно возможный способ застать вас дома. Там, внизу, целая вереница карет – вы нарасхват.

– Вы хотите продолжить вчерашнюю дискуссию?

– Я хочу извиниться за вчерашний разговор. Разумеется, я не имела права так на вас набрасываться. Вы здесь очень известный человек, ваше возвращение, как я слышу, произвело фурор.

– Не скрою, я изумлен. Это комплимент, леди Мэриэтт, в последнее время людей, способных меня удивить, практически не осталось.

Она прошла вдоль полок с книгами, ведя пальцем по дереву.

– Каково это – быть легендой?

– Легенда – отдельно, я – отдельно. О своей работе и легендарности могу сказать одно – мне повезло. Я всю жизнь занимался только тем, чем хотел, и что у меня получалось лучше всего – непосредственно самим контактом, и, в общем, больше ничем другим.

– Это странно звучит. А чем же занимаются остальные, ваши коллеги?

Дин даже засмеялся:

– Ну, тут две опасности. Первая – это стать дипломатом. Разведывать, разнюхивать, всякие там переговоры, договоры, агентура и прочее. Вторая – это увязнуть в лаборатории, в библиотеке, создавать теории, опровергать теории, этот кусочек металла оттуда, этот отсюда, это те пять молекул, а это не те… Бог миловал, я всегда занимался тем, что мне интересно. Конечно, просидеть неделю в кабине «Скевенджера» на какой-нибудь задрипанной Луне тоже удовольствие небольшое, зато, по крайней мере, знаешь, что делаешь дело – здесь и сейчас. Да, простите, забыл сказать – смотритесь вы изумительно, искренне завидую своему другу Олбэни.

– Диноэл, разрешите, я буду называть вас по имени? Вы специально меня дразните?

– Прошу прощения. Что-то разучился я говорить комплименты… С годами сделался неуклюжим, а ведь когда-то был тоненьким, быстрым, от пуль уворачивался, теперь – форменный мастодонт… Леди Мэриэтт, как я понимаю, вы пришли сюда не затем, чтобы разузнать подробности моей работы. Вас привело сюда беспокойство, и, хотите верьте, хотите – нет, я тоже его испытываю, просто мы с вами на разных стадиях… Вчерашний разговор мне кое-что приоткрыл…

– Да, Олбэни говорил мне, вы же экстрасенс или что-то в этом роде.

– Не знаю, какой уж я там экстрасенс, но голова на плечах у меня есть… Скажите, леди Мэриэтт, только подумайте вначале хорошенько – могу я делать что-нибудь такое, чтобы вы вдруг стали мне доверять? Кстати, у меня здесь еще и консульские полномочия, и, поскольку вы родом с Земли и с официальным гражданством, моя обязанность вас защищать.

– То есть как? – Она вдруг удивленно улыбнулась, и Дин обратил внимание, что улыбка ее нисколько не портит. – Боже, да вы меня вербуете! Должна вас огорчить – никаких секретных сведений я не знаю. Как вы помните, я вас предупреждала – политикой я не интересуюсь и не занимаюсь, и стараюсь держаться от нее как можно дальше.

– В таком случае вы дождетесь, что политика сама займется вами. Впрочем, насколько я понимаю, политика вами уже занялась, и все, что надо, вы знаете, просто дело до этого еще не дошло…

Пауза, и тут на Диноэла накатило то внезапное спонтанное и легковесное прозрение, которое по большей части и составляло его обычное общение с загадочным миром космической информации или, попросту выражаясь, его знаменитой интуицией. Это была обычная бессвязная мешанина образов и ассоциаций, но присутствие Мэриэтт почему-то сделало их необычайно сильными и яркими, это было как в детской игре, в которой Дину словно кто-то кричал: «Теплее, теплее… Горячо!» – и речь шла о том самом мороке, о наваждении, которое давило на него с первого часа прибытия на Тратеру. Он не стал сдерживать себя и, отвлекшись от прекрасной гостьи, проделал то, что сам называл «заглянуть под стол».

«Вот оно что. Наваждение – это воля Ричарда Глостерского. Вся эта миссия – с начала до конца его выдумка. Вот в чем ловушка. Весь мой визит на Тратеру, – думал Диноэл, вглядываясь в противоречивые контуры своих ощущений, – это замысел Ричарда. Он это подготовил. Подготовил для чего? Для того, чтобы я вел себя естественно. Чтобы делал, что захочу, что в голову взбредет. Что посчитаю нужным. На этом все и построено. Он готовился много лет. Они подставят тебя, предупреждал Айвен, они подсунут тебе куклу. Точно. Весь этот Лондон – кукла и подстава, и вот эта девушка тоже.

Теперь два вопроса. Как? Как ему это удалось? Как Ричард сумел рассчитать и подогнать ситуацию? Хотя бы даже зная будущее. Невозможно, и ответа нет. Второе. Зачем ему моя непосредственность? Зачем я здесь вообще нужен? Почему без меня не обойтись? Чего добивается, в какую игру играет губастый хитрец? Ясно, что ему нужен противовес Джону Доу. Но почему? Неведомо.

А вот и третий вопрос. Где же, прах его дери, чувство опасности? Какого черта молчит? Я лезу в пасть к гиене или нет? Если я разгадаю эту загадку, меня что, не убьют? Выходит, что и волки будут сыты, и овцы целы? Что-то не верится… Мир – театр, люди – актеры, Ричард – режиссер и драматург. Почти демиург. Что же за дьявольщина, какая же сила за ним стоит?»

– Сэр Диноэл, что с вами?

Дин осторожно вздохнул и поднял глаза на Мэриэтт.

– Леди Мэриэтт. Буду говорить честно. Сам не знаю почему, но мне не хочется вам врать.

– Похвально.

– Не уверен. Но неважно. В юности я тратил много сил, чтобы казаться тем, чем я на самом деле не был. И это мне в общем удавалось. Теперь я трачу вдесятеро больше усилий, пытаясь быть самим собой, и сплошь и рядом ничего не выходит… А, ну конечно, вас волнует, не строит ли оккупационная администрация в моем лице коварные планы. Леди Мэриэтт, нет больше оккупационной администрации, ваш дедушка уже сейчас может вытворять что угодно… Нет, дело не в этом. Я знаю природу нашей с вами озабоченности. Хитрость в том, что и вы и я оказались здесь не случайно. Мы тут по воле одного человека, которого оба прекрасно знаем. Мы оба – часть игры. И я пока не знаю какой. Некоторые догадки мне приходят в голову, но это пока только догадки.

– Вы еще и фантазер, – сказала Мэриэтт.

– Возможно. В таком случае скажу, что я и жив до сих пор потому, что верил в свои фантазии. Да, многие в них не верили. Вопрос, где они теперь… Мэриэтт, вы знаете, что общего между вами, Максимом Каммерером и господином Бэггинсом?

– Я с ними не знакома, но все равно интересно.

– Все вы желаете, чтобы вас не втягивали в это сомнительное предприятие. Вы рассуждаете так: «Я обеими руками за, но пусть это пройдет без меня!»

– Диноэл, право, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Верю, верю, но не говорите, что ничего не чувствуете – что-то уж очень быстро вы меня поняли.

Тут Мэриэтт нахмурилась:

– Я просто обеспокоена, как и многие сейчас. Это неудивительно.

Дин сокрушенно покачал головой.

– Я слышу, Алекс внизу еле отбивается от лакеев… Что тут у нас? – Он поворошил визитные карточки на подносе. – Музыкальный вечер у графини Пемберли… А это что? Домашнее исполнение оперы Генри Перселла «Дидона и Эней» в частной школе сирот… Дети, что ли, будут петь? Миссис Денч – конечно, без меня рушится сложная система рассадки гостей, это уже в Сохо… Это только приглашения, но сейчас начнутся вторжения, поговорить нам не дадут. Леди Мэриэтт, предлагаю сбежать. Олбэни просил устроить экскурсию по Лондону – вот мы ее и устроим.

– О, нам придется пройти сквозь строй!

– Не придется. В жилище каждого титулованного злодея найдется пара запасных выходов, чтобы избежать нескромных взглядов. Извините за банальность…

Диноэл толкнул одну из полок, и она тотчас же уехала в стену, открыв довольно просторный проход.

– Подземный ход? В те самые катакомбы? – повеселела Мэриэтт.

– Нет, просто на кухню. Кстати, вот вам плащ, накиньте капюшон – и тепло и романтично.

Спустившись на кухню (Мэриэтт мгновенно осознала, что сопротивляться энергии этого человека совершенно бесполезно, да и особого желания не возникало), мимо как будто не обративших на них внимания Алексис и Эшли, они завернули за кафельный угол, которого Мэриэтт сначала даже не заметила, миновали полумрак щели между домами на Стивенедж-роуд и неожиданно вышли к набережной.

– Вот здесь, за памятником адмиралу Остину, есть очаровательный скверик, можем спокойно присесть – с улицы не видно, и до полудня здесь мало кто бывает, разве что уж очень не повезет. Что касается катакомб, то их действительно немало, и образовались они весьма курьезным путем – неужели вам никто не рассказывал?

– Нет, и это моя вина – я мало интересовалась историей. Каюсь.

– Что ж, история простая. Ричард все время стремился поднять уровень правобережного Лондона. Причин тут много, но главная – наводнения, вы их не застали, но зрелище было впечатляющее – когда Твидл превращал улицы в каналы. Ваш дедушка поступил с присущей ему восхитительной простотой – засыпал улицы или просто взгромоздил там второй ярус – надо будет показать вам улицу Святой Марии – там идеально сохранились оба уровня. Таким образом, все первые этажи одним махом превратились в подвалы. Многие и раньше были соединены, для других соорудили тоннели – словом, образовался целый подземный город. Потом был построен Водосброс, наводнения прекратились, но подземелья никуда не делись, кое-где даже разрослись… В некоторых отношениях очень удобно. Но главная заслуга Ричарда не в этом.

– А какая его главная заслуга?

– Канализация. Настоящая, смывная – благо воду из Правого Твидла и северных гор можно гнать самотеком и в любых количествах. Колоссальная была работа – коллекторы, отстойники, сотни миль труб… Он выделял субсидии домовладельцам, а кто возражал или опаздывал к сроку – с тем опять-таки очень просто: на кол, без разговоров. Даже в трущобах поставили унитазы – хотя трущоб как таковых не стало, все снесли, то, что вы видите теперь, это совсем не те, прежние, лондонские трущобы… с обитателями тоже не церемонились. Была даже особая сантехническая полиция, она очень неприлично называлась в народе… Сортирные бунты – вы когда-нибудь о таком слышали? Зато результат бесподобный – из Лондона ушла чума. Новое поколение слышит только сказки об эпидемиях, которые опустошали страну… Добавьте еще такое невиданное чудо, как ежедневный вывоз мусора – Лондон стал другим городом… Хотя, думаю, многие вам скажут, что основное достижение короля – отмена корсетов.

– Как это?

– А вы не слышали? Был специальный указ – «Здоровье англичанок мне дороже…» – и так далее, с самыми суровыми карами за нарушение. Страна была потрясена. Страшный удар по феминизму, Ричард перехватил у них знамя…

– Замечательно, – сказала Мэриэтт. – И все-таки. Вы говорите, что мы с вами участники какой-то истории. Сидим в одной лодке. Поясните, сделайте милость, что вы имеете в виду? О чем речь?

Диноэл хмуро кивнул.

– Да, не вижу смысла скрывать. Вы или сами все уже знаете и гениально изображаете неведение, или вам в ближайшее время расскажут. Лучше уж узнать, что называется, из первых рук. Ваш дедушка, леди Мэриэтт, владеет некой тайной. Благодаря ей он стал королем. Благодаря ей он получил поддержку Кромвеля – надеюсь, не надо объяснять, кто это. Наконец, благодаря ей он купил сенатскую Комиссию, сменил руководство Контакта и вывел Тратеру из-под контроля Института. Долгожданная свобода, леди Мэриэтт, как бы вы сказали. Я бы это пережил, бог с ним, пусть даже в итоге меня и выставили с треском за дверь в моем родном ведомстве, но вот беда – черный ящик Ричарда по всем данным относится к разряду тех, что угрожают существованию человечества… И если я ничего не путаю, запродал его Ричард человеку, доверять которому уж точно не стоит.

– Ну хорошо, а при чем здесь я?

– Этого я пока не знаю. Но вы правы, есть у меня такая способность – видеть чуть больше, чем другие, и вот я вам скажу: Ричард не случайно привез вас сюда. Он знал, что мы с вами встретимся.

– То есть как это знал?

– Да уж вот так. Мэриэтт, только не делайте вид, будто вы не замечали, что ваш дедушка обладает способностью время от времени заглядывать в будущее. Идет игра, нехорошая игра, и нас с вами в ней используют. Как вообще вы оказались на Тратере, леди Мэриэтт?

– Тут нет ничего тайного – меня пригласил дедушка, все очень просто.

– Ну да. Не приглашал, не приглашал, а потом вдруг взял да и пригласил. Бьюсь об заклад, он при этом еще упоминал о кознях врагов и опасениях за ваше благополучие.

– А разве это не так?

– Это совсем не так, но бог с ним. А еще какими-нибудь событиями ваш выезд сопровождался? Как так можно все бросить и уехать неведомо куда за тридевять земель?

– Прямо допрос какой-то. Да, это был для меня очень тяжелый период. Я потеряла дорогого мне человека, и смена обстановки… Когда дедушка увез меня, я была даже рада. Впрочем, вряд ли это вам будет интересно. У вас замученный вид, господин главный враг английского народа.

– Ладно, леди Мэриэтт, вы мне не доверяете, и у вас для этого есть все основания. Хорошо, давайте вернемся к нашей экскурсии. Видите церковь там, за домами? Она на углу Роуберри Клоуз.

– Я прекрасно ее знаю – это Фуллхэмская музыкальная церковь. Только почему она так называется?

– Ну, во-первых, там действительно главная площадка для церковных хоров со всего Лондона. Но это так, между прочим. Штука в другом. Это образец типично глостеровского юмора. Плод его музыкальных пристрастий. Перед нами копия (правда, не совсем точная) той самой церкви, под стенами которой впервые встретились Джон Леннон и Пол МакКартни. Вообще, ваш дедушка поклонник перпендикулярной готики, и он городит ее, где только можно, хотя сам же нарушает ее законы.

– Я вижу, дедушка вам ни в чем не может угодить, даже в архитектуре. Что же он натворил в этот раз? Чем его готика вас не устраивает?

– Ричард вернул Лондону перпендикулярную готику, но в тюдоровском, кирпичном варианте. Постройки этого периода и стиля должны быть каменными, но в Лондоне, несмотря на все его скалы, нет подходящего камня для строительства, а издалека везти дорого, и Ричард пустил в ход кирпич. Кирпич, надо сказать, первоклассный, гордость английской технологии, многие рецепты засекречены. Все равно забавно, присмотритесь к аркбутанам соборов – они тоже кирпичные. Впрочем, это никакой роли не играет, поскольку в основе все равно лежит кристаллический бетон – его укладывают по силовому каркасу и лишь потом лицуют кирпичом. Вдобавок он безжалостно смешивает городской стиль, бытовавший некогда, еще до эпидемий чумы, и более современный сельский, когда городские мастера повымерли и Лондон стал активно подсасывать строителей из провинции. Да и все эти широкие арки, которые почему-то считают наследством романского стиля, на самом деле тоже тюдоровские, просто об этом не говорят, вот такая тут у нас эклектика… Однако я вижу, это не слишком увлекательно. У вас есть в Англии любимые места?

– Да, я очень люблю Дувр. Какие там травы на морском берегу! Они сами как море. Знаете, в шторм? Внизу о берег разбиваются огромные валы, а наверху волнуется целое море трав – они то лягут, то встанут, то поделятся пополам – часть ляжет налево, часть направо… А Камбер Касл? Ведь он когда-то стоял прямо в море. – Тут она сделала паузу. – И называйте меня просто Мэриэтт. Вы можете мне рассказать, хотя бы в общих чертах, о каких ужасах идет речь?

– Тогда мне придется прочитать вам лекцию по истории Контакта.

– Прочитайте.

– Смешно, получается, как у Ефремова… Был в старину такой автор, у которого персонажи объяснялись не словами и не фразами, а лекциями… Мэриэтт, мне самому, в самой сжатой форме, это объясняли несколько семестров, а вы хотите, чтобы я все изложил за две минуты. Вы обо мне высокого мнения, это приятно. Ладно, попробую. Упрощая до предела, можно сформулировать так: давным-давно, задолго до человечества, во Вселенной существовала так называемая цивилизация Предтечей. Может, и не одна, может, и не одновременно… но бог с ним. С нашей точки зрения, это была цивилизация богов – ее возможности были безграничны. Вдумайтесь в это слово – безграничны. Так, я уже все перевираю… Заметьте, что я не сказал: «технические возможности», там речь шла не совсем о технике, но люди ищут у Предтечей именно технических решений, и это понятно, и это еще понятней, потому что следов своего пребывания Предтечи оставили по всему миру тысячи и тысячи.

– И что же?

– Да в том-то и дело, что ничего. Во-первых, расшифровать эти артефакты пока что удалось едва ли на один процент. Во-вторых, они совершенно не рассчитаны ни на человеческие мозги, ни на человеческие руки.

– Так чего же тогда опасаться?

– Опасаться, милая барышня, нужно всегда. Кое-что воссоздать все же удалось, и результат вышел ошеломляющий. Шаровые аккумуляторы, прямоточный генератор, силовые покрытия – основа теперешней авиации…

– Но прямоточный генератор изобрел Карл фон Бюлов.

– Да ничего он не изобрел. Он ухитрился прочитать фрагмент послания Предтечей… Крошечный фрагментик, и у него теперь две Нобелевские премии. Кстати, никакой он не фон и не Бюлов, Карл очень темная лошадка, и подобраться к нему пока что не получается… Кроме того, существуют лаксианские технологии.

– Об этом я немного знаю, но все же поясните.

– Лаксианцы – это вымершая цивилизация, тоже древняя, но по времени стоящая к нам гораздо ближе, их основная база была на Гейре, нынешней Гестии, и четверо из них даже дотянули до наших дней – правда, здорово не в том виде, что прежде. Один из них мой друг, Эрих Левеншельд… Так вот, лаксианцы сумели совершить невозможное – они проложили своеобразный мостик между техникой Предтечей и тем, что техникой называем мы. В итоге все равно черт ногу сломит, но хоть что-то… Как бы то ни было, практически все, что сегодня нам известно о Предтечах, – это лаксианская транскрипция. Беда в том, что никто даже вообразить не может, как далеко лаксианцы зашли в своих открытиях – основные архивы не найдены… если кто-то не держит их под спудом, до поры до времени…

– «Там сатана у поднебесья ко многим тайнам держит ключ», – процитировала Мэриэтт.

– Вот именно. Мэриэтт, я прилетел сюда из краев, где такими раритетами бойко торгуют, и платят за них деньги, которые лучше любых слов говорят о чьих-то очень серьезных намерениях. И у меня есть веские причины предполагать, что этот ваш ключ запрятан здесь, возможно, в двух шагах от Хэмингтона. Держит его отнюдь не сатана, а ваш многомудрый дедушка – прекрасно понимаю и его и вас, но в мире пахнет жареным, и с каждым днем все сильнее и сильнее. Это одно. Второе: у нас есть данные палеоконтакта, чертова пропасть фактов, которые говорят, и даже не говорят, а просто кричат, что во Вселенной есть силы, какие нам во сне не снились, и природа их – полная загадка. Вот когда мы столкнемся с ними, вот тут начнется разговор… И, как вы понимаете, есть опасения, что разговор получится очень короткий. Так вот, похоже, что вход в контакт с этими самыми силами здесь, на Тратере, у нас с вами под боком. И вся загвоздка в том, что об этом входе знаю не я один, знает еще кто-то и хочет к нему подобраться, если уже не подобрался… А в мире пахнет войной, и такие открытия накануне войны, как правило, скверно кончаются.

– Но, может быть, вы ошибаетесь, ничего такого и нет?

– Может, и нет, – угрюмо кивнул Дин. – Дай-то бог. Но уж очень хочется убедиться.

– Боже мой, Олбэни был прав – вы в самом деле хотите спасти Вселенную?

– Дорогая Мэриэтт, я не клинический идиот, я не собираюсь повернуть историю вспять. Но знаете, в одной дурацкой сказке дракон говорит: «Настоящая война начинается вдруг». Глупый дракон, тупой. Война начинается постепенно, шаг за шагом, и шаги эти делают разные люди, в разных странах, порой совершенно независимо друг от друга, просто все замечают лишь самый последний, самый эффектный шаг, но он всегда уже далеко за красной чертой и на самом деле мало что решает. Вот я хочу остановить человека, который заварил эту кашу и тем сделал еще один шаг к войне. А где-то еще кто-то, может быть, остановит другого человека и тоже отодвинет наступление войны – хотя бы тоже на шаг. А там, глядишь, и пронесет. Не выйдет у меня – пусть так, зато умру с чистой совестью.

– Вы думаете, будет война?

– Понятия не имею. Может, и не война, но что-то немногим лучше. Я только знаю, что открывать ящик Пандоры – занятие гнилое и рискованное.

С Твидла задувал холодный ветер, из-за парапета набережной было видно, как за причалом у моста на высокой волне пляшут лодки, полнеба перекрывала темно-серая громада Арсенала, и какая-то посудина, кренясь, выходила из-за стрелки острова Касл.

– Так что же такое тут у нас происходит?

– Дорого я бы дал, чтобы понять, что тут у нас происходит.

– Так вы боитесь неизвестно чего?

– Я боюсь несанкционированного Контакта. Мэриэтт, поймите меня правильно. Я не бюрократ, не враг Тратеры и Англии, я всегда был против Карантина, и вам это прекрасно известно. Но…

– Обязательно есть «но».

– Да. Но есть Протокол Контакта. Это инструкция по технике безопасности. А такие инструкции – еще одна банальность – писаны кровью. И я, как специалист, могу вам подтвердить – каждое слово Протокола оплачено жизнями людей, и погибли эти люди при обстоятельствах, которых лучше не знать – на несколько лет сна лишитесь. Пусть даже и не будет войны, все равно – Англия может устроить такой тарарам и блины на весь мир, что никому мало не покажется.

Диноэл помолчал.

– Простите, я что-то распалился. Но все же закончу. Я уже сказал – есть пикантная деталь. К этим знаниям – а уж поверьте моему опыту, это или оружие, или что-то связанное с оружием – тянется человек, который сейчас, когда угроза новой заварухи не шутка и не гипотеза, рвется к власти. Мне как-то не по душе подобное сочетание, я своими глазами видел, чем это кончается.

– И кто же этот человек?

– Он не спешит мне представиться… Может быть, вы мне назовете его имя? Мэриэтт, этот разговор все равно рано или поздно состоялся бы. Вы скажете, что не в курсе тех дел, что заворачивает тут сейчас ваш дедушка? Вы не слышали, что Карантину конец? Вам не приходило в голову, какую цену заплатил ваш дедушка, чтобы ввести зет-куб?

Диноэл дал волю раздражению, совершенно упустив из виду весьма и весьма немаловажный фактор: гнев ему необычайно шел. Да-с, дивно хорош становился бывший начальник отдела «Спектр» в ярости, его обаяние, и без того неотразимое, подскакивало в такие минуты до гипнотических концентраций, оно облаком окутало Мэриэтт и проникло во все ее поры, словно нервно-паралитический газ RH.

Если тогда, во время обеда, Мэриэтт поразили губы Диноэла, то теперь она, словно завороженная, смотрела на его брови – черные, густые, безупречно правильной формы, с редкими штрихами седины, в крутом изломе праведного возмущения… ай-ай-ай! Впервые в жизни Мэриэтт столкнулась с такой открытой, грубой и даже опасной мужественностью. Кипящая волна Диноэлова темперамента окатила девушку, и в ее накале начали стремительно испаряться и таять мечты о сонной, уютной заводи по имени Олбэни Корнуолльский.

Ко всему прочему, нежданная злость Диноэла задела в душе Мэриэтт еще одну струну, о которой контактер даже не подозревал. Мало того что в этом человеке энергии, как в вулкане, он еще и совершенно независим! Ведь и Корнуолл, и все прочие поклонники Мэриэтт, числом легион, были, как ни крути, слугами, покорными исполнителями воли Ричарда, круг их самостоятельности был жестко очерчен монаршей рукой – увы, величайшей духовной свободы своего жениха, рожденной философским подходом к жизни, девушка не оценила. А этому неукротимому черт не брат и начальство не указ, он сам для себя устанавливает законы и справедливость – вон у него из-под плаща выглядывает рукоять с кольцом. На Мэриэтт неожиданно, на четверть секунды, дохнуло жаром и смрадом другого мира. Вот оно, перед ней, дитя этого мира, опаленное его беспощадными ветрами, он весь инструмент выживания, защиты и нападения в каждую минуту, у него мозги закручены и взведены как курок, он чужак в любом обществе, он видит все вокруг совершенно иначе, и его это совершенно не волнует, хорошо, еще может разговаривать по-человечески, вот кошмар-то…

– Вы что, вообще никогда не расстаетесь с оружием? – спросила она.

– Привычка. Как сказал, уже не помню кто и где, это просто часть моей одежды.

Далекий призрак Салли вдруг кивнул Мэриэтт. Да, Салли тоже был свободен, как ветер, но он был нежен и романтичен, а из Дина через край хлестала грубая сила – вон как сжал ей плечо своей лапищей. Но голос внутри Мэриэтт вдруг с жадностью сказал этой силе: «Схвати меня! Растерзай меня!» – и Мэриэтт пришла в ужас. «Да, – честно сказала она себе, – я хочу, чтобы эти вот ручищи меня обняли, и они нигде не встретят отказа, а я сама запущу пальцы вот в эту жесткую гриву». Ай-ай-ай! Мир ее убежища, вся ее система самозащиты и обороны рассыпались под натиском агрессии, явившейся из краев, о которых она так старательно пыталась забыть! «Пропадаешь, моя милая», – печально и отстраненно подумала она.

– Почему я должна вам отвечать? – возмутилась Мэриэтт. – Вы представитель оккупационных властей, вы заперли в клетку целую планету своих соотечественников и обращаетесь с ними по-свински… И еще в каких-то гадостях обвиняете моего дедушку!

– А мы давно с ним знакомы. Он продавал свои секреты Кромвелю – человеку, страшнее которого на свете нет, Фонде, у которой руки не то что по локоть в крови, а она вся в крови по ноздри, еще черт-те кому, а теперь, похоже, затевает еще более сногсшибательный фортель… Вы уверены, что хорошо его знаете? Несанкционированный контакт, о котором я вам толкую, здесь идет давным-давно, творятся вещи, от которых в глазах темнеет, но перекуры у бочки с порохом всегда кончаются вполне определенным образом…

– И все равно я ничего об этом всем не знаю.

– Знаете. Просто время еще не подошло.

– Сэр Диноэл, – твердо сказала Мэриэтт. – Вы упорно стараетесь втянуть меня в свои игры. Я абсолютно не желаю в них участвовать.

– Вы в них давно участвуете, только вам об этом не сказали… я первый. Мэриэтт, вы бы лучше спросили меня, что нам делать дальше.

– Кому это «нам»? Ну хорошо, и что делать дальше?

– Ждать и глядеть в оба. Будем пытаться что-то понять по ходу событий, авось повезет. Да, с экскурсией пока ничего не получается. Извините. Пойдемте, я вас провожу.

* * *

Оставшись в одиночестве, Дин призадумался, а затем быстрым шагом отправился к Олбэни на Монтроз-плейс. Герцог, что редко случалось, сидел в своем «большом» кабинете с окнами наборного стекла и в компании двух секретарей занимался какими-то бумагами.

– О, – воскликнул Дин, – я отвлекаю вас от государственных дел? Ради бога, продолжайте, я зайду позже!

– Нет, нет! – радостно оживился Корнуолл, поднимаясь из-за монументального стола с резной деревянной баллюстрадой. – Мы как раз собирались сделать перерыв. Как на улице? В такую погоду лучше всего сидеть у камина и пить горячий глинтвейн – что я и предлагаю вам сделать. Джозеф, я вас попрошу, распорядитесь, пожалуйста. Садитесь, сэр Диноэл, садитесь.

Диноэл опустился в просторное черное кресло со сложным концентрическим орнаментом на спинке и вытянул ноги.

– Олбэни, не стану скрывать, я пришел потратить впустую примерно полчаса вашего и своего времени, поэтому постараюсь быть краток.

– С удовольствием предоставляю вам такую возможность… Однако, может быть, не совсем впустую?

– Нет, не будем строить иллюзий. За все время нашего знакомства мне еще ни разу не удалось вас ни в чем переубедить, так что я просто облегчу совесть – со всем сознанием бесполезности – и потом мирно отправлюсь пить глинтвейн уже у себя дома.

– Кажется, я догадываюсь, о чем пойдет речь… Но все равно – вы знаете, сэр Диноэл, вы постоянно именуете меня философом, но сам я считаю именно вас самым оригинальным философом в Лондоне и всегда готов слушать с огромным интересом… а вот, кстати, и глинтвейн, спасибо, Джозеф.

– Боюсь, что сейчас я утрачу в ваших глазах всякую оригинальность… но бог с ним. Олбэни, знаете, сколько у меня осталось друзей? Того, к кому можно прийти и просто высказать то, что на душе? Только вы и Скиф. Но Эрих весь ушел в науку, да так, что я даже не решаюсь к нему подступиться. Он и всегда оценивал этот мир в иных категориях, а теперь и вообще воспарил над нами, простыми смертными, да и то верно, сколько можно скакать по пещерам и лабиринтам… У меня полно всяких хороших знакомых, но говорить по-настоящему искренне я могу только с вами, Олбэни. Не буду петь дифирамбы вашим талантам, это отдельный разговор, но скажу, что из всех известных мне людей вы – самый честный и порядочный, самый, что называется, настоящий. Только с вами могу быть до конца откровенным. И это откровение – дань моего уважения к вам.

– Благодарю за теплые слова, я прямо-таки почувствовал себя Горацием, но согласитесь, такое вступление несколько настораживает. Пейте, ради бога, и скорее переходите к основной части, а то я начинаю волноваться.

– На мой взгляд, вы на пороге одной из самых больших ошибок в своей жизни. Олбэни, она вам не подходит.

– Так-так, – с неизменным дружелюбием кивнул Корнуолл.

– Бенни, выслушайте меня серьезно. Мэриэтт – девушка решительная, целеустремленная, характера непреклонного, даже в чем-то фанатичного. Вашу мягкость, вашу интеллигентность и терпимость она принимает за слабость, и уж точно собирается вас переделать… на свой манер. Боюсь, она даже не догадывается, на какой стальной каркас налетит – об него расшибали лоб дамы с куда более крепкими лбами, как мы оба с вами помним. Столкновение неизбежно, ни вы, ни она не из тех, кто уступает, посыплются искры, и бог ведает, куда это заведет. Взвесьте все еще раз… Олбэни, чему вы, собственно, улыбаетесь?

– Я улыбаюсь потому, что мне чрезвычайно приятно ваше беспокойство, ваши дружеские чувства… Но ответьте, сэр Диноэл, а такое понятие, как любовь, вы совсем не принимаете в расчет? Ах нет, постойте, вы уже процитировали «Гамлета» и теперь, наверное, сделаете это снова: «В ваши годы живут не бурями, а головой»?

– Бен, это вы сказали.

Герцог сокрушенно покивал.

– Друг мой, друг мой. Вы правы, уже никак не меньше десятка людей обращались ко мне с предостережениями в этом роде, в том числе, как вам известно, и Роберт. И неужели вы полагаете, что я не обдумывал дни и ночи эту ситуацию со всеми вероятными последствиями?

Корнуолл вдруг вернулся за стол и уселся, положив перед собой руки.

– Да, вы всегда учили, что в подобных рассуждениях любовь следует выносить за скобки. Безусловно, вы в чем-то правы, чувства – это материя, которая не поддается не только управлению, но даже и просто описанию… Как вам известно, я вовсе не собирался жениться, справедливо, как мне казалось, считая, что двух предыдущих браков было вполне достаточно. Но моя жизненная позиция претерпела значительные изменения… Впрочем, это отдельный и долгий разговор. После войны прошло уже больше двадцати лет, и что же? Кратко выражая суть дела, могу сказать, что я более чем разочарован итогами послевоенной коалиции.

– Странное дело, – заметил Дин. – Я уже от стольких людей слышал, что они разочарованы итогами войны, что уже не очень понимаю, а зачем мы вообще побеждали? Однако продолжайте, друг мой, я весь внимание – скажу лишь, опережая события, что не слишком удивлен – вы далеко не первый, кого к женитьбе подтолкнули политические соображения – вспомним Юлия Цезаря.

Олбэни усмехнулся:

– Диноэл, как мне не хватало вашей иронии… Мои надежды на грядущее мироустройство не оправдались, и я задумался не над итогами войны, а над итогами собственной жизни. Увы, они представились мне неутешительными. Вы знаете, мое имя, мое положение и должности никогда меня не радовали, в сущности, все эти годы я оставался посредственным администратором, так сказать, с литературным уклоном… Кажется, Ренар сказал, что можно всю жизнь просидеть на приставном стуле – боюсь, это обо мне… На государственном поприще Роберт, например, уже теперь в десять раз способнее меня… Но и об этом мне не хотелось бы сейчас говорить, это увело бы нас далеко в сторону. Как вы помните, я много раз высказывал стремление отойти от дел и посвятить остаток дней тому, над чем вы так мило подтрунивали с первого дня – книгам и философии. Но этого мало. Я вдруг понял, что наконец-то могу осуществить свою давнюю мечту. Диноэл, я всегда хотел иметь семью, большую семью, дом… Друг мой, поверьте, единственная роль, которая приносила мне какое-то удовлетворение, – это роль главы семьи, только в этом амплуа я чувствовал себя на своем месте и всегда сожалел, что судьба так мало предоставила мне возможности выступить в этом качестве…

– Да ради бога… – застонал было Диноэл, но герцог протестующе поднял руку:

– Знаю, вас смущает Мэриэтт. Пропускаем раздел чувств. Нет слов, мы с ней очень разные люди, но при этом отлично дополняем друг друга. Вы говорите, что у нее жесткий характер. Но мы оба понимаем, что у герцогини Корнуолльской и должна быть твердая рука, я как раз готов предоставить ей столько власти, сколько она пожелает, меня это вполне устраивает. Диноэл, несмотря на разницу в возрасте, о которой вы столь деликатно умалчиваете, мы с Мэриэтт хотим одного и того же. В наших с вами беседах мы избегали этих тем, мне известен ваш скептицизм, но я все-таки скажу – мы с Мэриэтт близкие по духу люди. Наши с ней взгляды на жизнь, несмотря на все то, что нас разделяет – годы, воспитание и все прочее, на удивление схожи… насколько это вообще возможно. А там, где присутствует расхождение, есть взаимное уважение и готовность к компромиссу. В ее, с нашей точки зрения, юные лета она достаточно много пережила, многое испытала и прочувствовала и теперь, как и я, желает спокойной гавани и возможности без помех заниматься любимым делом. Мы все обсудили с ней, она чрезвычайно разумный человек. Не вы ли объясняли мне, что если мужчина и женщина не в состоянии сесть за стол и, по крайней мере, назвать вслух свои проблемы, их союз обречен? Мы успешно проделали это, заключили своеобразный договор, так что спасибо за ваши дружеские опасения, но они совершенно напрасны.

– Договор… – проворчал Дин. – А сто рыцарей свиты, следуя шекспировским аналогиям, вы для себя не оговорили? Кстати, на вашу тихую гавань претендует еще и Роберт.

Олбэни покачал головой.

– Роберта мало интересует Корнуолл – к моему величайшему сожалению. В нем и на мизинец нет нашего приморского патриотизма… В детстве я пересказывал ему все легенды, приводил на гору Святого Михаила, но, боюсь, он мало этим проникся, что-то я делал не так… Роберт – человек государственный, его величество уже сейчас советуется с ним по самым разным вопросам, он завсегдатай Хэмингтонского клуба – в отличие от меня. Его страсть – политика… В чем-то он прав, от Корнуолла скоро останется одно название, он перестанет быть, так сказать, административной единицей и вольется в северные графства – через полтора года закончится строительство Аквитанского тоннеля, и наши берега утратят всякое стратегическое значение – на радость графу Саутгемптону. Бедняга так стремится к власти, ему так не терпится увидеть свое имя на карте, что он тут недавно даже предлагал мне какие-то отступные… – Олбэни улыбнулся. – Боюсь, наша с ним беседа упрочила мою репутацию чудака… А Мэриэтт любит наш край, она часто заезжает туда.

– Ах, Бенни, – вздохнул Диноэл. – Вы заставляете меня вспомнить притчу о бревне, которое лежало на берегу и плевало на закон Архимеда ровно до тех пор, пока не очутилось в воде…

Герцог снова засмеялся:

– Благодарю за аналогию, она, во всяком случае, искренняя.

– Ладно, простите, сравнение действительно не слишком удачное, скажем по-другому. Вы напоминаете мне человека, который долгое время наблюдал за игрой с трибун, а потом вдруг вышел на поле и принялся растолковывать игрокам тонкости правил. Поверьте, такого человека ждут очень неприятные открытия – картина из зала сильно отличается от того, что реально происходит на сцене. Ваши предыдущие браки не в счет – один был просто вульгарным испытанием терпения, второй – слишком скоротечной формальностью, чтобы оставить хоть сколько-нибудь заметный след… Олбэни, я сказал с самого начала – я не так наивен, чтобы надеяться переубедить вас, но просто не хочу, чтобы вы задумались над моими словами лишь тогда, когда время примется расставлять все по своим местам и начнутся сюрпризы, которые не указаны в этом вашем договоре… Но все же давайте нарушим правила и сделаем уступку моему преступному любопытству – скажите все же хоть что-то о запретном, то есть о чувствах.

– О, я плохой лирик и позвольте мне остаться философом. Скажу лишь, что если в конечном итоге все решает женщина, то почему бы изначально не предоставить ей право выбора? Философия, не спорю, однобокая, но справедливая.

Тут Диноэл даже ахнул.

– Бог мой, Олбэни, так это с самого начала была ее инициатива? Вы собираетесь стать философом-отшельником при молодой и энергичной жене? Это безумие! Друг мой, вы не на краю пропасти, вы в ней уже одной ногой. Раньше бы я сказал вам: «Одумайтесь!» – а теперь скажу: «Бегите!»

– Диноэл, даже если вы и правы – что ж, я стану просто еще большим философом.

– Не сомневаюсь, но мне хочется уберечь вас от неприятностей. – Дин по привычке помял лицо. – Скажу так: Ричард сейчас проворачивает комбинацию, исход которой мне неясен. Вас впутают в дьявольскую игру, а вам в ней не место. У Глостера в руках шахматная доска, на ней интриганы-короли и убийцы-ферзи, и Глостер без колебаний жертвует фигурами. Может произойти все что угодно. Бен, послушайте меня, сдвиньте свои матримониальные планы хотя бы на полгода и уезжайте из Лондона. Я считаюсь хорошим пророком.

– Милый мой пророк, в том-то и заключается достоинство моей жизненной позиции, что я заранее готов к любым потрясениям. У Шекспира это сказано красивее, но смысл тот же.

Диноэл вышел на улицу, направился к набережной и сам не заметил, как в расстройстве чувств добежал до Воксхолл Бридж. Страшный ветер свистел между домами и вдоль реки, трепал волосы и раскачивал вывески, лодки по-прежнему отчаянно скакали у причалов. Диноэл оглянулся – башни Тауэра бешено неслись среди низких туч.

«Как мило с твоей стороны так заботиться о друге, – елейным голосом сказал «клинт». – Кажется, ты готов пожертвовать собой, лишь бы избавить его от несчастного брака. От одной жены ты его уже спас. Что ж, дорожка протоптана».

«Я бы тебя пристрелил, не будь ты пистолетом», – отозвался Дин.

«Клинт» в ответ лишь отвратно захихикал.

* * *

Дин полюбовался на уайтхолловский штемпель, переломил королевскую печать и бросил письмо на стол. Да, Ричард, похоже, решил взяться за дело, не откладывая. Освободившись, плотная веленевая бумага подняла края по линиям перегиба, словно самолет с вертикально сложенными крыльями на лифтовой палубе авианосного крейсера. Рано, рано, он не готов к этому разговору! («А ты чего ждал?» – ехидно осведомился «клинт».) В пасть ко льву с голыми руками и на голой импровизации. Диноэл развернул письмо. Да, конечно, – Хэмингтон, полночь.

К ночи погода начала меняться, с юга подступали тучи, луна пропала. Официальная карета Диноэла проскочила Сохо, пронеслась над Твидлом по Тауэр Бриджу и к положенному времени въехала во мрак Райвенгейтских скал. Западные ворота, лабиринт хэмингтонских внутренних дворов, и коляска остановилась у знакомого подъезда, потом редкие светильники над мраморными ступенями, бережно укрытыми ковровой дорожкой, прихваченной никелированными стержнями, отражающими скупые огоньки свечей, балюстрада, коридор, за ним второй, главный, и вот она, знаменитая анфилада. Диноэлу было велено ждать на диване в погруженной во мрак приемной, но двери в королевский кабинет были открыты, и ничто не мешало контактеру слышать, а отчасти и видеть, что происходит внутри.

Перед Ричардом сидел немолодой широкоплечий мужчина с квадратной бородой и необычайно густыми, сросшимися бровями.

– Уильям, ты меня очень огорчил, – шаблонным ледяным тоном выговаривал ему король. – Пойми, ведь это же представление, ты на сцене, на тебя смотрит публика. И ты едва все не провалил – и из-за чего? Подумать только, тупой нож! Уилл, как это вообще возможно?

– Простите, милорд, – виновато забубнил детина. – Сам не понимаю, что такое с этими ножами. Сталь подводит. Она, милорд, как я понимаю, закалена не до основания, а только до кромки, как его в масло макали. Вот лезвие и сработалось. Эти ножи, позвольте заметить, не то что заточки не держат, их и наточить-то невозможно, грань слетает.

Ричард задумчиво пощипал подбородок.

– Ты с обушком точишь?

– Никак нет, милорд, просто рукой. Я уж и угол менял, и все на свете – ничего не помогает…

– А камень какой?

– Какой вы дали, милорд, – водный. Тут, мне думается, нужен дамаск или булат – они-то закалены на всю глубину.

На несколько секунд Ричард изобразил «лик задумчивости»: глаза к потолку, губы вытянуты в трубочку – потом поднялся, подошел к каким-то ящикам и тут же вернулся.

– Кажется, у меня есть, что нужно. Они, как видишь, небольшие, но в нашем случае это неважно. Ручки не очень… обмотай ремнем, посади на клей… словом, попробуй, не мне тебя учить.

– Дамаск… – восхищенно пробормотал бородач.

– Да, и причем нержавеющий. Когда у нас следующее мероприятие?

– В четверг, милорд. Люди графа Саутгемптона.

– Хорошо, попробуем. Придумай что-нибудь для них, и непременно зайди ко мне перед началом, я сам посмотрю. Волос порежу… Ступай.

– Кто это был? – спросил Диноэл, входя.

– А? Главный палач. Парень творческий, рукастый, но чего-то ему все же недостает… Вот племянник у него – очень способный мальчишка. Мне предлагали одного француза, но в некоторых вопросах я твердый патриот.

В комнате тоже царила полутьма, горел лишь камин, возле которого дремала пара всегдашних ротвейлеров, да три толстенных свечи на столе перед Ричардом. На короле была его постоянная волчья безрукавка – вечно он мерз – и черная испанская рубашка с широкими рукавами и узкими манжетами.

– Что это там за новые перила внизу? – спросил Диноэл вместо приветствия, подходя к столу и усаживаясь без приглашения. – Модерн? И девицы какие-то с оружием. Решил пойти по моим стопам?

Ричард снял очки со стеклами-половинками и бережно положил их перед собой.

– Можешь ерничать сколько угодно, – проворчал он в ответ. – Меня ты этим не проймешь. Оставь для публики. Роджер умер. Нет его больше со мной. С кем мне теперь говорить? Что мне осталось? Вот разве что твоя дурацкая рожа. Кстати, не помню, в какие времена мы перешли на «ты».

– В двадцать девятом, когда ты подвесил меня на дыбу.

– Ты все перепутал. Это Рамирес тебя подвесил, а я тебя спас.

– Да, только не больно-то ты спешил. Представь, каково мне было тогда слушать ваши беседы.

– Рамиреса мне тоже не хватает. Джон пристрелил его, и правильно сделал, а все-таки я хотел бы его теперь увидеть. Но он больше не придет. Ты не видел, как он танцует арагонскую хоту? Это было зрелище.

– Ричард, я тоже потрясен смертью Роджера. Он был моложе нас всех. И потом, всегда кажется, что гений бессмертен.

– Гений… Это был мой единственный друг. А теперь у меня даже врагов надежных не осталось – разве что ты.

– Что же, в отношении меня ты можешь торжествовать победу. А заодно и пожалеть – ты знаешь, что со мной стало.

– С какой это стати я должен тебя жалеть? – Ричард вдруг оживился, его знаменитые губы наконец-то пришли в движение, а в голосе послышались первые нотки прославленного рыка. – Господи, сколько раз я уже это говорил – тебе, себе, Роджеру, не знаю кому… Бог с ними, с судьбами мира, с Англией и с проклятым самомнением господ землян, которым вдруг приспичило решать, где и как кому жить. Называйте себя прогрессорами, миссионерами, блюстителями чего-то там, но для нас вы были и остались оккупантами. И теперь вашему владычеству конец. Да-с, у нас шестнадцатый век догоняет девятнадцатый, и английскому рыцарю вовсе не требуется машина времени, чтобы в полном вооружении атаковать огнедышащий паровоз. Но какова цена? Какова она для меня? Что вы сделали с моей жизнью? Во что вы со своей поганой политикой превратили меня? Я мог бы оставаться ученым. Я мог бы стать музыкантом. Я бы мог спокойно жить с любимой женщиной. Нет! Великие умы из Института Контакта, печальные и серьезные, постановили, что этого быть не должно! Вы превратили меня в монстра. По вашей милости я выбросил жизнь на помойку идиотских интриг. Знаешь, что сказал мне Роджер перед смертью? Он захотел, чтобы его перевезли в Дархем, и я поставил его кровать со всей техникой в левом приделе самого собора. Он запретил себя клонировать, он отказался от пересадки мозга, он даже не захотел, чтобы его лечили современными средствами, он сделал все, чтобы шагу не ступить из той эпохи, в которой родился. Роджер не был трусом, он сражался рядом со мной, но умирать ему не хотелось, и вот где-то за пару часов до конца он сказал мне старую шутку, ей сто лет, ее все знают, но он сказал ее на полном серьезе. Не могу спокойно говорить об этом… Он сказал: «Посиди со мной. Когда придет смерть, она увидит тебя, может быть, испугается и убежит». И это я услышал от Роджера! Мне снился сон… Я стою в огромном зале, и ко мне идут люди, один за другим, они выстроились в длинную вереницу, в затылок друг другу… Это мои враги. Они подходят, и я рублю им головы, той катаной, с велюровой намоткой, которую я беру в город, Джон когда-то привез мне ее… Я счастлив, я наслаждаюсь… и вдруг вижу: где-то в середине этой очереди смертников стоят две мои детские игрушки – плюшевый зайчонок и такая обезьянка, она могла переворачиваться через голову – уж не помню почему, мы звали ее Фасолинка. Как, зачем они попали сюда? Я подбегаю к ним и вижу, что они плачут от горя… От горя, Диноэл, а не от страха, они оплакивают меня – того, каким я был когда-то, в их времена, когда играл с ними… Это самый страшный из моих кошмаров… Благодаря вам Ричарда Глостерского все считают и будут считать чудовищем, вы отравили самую память обо мне! А теперь, когда я вырвал страну из ваших когтей, ты приходишь и говоришь: «Пожалей меня!» Да такой наглости свет не видывал!

Тут Ричард запустил палец в нос, сделал круговое движение, словно открывал ногтем консервную банку, и на свет явилось многоэтажное архитектурное сооружение – с одного конца засохшее и структурированное, с другого – почти еще жидкое. Король хмуро полюбовался на свое произведение, затем ноготь звонко щелкнул, и чудо улетело к стене, вероятно, прилипнув где-то над камином.

– Ты очень-то не разоряйся, – устало посоветовал Дин. – Я, например, из тебя никакого чудовища не делал. Не я утыкал кольями Трафальгар-сквер. И о Роджере я сожалею. Только не забывай, что все твои приключения я видел собственными глазами, так что нечего строить из себя невинную овечку. Да и сейчас, я думаю, ты не прогадал. Или это запретная тема?

– Запретная.

– Ладно, давай о другом. Как там Оливия? После смерти Роджера?

– Не знаю. Она ушла в леса – там, на Востоке, за Твидлом. Больше никто ее не видел. Не знаю, что с ней.

– Н-да. Выдаешь внучку замуж? За Олбэни Корнуолльского? Что прикажешь думать об этом?

– То же, что и я. Если им этого хочется, то в чем же дело? Слава богу, они взрослые люди и в состоянии сами за себя решать.

– А я считал, что Олбэни твой любимчик. Ты что же, не видишь, какой у Мэриэтт подбородок? Ты хочешь скормить ей последнего британского философа? А граф Роберт?

– Попробуй запрети им… И хватит об этом. Вот твои документы. Здесь еще приглашения на все приемы, в том числе и завтрашний, а это пропуск в Хэмингтон.

Диноэл откинулся в кресле и покачал головой.

– Ричард, выслушай меня. МакКормик добился для Тратеры зед-куба и сделал это на твои деньги. У меня при входе не отобрали оружие. Ты вдруг позволяешь Олбэни и Мэриэтт самим что-то решать. Мне ты даешь пропуск в Хэмингтон. Ричард Третий, может быть, хоть раз поговорим серьезно? Что происходит? Конец света? Ты знаешь, чего я хочу и чего боюсь. И тебе прекрасно известно, что я тебе больше не противник. Может, теперь стоит открыть карты и раз в жизни в согласии потрудиться на общее благо?

– Сотрудничек… – кисло ответил Ричард. – Плечом к плечу… Скажу одно – лично против вас, господин верховный комиссар, я ничего не имею. Даже более того… И благодарю вас за внимание, с которым вы меня выслушали.

Диноэл поднялся, сгреб бумаги и церемонно поклонился.

– Так же благодарю вас, ваше величество, что сумели найти для меня время, – повернулся и вышел из комнаты.

Вновь оказавшись дома, и гораздо раньше, чем ожидал, Дин поднялся к себе на галерею и, даже не сняв хламиды, некоторое время тупо смотрел на центральную потолочную балку, опершись обеими руками о стол. Догадки, неясные ощущения, бесчисленные увиденные детали сумбурно роились в голове; вновь ожило треклятое изувеченное плечо и почему-то заболели зубы с левой стороны. Диноэл кликнул вернувшуюся от лошадей Алекс, умылся и завалился спать.

* * *

А вот ночью стало по-настоящему худо. Он вдруг понял, что не спит, и с удивлением посмотрел на висящую над глазами собственную руку. Потом накатила боль. Шея и полспины. Повернул голову влево – боль надвинулась, грозя отключить сознание. Предупреждали тебя, дурака, – допрыгаешься, кончишь спондилезом. Эшли всадила анализатор с такой энергией, что он едва не подскочил.

– У тебя что-то с позвоночником, – нахмурившись, сказала она.

Что ж – срочно обратно в Хэмингтон, в клинику. Мир неуверенно плавал вокруг. Вот сейчас тебе и вживят жучок… размером с теленка. Если вообще не ухлопают. Какое простое решение всех проблем. Алекс и Эшли аккуратно переложили его на поспешно выдернутые из свалки стенного шкафа носилки. Если это конец, то какая же дурость. Дурацкая смерть. Если поврежден спинной мозг, так и останусь живым экспонатом. Тогда уж лучше и в самом деле умереть… В карете немного отпустило. Алекс нахлестывала лошадей, Эшли держала за руку. Диноэл остекленело смотрел на ближайший ромб стеганой обивки. Что это за ремни здесь висят? Откуда они тут?

– Эш, вы мне блокаторы ввели?

– Ввели, не волнуйся.

– Вряд ли это их остановит, но все-таки… Слушай… Если я не вернусь или вернусь чудной – бегите. Но не через Тринадцатый и не через Себастьяна – там вас точно будут ждать. Понимаешь, о чем я… И сразу на Траверс, напрямую… А уж там воля Божья…

Черная масса Хэмингтона во тьме была по-прежнему неотличима от Райвенгейтских скал. Танцевали неверные огни масляных фонарей. Носилки сменила каталка. Не помню этих коридоров, куда везут? Да что же это, Хэмингтона не узнаю… Полосы света и тени… Лифт, что ли? Галерея наверху, только прозрачная, там свет и много людей. Он даже не очень удивился, когда перед ним вдруг возникла Мэриэтт в бледно-зеленом халате и почему-то объяснила, что случайно задержалась. Тут ему сделали первый укол, и реальность вокруг перестала уплывать и качаться. Томография, сказала она. Ну конечно.

И вот он уже въехал в белый светящийся пенал. Знакомое гудение.

– Давно я не бывал в этой штуке. Отвык.

– Я тоже не привыкла так работать, – ответила неожиданно громко невидимая Мэриэтт. – Сэр Диноэл, тут у меня под боком парочка фурий с пистолетами – они нервируют моих сотрудников и меня. Им тут делать совершенно нечего. Уймите их, пожалуйста, они нам очень мешают.

Дин закрыл глаза.

– Алекс, убери оружие. Эшли, найди там где-нибудь кофе и попейте его в сторонке – я вполне доверяю доктору Мэриэтт.

Однако доктор Мэриэтт уже прочно оседлала заданную тональность разговора и безоговорочно вошла в ипостась разгневанной Ледяной Девы.

– Кстати, могу вас успокоить, вы отнюдь не умираете. У вас даже давление нормальное… Так, а это что такое? Антиквариат? Ручная работа, шестнадцатый век? Что это за чудовищные железяки у вас на позвоночнике?

– Корректирующие импланты.

– Кто и когда вам их ставил? Как вы вообще с ними живете? Это же каменный век!

– Воспаление?

– Воспаление! У вас там некроз, мой дорогой, страшнейшая инфильтрация, представляю, что покажет кровь… Ваша древняя чугунина сгнила, ей в музее место, вы на пороге спондилеза. Так когда вам это ставили?

– Кажется, в сорок восьмом, точно не помню.

– И что, с тех пор туда никто не заглядывал? Феноменально. Чак, дай сонацию по всему столбу… Что? Да, в проекции… Между прочим, господин верховный комиссар, есть такой врач – стоматолог, я вас с ним познакомлю… А что с плечом?

– Это давняя травма.

– Впервые в жизни вижу такую мышцу. Если бы тут была нормальная суставная сумка, можно было бы назвать это ложным суставом, а так и термина не подберешь… А, вот картинка. Скажите, вы левым глазом видите?

– Когда как… но, в общем, вижу.

– У меня нет слов. Просто нет слов. Я бы отдала вас под суд за издевательство над собственным организмом. Колено, так… Боже, титановый штифт с клеймом и номером! Ну, знаете, это уже чересчур. Ага, а вот эти лохмотья у вас называются ахиллом. Диноэл, простите, но вы в своем уме? Что вы творите?

– Часто оперировали в спешке, на бегу, а потом было некогда… Ладно, доктор, скажите, что меня ждет.

– Хороший вопрос, вот только поздновато вы его задаете… Что можем, мы вам подлатаем, кроме плеча – во-первых, тут нужен специалист, которого у нас сейчас нет, а во-вторых, в любом случае это долгая история. Между прочим, не представляю, кто бы мог этим заняться. Импланты заменим, поставим современные, нормальные, технически это не так сложно, но у вас там большая чистка, регенерация, потом отладка, балансировка… это не один день и не два. Сейчас мы проведем все анализы, приготовьтесь, это длинная и не очень приятная процедура, потом вас загрузим и отключим. Словом, вы мой гость недели на две… затем можете продолжить спасать Вселенную. Конечно, если ваши девицы не откроют стрельбу.

Операция прошла вполне рутинно, да и у самого Диноэла особых эмоций не вызвала – он давно притерпелся к тому, что в его теле регулярно копаются врачи. Проснувшись, он увидел за окном небо и облака, а в кресле напротив – безмятежно спавшую Алекс, положившую руку на «кольт» одиннадцатого года – правда, едва Диноэл шевельнулся, она немедленно распахнула свои зеленые, в крапинку, глазищи.

– Ага, – сказала она. – Вот теперь ответь. Что в ней есть такого, чего нет во мне?

– Прекрати, Алекс, – сказал Дин и откашлялся – нигде не болело, только во рту было странное ощущение, будто зубов стало больше и смыкались они как-то по-новому. – Это работа.

– Ага, – покивала Алекс. – Значит, работа. Работник ты наш… Ладно, счастливой работы.

Она хлопнула по клавишам пульта, торчавшего рядом с креслом, и вышла из палаты. Дин понял, что за время его отсутствия среди окружающих его женщин произошла перестановка авторитетов.

Появилась Мэриэтт. На сей раз все волосы были бескомпромиссно собраны в один массивный пучок.

– Здравствуйте, больной, – насмешливо сказала она. – Как вы себя чувствуете? Нет ли каких-нибудь пожеланий? Может быть, привести любимого коня?

– Какого еще коня? – пробормотал Диноэл.

– Не знаю. От человека вроде вас невольно ждешь чего-то в этом роде. А собаки у вас нет? Впрочем, уже знаю, что нет. Что ж, все прошло удачно, не считая того, что вы чуть не разгромили нашу реанимацию. Очень темпераментно вы защищали свою жизнь в бессознательном состоянии. Вводить химию было нельзя, так что пришлось вас в буквальном смысле слова уложить под пресс, иначе бы все наши усилия пошли насмарку. К счастью, регенерация у вас такая, что эту фазу вы буквально проскочили. Теперь через импланты проходит ваша живая ткань. Не пытайтесь встать. Но не будем строить иллюзий – то, что мы сделали, это паллиатив, временная полумера. По-настоящему вас надо укладывать в клинику на полгода и проводить полноценное обследование, на вас, как сказала бы моя мама, живого места нет. Природа вас наградила организмом с феноменальным резервом здоровья – и как же вы с ним обошлись? Страшно смотреть. Вы долгое время принимали наркотики, причем совершенно энциклопедический букет, их следы повсюду.

– В нашем деле без этого нельзя, – пробурчал Дин.

– Да, но вы еще преступно пренебрегали реабилитационными методиками. Насколько мне известно, в вашей организации эта служба налажена очень хорошо. Знаете, господин верховный комиссар, страсть к самоуничтожению наблюдалась до сих пор в основном у поэтов. Вы, случайно, не поэт? Ладно, на официальную медицину, как поняла, вам наплевать. Но вообще, кто-нибудь интересуется вашим состоянием? У вас есть семья или что-то в этом роде?

– У меня была жена, но мы расстались, что неудивительно. Женатый контактер – это редкое явление. Командировки, потом адаптации – какая женщина это выдержит.

– А друзья? У вас есть друзья?

– Когда-то была большая компания. Собирались, веселились. Девушки тоже были. Потом… Потом люди начали уходить. Кто-то не вернулся с задания, кто-то умер после, кто-то кончил дни в сумасшедшем доме… Кое-кто застрелился. Те, кто, что называется, ушел на покой, предпочитает не встречаться с бывшими коллегами… Доктор Мэриэтт – можно мне вас так называть? – мне кажется, мы можем говорить откровенно. Контакт – это клуб самоубийц, изгоев и психопатов. Среди обычных космических дальнобойщиков сдвиг рассудка – это что-то вроде насморка, а про контактеров и речи нет. Это в фантастических романах вывели особую породу клонов-космолетчиков – но на деле отдуваться приходится простым смертным. Нет, друзей у меня практически не осталось. Я последний за когда-то очень шумным столом.

– А эти ваши женщины, которые на всех тут нагоняют такой страх?

– Я для них такой авторитет, что указывать или советовать мне что-то им просто в голову не приходит.

Мэриэтт смотрела на него с недоумением и почти с испугом.

– Как так можно жить? – наконец спросила она. – Это не жизнь, это психоз! Я даже представить себе такого не могу. Вы считаете, что вот то, чем вы занимаетесь, стоит таких жертв?

– Не знаю, – ответил Дин. – Я не пробовал ничего другого.

Мэриэтт вздохнула и покачала головой.

– Ладно, вернемся к бреду и безумию. Вам никогда не говорили, что у вас очень необычная энцефалограмма? Могу вам показать, есть абсолютно не читаемые участки. Ваши помощницы говорят, что вы страдаете галлюцинациями. Это не просто дурные сны. Дальше. Это снимок вашего многострадального позвоночника. Что это за дырки? Можете как-то прокомментировать?

Диноэл мрачно кивнул.

– Думаю, что да. Теперь об этом, наверное, можно говорить, все сроки вышли… но все же попрошу: широкой публике рассказывать не стоит. Был такой страшно засекреченный проект, назывался «Минотавр», в принципе вы могли слышать…

– Что-то знакомое… Но я думала, это какие-то сказки, туманные легенды.

– Не такие уж сказки. История длинная, но если коротко… Здесь, на Тратере, еще до войны, была такая база Драконов, называли мы ее «Дом в Тысячу Этажей» – кстати, не так уж далеко, в Золотой Долине. Можете как-нибудь слетать и посмотреть – красивые места, тоже водопады, правда, от самого Дома и руин толковых не осталось. Драконы – это такая гуманоидная раса, и самое интересное в них то, что были они неэкологическими трансморферами.

– Это как?

– Вот как это, до сих пор понять не удается, а смысл в том, что они умели перестраивать свой организм, метаболизм и еще не знаю что в зависимости от места обитания, и по этой причине плевать на экологию. Ну, есть на планете кислород и все им дышат – и они тоже вместе со всеми, а если где-то сплошной метан – нет проблем, смутировали и дышат себе метаном. Радиация, органика, неорганика – им все нипочем. Энергетика у них сумасшедшая, и есть такая любимая примочка – становиться похожими на аборигенов. Отличить, правда, можно, но все равно здорово. В тридцать девятом я по дури угодил к ним в лапы, в довольно пестрой компании, в этот самый Дом, успели они надо мной немного поэкспериментировать, ничего особо страшного, я тоже у них кое-чего перехватил… да дело не в этом. Дело в том, что Драконы – это мечта, это вершина Контакта – обмен разумов, есть такая книга, не читали? Не надо никаких устройств, всей этой техники выживания, танков, куполов… словом, большего и желать нельзя. Беда только в том, что Драконы своими технологиями делиться не спешат.

– Как же вы спаслись?

– Случай, да и война помогла – не захотели они мыкать горе в зоне конфликта, бросили все свое хозяйство, в том числе и таких подопытных крыс, как я, и отбыли в неизвестном направлении – и с концами. Начальство было в шоке, но соблазн велик, и вот уже после всего, году где-то в пятидесятом, все же решились кое-какие драконьи фокусы опробовать. Это и был проект «Минотавр». Естественно, таких технологий, чтобы соорудить монстра, у которого разум человеческий, а тело меняется под какую угодно среду, ни у кого не было, их и сейчас нет, но кое-что все-таки придумали. Создали такой киборг-скафандр, который подключается к человеческому организму – общая нервная система и все такое – и он способен очень быстро мутировать в нужном направлении, у него своя ДНК и специальные модули, в которые вставили материалы, которые я успел добыть из Драконьего Дома. Само собой, потребовались добровольцы, желающих нашлось достаточно, я тоже согласился.

Расскажи это сейчас мало-мальски грамотному специалисту, он упадет. Но ведь это теперь есть эти лаксианские методики, теория информационного поля и еще бог знает что. А тогда мы ни о чем таком слыхом не слыхали, и догадки даже не было, какие опасности скрыты в симбиотических схемах, подо что мы голову подставляем. Был голый энтузиазм.

Меня и четверых моих ребят упаковали в эти самые скафандры (а стоил каждый из них как авианосец) и перебросили в Линг-Шан – была там старая, почти уже не действующая База – агрессивные среды, экстрим, ну, и вообще то, что называется «условия, максимально приближенные». Тут приключения и начались. Еще раз скажу – ни у кого тогда представления не было, на какие сюрпризы способны симбионты, и когда эти сюрпризы грянули, мы оказались совершенно не готовы. Катастрофически не готовы. База ожила, импланты наши включились, и пошло-поехало.

Что там было, не перескажешь, и зря я, наверное, вообще об этом заговорил. Свихнулись все, и я в том числе. Я-то еще как-то успел выкрутиться из этой чертовой штуки, причем в буквальном смысле – как гриб из мицелия, скафандр без специального оборудования не снимешь, это хирургическая операция… А парней моих проросло насквозь, вместе с мозгами… Неизвестно, может, они и смогли бы жить дальше в таком состоянии, эксперимент есть эксперимент, но все четверо предпочли застрелиться, и стреляться-то им пришлось по нескольку раз, регенерация безумная, не повезло ребятам… На экзосистемах поставили крест, данные заперли в сейфы, и всех подробностей даже я не знаю. Приходил в себя год, даже больше, как будто бы очухался, но, как видите, не до конца.

Тут Диноэл увидел, что Мэриэтт смотрит на него уже с откровенным ужасом.

– Я больше не могу, – вдруг сказала она. – Это невыносимо.

С этими словами она повернулась и ушла, а Диноэл остался разглядывать красно-белый узор плиток пола, на котором она только что стояла. Он чувствовал, что между ними что-то произошло, но в неразберихе чувств не мог пока уяснить, что именно.

Впрочем, долго размышлять Диноэлу не пришлось – в скором времени его повели на муки. Сначала уложили в особенное кресло, увешали датчиками и заставляли поднимать то руку, то ногу, то быстрее, то медленнее, то вправо, то влево, потом пришло в движение и само кресло и попыталось вытряхнуть его на пол, и прочие чудеса в том же роде, затем ему опять что-то впрыснули, датчики заменили другими, и дальше команда молодежи в таких же халатах, как и у Мэриэтт, принялась играть с контактером в «дыши – не дыши». Далее последовала темная камера и шлем на голове, и еще черта в ступе и незнамо что. Сама же Мэриэтт упорно не появлялась.

Нахлынула волна посетителей. Объединяло их то, что каждый почему-то полагал, будто Диноэл на своей больничной койке умирает с голода. Одна за другой примчались девушки – готовить ни та, ни другая не умели и не любили, поэтому вместе с докладом, что работа по расшифровке продвигается, принесли немереное количество солений и копченостей с рынка и страшно возмущались отсутствием холодильника. За ними пожаловал Олбэни Корнуолльский с маринованными грибками и доставленной из тайных погребов бутылкой некой невероятной настойки по старинному рецепту его матушки. Чуть позже – вот вершина славы! – заглянул самолично его величество Ричард III, почему-то закутанный в шарф, с гроздью бананов в руке и в компании графа Роберта в его электрическом кресле.

– Какие гости! – воскликнул владыка Британии. – Надо же, куда дотянулась рука Земли! Съешь-ка вот бананчик. Ну, выздоравливай, – и с тем ушел.

Сладкоежка Роберт положил Дину на одеяло коробку зефира в шоколаде, негромко сказал: «Сэр Диноэл, наша договоренность остается в силе», – и укатил вслед за королем. Все чертовски мило, но где же Мэриэтт?

А Мэриэтт в это время переживала то, что до нее во все времена переживали тысячи и тысячи женщин: она выбирала между двумя мужчинами – с той лишь разницей, что аналитический подход избавлял ее от большинства сопутствующих иллюзий. Да, герцог Олбэни милый, приятный, немного пресноват, но свой, домашний человек, и будущее с ним, со всеми неизбежными проблемами, пусть и не расцвечено фейерверками, но надежно и определенно. А этот ужасающий, непонятный тип, прошедший через невероятные костоломки царств не от мира сего – просто ходячая катастрофа, да и все ли в порядке у него с головой? Но внутри нее что-то говорило: я не возражаю, да что там, я хочу, чтобы это чудище протянуло свою стократно покалеченную руку и взяло меня за то место, за какое пожелает, и пусть делает со мной что хочет, а дальше как в классике – знаю, что, возможно, потом прокляну эту минуту, но если этого не произойдет, я буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Опекая Салли, она чувствовала себя музой-утешительницей, с Олбэни она выступала в роли подруги-собеседницы, но лишь рядом с Диноэлом Мэриэтт ощущала себя настоящей женщиной в полный рост, со всеми достоинствами и недостатками этого звания, и это было несравнимо прекрасно.

К таким мыслям примешивалось еще одно любопытное соображение: беседы с Диноэлом возымели-таки эффект: они заронили зерно сомнения. Научная интуиция Мэриэтт – да, у нее тоже был своеобразный и незаурядный дар интуитивного мышления – уже давно подсказывала ей, что в ее теперешнем благополучии, в гладкости взлета карьеры ощущается едва заметный привкус обмана. Чем больше она вникала в суть своих научных проблем, тем яснее понимала, что за ее удачами и находками там и сям угадывается незримо направляющая рука, и это отнюдь не чудесная рука Фортуны. Присутствовала в этой истории некая недоговоренность, темная грань, о которой, несмотря на все их прекрасные отношения, умалчивал дедушка. Трагическая судьба Салли разбередила у Мэриэтт унаследованные от отца затаенные страхи, и уже одна только возможность существования скрытых запретных тем в ее жизни вызывала трепет, дурноту и стойкое отторжение всякого желания строить на таком основании свое семейное счастье. Вот о чем предупреждал ее железный крик далеких вагонов по ночам. Получалось, что от одного кошмара она прибежала к другому, а Дин во всех своих неистовых странностях – тут она чувствовала, что ошибки быть не может – был, по крайней мере, ясен и правдив. Он, в случае чего, не станет долго философствовать и искать отговорок, прежде чем взяться за эти самые страшенные пистолеты.

Мэриэтт появилась у своего подопечного только на следующий вечер. Диноэл как раз только что отложил составленный Эшли обзор статей и докладов своего ученого доктора. «Вот ведь дура, влюбилась, как кошка», – подумала Мэриэтт входя, но сказала совсем другое:

– Вы невыносимый человек. Вы явный социопат, сами признаете откровенную шизоидность вашей организации и ее лидеров, и все-таки продолжаете считать, что именно вы и вам подобные должны выбирать будущее для других цивилизаций.

– Вот так приветствие, – отозвался Дин. – А где же традиционный вопрос «как ваше состояние, больной, как вы себя чувствуете?»

«Когда он так на меня смотрит, – мелькнуло в голове у Мэриэтт, в отличие от Диноэла вполне владевшей искусством думать словами, – кажется, будто он видит меня насквозь. В самом деле, что ли, экстрасенс?» Но следующая мысль была уже другого рода: а нравится ли ему то, что он видит?

– Ваше состояние передо мной на мониторе весь день. Не пытайтесь уклониться от ответа.

Вот ведь ручища, никак не привыкну, и волосатая какая. Да что же это, господи…

– Доктор, – умоляюще произнес Диноэл. – Давайте прекратим обсуждать эту тему, как я вижу, никому эти дискуссии радости не приносят. Оставим в покое мою работу, хотя бы временно, и поговорим о вашей. Я до некоторой степени в курсе здешних исследований. Как я понял, вы внедряете электронику в живой организм. Хотите создать новое поколение киборгов?

Мэриэтт в ответ скептически подняла бровь – мол, знаем ваши хитрости, – но спорить не стала.

– Совместить искусственный интеллект с живыми эффекторами – на сегодняшний день задача вполне рутинная, и лаборатории вроде нашей для этого совершенно не нужны… Простите, Диноэл, вы прочитали мне блистательную лекцию о Контакте, а у меня нет таких способностей – вот даже не знаю, с чего начать… Видите ли, человеческий организм и в особенности человеческий мозг не использует заложенных в нем возможностей даже на четверть… а на самом деле еще меньше. Это не новость, но почему-то мало кто задумывался над тем, почему это происходит. Помните притчу о микроскопе, которым забивали гвозди? Вот это мы как раз и имеем. Нет механизмов реализации имеющихся возможностей.

– Как же такое может быть?

– На этот вопрос вам вряд ли кто-нибудь сумеет ответить. На мой взгляд, человека делали второпях, и еще – совсем не для того, чем он занимается сейчас. Но те, кто его делал, оставили нам много ключей, которые открывают нам очень большие перспективы… надо только увидеть эти ключи. Мы пошли по самому сложному, наверное, но и самому интересному пути – моделирования. Мы пытаемся воссоздать электрику и химию мозга, с допустимыми поправками, разумеется… Это совсем не тот искусственный интеллект, который вы знаете, – компьютер, работающий на основе двоичного кода, хотя, конечно, не будем лукавить, без обычных машин нам не обойтись… Вы рассказывали о лаксианских технологиях – это они и есть, я знакома с ними, и кроме того у нас, слава богу, есть работы Дикки Барселоны – их расшифровка сама по себе увлекательное занятие. Фантастический ход мысли был у человека.

– Знал я этого Барселону, – пробурчал Диноэл. – Вот к кому в селезенку вам стоило бы заглянуть – второго такого алкаша и наркомана еще поискать. Трезвым я его вообще ни разу не видел.

– Боже мой, – вздохнула Мэриэтт. – А с Альбертом Эйнштейном вы не были знакомы? Как бы то ни было, мы добились определенных успехов. Главная трудность – это микро- и нанотехнологии. Модель первого нейрона занимала целую комнату – такую, как эта. К счастью, синтез мембранных структур позволил избавиться от многих проблем… Весь этаж под нами – это наше производство, я бы с удовольствием вам все показала, но подготовка к одному только входу туда – это уже непростой процесс. Словом, нам удалось воссоздать мозг – всего на несколько процентов, и представьте, это оказался лаксианский мозг… по крайней мере, по тем данным, что у нас есть на сегодняшний день. Кстати, о киборгах – в человеческой ДНК скрыто немало информации о контактах с тем, что мы называем электроникой, в организме существуют настоящие порталы… Даже на теперешнем этапе мы получили доступ к таким болезням и исправлению таких дефектов, о каких еще пять-шесть лет назад и мечтать не смели. Вставайте, я вам покажу кое-какие картинки… Не бойтесь, вам уже можно. Возьмите костыль и накиньте этот халат.

Они прошли по сводчатому коридору, где из сплетений многорядных нервюр свисали на цепях кованые ушастые светильники, и свернули в зал, напомнивший Диноэлу музей. Здесь, на небольшом демонстрационном экране, Мэриэтт зажгла сравнительные схемы своих и лаксианских моделей прохождения нервного импульса и, явно не позволяя себе увлекаться, принялась рассказывать об удачах и неудачах построения биологических компьютеров.

Говорила свободно и раскованно, где-то даже небрежно, в ее голосе звучало полное сознание власти над всем этим царством невообразимой медицины, химии и физики, ее аура начальственности и лидерства достигла такой величины и концентрации, что у Дина даже защипало в носу. Слева от них возвышался террариум, где, с чувством собственной важности для науки, величественно передвигались царевны-лягушки с золотыми коронами электродов, вживленных в мозг, и тут у Диноэла начался малопонятный душевный переворот – словно вдруг передвинулась давно позаброшенная, занесенная песками и сгинувшая в бурьяне железнодорожная стрелка, и весь поезд его взглядов и размышлений неожиданно свернул на другую колею.

Колея была та самая, о которой не раз говорил ему Айвен и писал Скиф. В самом деле, какого черта? Ну, провалится эта затея с Базой, и что? Всему конец? Отныне единственное значимое событие – это достойная встреча смерти?

«Нет, – вдруг решил Диноэл. – Если заваруха с Базой не приведет к концу света и не ахнет какой-то вселенский катаклизм, то для него действительно открыты еще многие пути. Да почему же не вернуться к науке, кто мне запрещает? С моими-то материалами? В теории Контакта, как на немецкой сцене, резвится кто во что горазд, а я на сегодняшний день единственный специалист по Драконам. Да и преподавать могу, и консультировать, почему нет? Лишь бы…

«Лишь бы – что?» – спросил ехидина «клинт» откуда-то издалека.

«Сволочь, – мелькнуло в голове у Диноэла, но останавливаться он не стал. – Лишь бы рядом была вот такая женщина, лишь бы она согласилась поселиться в моем доме и принять меня таким, каков я есть».

«Ну, брат, помешался ты на бабах, – сокрушенно констатировал «клинт». – А без женщины тебе и Контакт не Контакт, и Драконы не Драконы?»

«Мне вот такая нужна, – бессвязно возразил Дин. – Иначе опять депрессии, психоз, и всему крышка. Только вот такая энергетика способна заполнить ту дыру с запекшимися краями, которую прогрызло во мне одиночество и прочая чертовщина».

«Да ты окончательно спятил, – опечалился «клинт». – Одно из двух – или у тебя в извращенной форме обострение залежавшихся детских комплексов, или ты энергетический вампир, что хуже, я не знаю».

Но тут уже и Мэриэтт заметила, что ее лекция возымела несколько неожиданное действие.

– Вы меня совершенно не слушаете, – заявила она. – Вот скажите, о чем вы сейчас думаете? Только честно!

– Мое ремесло – говорить правду, – вздохнул Дин. Благодарение Богу, самообладание в форме ироничного взгляда со стороны с давних пор не изменяло ему ни в каких ситуациях. – К тому же вы мой лечащий врач, к тому же я как раз сейчас принял окончательное решение никогда вам не врать. Я испытываю потрясение.

– И какого же рода?

– Это не так-то просто сформулировать. Скажу так – впервые за много-много лет я встречаю того, в ком совместились понятия человека и женщины. Признаюсь, я на такое уже давно не надеялся и не верил в такую возможность.

Мэриэтт помолчала, потом спросила:

– И какие же впечатления?

– Какие могут быть впечатления! Я переживаю чудо. Не торопите, дайте прийти в себя.

Ничего особенного не было в этих словах, но случаются в жизни ситуации, когда значение сказанного мало зависит от прямого смысла слов. Наступило роковое мгновение, необратимый шаг, часовая стрелка адской машины судьбы завершила наконец свой оборот. Дин смотрел на Мэриэтт. Вновь пышная коса, длинная шея и чародейские синие глаза с какими-то уж и совсем темно-синими точками на радужной оболочке. Ужас стоял в этих глазах, а за ужасом – сочувствие и обещание покоя, обещание дома, очага, камина, ужина, свечей на столе, любви на пушистых шкурах невиданных зверей, мирных забот по хозяйству и размеренной, монотонной, уютной жизни. «Почему же это невозможно?» – спросило что-то внутри Диноэла. «А Олбэни, философ Олбэни с его нравственностью и философскими балахонами? – заверещал другой голос. – Что ты творишь? Увел у него бывшую жену, а теперь уводишь будущую?» – «Да пропади все пропадом, – мысленно ответил им Диноэл, – нет у меня сил, я погиб, в пропасть улетаю». Мэриэтт смотрела на него, и та самая, бесчисленно описанная поэтами искра (она же молния) во многие тысячи вольт, непостижимо, вдруг, сближающая людей, проскочила между ними. В секунду эта искра спалила всю дружескую преданность куратора СиАй герцогу Корнуолльскому, и, подобно удару землетрясения, разрушила все барьеры между его другом и его невестой. Никаких преград больше не стало.

Мэриэтт ощутила все то же самое в полной мере, и они, вздрогнув, отшатнулись друг от друга, глядя с растерянностью и ужасом. Каждый понимал, что надо, бросив все, бежать как можно дальше без оглядки, и каждому было ясно, что никуда убежать уже нельзя и самое страшное уже произошло. Диноэл уставился на руку Мэриэтт с чудесными длинными пальцами и скользящим по ней вверх-вниз многозвенным браслетом. Он взял ее за эту руку, и Мэриэтт не возражала.

Ну, опять вмешался вездесущий «клинт», если уж взялся нарушать все человеческие законы, так не стой как истукан.

– Так, – сказал Диноэл. – Сколько мог – терпел, но больше не могу.

Он привлек девушку к себе, и они принялись целоваться с пылом и мычанием, несколько неожиданным для первого раза. Нагорело, причем у обоих. Потом Мэриэтт отстранилась – не отпуская, однако, его из рук – и отчаянно зашипела:

– Все равно я вам не верю!

– Я знаю, что не прав, – ответил Дин, – но уж простите за избитое выражение, у меня самые серьезные намерения.

– Вздор какой! Вашими серьезными намерениями завален весь Лондон! Вы думаете, мне ничего не рассказывают?

– Что, мне теперь оправдываться за все сплетни? Я не всегда был старый и мудрый, было, и быльем поросло! Лучше ответь, вы с Олбэни уже помолвлены?

– Нет.

– А когда помолвка?

– В четверг… Пятое марта, День святого Пирана, будет праздник, все съедутся…

– Да, попали мы в переплет.

– Это не переплет, а ваша дьявольская способность втягивать людей в безрассудные предприятия. Все-таки у вас нет совести!

– Олбэни – мой друг, и в этом случае, как и в предыдущем, моя совесть страдает положенным образом. А вот вашу я могу успокоить. За два часа до того, как угодить на вот эту койку, я беседовал с вашим дедушкой, и Ричард ясно дал мне понять, что никакой свадьбы не будет. Он очень хорошо знает, что от меня можно скрыть, а что нет… Кстати, в таком варианте много разумного – Роберт вас убьет, и Елизавета вас убьет, эти детишки непонятным образом сумели договориться… Но это ладно. Со своей стороны скажу: леди Мэриэтт, вы мне дико и невероятно нравитесь, и не просто как женщина, а именно как будущая жена. Я уже в достаточно зрелом возрасте, чтобы отдавать себе отчет в своих эмоциях. Ну как, я еще не исчерпал лимита вашего доверия?

– Не знаю, – пробормотала Мэриэтт. – Дедушка мне об этом никогда ничего не говорил…

– А он и не скажет. Простите за банальность, Мэриэтт, я уже десять раз говорил – осуществляется какой-то план, запущен механизм, и мы с вами – пара шестеренок этого механизма. Ричард прекрасно знает меня и прекрасно знает вас, он предвидел этот наш разговор… Вы не обратили внимания, но я вам скажу – вокруг отключена вся электроника слежения, нас сейчас никто не пишет. И это в самом Хэмингтоне… Мэриэтт, верните мне руку, как ваш поклонник я имею право на такую малость… Сдается мне, что Ричард вас и привез сюда для этого разговора. Но мои-то чувства совершенно искренние.

– Какая чепуха, к чему такая сложность! – воскликнула Мэриэтт, и тут на нее дохнуло леденящим ужасом – господи, да она ведь уже произносила такие слова. Летний вечер, пахучее разнотравье у железнодорожной колеи, пропиленные кирпичи старого склада, тени на скорбном лице Мэтта. «Они откуда-то знали заранее». «У вашего дедушки есть волшебная способность предвидеть будущее». Мэриэтт охватила не то слабость, не то оцепенение. Ей стало страшно, а потом еще страшнее, потому что ответ Диноэла полностью совпал с тем ответом, который она услышала тогда, в те беспросветные дни.

– Для Ричарда это совсем не сложно. Он же театрал, друг драматурга и сам драматург в душе. Помните? «Друг палача и сам в душе палач». Только он разыгрывает свои пьесы в жизни, и никакой кетчуп кровь тут не заменяет… Да гори все огнем, Олбэни мой друг, но что же с того, у меня уже сил нет, Мэриэтт, можно, я вас еще раз поцелую?

– Это безумие, – прошептала она, – это сумасшествие, клиника. Ты сам живешь в бреду и хочешь, чтобы я жила там вместе с тобой… Но я не хочу этого!

– Никакой это не бред, а суровая реальность, – отвечал Диноэл («Какие же горячие у него пальцы, – думала Мэриэтт. – А скажи я ему, этот остроумец немедленно объявит, что у него любовная горячка. Что это, боже мой, я уже думаю за него…») – А у реальности, милый мой доктор, есть скверная привычка напоминать о себе в самые неподходящие моменты. Короче, Мэриэтт, выходи за меня, это официальное предложение. Леди Маргарита поставит нам обоим памятник при жизни…

– А кто такая леди Маргарита? – с печальной усталостью спросила Мэриэтт.

– Маргарита, графиня Эрскин, есть такая девушка, безнадежно любит Олбэни всю жизнь. Роберт спит и видит ее на месте своей мачехи.

Тут Мэриэтт наконец собралась с силами и, хотя и не слишком решительно, отстранилась.

– Я не знаю… Я так не могу. Ты прав, я не хочу в этом участвовать. Это все не для меня… может быть, я просто трусиха… Я не готова к такому.

Тут она повернулась и быстрым шагом ушла прочь.

«Так-так, – заметил «клинт», – что-то, старичок, ослабел ты от искренности чувств, раньше от тебя девушки не убегали».

* * *

День святого Пирана Корневилльского, как его именуют на старинный манер, покровителя Корнуолла (хотя сам святой по происхождению был, собственно, ирландец), праздник, возможно, не самый яркий и не самый масштабный, но в Лондоне очень любимый. Специально прибывший из Корнуолла седобородый лорд Пенн на коне и с черно-белым знаменем въезжал под арку дворца Корнуоллов, выносились хоругви с древней символикой – треугольниками из золотых шаров, трубили трубы, съезжались гости, а во дворе Старого крыла замка накрывался стол, где всех желающих угощали знаменитым корнуолльским яблочным пирогом и выкатывали бочки специально для этого дня заготовленного сидра. Герцог произносил речь, зачитывалось ежегодное поздравление от гильдии шахтеров, приглашенная знать пировала и танцевала в верхнем и нижнем залах дворца, а с наступлением ночи на потеху публике в небе грохотал и рассыпался фейерверк.

Некоторые по такому случаю даже предполагали приезд его величества, но напрасно. Трудоголик Ричард, несмотря на все симпатии к Олбэни Корнуолльскому, относился к подобным увеселениям более чем сдержанно. «Нашим обалдуям, – говорил он, впрочем, более с сожалением, нежели с раздражением, – все равно, что праздновать – хоть Новый год, хоть Старый, хоть День святого Патрика, хоть Валентина, хоть Пирана, – им бы лишь напиться до скотского состояния, да поплясать с девками, да подраться, а потом всю ночь запускать шутихи. Был бы праздник черта с рогами, они бы и его праздновали, а вот чтобы поработать – этого от них не дождешься».

В этот раз праздник, как ожидалось, должно было украсить особенное, радостное событие – помолвка нынешнего правителя Корнуолла, высокородного философа Олбэни и внучки короля герцогини Ричмондской, но накануне поползли слухи, будто между влюбленными пробежала черная кошка и официальное оглашение, скорее всего, будет отложено. Впрочем, само торжество никоим образом не отменялось, и, по возвращении из клиники, Диноэл нашел у себя дома положенное приглашение. Развернув лист глянцевой плотной бумаги с золотым тиснением, густо изукрашенный кельтским орнаментом, Дин озадаченно нахмурился – вот ведь положение. Вообще, за время пребывания на больничной койке у него в голове накопилось немало всевозможных догадок и соображений, среди которых царил ералаш и сумятица – срочно требовалось привести весь этот сумбур в порядок.

Поднявшись к себе на галерею и оставшись в одних носках, он с ногами взгромоздился на столешницу каменного дуба, привалился спиной к теплой стене – благо как раз на этом месте в кирпичной толще разветвлялась труба отопления, – уселся в позу врубелевского Демона, пристроив локти на коленях и сцепив пальцы, и приступил к по сию пору удивительному для себя занятию: принялся размышлять и анализировать.

Пункт первый: отбиваю невесту у друга. Тут Диноэл прикинул и решил несколько снизить статус Олбэни. Ладно, пусть не у друга. У доброго друга и старого приятеля – так легче противостоять угрызениям совести. А совесть контактера – животное со сложным характером, она приучена проходить мимо многих неприятных вещей. Специфика работы Дина, очень удачно накладываясь на интуитивный стиль мышления, совершенно не способствовала развитию какой бы то ни было рефлексии, да и вообще любой формы самоанализа. Что хорошо для службы, что хорошо для Института, то и нравственно – так он рассуждал еще сравнительно недавно. Но теперь, впервые после пещеры, он подумал, что Института в его жизни больше нет, он действует на собственный страх и риск, и все равно вмешивается и ломает чужие судьбы, и никакой Айвен Тью не выпишет ему индульгенции. Ладно, пусть так, но ведь Ричард и вправду ясно дал понять, что никакой свадьбы не будет, Дин не врал Мэриэтт.

Это пункт второй нашей цирковой программы, подумал он. Вся чертовщина выводит на Ричарда, весь наш маленький оркестрик дудит под его дирижерскую палочку. В ночь беседы с королем стоглавое чутье Диноэла впитывало все – и детали швов вновь положенных плит в коридоре Уайтхолла, и скрип сапог главного палача, и все паузы и покашливания Ричарда, все оттенки интонаций – короткий и, казалось бы, малозначащий разговор много чего открыл, и много чего открыла сама тактика диалога, потому что Ричард давно уже выучил приемы обхождения с всевидящей Диновой интуицией, а Дин, в свою очередь, куда внимательней прислушивался к тому, о чем король молчал, нежели к тому, о чем он говорил.

Картина выходила неожиданная. Судя по всему, сделка с Джоном Доу еще не завершена, ситуация взведена как затвор, и что-то вот-вот полыхнет. И как раз для этого Дин и нужен Ричарду, хитромудрый чернокнижник чего-то от него ждет, отводит ему немаловажную роль во всей этой истории. Возвращаясь к уже приевшейся шахматной аналогии, Диноэл чувствовал себя игроком, которому показывают лишь часть доски и по косвенным признакам предлагают угадать движение основных фигур. Внутренний голос настойчиво советовал подыграть королю, хотя бы даже и вслепую – то, что им явно манипулируют, Диноэла не смущало, в их деле этого не избежать, да и слишком многое поставлено на карту, а все прочие варианты вызывают явный протест. Странно и непонятно было другое – по-прежнему загадочно молчало чувство опасности, фундамент и главный ориентир всех замыслов. Получалось, что устранение упрямца-контактера вовсе не входило в тайные планы короля Ричарда, а скорее даже наоборот. И вся штука в том, что ухаживание за монаршей внучкой в эти планы безукоризненно укладывалось, Дин чувствовал, что идет по правильному пути. Это вновь приводило его к отправному пункту.

Да, поступаю бесчестно. Это плохо. Смешиваю личные чувства с интересами дела – еще не лучше. Что же, все бросить и бежать, дабы не мешать счастью друга? По правилам благородных манер так и следовало бы поступить – немедленно уехать.

Исключено. Бросить дело на полдороге? После такого разве что застрелиться. И еще. Предоставить Мэриэтт возможность по ночам, под благонамеренный храп Олбэни, с грустью вспоминать о своем кратком романтическом увлечении? Но Диноэл вовсе не собирался превращаться в сентиментальное воспоминание. На своем столе он даже переменил позу – ему неожиданно пришло в голову, как одним словом можно охарактеризовать и объяснить ситуацию. Шанс. Эта ученая девушка с несказанной красоты глазами – его шанс на дальнейшую жизнь, в ее руках ключ от следующей двери в его судьбе, если только она согласится поддержать его на этом новом пути, все прежние дороги, похоже, закончились… Лишь бы развязаться со всей этой дьявольщиной, а там можно что-то и попробовать…

«А ты спрашивал мнение твоего шанса на этот счет? – вмешался притихший было «клинт». – Завтра она поцелует Олбэни под рев ликующей толпы, и крышка твоим светлым надеждам. Никто тебе ничего не обещал, да и то сказать, любой шанс – это рулетка. Займись-ка ты своим делом и попробуй умереть ради него – вот это самый подходящий для тебя выход».

* * *

Разумеется, в итоге на праздник он пошел, хотя благодаря обуревавшим сомнениям немилосердно опоздал – доскакал до Белгравии, пробежал под вереницей флагов, длинными черными полотнищами указывавшими, где в стародавние времена вокруг Старого крыла проходил ров, направлявший вешние и всякие иные воды вниз, к Гавани, миновал ворота, увешанные венками, сжал плащ в изысканный меховой жилет и быстрым шагом поднялся по уже опустевшей парадной лестнице, залитой светом входящих в моду газовых ламп. На гостевой площадке, прощальном шедевре Кугля, одиноком бастионе модернизма в духе Шехтеля, втиснутом в царство позднероманского и раннеготического стиля, Диноэла встретил Пенкрафт, управляющий дома Корнуоллов – не хочется думать, что еще сорок минут назад на этом самом месте с официальными улыбками встречали прибывших Мэриэтт и Олбэни.

– Ах, сэр Дэниел, – всплеснул руками величавый старик, – какую речь вы пропустили! Милорд превзошел сам себя! Поднимайтесь скорее, сейчас как раз перерыв. Питер, проводи!

Из коридора, окружавшего пиршественную залу, толпа гостей в эти минуты растекалась по своим местам, и Дин едва успел раскланяться с тремя-четырьмя знакомыми. Здесь он был знаком практически со всеми, и большинству был известен как потомок древнего захиревшего рода – впрочем, весьма и весьма богатый, любезный, щедрый, остроумный, с достойной оригинала чудинкой, но самое главное – давний знакомый его величества, вхожий к монарху в любое время дня и ночи, и, как полагали, исполнитель таких его поручений, о которых сказано, что чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Лакей подвел его к нужной двери, и Дин вошел, мысленно фыркнув: «Южная трибуна».

Чертог сиял, все шумно рассаживались за уставленный приборами гигантский белоснежный квадрат стола. Дин тоже сел на положенное место и немедленно удостоился благожелательно-приветственного кивка корнуолльского правителя с другого края зала. Черт, похоже, этому философу и впрямь все нипочем. Какой же, о господи, у них там был разговор с Мэриэтт? И был ли вообще? А вот и она – сказочно хороша, бледна, смотрит строго перед собой – светская выучка, при полном параде – коса, меха, самоцветы, диадема. Да и Олбэни по такому случаю ненадолго предстал в полном княжеском облачении, в короне и серебряном поясе. Слева Роберт в своем кресле и черном свитере с высоким воротником – подражает Ричарду, стервец, искромсанные космы расчесаны, взгляд, как всегда, мрачно-отсутствующий. Вдовствующая герцогиня явно покрасилась.

Под несущийся со всех сторон говор ожидания первых блюд и первых тостов Диноэл сел. Он не мог не смотреть на Мэриэтт и Олбэни, хотя приказывал себе не сводить глаз с лежащей перед ним мельхиоровой вилки, с ее массивной ручки с тройным выпуклым завитком черненой волны. Вот Олбэни, повернувшись и наклонив голову, что-то говорит ей, вот накрыл ее ладонь своей, она не смотрит на него, а вот он, кажется, собирается встать. Тут, как уже в порядком подзабытые времена, Диноэла накрыл вал жгучего неприятия, отторжения, если не сказать омерзения, ко всему окружающему. Грандиозность поставленных им перед собой задач вдруг отъехала на задний план, а на первый выступила вся фальшь и идиотизм его теперешнего положения. «Зачем я здесь сижу, – со злостью спросил он себя, – за каким чертом меня вообще сюда принесло? Зачем мне все эти люди? Разве здесь мое место? В какую дурацкую дипломатию я играю? Вот сейчас этот мудрец поднимется и заговорит о помолвке, с него станется. Я что, обязан вот это выслушивать? Да наслушался я уже на своем веку, и выдержки проявил достаточно, хватит с меня!»

Выждав момент, когда, как казалось, на него никто не смотрел, Дин выскользнул из-за стола и, благо дверь находилась в полутора шагах за спиной, вышел в коридор. Не испытывая ни малейшего желания сталкиваться с лакеями и такими же, как он сам, запоздалыми гостями, и тем усугублять и без того неизбежную вспышку слухов, он повернул не налево, к выходу, а направо, в глубь дома, миновал вторую, внутреннюю лестницу, холл и уже через минуту, пробравшись меж заляпанными известкой высокими козлами, шел во мраке верхней галереи Старого крыла, где бедняга Кугль так и не успел закончить свои революционно-ремонтные преобразования.

Стемнело, в окнах было видно зарево разожженных во дворе костров, где бурно праздновала публика попроще, доносились крики и хохот. Диноэл не боялся заблудиться, этот дом он знал лучше, чем многие в нем живущие, – часто бывая здесь, он неизменно интересовался разными архитектурными деталями, и вдобавок, на случай всевозможных подвохов, взял себе за правило держать в голове проработанную компьютером схему стандартных и нестандартных подходов и выходов из тех помещений, которые приходилось регулярно посещать. Включив подсветку в часах на самый слабый режим, чтобы случайно не привлечь внимания к своей персоне неожиданной встречей с каким-нибудь затерянным ведром, он дошел до угла и оказался в домашней часовне, тоже недостроенной, заметно выдвинутой и нависающей над двором из закругленного угла дома. Большую часть внешней стены занимал недавно смонтированный тройной витраж с неясным мифологическим сюжетом. В скудном вечернем свете и пляске неверных бликов от огней можно было разобрать, что центральную островерхую часть занимает изображение рыцаря в синих, насколько можно догадываться, доспехах на фоне не то горы, не то стены с уступами, обведенными жирным черным контуром и стилизованными деревьями, напоминающими средиземноморскую сосну. Рыцарь склонялся перед еще какой-то фигурой, у которой едва угадывалась широкая белокурая коса – прочее терялось во мраке. На правой и левой боковинках триптиха неясно проглядывали лишь колонны вроде бы храма со сложными композитными ордерами.

В незаделанные щели между рамами и стенами врывались сквозняки, дотягиваясь до Диноэла холодными языками, узкие полоски угасающего неба прерывались темными пальцами болтов, ввернутых в оконный проем, пахло бетонной пылью. Дин стоял, свесив руки, смотрел на понемногу доедаемый тьмой витраж и не знал, что бы такое придумать. Ему вдруг даже захотелось зажечь свечу, прямо здесь, вот на этом пустом основании для алтаря. Ну же, Ричард, сценарист и режиссер нашего спектакля, твой ход, я в тупике, направляй меня куда-нибудь.

И Ричард не обманул ожиданий. Вдали, слева, у входа на галерею послышались шаги. Даже не повернув головы, Дин в первую же секунду оценил характер звука и понял, что приближающийся персонаж опасности не представляет, а еще через секунду он узнал эту походку и, в нарушение всех правил, прибавил света в часах и выступил из дверного проема. Он не ошибся – через пару мгновений при всех своих шелках, соболях и жемчугах перед ним стояла Мэриэтт. Еще некоторое время они стояли, вглядываясь друг в друга, словно видя впервые в жизни и лихорадочно соображая, что бы такое сказать подходящее моменту, пока до обоих одновременно не дошло, что как раз сейчас говорить ничего не надо и что любые слова будут лишними. Тут каждый сделал шаг навстречу и пошли такие объятия, с такими стонами и всхлипами, что та, первая попытка в клинике просто в счет не шла, а несуществующие колокола незаконченной часовни во всю неслышимую мощь звонили по несостоявшейся женитьбе герцога Корнуолльского.

Время как будто исчезло, но все же в какую-то минуту тренированное ухо Диноэла уловило отдаленный шум и голоса.

– Приближается скандал, – едва слышно, но весело заметил он, демонстрируя многолетнюю привычку к экстремальным ситуациям.

– У тебя, в твоем снаряжении, есть шапка-невидимка? – сонным шепотом и не разжимая объятий спросила Мэриэтт.

– Есть ковер-самолет.

Тут Дин разжал руки, выпустив возлюбленную, пересек часовню и вспрыгнул на подоконник витража. Проделал это он с легкостью и грацией кошки, без всякого разбега взмывающей на верхушку самого высокого шкафа, – трюк, как будто бы и не самый сногсшибательный, но Мэриэтт прекрасно понимала, что ни она сама, и никто из ее знакомых на подобное совершенно не способен. «Да, этот человек…» – подумала было она, но додумать не успела.

– Быстро сюда. Давай руку.

Дин без усилия оторвал ее от пола и поставил рядом с собой на узкий каменный выступ.

– Под плащ, руки сюда… по крайней мере, не простудишься и не слишком шокируешь публику. Да, и постарайся не пищать, твою репутацию это все равно не спасет.

– И что сейчас будет?

– Смертельный номер под куполом цирка, один день, проездом, – уверенность и спокойствие духа возвращались к Диноэлу по мере того, как все больше надо было действовать и все меньше размышлять. Со щелчком отворилась внутрь правая боковушка подвигов синего рыцаря – ночной мартовский ветер тут же соединил их с улицей, неровно подсвеченная древняя кладка буграми убегала из-под ног в тридцатиметровый обрыв.

Первым базовым навыком физической подготовки контактера, началом начал сложного многолетнего курса техники выживания, является умение падать – просто на пол, со ступеней, из окна, из движущегося транспортного средства, в шахту с разного вида препятствиями и так далее. Одним из приспособлений «набора юного ниндзя» является «паук» – браслет-напульсник с шестью гелевыми капсулами, выбрасывающими монокристаллические нити Кларка. Выпав, или сорвавшись, или будучи выброшенным откуда-то и имея в запасе хотя бы секунду, контактер имел возможность выстрелить подходящей по направлению капсулой в ближайшую стену (буде таковая найдется), и намертво впившаяся в любое покрытие нить, мгновенно затвердевая, останавливала его фатальный полет.

Увы, гаджет был далек от совершенства. Во-первых, платой за компактность конструкции была ничтожная дальнобойность – никак не более десяти-двенадцати метров. Во-вторых, в любом случае срабатывал эффект альпинистского «маятника» – человека со всего маху прикладывало о ту самую спасительную опору. И самое главное – нить с волшебной, неотразимой легкостью прорезала человеческое тело в любом месте, так что самая пустяковая неосторожность грозила безболезненным расставанием с двумя-тремя пальцами, и хорошо, если не с головой.

Однако, несмотря на риск членовредительства и с негласного разрешения начальства, в СиАй отыскалось немало любителей поиграть в человека-паука. По специальным альпинистским тренажерам, воссоздающим все известные виды натуральных и рукотворных стен, оставляя за собой спутанные бороды использованных нитей, во всех направлениях летали мастера попасть спасительной струной из напульсника в нужный кирпич или уступ, рассчитать траекторию полета, развернуться в воздухе, да еще прихватить по пути посудину с оговоренной жидкостью, и так, чтобы на спор не пролить ни капли. Нечего и говорить, что Диноэл, многократный чемпион Института по спортивному ниндзюцу, владел этой техникой на зависть прочим, порой весьма именитым умельцам.

– Так, как я тебя сейчас обнимаю, тебя еще никто не обнимал. Держись за меня покрепче и ничего не бойся.

Последним приветом из дома Олбэни Корнуолльского стал предательский хруст шин по неубранным остаткам сколотой старой штукатурки и едва уловимое жужжание коляски Роберта с дальней, противоположной стороны галереи. «Кажется, один мой друг отправился готовить мне приз», – пробормотал Дин, натягивая свои знаменитые многофункциональные перчатки, не поддающиеся страшному режущему эффекту нити Кларка. Он ступил на карниз, отклонился наружу и не без артистизма махнул рукой в марвелловском стиле.

Крошечная, куда меньше пистолетной пули капсула, уменьшаясь на лету и оставляя за собой практически невидимый, мгновенно кристаллизующийся след, прошила пространство между полубашней часовни и следующим углом дома, прилипла к слоистому лондонскому камню и пустила в него свои неизвлекаемые молекулярные корни. И в следующий миг Мэриэтт, прижатая стальной хваткой к груди Диноэла (складка шершавого плаща больно вдавилась в щеку) и наблюдавшая за происходящим оставшимся в ее распоряжении левым глазом, увидела, как стена дома с витражом и еще откуда-то взявшимся окошком с узорной решеткой ухнула назад и вверх, мир крутанулся вокруг, небо очутилось слева, а опрокинутые огни перекрестка – справа. Описав дугу того самого «маятника», Дин и Мэриэтт пролетели мимо угла и выскочили на траверс соседней, смежной стены. Тут, угадав «мертвую точку», Диноэл выпустил вторую капсулу, а первую отстрелил, и отпущенная нить, молниеносно свиваясь в спираль, улетела в темноту, на долю секунды блеснув сказочным золотым волосом в свете ближайшего костра. Мэриэтт тряхнуло, мимо пронесся еще один угол, и вот, из-за черного провала узкой улочки, на них зверем наскочил фасад здания с темными безжизненными окнами.

Еще один беззвучный выстрел, полет, внизу промелькнул фонарь, щербатая кирпичная ограда, рывок, и Мэриэтт обнаружила, что Диноэл, как на полу, стоит под прямым углом к стене, упираясь ногами в кубики бордюра, а она сама висит на нем без всякого изящества. Дальше, последней капсулой, как показалось, Дин пальнул в собственную тень на простенке этажом ниже. В результате они залихватски съехали вниз, выписав каблуками кривую по штукатурке, и с высоты табуретки спрыгнули на мостовую.

– О-о-о, – произнесла Мэриэтт, не в силах разжать пальцы и чувствуя, что воздух может лишь выходить из легких, а вот войти в них решительно не в состоянии.

– Мы на углу Холкин-стрит и Монтроз-плейс, – сказал Диноэл, оглядываясь по сторонам. – Ничего не узнаю, как же здесь все застроили… Раньше отсюда был запросто виден парк.

На этом месте к Мэриэтт, чего она никак не ожидала, вернулся дар речи:

– Моя карета осталась с той стороны…

– Э нет, карета отменяется, – покачал головой Дин. – Не будем эгоистами, злословие страшно не только нам. Обратимся за поддержкой государства… Где охрана, где цепные псы самодержавия?

Он вновь посмотрел на свои универсальные часы и что-то в них нажал.

– А, вот, есть один… Марвин, выходи, я разглядел твою сонную физиономию!

И действительно, как по волшебству, из тени не то подъезда, не то арки подворотни, которой Мэриэтт и не заметила, перед ними появился официального вида человек, в фигуре которого явно читалась военная выправка.

– Здравствуйте, сэр Диноэл, здравствуйте, ваше высочество.

– Привет, Марвин. Прости, я не в курсе, ты уже старший сержант?

– Я лейтенант, сэр.

– Замечательно, поздравляю… впрочем, я и не сомневался… Марвин, тут такое дело, нам лошадей, и срочно. Мы покидаем это место и не хотим никого беспокоить. Чтобы не волноваться, пошли с нами кого-нибудь из своих ребят, мы направляемся в Восточный Хэмингтон.

– Понимаю, сэр. Здесь на перекрестке пост, пойдемте, я вас провожу.

* * *

Главный герой этого сумбурного вечера, герцог Олбэни, тоже не усидел дома. Уже к полуночи он вернулся в кабинет, сел за стол и некоторое время сидел за ним, глядя на собственные руки, потом встал и приказал седлать. Он оделся как для дальней дороги, взял с собой оружие, провиант, деньги, двух слуг, сменных лошадей и темной ночью покинул Лондон, промчавшись по набережной вниз по Твидлу и дальше, повернув на восток, среди мрака и ненастья, погнал коней по Эдинбургскому тракту. Граф Роберт, с которым отец, вопреки обыкновению, не перемолвился ни словом, посмотрел ему вслед удивленно и недоверчиво и сказал лишь одно:

– Господи, услышь мои молитвы.

А надо сказать, что незадолго до всех этих событий по тому же Эдинбургскому тракту и в том же направлении проехала с целым поездом Маргарита Эрскин-Дуглас – та самая, которую Роберт желал видеть своей мачехой и о которой в таких вольных выражениях Диноэл рассказывал Мэриэтт. Наступающая помолвка повергла ее в горестную прострацию, и, не дожидаясь более никаких известий, она отправилась подышать воздухом родного края среди знакомых с детства гор, замков и озер.

И Дин, и Роберт говорили истинную правду – графиня Маргарита, происходившая из древнейшего шотландского рода и названная в честь бабушки, которая немалую часть жизни провела буквально в шаге от того, чтобы стать шотландской королевой – но звезды судили иное, – всю жизнь беззаветно любила Олбэни Корнуолльского. Их семьи были союзниками в борьбе Ричарда за престол, и сначала маленькой девочке просто очень нравился старший товарищ по детским играм. Потом девочка стала постарше, и ей захотелось самой нравиться ему, потом она оценила его ум, начитанность и благородство характера, потом дружба переросла во вполне определенное чувство со вполне определенными отношениями, и дальше союз между самой образованной девушкой Шотландии и самым образованным молодым человеком Корнуолла казался делом решенным. Ан нет. Время шло, приятные во всех смыслах отношения, перемежаемые учеными беседами, продолжались, но дальше дело не продвигалось.

Возможно, стоит заметить, что природа в значительной степени лишила леди Маргариту способности получать удовольствие от физической стороны любви, но для нее это мало что значило – лишь бы драгоценный Олбэни был доволен, к чему она и прикладывала все усилия. А герцога, по эгоизму юных лет, не слишком занимали проблемы его подруги, так что серьезным препятствием подобные чувственные неурядицы стать не могли. Проблема крылась в чем-то другом.

Суть ее, что довольно забавно, как-то сформулировал не кто иной, как маршал Дж. Дж. Кромвель, долговязое пугало обитаемой Вселенной и друг короля Ричарда. У Олбэни Кромвель вызывал закономерное отвращение, какое у порядочных людей вызывают хладнокровные убийцы, и поэтому особенно тошно ему было слушать философские построения Кромвеля – герцог давно заметил, что существует категория негодяев, обожающих порассуждать на темы разного рода доморощенных учений, изобретенных себе на потребу. Ричард, напротив, слушал Кромвеля весьма охотно – его одинаково развлекали как философ-идеалист Олбэни Корнуолльский, так и веселый злодей Серебряный Джон. Герцог оправдывал интерес короля тем, что считал его истинным ученым, не брезгующим изучать редкостную ядовитую гадину.

Гадина, однако, была умной, с герцогом неизменно вежливой и доброжелательной, и когда однажды, во время королевского обеда с присутствием первых персон государства, в том числе, естественно, и Олбэни, его величество шутливо посетовал, что вот-де, страна никак не дождется семейного устройства правителя Корнуолла, сочувственно покивала головой. Однако дальше последовал один из столь ненавидимых герцогом самобытных философских пассажей.

– Возможно, – предположил Кромвель, – наш образованный коллега попал под действие закона ВПП.

Все и король приготовились слушать, и Дж. Дж. получил то внимание, без которого его артистическая натура, как без воздуха, не могла жить.

– Послушайте, это недолго, – ласково успокоил он затосковавшего Олбэни. – Наблюдение летчика. ВПП, ваша светлость, это взлетно-посадочная полоса, и главная ее особенность в том, что она не бесконечна – километра примерно три. Самолет набирает скорость, – тут Кромвель двумя пальцами изобразил набор скорости, – и в конце полосы он обязан оторваться от земли, иначе, в лучшем случае, посшибаешь посадочные прожектора, а в худшем – загремишь в какое-нибудь болото, поломаешь шасси или врежешься куда-нибудь. Не взлетел – возвращайся в ангар и сливай антифриз – полет не состоялся. Точно так же отношения мужчины и женщины. Вечно разгоняться невозможно. Если через определенный период отношения не переходят в иное, следующее качество, все – зачехляйте моторы, дальнейшие усилия бессмысленны, полоса окончена. Возможно, – тут Серебряный Джон сделался театрально-задумчив, – в этом есть нечто реликтовое, некая память о брачных сезонах у животных…

– Джон, так ты еще и ученый! – восхитился Ричард. – Господа, тост за нашего ученого гостя!

Олбэни понимал, что его крайне дипломатично выставляют на посмешище, но вынужден был признать, что лиходей в чем-то прав, и дальнейший ход событий лишь подтвердил эту правоту. В жизни Маргариты наступили черные времена. Полусонное жениховство ее возлюбленного как буря, как смерч разметала рыжая и черноглазая красавица Анна, которой без всякой утонченности и начитанности в два месяца удалось то, на что Маргарита безуспешно потратила больше десяти лет жизни, – она с налета стала герцогиней Корнуолльской. Правда, досадное супружество не слишком затянулось, Анна с чарующей естественностью перекочевала сначала в объятия легкомысленного контактера, а потом – мятежного графа Нортумберленда, но в отношениях Маргариты и Олбэни пролегла глубокая трещина.

Тем не менее в сердце шотландской графини вновь запылала надежда. Однако очередной акт бесконечной Аквитанской войны заставил философа вернуться в Корнуолл, и там, на родной земле, с ним приключился скоропалительный языческий роман с владычицей друидских холмов, которая хотя тоже заняла вакантное место герцогский супруги очень ненадолго, но зато оставила после себя такую вещественную память, как вундеркинд Роберт. На сей раз Маргарита не пала духом, а напротив, приняла живейшее участие в воспитании малыша, излив на него всю нерастраченную за эти годы любовь и нежность. В свою очередь, Роберт, никогда не видевший матери, по свойству, изредка встречающемуся у ущербных натур, привязался к ней неожиданно и страстно.

Казалось бы, дело пошло на лад, тем более что годы выявили у Маргариты то, что можно было бы назвать «синдромом гадкого утенка» – время не только отбирает, но и дает, наступившая зрелость что-то прибавила, что-то убавила, и в результате к тридцати годам графиня нежданно похорошела, из весьма заурядной девушки превратившись в на редкость миловидную и еще вполне молодую женщину. Тем не менее саркастически описанная Кромвелем полоса приятных и ни к чему не ведущих отношений все тянулась и тянулась, приобретая оттенок какой-то уже коматозной безнадежности, как вдруг, громом среди ясного неба, явилась иноземная внучка Ричарда, красивая нездешней, непривычной глазу красотой и очень твердо знающая, чего хочет.

Выяснилось, что принципиальный и великодушный Олбэни питает странную слабость к дамам нрава крутого и решительного. Терзаемая слухами Маргарита стойко терпела и надеялась, сколько могла, как надеется человек, что счастливый случай задержит отправку поезда, на который он опаздывает. Но весть о неотвратимо надвигающейся помолвке развеяла последние иллюзии – не дожидаясь более уже ничего, графиня приказала укладывать вещи, дабы поделиться своей печалью с милыми сердцу вересковыми и можжевеловыми пустошами.

Любуясь весенним разливом Твидла из окна неспешно катившейся кареты, она через трое с лишним суток добралась до южного рубежа, на последнем вечернем пароме переправилась через Сарк-ривер в четверти мили от темных нагромождений нового моста, скрытого лесами и щитами опалубки, и еще до полуночи была в доме своей дугласовской родни, даже успев к припозднившемуся ужину.

Старинный дом влиятельного северного клана был когда-то пограничной крепостью и стоял у самых Западных ворот, неподалеку от легендарной Гретны-Грин, самого притягательного места для влюбленных пар со всей Британии – в этой деревушке, поделенной границей пополам, благодаря казусу всемилостивейшего соизволения, можно было обвенчаться по либеральным шотландским законам, не нарушая при этом английских. Правда, нынешний шотландский король, Иаков VI, человек богобоязненный (точнее, вынужденный лавировать между католическим лобби у себя в парламенте и протестантским вольнодумцем Ричардом), желая как-то ограничить «весь этот разврат», издал указ о необходимости до совершения обряда прожить в Шотландии не меньше двух недель, но этим лишь окончательно превратил Гретну в Мекку брачного туризма и в немалой степени способствовал ее процветанию.

У графини Маргариты такая романтическая суета под боком могла вызвать только грустную улыбку – уставшая, опустошенная, у себя в спальне она уже готовилась отойти ко сну, когда во дворе послышался шум, говор, стук засовов, стук копыт, в доме поднялась беготня, и внезапно перед ней предстал наяву владыка ее грез – в дорожном плаще, сапогах и весь, с ног до головы, забрызганный грязью.

В голове очумелого от изматывающей скачки Олбэни так и не сложилось разумной формулы предстоящего разговора, только (он вдруг ни с того ни с сего вспомнил Кромвеля) крутилась, как заведенная, дурацкая мысль: «Хрен тебе, а не ВПП, гад летучий», но, увидев в изумленных глазах Маргариты вспышку отчаянной надежды, он понял, что никакая дипломатия тут ни к чему.

– Марго, ты выйдешь за меня? – все еще тяжело дыша, спросил он.

Естественно, Маргарита ни сном ни духом не ведала о лондонских событиях, но она очень хорошо знала Олбэни, и ей было достаточно одного взгляда, чтобы понять – перед ней осколки его очередной личной катастрофы. Собравшись с силами, она взяла себя в руки и ответила с достоинством:

– Разумеется, нет. И сними эти ужасные сапоги – здесь сейчас пол придется мыть.

* * *

Дверь своей хэмингтонской квартиры Мэриэтт открыла старинным плоским ключом, испещренным мудреной комбинацией воронок – будто дотошный слесарь испытал на нем все разнообразие набора свежекупленных сверл, – и включила свет самым что ни на есть прозаическим выключателем.

– Удивительное ощущение, – сказал Диноэл. – Лифт, электричество, обычная дверь с обычным замком… Словно и не улетал с Земли.

На царские хоромы жилище походило не слишком, особенно если учесть, что большую часть времени Мэриэтт проводила здесь, а не в парадных палатах Уайтхолла. Большая прихожая сплошь в книжных полках, гостиная с видом на парк, туманно-стеклянные, с узором стеблей-прожилок, двери в спальню, коридор с ванной, ведущий в длинную кухню, где тоже смутно угадывались ряды полок. Гостиная, шторы, диван, торшер над низким журнальным столиком.

– Мистика, – изумился Дин, – у меня дома ковер с таким же рисунком. Такие же четверные птички. Что это может значить?

– Как же мы вымазались! – ахнула Мэриэтт. – Где ты так прислонился? Я такая же? – Она бросилась к зеркалу. – Срочно мыться! Да, и прости за беспорядок.

Но в царстве шампуней, кремов, сверкающего кафеля и хрома Диноэл поймал ее за плечи, посадил рядом с собой на край ванны и обнял.

– Послушай, чумовая девчонка, может быть, еще не поздно все вернуть.

– Ты это из-за Олбэни? – отчетливо холодея, спросила она.

– Нет. Я, разумеется, свинья, совесть и все такое, но речь не об этом, Олбэни взрослый человек, и ничего особо страшного мы с ним не сделали – уж извини, сужу по своим походным меркам. Нет, дело в тебе. Я втягиваю тебя в мутную историю с непредсказуемым концом. Не в моих правилах подставлять чужую голову. Чертов Ричард, он в своем сценарии расписал, что мне на все наплевать, лишь бы добиться цели. А мне не наплевать. Потому что ты слишком много для меня значишь – уж не знаю, как это вышло.

Мэриэтт облегченно вздохнула и, рискуя потерять равновесие, повернулась к нему.

– Может быть, ты прав, может, и вправду есть какой-то сценарий, но, если по этому сценарию мы с тобой вместе, я не стану с ним спорить. И не в моих правилах – у меня тоже есть правила – бегать от своей судьбы. Решай сам: если я тебе нужна, я твоя, и будь что будет.

Ей вдруг вспомнились размашистые белые буквы на Грэйвсендской стенке.

– Знаешь, мне давным-давно объяснили одну истину: если твердо знаешь, куда ехать, зачем возвращаться?

– Мы сейчас свалимся в эту ванну.

– Не свалимся.

Дальше разговор перешел в стадию неразборчивых звуков, которые можно перевести так: «Что ж, пляшем дальше под ту же дудку». – «Я очень даже не против плясать под эту дудку»; вклинивались разной длины паузы и не слишком вразумительные реплики:

– Помоги мне снять это платье, мучение эти наряды… Дай мне две минуты привести себя в порядок… Мы затопим соседей, у меня есть соседи… Теперь слушай меня. Знаешь, почему женщины обнимают мужчину за шею? Они этим говорят: я не защищаюсь, можешь брать меня за все места, за какие хочешь… и вообще… Осторожно, дверь…

– Как тебе удается быть такой тоненькой при всей твоей роскоши?

– Н-н-н-не-ет, за последний год я разъелась, как корова… Но тебе нравится?

– Безумно.

– Это самое главное… Если захочешь, я похудею… Нет, лежи на месте…

Этого момента, надо сказать, Диноэл боялся – ему было известно, как близкие контакты третьего рода, бывает, напрочь разрушают все волшебство любовной магии, несмотря на то что его запросы в этой области были довольно непритязательны. Но нет (ах, эти узкие лодыжки, тяжелые груди, обольстительная талия, толстенная, разъехавшаяся коса – многосложное чудо, созданное чьими-то немалыми усилиями – и, главное, эти завораживающие колдовские глаза!), все пошло совершенно так, как надо, словно само собой, переход в физическую фазу не потребовал никакого декодирования, и не нужно было пускать в ход разные технические приемы (он ненавидел смешение секса и спорта) – короче, боги самым недвусмысленным образом благословляли их союз. Накатившее счастье расслабило их настолько, что после бессонной ночи, пережитой обоими, парочка погрузилась в бессовестный и беспробудный сон.

Диноэл проснулся первым и некоторое время смотрел на изгибы ее тела среди хаоса простыней. Мэриэтт немедленно подняла голову и осторожно помотала руинами загубленной косы.

– Удивительные зрелища можно видеть, если проснешься пораньше, – сонно пробормотала она. – Это правда ты?

– В некотором роде. И что в самом деле удивительно – сегодня никто не пришел.

– Не пришел кто? Ты ждал гостей?

– Не пришли мои призраки, мои ночные посетители. Знаешь, как давно такого не было?

– Это у тебя с тех пор, ну, с тех опытов по вживлению в искусственный организм?

– Да. После такого даже как-то неловко оставаться в своем уме. Ну и война тоже добавила. Она, знаешь ли, никого не отпускает.

– И кто к тебе приходит?

– Они все умерли. И каждый меня в чем-то обвиняет – то ли сон, то ли бред…

– Господи… И твои красавицы не могут тебе помочь? Я расту в собственных глазах… Ты тоже меня удивил. Ты стонешь во сне точно так же, как мой отец.

В сумрачном мартовском рассвете, углубившем тени глазниц, она казалась много старше своих лет. Синие глаза стали темными, и в лице проступило даже что-то грозно-решительное, так что Диноэл полностью оценил силу волшебных превращений облика Мэриэтт, так восхищавших Замшевого Салли.

– Как тебе удалось загореть? – спросил Дин. – Я-то думал, что в гуще Средневековья ты натуральная Белоснежка. Солярий?

Мэриэтт передернула плечами:

– Солярии есть, но я не люблю всего этого ультрафиолета. Я беру глидер и летаю в северную Африку, на побережье – там потрясающие места, громадные каменные террасы, и ни одного человека на сотни миль.

– Там пираты.

– Я ни разу никого не встретила.

– Повезло… Ладно, послушай меня… я серьезно. Еще раз. Я делаю тебе официальное предложение.

– Не слишком рано?

– Я вообще ранняя пташка. Итак, ты готова?

– Боже, я вся дрожу.

– Правильно дрожишь. Я урод и асоциальный тип. Но я хочу тебя, и еще хочу, чтобы каждый день, утром, вечером, не знаю когда, я мог видеть перед собой эти вот глаза. Слушать твой голос и твои нравоучения. Хочу, чтобы ты жила в моем доме, – надеюсь, он тебе понравится. И ради этого я готов на очень и очень многое – лишь бы ты согласилась.

Мэриэтт перекатилась на бок и осторожно провела пальцем по его шее вниз от подбородка и дальше по груди.

– Хочется спросить, почему именно я, но это дурацкий вопрос… Я знаю, что нравлюсь тебе, это чувствует любая женщина. И знаю, что ты говоришь искренне. И еще мне страшно жаль тебя, потому что ты несчастный человек с очень несчастной судьбой. Разумеется, я согласна. И надеюсь, что мы не будем ссориться из-за того, кому мыть посуду.

– Как это?

– Это любимая поговорка дедушки. Звучит примерно так: любовь, страсть, а потом люди расходятся из-за того, что не могут договориться, кому мыть посуду.

– У меня есть посудомоечная машина.

– Господи, мне вдруг захотелось закурить… Ты никогда не курил?

– Курил, но бросил.

– Я пробовала начать, но как-то не пошло… Ладно, хорошо… Спрашивай, о чем ты хотел спросить. Нет, подожди. Я же вижу, тебе нужно что-то узнать, но ты не решаешься. Спрашивай, не бойся, я же все понимаю.

– Вот теперь мне совсем не хочется втягивать тебя в свои дела.

– Дин, мы же взрослые люди. Это неизбежно. К тому же, насколько я поняла, мы собираемся жить вместе. Говори, здесь уж точно нет подслушивающей аппаратуры.

– Аппаратура здесь есть, – медленно проговорил Диноэл. – Только и она почему-то выключена. Или дедушка Ричард очень тактичен, или ему неинтересны наши беседы – он заранее знает их содержание. И результат. Хорошо, пусть будет так. Ты как-то мне сказала, что я тебя вербую. Неправда. Я тебя вербую только сейчас. Но сначала скажи. – Тут он приподнял ее над собой, так что длинные спутанные волосы упали ему на лицо. – Ты выйдешь за меня замуж?

– Да, сумасшедший асоциальный тип, я выйду за тебя. И даже буду мыть посуду.

– Подожди, ты еще не все знаешь. Я больше не гений и не герой Контакта. Это мое последнее задание – моя контора выставила меня на улицу, все, конец, после Тратеры – я свободный художник. Или пустое место на старости лет, как хочешь. Начинаю новую жизнь… как только закончу здесь.

– И прекрасно. С удовольствием поучаствую.

– Да, вот еще, есть один неприятный момент. У меня, скорее всего, никогда не будет детей.

– Но это же лечится, существует масса методик.

– Что-то не торопятся мне помочь эти методики. Формально я здоров, но есть генетическая аномалия, дискомплементарность или что-то в этом роде, говорят, что на современном уровне это непреодолимо… нужен акцептор с соотвествующими особенностями, а это, как я понял, шанс на миллион.

– Кошмар какой… – Она прижалась носом к его шее. – Молекулярная генетика – это не моя область, но… А может быть, я и есть этот шанс?

– Что ж, будем надеяться… Во всяком случае, это тебя не остановит?

– Бедный ты мой… Конечно нет. Мы ведь будем стараться?

– Попробуем… Во всяком случае, я играю честно. И спасибо тебе.

– Пока не за что, – засмеялась Мэриэтт. – Так что там насчет вербовки?

– Ага, тебе не терпится – вот оно, женское любопытство. Значит, так, леди Мэриэтт. Сейчас я сообщу вам информацию колоссального стратегического значения. Владение этой информацией подвергает риску вашу жизнь и здоровье, но у меня нет выбора. Обещаю защищать вас по мере возможности, а по окончании событий – кольцо с бриллиантом. Информацию я вам сообщу в форме вопроса – постарайтесь ответить на него максимально вдумчиво. Графство Алур, остров Челтенхэм, Челтенхэмский замок. Что когда-либо об этом месте вам говорил дедушка или кто-то из его ближайшего окружения? Что вам вообще известно об этом сооружении? Не спешите отвечать, подумайте.

– Я предупреждала, от меня мало толку… Я была там всего один раз, когда мы ездили в Эдинбург… Хотя постойте… Дедушка как-то говорил, что там портал. Не знаю, что он имел в виду. Это то, чего вы ждете?

Дин в недоумении поскреб обозначившуюся щетину.

– Нет… Я ждал совсем не этого. Признаюсь, я растерян. Портал в Челтенхэме? Это невозможно, это был бы фитиль на полсолнечной системе.

– Какой фитиль?

– Энергетический шлейф. Но на Тратере нет ничего подобного, тут все прочесано вдоль и поперек.

И в самом деле, древних, построенных неизвестными цивилизациями порталов по всей Вселенной разбросано великое множество. Есть совсем пустяковые, сугубо местного значения, есть неизмеримые по мощности. И о тех, и о других нуль-физика далеко еще не сказала последнего слова, но никакого чуда или раритета эти конструкции давно уже собой не представляли.

– Больше он никаких слов не говорил?

– Сейчас… Еще какое-то смешное имя… Кажется, Бранчковский.

– Бранчевский… Портал Бранчевского?.. – изумленно переспросил Дин. – Невозможно… Что, он реально существует? Бред…

Но тупое, из посторонней жизни, слово «портал» вдруг вдвинулось в сознание, и вопль непостижимого чутья пустил толпу холодных мурашек вдоль свежеисправленного позвоночника – клином вниз от лопаток. «Оно, оно!» – завыл без слов таинственный внутренний голос.

– Это все?

– Да, все, – кивнула Мэриэтт. – Что вы скажете теперь, господин верховный похититель чужих невест? Потрудись объяснить. И имей в виду. Я влюбилась в тебя как дура и до смерти боюсь, что ты просто меня используешь.

Диноэл мрачно кивнул.

– Твой дедушка использует меня, я использую тебя, но когда эти пользования закончатся, я хочу, чтобы у меня были основания сказать, что мы все провели время с пользой. В любой из тех басен, которые обо мне рассказывали, упоминалось хоть раз, что я воспользовался чьими-то чувствами как инструментом?

– Вообще-то нет.

– Вообще-то… Вообще-то, это не мой стиль.

– Так что это за портал и кто такой Бранчевский?

Диноэл въехал вверх по подушке, зацепив плечом холодную спинку кровати, и, переплетя по обыкновению пальцы, забросил руки за голову.

– Да, это вопрос. Я-то искал Базу и все такое, а здесь… Если у нас все же будет, скажем, дочь, я хочу, чтобы у нее были твои глаза. Бранчевский – это физик, математик и шизофреник, жил он давным-давно. Пересказать его теорию невозможно, он писал ее всю жизнь, и чтобы понять ее, тоже нужна вся жизнь – по крайней мере, для меня. Когда видишь собрание его сочинений, возникает только один вопрос: когда он ел и пил? Вот смотри… Ты слышала о Лобачевском?

– Не издевайся, у меня высшее образование.

– Ладно. Лобачевский сделал всего одно допущение – что, если, в отличие от Эвклида, через две точки может проходить не одна прямая, а две? Или три? Или сколько угодно? И на этом он построил новый мир. Правда, никто его тогда не понял, разве что несравненный Карл Гаусс, да и тот постеснялся сказать об этом вслух. Бранчевский сделал что-то в этом роде. Он сказал: а что, если наша цивилизация и в самом деле есть продукт эксперимента неких высших сил? Что из этого следует чисто математически? А чтоб вам знать, сударыня, к тому времени всяких математических моделей истории, эволюции и еще не знаю чего было уже пруд пруди, ваши коллеги кибернетики, по-моему, ничем другим и не занимались, так что материала у Бранчевского было навалом. Он и стал рисовать разные графики, и рисовал их с юности до самого смертного часа. Выходило, что таких экспериментальных Вселенных существует бессчетное количество, больше, чем пробирок у тебя в лаборатории, но это отдельная песня, а самое любопытное в том, что все эти вселенские пробирки Великого Экспериментатора должны быть связаны между собой. И это не какие-то там точки перехода – шагнул, и ты в другом мире, – нет, это сложные многоуровневые системы, сами по себе пространства, нечто наподобие метро – тоннели, станции, входы-выходы… В Чикаго есть метро?

– Слушай, а ты часто бываешь такой противный? И почему у тебя такие жесткие волосы? Прямо конская грива.

– Естественно, ни доказать, ни опровергнуть эти рассуждения было невозможно, и хотя книги Бранчевского стояли на многих полках, помнили о нем только лишь как об авторе дюжины остроумных программ, которыми пользовались еще долгое время спустя после его смерти. Но когда открыли систему нуль-переходов, вдруг выяснилось, что она полностью укладывается в схемы Бранчевского. Вот тут поднялся шум. От таких пустячков волосы в жилах стынут. Чем черт не шутит? Вдруг этот сумасшедший парень был прав и во всем остальном? Есть такой механизм? Не знаю… Параллельные миры – это сказка, никто ни о каких множественных Вселенных до сих пор слыхом не слыхал… Да и я себе представить не могу, чушь какая-то… И потом, что это вообще значит, как это понять? У Бранчевского это просто допущение, в лучшем случае – математическая модель… Не может же, в самом деле, пустая формула глотать людей и предсказывать будущее! Охохонюшки… Что же, вот так запросто, в Челтенхэме, за какой-то дверью – раз! – и другая Вселенная? Мать их за ногу, у нас от этой-то в глазах темно…

Он замолчал, вновь прислушиваясь к голосу интуиции, но в ощущениях бушевала такая разноголосица, что приходилось лишь махнуть рукой и дожидаться более внятных мыслей.

– Что ты делаешь сегодня вечером?

– Сегодня же прием у старушки Джуди… Не знаю, зайди за мной в шесть… Боже, сколько лет я не говорила таких слов…

– Приготовься, нас ждут нелегкие времена. Светское мнение – колючая штука, и оно не на нашей стороне.

– При дворе я редкая птица, а здесь, в Хэмингтоне, особенно близких друзей у меня нет. И потом ты асоциальный комиссар чужих невест – я знала, на что шла. Поцелуй меня еще раз, и я пошла в душ. Господи, на пистолет бы не наступить.

С завтраком и всякими сборами они вышли из дома уже после девяти, и первый сюрприз новой жизни поджидал их в самом Хэмингтоне, прямо на выходе из квартиры Мэриэтт. Печать с корнуолльской короной, и на обороте с каллиграфической четкостью выведено имя адресата: «Для сэра Дэниела Терра-Эттина». Да, и без всякой электроники сплетни распространяются не то что быстро, а просто в мгновение ока. Неужто и вправду вызов, подумал Дин с непонятным облегчением, разворачивая плотный, только что сложенный лист, ой, вряд ли, скорее всего, это юноша спешит с гонораром, парнишка принципиальный, не захочет оставаться в долгу – и точно: в конце стояла круто уходящая вверх подпись Роберта. Ну да, мелькнуло в голове, к услугам любимца монарха, без сомнения, вся королевская служба осведомителей.

«Любезный сэр Дэниел, жду Вас сегодня с двенадцати до трех по известному Вам адресу. Захватите с собой какой-нибудь инструмент.

Ваш граф Роберт Корнуолл».

Сэр Дэниел. Дин покачал головой. Ведь Роберт прекрасно знает, как его зовут по-настоящему, но демонстративно перешел на бабушкину форму обращения. «А ты чего ожидал?» – с неистощимым сарказмом поинтересовался «клинт».

«Да ничего я не ожидал, – с досадой подумал Диноэл, – меня сейчас больше волнует не сын, а отец – его-то куда унесло?»

Дуга исполинской парадной лестницы, в середину которой Кугль умудрился врезать полукруглый балкон промежуточной, гостевой площадки, занимала всю левую часть вестибюля лондонского дворца Корнуоллов. От верхней площадки с небольшим, тоже балконным холлом под прямым углом расходились два коридора – один вел к Большому и Малому приемным залам (в Большом как раз и проходил вчерашний, столь неожиданно завершившийся пир), а второй вел к двойной анфиладе жилых комнат. Здесь, наверху, у последней ступени лестницы, в своем моторизованном кресле и поджидал Дина граф Роберт.

– Добрый день, сэр Дэниел, – объявил он, с удовольствием прислушиваясь к раскатистому эху, едва за гостем с исполненным достоинства стуком захлопнулись трехметровые двери вестибюля. – Сейчас вам предстоит в точности исполнять все мои указания. Поднимайтесь до тех пор, пока я не скажу «стоп».

«Виртуозно копирует Ричарда, паршивец», – подумал Дин, но спорить не стал и с инструментальным кофром на плече послушно зашагал наверх – и как же странно было видеть вновь мрамор этих ступеней – казалось, прошла не одна ночь, а как минимум лет десять. Кроме эха, никого и ничего слышно не было – ни слуг, ни стражи, ни родни, огромный дом точно вымер.

Едва Диноэл ступил на гостевую площадку – ах, не стоять тут герцогу Олбэни с молодой красавицей-женой, с торжеством не приветствовать прибывающую с поздравлениями знать, – Роберт приказал:

– Остановитесь, сэр Дэниел. Осмотритесь. Разгадка вашей тайны перед вами.

Дин сбросил глухо брякнувший кофр на пол и в самом деле осмотрелся. Вся стена до потолка была одета в нарочито грубо обработанный корнуолльский камень, что, по мысли Кугля, должно было символизировать упорство в борьбе с силами моря и недр, а в ритме декора лестничной балюстрады и перил подразумевалось волнение стихий. Все плиты отделки были строго прямоугольными, но размеров на первый взгляд самых произвольных – большие, маленькие, широкие, узкие, горизонтальные, вертикальные – какие угодно.

– Смотрите, смотрите внимательно, – насмешливо предложил Роберт.

Тут Дин сообразил, что перед ним головоломка, что рисунок камней что-то значит. Он отошел к краю и оттуда, мысленно складывая и вычитая фрагменты каменной графики, еще раз внимательно оглядел стену. Господи, да вот же оно! Узкий и длинный горизонтальный кусок – ствол, над ним – маленький пятачок мушки, квадрат внизу – коробка обоймы, ручка, есть даже курок и намек на предохранительную скобу.

– «Маузер», – прошептал Диноэл. Ах, бездарь, ах, дилетант, как же можно было такое зевнуть?

– Ага, разглядели, – отозвался сверху Роберт. – Что ж, за дело. Помочь вам, к сожалению, некому.

Дин включил сканер – да, какая-то ниша есть, потом вытащил ультразвуковую пилку – та в тридцать секунд обратила в пыль едва заметный валик затирки вокруг центральной плиты. Дальше пришла очередь известных перчаток – в так называемом «режиме геккона» они ощетинились сотнями тысяч микроресничек, способных удержать на любой поверхности как минимум взрослого человека с полным боевым снаряжением. Переключив свой универсальный плащ на функцию силового экзоскелета, Дин вцепился в камень. Задача оказалась проще, чем он думал, – плита охотно стронулась с места и по весу едва ли дотягивала до сорока килограммов. Со скрежетом установив ее на пол и привалив к стене, Диноэл заглянул в открывшийся проем.

Да. В уютном углублении, словно в гнездышке, устроился антикварного вида портфель – тот самый, воспетый классиками, легендарный «кабан». Дин выволок его на свет божий, без труда открыл два солидных замка и раздернул прошитые фигурной строчкой мозаичные ремни. Две толстые папки с никелированными уголками, набитые разносортными скрепленными и нескрепленными бумагами, и четыре потрепанные тетради в клеенчатых обложках. Все.

– Это то, что вы искали? – спросил Роберт.

– По-видимому, да, – задумчиво ответил Диноэл.

– Я имею в виду, может быть, есть еще что-то?

– Вряд ли.

Роберт кивнул.

– Не трудитесь ставить камень на место, это сделают без вас. Вы бессердечный эгоист, сэр Дэниел, но вы всегда ко мне хорошо относились и сделали доброе дело для нашей семьи, я был рад помочь вам. Кстати, могу сказать, что его величество довольно спокойно отнесся к вашему поступку. Однако этикет есть этикет, и у меня к вам будет просьба. Если вам зачем-нибудь потребуется встретиться со мной, то давайте сделаем это где-нибудь на нейтральной территории, например в Хэмингтоне. Другими словами, я просил бы вас впредь не переступать порога этого дома. Всего наилучшего.

С этими словами граф Роберт вновь зажужжал двигателем своей каталки, развернулся и, не дожидаясь ответа, уехал. Диноэл перекинул через плечо ремень кофра, подхватил портфель, спустился и вышел. Дверь ему пришлось открывать самому.

* * *

Первое появление Диноэла у него дома, когда с утра пораньше он забежал, схватил сумку с инструментами и вновь исчез, у заспанных девушек особых эмоций не вызвало, зато, когда он вернулся с объемистым куглевским портфелем под мышкой, на приветствия уже никто не скупился.

– А вот и наш Питер Пэн! – радостно объявила Алексис, в махровом тюрбане по случаю свежевымытой головы. – Возвратился к своим Венди после того, как всю ночь изменял им с феями и русалками!

– Ты не Венди, ты Огненная Лилия, – проворчал Дин. – Венди у нас Эшли.

Эшли тоже молчать не стала.

– Фортуна не лучше других женщин, – покачала она головой, глядя на портфель. – Как такому разгильдяю, как ты, удаются подобные вещи? Есть предел у везения?

– Талант, – хмуро отозвался Диноэл. – Девчонки, у нас в руках, вполне возможно, информация государственного значения. Поэтому – синий код, воткните защиту процентов на семь-восемь, чтобы нас, по крайней мере, кирпичами не засыпало, отложите свои пушки, распечатывайте сейф и доставайте стволы покруче. Алекс, ты внизу, у дверей, Эшли со мной на галерее.

Здесь надо пояснить, что дом Диноэла на Кунсмилл-роуд, форпост земной цивилизации в самом центре Лондона, обладал свойством в случае необходимости превращаться в настоящую крепость. И снаружи, и внутри тут скрывалось немало всевозможных занятных приспособлений из области броневых технологий, незаметных для постороннего взгляда, но главным был неправильной формы купол силового поля, охватывавший практически все жилые помещения. Запущенное на полную мощь, это устройство должно было выдержать прямое попадание чего угодно. Включали его, однако, всего раз или два за всю историю, да и то на какие-то десятые процента – во-первых, не было ни малейшей нужды, во-вторых, генератор поля был чудовищно прожорлив, и последующая зарядка аккумуляторов создавала немалые проблемы.

– Станкач расчехлять? – осведомилась Алексис из глубины кладовки.

– Не валяй дурака, – ответил Диноэл. – Война, что ли? Бери своего пустынного, садись и ни о чем не думай.

Поднявшись к себе, он поставил портфель на стол и еще раз тщательно его просканировал – да, действительно, кроме самого Кугля к нему никто не прикасался. Это уже что-то значит. Он выгрузил папки, внимательно осмотрел внутренность обширного замшевого чрева, сел и приступил к делу, время от времени косясь в нижний этаж, где Алексис, с удобством устроившись в гостевом кресле, размотала мокрые волосы и лихо орудовала профессиональным феном со сложной насадкой, попутно доставая из мешка шипастые бигуди. На коленях у нее лежал хорошо знакомый Дину «дезерт-теховский» буллпап со спаренными магазинами и горбом коллиматора.

Куглевы папки были в самом буквальном смысле слова забиты всевозможными документами, фотографиями, распечатками и какими-то, черт их знает, ватманами в конвертах – создавалось впечатление, будто Конрад укладывал свой архив то ли в отчаянной спешке, то ли вообще на бегу. С далеко не всегда свойственной ему аккуратностью Дин принялся тщательно раскладывать все по бумажке – при всей своей безалаберности он знал, что порядок – это уже сама по себе половина успеха.

Первое – никакого письма, завещания или просто пояснения не было, что навевало грусть. Само же наследие уверенно разлагалось на две части. Одна часть производила впечатление торопливо и бессистемно награбленного архива Стимфальских документов военной поры с обилием неудобочитаемого готического шрифта – копии, выписки, оригиналы, какие-то бесконечные инвентарные описи, десятки списков на тысячи и тысячи неведомых имен, транспортные накладные, свидетельства генерала Вольфганга Ветте, и вообще черт ногу сломит. Прокопавшись битый час, Диноэл наконец сообразил, что вся эта мешанина относится к давней истории эвакуации на Тратеру примерно пятидесяти тысяч стимфальских ученых, инженеров, сотрудников военных производств и разного иного персонала – их отправили уже где-то ближе к концу войны, и дальнейшая их судьба неизвестна. Похоже, Кугль придерживался бытовавшей некогда фантастической версии, что вся эта команда так и осталась на Тратере, со всем оборудованием и материалами скрывшись в неких бескрайних подземельях, и там, едва ли не по сию пору, кует для уже не существующего режима грозное оружие возмездия.

Диноэл только покачал головой. Во-первых, никаких циклопических подземелий на Тратере никогда не было. Во-вторых, жизнь приучила его следовать принципу средневекового редукциониста Оккама. Да, Кромвель так и не сумел превратить Тратеру в полноценную военную базу, но транзит через Тратеру шел всю войну, и даже сегодня многие его адреса и трассы неизвестны – Вселенная велика, искать – двадцати жизней не хватит, например, все тот же Траверс, да плюс послевоенная неразбериха. Тут версий сколько хочешь, без всяких сказочных подземных царств.

Да, но Кугль, несмотря ни на что, грамотный профессионал, мистическими озарениями не страдал и конспирологических гипотез никогда не строил. Он что-то знал. Зачем в критическую минуту, возможно, рискуя жизнью, прятать эти документы? Острые морозные коготки вновь пробежали по позвоночнику. Вот же, черным по белому: Челтенхэм. Баржи со стройматериалами. Эмбриоконверторы. Господи, у Кромвеля уже в сороковых были эмбриоконверторы, с ума сойти. База. Портал. Ах, чтоб тебя.

А вот фотография – почему-то Дин не мог отвести от нее глаз. Снимок был старый, блеклый, с густой серой вуалью, вдобавок его, похоже, использовали не по назначению: он был переломлен пополам, и каждая половинка – еще раз по диагонали. Не без усилий можно было разобрать четырех человек в униформе, несколько ящиков, и на заднем плане – неопределенный горный ландшафт. Справа врезался светлый клин – похоже, край неясного водоема, не то реки, не то озера.

Но фотографическая зрительная память и десятилетия знакомства с Тратерой помогли Диноэлу, позволив на первых порах обойтись без компьютерной магии. Уже через минуту он сообразил, что перед ним берег Тимберлейка, и снимок сделан с Верхней Таможенной пристани, с левого берега Твидла, и горный склон на фоне хмурого неба – это Джевеллинская седловина, а крошечный темный треугольник на воде, обрезанный краем снимка, – это подступившая тень Челтенхэма, по которой, кстати, можно заключить, что фотография сделана летом, где-то после трех дня.

Ящики, подумал Диноэл. Не стандартные контейнеры. В который раз в этой истории, едва дело доходит до Челтенхэма, появляется предельно компактная упаковка. Понять это нельзя, надо запомнить. Разгружали эти ящики, само собой, с баржи, и пришла эта баржа сверху, то есть из Лондона, Марло или Рединга, иначе при чем тут Таможенная пристань, и ситуация предельно ясна. Авторы сюжета решили не привлекать внимания причаливанием баржи (а скорее всего, каравана барж) непосредственно к Челтенхэму и разгрузились на «перекидных» складах. Дальше понятно – товар приходит, уходит, за всем не проследишь, и какие-то ящики – днем ли, ночью, небольшими партиями – перевозят на остров: государственная таможня, дело торговое, обычное.

Компьютер, через который Диноэл снимок все же пропустил, добавил лишь одну деталь – разглядел на ящиках стимфальских орлов, что к расследованию ничего не добавляло и не убавляло. Но где-то на краю сознания Диноэл ощущал смутный зуд, словно сквозь толстое пыльное стекло смутно мигала красная лампочка. Вот оно что – фигура на переднем плане. Скорее всего, офицер, наблюдающий за разгрузкой, стоит практически спиной, походная куртка («австрийский» камуфляж, уточнил компьютер), различим только выступ скулы да изгиб козырька фуражки. Но что-то странно знакомое мерещилось в его спокойно-выжидательной позе, в этом мутном силуэте, в повороте головы… Скорее всего вздор, да и вообще – мало ли что, невероятны порой встречи на дорогах войны, но все же… Диноэл с досадой заставил себя отложить фотографию – все равно ни черта в голову не приходит.

Со второй папкой (а это была настоящая прадедовская папка, с никелированными «поручнями») история получалась еще непонятнее и почему-то страшнее. С изумлением Дин убедился, что Кугль на старости лет превратился в краеведа – практически полностью папка была посвящена геологии Тратеры. Дин мало что понимал в описаниях разных горстов и грабенов, но пробегал глазами страницу за страницей (помня, что Кугль заплатил жизнью за то, чтобы Дин мог это прочитать, и, значит, было тут скрыто указание на то… на что-то чрезвычайно важное). Где-то в конце первой трети он уразумел, что эти аллювиальные конусы, керны и ледовые столбы есть полемика двух документов, на которые Кугль постоянно ссылался. Первый – это итоговый отчет той древней, еще «ковчеговской» комиссии, которая некогда принимала так до конца и не доведенную адаптацию Тратеры – устрашающий сборник описаний, об изучении которого Дин без содрогания и помыслить не мог, а второй – заключение (тоже немалых размеров) другой комиссии, в свою очередь, изучавшей Тратеру уже после ее вторичного открытия. Оба документа были комконовскими, что и объясняло, как они попали в руки Кугля.

Так вот, насколько Дину удалось постичь, суть дела состояла в том, что Кугль со всем пылом нападал на последний, предвоенный документ и, потрясая диаграммами и картинками шурфов, доказывал, какие огрехи и промахи допустили исследователи, насколько халтурно подошли к делу, на что не пожелали обратить внимание, при этом то и дело обращаясь к соответствующей статье отчета двухсотлетней давности.

Более того, можно было понять, что была еще папка по астрономии и, видимо, по биологии, содержания аналогичного – опровержение данных последнего экспедиционного отчета. Дин крепко поскреб висок. Возможно, Кугль подбирался к объяснению хронологической загадки Тратеры, таких ссылок было предостаточно. Или… или что? Хронологические чудеса в принципе особенно выдающейся редкостью не были, джинн песочных часов творил чудеса и похлеще, так что в случае Тратеры удивлял лишь масштаб.

Но по мере того как Дин вчитывался в занудные строки, у него потихоньку начали потеть ладони. Разум сопротивлялся, отказываясь верить, но в конце концов одно из тоскливых описаний сыграло роль последнего, контрольного выстрела. Знаменитый разрез Грин-Вилидж демонстрировал явный разрыв и смещение пластов известняка. А ныне там ни разрыва, ни смещения. Вот о чем писал Кугль – такого не могло произойти ни за двести лет, ни за двести тысяч, ни за миллион. И так везде. Было, да пропало. Вот что хотел сказать Кугль.

И вот они, выводы. Дин на минуту окаменел, и ему показалось, что он завис на своем стуле в зловещей пустоте. Его бросило в жар – жар самого пекла Истины. Он узнал ее без всяких предисловий и погружений. Это другая планета, утверждал Кугль. Невероятно похожая, но не та. Медленно, указательным пальцем, Диноэл отжал бровь и стряхнул горячую влагу на пол.

«Не обольщайтесь, – писал Кугль, – Тратера «Ковчега» и теперешняя Тратера – это разные объекты. Они загадочно, мистически схожи, но планеты разные. За время перерыва контакта с Землей произошла непредставимая с точки зрения современной науки подмена, явственные следы которой видны в энергетике, в геологии, в изменениях орбиты и так далее. Никакие другие гипотезы не срабатывают, а эта парадоксальная версия объясняет все. Вот откуда непостижимо длинная история. Вот почему никто не мог отыскать останки кораблей. Вот он, загадочный скачок в экзосфере короны. Скоропостижно вымершие эльфы». И дальше Кугль добавлял строку осторожной, но многозначительной канцелярщины: «В свете всего вышеизложенного положение о родстве современного населения планеты и переселенцев с «Валара» и «Авалона» представляется более чем сомнительным». Вот как.

Дин попытался разобраться в собственных чувствах. Голос интуиции подтвердил: да, Кугль прав. Потом – ощущение нереальности происходящего. Затем – неожиданное чувство свободы: у него в руках carte blanche, отныне он может творить что угодно, и никто его ни в чем не упрекнет. О честолюбии он не думал – цену славе он узнал с юных лет, от ее недостатка никогда не страдал и свой интерес к делу и разгадыванию профессиональных загадок ставил куда выше. Его больше взволновало то, что теперь он лицом к лицу стоит с неведомыми силами, масштаб которых он представлял себе даже не хорошо, а слишком хорошо. Самая тягостная сторона свободы – ответственность. Требуется очень хорошо все обдумать.

Диноэл бессмысленно уставился на Эшли, сидевшую на противоположном конце галереи за компьютером, и машинально подумал, что если сейчас вдруг какой-нибудь ухарь проломит силовое поле и полезет к ним через полукруглое окно, и Эшли откроет огонь, то весь мусор и осколки посыплются прямиком на его постель. Вероятно, выглядел он в тот момент диковато, так что Эшли повернула голову и с тревогой сросила:

– Что там у тебя?

– Подойди и посмотри, – пробурчал Дин. – Может, я спятил? Но у меня предчувствие, что мы входим в историю.

Эшли подошла и, не присаживаясь, сдвинув брови, стала читать. «Черт возьми, – подумал Дин, – как эту девку ни одевай, ее военного облика все равно не скроешь. На ней даже бальное платье сидит, как мундир». Помолчав, Эшли отложила листки и хмуро уставилась на Диноэла.

– Послушай, – сказала она осторожно, – все мы знаем, что Кугль был малость не в себе. Ему могли промыть мозги… да мало ли что. Где гарантия, что эти записки не бред и не чья-то фальсификация?

– Похоже, что не бред, – ответил Дин. – Да нет, я понимаю, теперь Комиссия, пятое-десятое… Только не подумай, что я этому радуюсь.

– Что будем делать?

– А я тебе скажу, что будем делать, – кивнул Диноэл и гаркнул командным голосом: – Объявляю ситуацию уровня F5! Всем надеть переговорники! Открыть шифровальную. Срочно связь с Конторой.

Эшли кивнула. Алексис выключила фен и задрала голову.

– Эй, чего там? Кого поймали?

Простенок у кухонной двери беззвучно всосался в уступ каминной трубы, и открылась комната, о существовании которой никому постороннему знать не полагалось, – полная слепящего искусственного света и заставленная всевозможной техникой так, что туда с трудом могли втиснуться только двое. Начались подключения, переключения, тестирование, загрузка и еще бог весть что.

– Елки зеленые, – сказала Алексис, – так что, нам подсунули планету каких-то чудиков? А люди – они что, совсем не люди? Не кинутся на нас по такому случаю? Мне вот красавчик Саутгемптон, например, очень даже нравится, обаятельная личность, кобель, конечно, но я бы такого взяла. Эх, вот бы узнать – школу назовут моим именем или колледж?

– Университет назовут, – проворчал Дин. – Запускай сканер. Это люди, уж их-то изучили вдоль и поперек. И не спрашивай, сам понимаю не больше твоего.

Эшли, не отрываясь от тумблеров и мониторов, скептически покачала головой:

– Все равно ничего не выйдет. С Комиссией, как всегда, будут сплошные проволочки, пришлют ее ой как не скоро, а вот с зед-кубом, наоборот, как пить дать, лошадей погонят, так что времени у нас в обрез. Командир, есть сигнал. Мы в системе.

– Так, может, попридержать сообщение? – спросила Алексис. – Пораскинуть мозгами, что к чему.

– Это трибунал, – холодно заметила Эшли.

– Алекс, мы хорошие ребята, – кивнул Диноэл. – Отправляй. Айвену отдельно, на личный терминал – подстрахуемся, насколько возможно.

Минута прошла в молчании, потом Эшли сказала:

– Пошло.

– Вы мне вот что объясните, – не могла успокоиться Алексис. – Это то самое, что мы искали?

Дин тяжело вздохнул:

– Боюсь, что нет. Боюсь, это только присказка.

Алексис состроила гримасу, изображающую сомнение.

– Если это присказка, сказка будет дрянь. Какой-нибудь дядя может решить, что мы теперь отработанный материал.

– Есть ответ. Прошло, – сказала Эшли, глядя на монитор. – Кстати, может быть, Алекс в чем-то и права. Как ты думаешь, от нас попытаются избавиться?

Дин покачал головой:

– До поры до времени – нет. Мы пока нужны. А вот дальше – вероятно.

Но Алексис все никак не могла успокоиться.

– Джон Доу ухлопал Кугля вот из-за этого всего?

– Нет. Сдается мне, для Джона Доу это такой же сюрприз, как и для нас. Скорее всего, в портфель к Куглю он не заглядывал… Ладно. Я согласен с Эшли. Тут нужна серьезная комиссия, возможно, не один год работы… это не про нас. Пусть оно тут себе крутится, нам пора запускать второй номер нашей программы. Давайте все, что удалось накопать по Челтенхэму. Готово не готово – дальше ждать нельзя. Но работу продолжайте. И для начала сделайте мне кофе и какие-нибудь бутерброды.

Однако здесь, как и ожидалось, кавалерийской атаки не вышло – даже обработанные данные требовалось пропустить через статистические программы, запуск и тестирование которых, в отсутствие «Кроноса», был делом многотрудным. Диноэл глухо и безвылазно засел дома на двое суток, предварительно написав Мэриэтт страстную записку. Мэриэтт прилетела, проявила понимание, они поцеловались, обнялись, поклялись в верности, она убежала, и понеслось дальше – Дин не ел, не пил, не спал.

Он клял самого себя последними словами – эту статистику следовало провести давным-давно, а не рыскать по-дилетантски в поисках чудес – ошибка, достойная студента-практиканта. Словно Рамирес, а потом Траверс его ничему не научили – База, научный подход… Хроники наблюдений были страшно рваные, с провалами и невнятностями, но Диноэл был к этому готов. Итак: кто постоянно бывал в Челтенхэме?

Список получился внушительный (несмотря на все усилия девушек, посторонней информации набегало очень прилично), и Дин первым делом избавился от тех, кто посещал речную твердыню по долгу службы: военных, таможенников, всевозможного обслуживающего персонала и так далее. Здесь Дину повезло, поскольку за счет Бристольского порта и пристаней выше по Твидлу Челтенхэм основательно разгрузился, сохранив на своих гранитах лишь склады Вест-Индской компании – фирмы, существовавшей только на бумаге и служащей официальным прикрытием контрабанды самого Ричарда. Во вторую категорию, уже расставляя множество вопросительных знаков, Диноэл отнес английских и иностранных чиновников, коммерсантов и просто известных персон, бывавших в замке по разным конкретным делам – как-никак, место бойкое, морские ворота в Лондон. Еще кое-кого, будучи в курсе разных историй, он тоже сразу исключил.

В итоге всех этих кропотливых фильтраций и манипуляций Дин, хотя и не скоро, вычленил несколько групп людей, заслуживавших всяческого внимания.

Во-первых, сам его величество Ричард III. Бывает в замке с завидной регулярностью, но, кроме визитов «по расписанию», проделывает время от времени странный трюк: приезжает, но не уезжает. Вместо этого объявляется вдруг или в Солсбери, или в Бристоле, или прямо в Йорке – словом, в западном Корнуолле. Обмануть аппаратуру, конечно, можно, но зачем? От кого ему скрываться? Календарь известных Диноэлу событий об этом умалчивал.

«Расписание» Ричарда включало еще несколько человек, посещавших остров по очевидному таинственному графику. Само собой, Роберт Корнуолл, отец и сын Солсбери, бернисдельские графы с шотландскими корнями, семейка Пембруков, кое-кто из Соммерсетов и родни, некая девица Имоджин Вульф (с ней Диноэл знаком не был) и, как и следовало ожидать, подсохшая красавица Анна Скиафарелли. Ко всему прочему, хронология прорывов скелетников – записи, которые Дин держал под рукой, помня о подозрительных контактах Ричарда с этими налетчиками – демонстрировала неясную, но очевидную корреляцию с приездами и отъездами челтенхэмских гостей.

Диноэл тупо смотрел на список, и вдруг, без всяких вещих наитий или даже «заглядываний под стол», истина явилась ему во всей своей пронзительности. Это смены, понял он. Они там дежурят, вот в чем дело. Вот какая нужда носит Анну в Алур, вот тебе и отчеты в Уайтхолле. Так вашу за ногу, что же там творится?

Третью категорию подозрительной публики Диноэл назвал «ходоки» – малопонятные субъекты, курсирующие между Челтенхэмом и окружающим миром с целями, плохо поддающимися объяснению. У них не было ни имен, ни биографий, ни подданства – то есть формально какие-то сведения или документы присутствовали, но это была явная, на скорую руку состряпанная липа. Возникая из ниоткуда, эти личности с равным успехом как появлялись из Челтенхэма, так и исчезали в нем, некоторые прибывшие на остров затем возвращались, некоторые пропадали безвозвратно – и, как догадывался Дин, искать их в самой цитадели и окрестностях вряд ли стоило. Зачастую их сопровождал кто-то из списка «диспетчеров».

И, наконец, кроме «ходоков» существовали еще «призраки». Эти тоже возникали неведомо откуда, но замка не покидали и зон слежения датчиков старательно избегали. Тут были любопытны трое. Во-первых, некто, бывавший достаточно часто и соблюдавший конспирацию особенно тщательно, – лица его, естественно, увидеть не удалось, но сканеры зафиксировали рост – метр восемьдесят шесть. Дин насторожился – сразу вспомнились полуфантастические откровения графа Роберта. Правда, театрал Ричард большой любитель мистификаций, да и мало ли у кого какой рост, но есть совпадения, от которых становится не по себе.

О втором пришельце тоже узнать ничего не удалось, и Диноэл наверняка не обратил бы на него внимания – гость побывал в Челтенхэме только дважды, – но компьютер неожиданно определил его тождество с неопознанным объектом с той старой куглевской фотографии. Это было очень неприятное открытие, и наводило оно на мысли самые нерадостные – кромвелевский офицер, оказывается, жив-здоров и не забыл дорогу в роковую крепость.

А третий случай и вовсе поднимался на уровень катастрофы. Это была женщина, ее лицо попало-таки в кадр, и, несмотря на сильно измененную внешность, Диноэл узнал. Это была Фонда, робот-хранитель Кромвеля, и давно, казалось бы, ушедшие в прошлое симптомы шока – спазм и тошнота – вновь напомнили Дину о себе.

Интерлюдия

Клайм Эванс, которого переманили в Стимфал морковкой чудовищного оклада, известен в основном как автор так называемой параллельной схемы в лабораторной практике, которой, как считается, он открыл новую эру в медико-биологических исследованиях – за что справедливо и стяжал деньги и славу. Однако начинал он (и достиг не меньших результатов) работами по химии синаптических медиаторов, а в тридцать третьем опубликовал очень любопытную статью о регенерации нейронов. После этого-то он и переехал в Стимфал. Тут, в засекреченных военных лабораториях, группа «Биомен» занималась созданием искусственного универсального солдата – вечного и по возможности неуязвимого. Фокус в том, что разработки Эванса открывали путь к созданию боевого киборга с биологическим регенерирующим мозгом – в этой сфере производства живых машин-убийц дела продвигались хуже всего.

Так возник проект «Гурия» – очередной этап погони за старой как мир иллюзией, возрождающейся, как феникс, и недостижимой, как горизонт, – созданием боевого киборга. Кстати, о последней такой попытке (и тоже провалившейся), предпринятой уже после войны, с памятным сарказмом и говорил Диноэл в последнем разговоре с Айвеном Тью. Но тогда в Стимфале под очередную ловлю призрака подвели, как казалось, разумное обоснование: никакое государство не может себе позволить содержать одновременно армию людей и армию роботов. Разница между военными технологиями слишком велика (ни для кого не было секретом, что надвигается полномасштабная космическая война), и ни о какой унификации, на которой, собственно, армия и стоит, не может быть и речи. Поэтому, как утверждал Клайм Эванс, следует, используя экономическую мощь стимфальской империи, довести универсализацию солдата до абсолютного предела, то есть до стопроцентной взаимозаменяемости человека и робота. Да, полностью человекоподобный киборг будет стоить дороже, зато смена одного на другого без перестройки программ, перестановки модулей, всевозможных блоков, проблем со снабжением позволяет провести всеобщую стандартизацию, что есть колоссальный выигрыш в военных условиях, и вдобавок избавляет от целой дополнительной отрасли индустрии. Кстати, такие же киборги, по такому же принципу, с успехом могут быть использованы и в гражданском секторе.

Уже к концу двадцатых гурийцы достигли успеха, который трудно назвать иначе как головокружительным: созданный ими организм был необычайно действенен, живуч и практически вечен. Но, как всегда, имелась и оборотная сторона медали, которая и превратилась в могильную плиту: знаменитый мозг не поддавался прямому клонированию. Продукт оказался штучным, должен был выращиваться индивидуально и затем, что не менее скверно, требовал сложнейшей ручной имплантации. В итоге цена каждого готового изделия превосходила всякое воображение. Стимфальский диктатор Эл Шарквист, пересчитав в докладной записке видимые и невидимые нули в требуемой сумме, проект не то что закрыл, а прямо с треском захлопнул, без гнева предложив вспомнить о специфике и тяготах военного времени и соорудить что-нибудь попроще. Не в первый и не последний раз жесткость военных ограничений обрывала многообещающие военные же начинания; «Гурия» разделила судьбу пистолета-пулемета Томпсона и МГ-34 – все хорошо, но уж больно дорого и сложно. История вновь пришла к старой истине: куда больше смысла увешать выше бровей пусть даже самым навороченным оборудованием простого парня, чем под огнем заморачиваться причудами немыслимой и дико дорогой машины.

В конце концов вышло так, что в распоряжении разработчиков остался единственный доведенный до ума экспериментальный экземпляр – шедевр военной биотехнологии – FND-08, или в ласковом лабораторном просторечии Фонда.

То ли с досады, то ли с неким дальним умыслом, Клайм Эванс решился на то, что трудно назвать иначе, как злой и достаточно рискованной шуткой. На правительственном фуршете он подошел к всесильному любимцу диктатора, генералу Кромвелю, в компании темноволосой красавицы неопределенно испано-мавританского типа и представил ее как свою сотрудницу со странным именем Фонда. Фигура дамы, несмотря на явную чрезмерность достоинств, обладала свойством присушивать к небу языки мужчин, как говорится, от девяти до девяноста лет, а уж ноги – так это просто слов нет. Девица оказалась остроумной, хотя и циничной до грубости, вульгарной, но вне всякого сомнения – притягательно обаятельной. Кромвель не стал спорить с ее недвусмысленным предложением, и когда на следующее утро они проснулись в одной постели, будущий главнокомандующий должен был признать, что пережил нечто. Затем последовал звонок Эванса, и директор проекта «Гурия» объяснил герою-авиатору, что столь понравившаяся ему прелестница в некотором роде не вполне человек, и одновременно – жертва бюджетной скупости высших эшелонов власти.

Однако смутить генерала Эвансу не удалось. Задумавшись лишь на секунду, Кромвель объявил:

– Забираю ее себе. В качестве робота-хранителя. Обещаю поддержку в финансировании.

– Ловлю на слове, – ответил Эванс и повесил трубку.

– А меня спросили? – сонно спросила Фонда из мешанины одеял, покрывал и подушек. – Владыки хреновы.

– Можешь отказаться, – предложил Кромвель.

– Не могу, – вздохнула Фонда и упала обратно на кровать, призывно колыхнув всем, чем можно. – Полюбила я тебя, черта. Программа у меня, что ли, такая?

Фонда прошла с Кромвелем всю войну, спасала его в стимфальских подземельях и первой обняла после возвращения с каторги. Она последовала за ним на Кладбище Крейсеров, позже – на Эритаусские заводы, и так до самой финальной бойни на Тассилии, где без малого восьмидесятилетний маршал в компании давнего приятеля штурмана Шенкенберга в неком подобии Фермопильского ущелья остановил целую орду скелетников, выиграв время для эвакуационной миссии, и, по окончании боезапаса, был расстрелян вместе с другом далекой юности. Фонда оказалась единственной выжившей в той мясорубке, и сутки спустя спасательная экспедиция нашла ее – изувеченную и слегка повредившуюся в уме – под той самой скалой, на которой позже леонидяне устроили знаменитую мемориальную доску с надписью, что на этом месте дал свой последний бой легендарный маршал Кромвель.

Фонда просила отпустить ее в Стимфал, но страх землян даже перед мертвым Кромвелем был настолько велик, что ее оставили на Земле, в военном музее, в качестве живого экспоната и по совместительству экскурсовода. Она водила там экскурсии тридцать лет и все свободное время проводила перед плеером, непрерывно крутившим полутораминутную запись того самого боя – на фоне желтых утесов с трудом бредут, поддерживая друг друга и все еще сжимая бесполезное оружие, двое израненных стариков, чтобы в следующий момент быть распыленными на атомы. Сколько раз она просмотрела этот эпизод за все годы в музее – невозможно даже представить.

А однажды она пропала. Произошло это вскоре после кромвелевского же мемориала по высшему пилотажу девяносто четвертого года, ночью, при неразгаданных и внушающих страх обстоятельствах.

Особенных систем безопасности и слежения в то время в музее не было, в зале работала всего одна камера, которая и писала картинку и звук на общем плане. Видно, как в три часа ночи Фонда стоит у того самого монитора, дожидаясь времени открытия, чтобы в сто тысячный, если не в миллионный раз начать смотреть роковой клип. В это время рядом с ней раздается голос:

– Ну что, железяка, наслаждаешься жизнью?

Фонда дергается, словно ужаленная, почти заметно, как волосы у нее поднимаются дыбом. Она что-то говорит, что именно – разобрать невозможно.

– Дурацкий вопрос, – отвечает Голос. – И еще более дурацкий ответ – да, это я. Собирайся. У тебя много чемоданов?

Похоже, эта фраза показалась самому обладателю голоса крайне забавной, и он радостно захохотал. В те годы еще живы были люди, помнившие этот жутковатый кощеевский смешок, и им стало понятно, что начались большие неприятности. Беда стряслась.

Ответ Фонды вновь не читается, зато Голос слышен отчетливо:

– Еще более идиотский вопрос. Что ж, я тебе отвечу. Мы идем на войну.

Тут Фонда испустила кошмарный, ни с чем не сравнимый вопль. Стекло ближайшей витрины рассыпалось в соль, два соседних – треснули. Эксперты предполагают, что в этот момент к киборгу вернулся разум. Она быстрым шагом покинула музей, причем Голос еще успел холодно заметить: «И незачем так орать», села в неизвестный глидер и пропала с Земли навсегда.

С тех пор ее видели то там, то тут, по горячим точкам, локальным и не очень локальным войнам, и недобрая слава сопровождала ее, и появление ее сулило смерть и ужас многим и многим.

Конец интерлюдии.

Однако в ту пору, когда сбитый с толку Диноэл сидел перед компьютером в своем доме на Куинсмилл-роуд, в Лондоне-на-Твидле, планета Тратера, до музейного побега Фонды оставалось еще четверть века с лишним, и засветиться в стенах Челтенхэмского замка она никак не могла – где ее искать, Дину было прекрасно известно. Это значило, что не брезгующий никакими средствами Ричард завел шашни с очень опасными чудесами, и слова «портал Бранчевского» гремели в ушах Диноэла точно так же, как «слонопотам» в ушах поросенка Пятачка.

Вывод по поводу челтенхэмских открытий был очевиден, напрашивался сам собой, но жизненный опыт Диноэла учил не доверять очевидности, которая, как он много раз убеждался, часто врала не хуже очевидцев, уводя порой очень далеко от истины. По части обмана зрения очевидность уступала лишь так называемым классическим теориям.

Наутро после третьей ночи разборок Диноэл уснул в ванне, был спасен недремлющей Алексис и, придя в себя, с изумлением обнаружил за эмалированным чугунным бортом своей посудины всех трех дам, включая Мэриэтт, пребывающих в любви и согласии. Впрочем, Алекс и Эшли тут же исчезли, а Мэриэтт, давясь от смеха, протянула ему длинный конверт из плотной бумаги с коронами на печатях:

– Вам письмо, господин мокрый комиссар.

– Мэри, – пробормотал Дин, стряхивая воду с лица, – если это сон, окажи милость бедному страннику, снись мне дальше…

– Нет уж, просыпайтесь, просыпайтесь, дорогая легенда Контакта, вас ждут неотложные дела.

Наскоро приведя себя в порядок при помощи полотенца, Диноэл вскрыл конверт подвернувшейся чайной ложкой. Агнесса Бедфорд, британская бабушка номер один, звала его с Мэриэтт к себе на чай, и не официально, в Кенсингтонский дворец, а в самое жерло английской политической интриги – особняк на Голден-сквер.

– Я получила такое же, – драматическим шепотом сообщила Мэриэтт. – Обсыхай, клюворыл ты эдакий, и собирайся – я заеду за тобой в семь.

Получить приглашение на чай к Агнессе Бедфорд-Уорвик в ее Малую Гостинную известного всей Англии особняка в Сохо окнами на Голден-сквер значило бесспорно подтвердить свое положение в первых строчках рейтинга высшего света. О таком приглашении многие мечтали, а многие даже и не мечтали, иные правдами и неправдами добивались годами, но получалось далеко не у всех, а уж о том, чтобы отказаться, и вовсе речи быть не могло. Агнесса была единственной женщиной, с мнением которой считался его величество Ричард III, и на этих чаепитиях, как полагали, зачастую решались судьбы государства. Поговаривали, что король не только ценил ее политическую мудрость, но и с детских лет сохранил робость перед своей грозной тетушкой, так что монаршее нежелание огорчать ее могло запросто стоить кому угодно свободы или даже головы. Впрочем, несмотря на всю свою влиятельность, графиня Агнесса никогда не была кровожадной или зловредной, а напротив, слыла добродушной и остроумной – ее афоризмы, довольно циничного свойства, пересказывал весь Лондон – и при этом даже самые ярые недоброжелатели ни разу не обвинили ее в том, что своим влиянием она воспользовалась для сведения счетов. Вне всяких сомнений, результату ее увещеваний главных героев корнуолльского скандала, которых она пожелала лицезреть за своим столом, предстояло стать мнением верхушки общества, и пренебрегать этим было бы в высшей степени неразумно.

Карета Мэриэтт без опоздания, ровно к семи въехала на Куинсмилл-роуд, Диноэл завалился на подушки сиденья, и экипаж без задержки вывернул на Фулхэм-Пэлас. Темнело, в небе над Твидлом было видно, как с юго-запада, пожирая горизонт, наплывает черная грозовая туча с дымящимися рогами по краю.

– Надвигается буря, – сказал Дин. – Да и нас, наверное, ждет основательная взбучка.

Мэриэтт покачала головой:

– Не думаю. Она добрая. Я как-то прожила у нее больше месяца.

Диноэл в Малой гостиной бывал неоднократно, и убедился, что здесь ничего не переменилось с самых давних времен. Стертый лак на широких подлокотниках кресел, рояль, чтобы Ричард мог присесть и помузицировать, а на рояле по-прежнему лежала флейта Роджера Мэннерса – увы, больше уже он не придет, не возьмет ее в руки и не поднесет к губам… Обширный стол, кружева, обилие подушек и пуфиков по всем углам, портреты на темных обоях. Сама хозяйка тоже не изменилась с его последнего посещения, хотя мало кто узнал бы в этой высохшей старушке былую пышку Агнессу Уорвик, графиню Бедфордскую, удалую героиню битв за Уэльс, ставшую похожей на старую хищную птицу, эдакую ястребиную сову. После тридцати она начала стремительно полнеть и достигла на этом пути результатов, которые, кроме как устрашающими, назвать было трудно. Однако на рубеже седьмого десятка процесс неожиданно повернул в обратную сторону, и Агнесса, без всякого для себя ущерба, сжалась до размеров вполне миниатюрных, сделавшись даже меньше ростом. Если не считать многочисленных слуг, компанию Агнессе составляла лишь ее двоюродная сестра, Люси Бедфорд, чопорная дама, исполнявшая роль что-то изредка произносившей тени. Агнесса по-прежнему пребывала мыслями со своим вторым мужем, лихим немецким романтиком-радикалом Готфридом фон Меникхузеном, и по-прежнему немалую часть времени у нее занимала переписка с шалопутным Алеком, драгоценным сыночком, которого жестокая дипломатическая необходимость уже который десяток лет удерживала вдали от дома, и об истинном местонахождении которого под страхом смерти молчала вся Британия.

Агнесса вошла в гостиную. Никакие смены габаритов не повлияли на ее царственную осанку.

– Смотрите-ка, вот они, явились, не запылились, – приветливо проворчала она. – Главный лондонский лоботряс… Не позови я тебя, так бы и не удосужился навестить старуху… Да и ты, матушка, что-то совсем меня забыла. Садитесь, голубки, плохо я вас вижу… Совсем уж было ослепла, но Ричард сделал мне операцию… на оба глаза, вроде стало полегче. Все равно в правом плавает муть, мусор, и совсем справа – какая-то палка. Но когда они расходятся в стороны, я уж научилась подлавливать, вижу этим глазом вполне прилично…

Вслед за гостями Агнесса тоже с кряхтением опустилась в кресло.

– Люси, не видишь, где там моя скамеечка? Ноги мерзнут, никогда со мной такого не было… Считается, что в моем возрасте положено думать о Боге. Но что о нем думать? Кто знает, чего хочет Бог? Епископ Кентерберийский со всеми своими книгами? Он такой же человек, как и все. Бог, что ли, ему объяснил, чего он хочет от нас и для чего? Мы не знаем и не узнаем, куда Он нас ведет и зачем, кто ему милее, и милее ли ему кто-нибудь. Не удивлюсь, если он вообще махнул на нас рукой и забыл. Впрочем, я им завидую, этим полоумным верующим. Блажен, кто верует, для меня в будущем реальна только могила… По этому случаю говорят – радуйся сегодняшнему дню! Веселенькая радость, как у заключенного, в камере с видом на эшафот! Радуйся, дескать, что не сегодня. Я была еще девчонкой, когда поняла, что все эти мудрые старцы – просто замшелые пни, но сказать об этом было нельзя – надо же, какая непочтительность! Я ждала много лет, чтобы сказать всем этим старым перечницам – дураки вы были, дураками и остались. Теперь вот меня называют чокнутой старухой – зато, по крайней мере, слушают. У старости свои преимущества – жаль, что и она кончается.

– Агнесса, – покачал головой Дин, – боюсь, что вы в шаге от того, чтобы впасть в благостность – а оттуда дороги уже нет. Если вы это сделаете, я с вами навсегда раздружусь.

Агнесса фыркнула.

– Эх, жаль не могу сказать, что я тебе в матери гожусь… А кстати. Я знаю о твоем происхождении, Диноэл, но давно хотела спросить: была ли такая женщина, которую ты мог бы назвать матерью?

– Безусловно, – кивнул Дин. – Элизабет Тинсколл, автор меня, так сказать, как проекта. Она первая отнеслась ко мне по-человечески. Это была чудесная женщина, она очень многому научила меня, и самое главное – смотреть на вещи с юмором. Например, она пожелала, чтобы я сплясал на ее похоронах.

– И ты это исполнил?

– Да, возле самой могилы.

– А под какую музыку?

– Гимн чероки. Она его очень любила. В кельтском варианте. Со скрипкой, волынками и хором.

– Замечательная женщина, – восхитилась Агнесса. – Жаль, что мы не были знакомы.

Она призадумалась или сделала вид, что призадумалась, и хитро посмотрела на гостей.

– Ну, что вы собираетесь делать, голубки? Натворили вы шума. Но я вас понимаю. Признаюсь честно – не люблю Олбэни, уж больно он идеальный да задумчивый. Мужчина должен быть храбр, вонюч, лицом чуть краше сковородки и бегать не по врачам, а по бабам. И что это его подмыло, какая из вас пара? Философствовал бы в своей келье… А ты? Ты ведь контактер, мой дорогой? Мужчины и женщины – это две разные цивилизации. Наверное, даже враждебные цивилизации, но они жить друг без друга не могут, вымрут, частая ситуация… Им пришлось выработать систему знаков, свод дипломатических правил для вынужденных контактов. Ваша задача простая – не нарушать этих правил… если, конечно, вы их знаете. Это, знаете ли, грустная картина, когда в семейной жизни один играет по правилам, а другой – без. Запомните мои слова, я жизнь прожила, знаю, что говорю…

– Агнесса, мы оба понимаем, на что идем, – вставила Мэриэтт.

– Не перебивай, а то собьюсь, я так хорошо все придумала! – шикнула на нее старая графиня. – Вот ты, скиталец, ты готов вылезти из этого своего плаща, повесить его на гвоздь и стать семейным человеком? Ты привык разгадывать загадки всяких там звезд, мы и названий-то их не слыхали… Ты точно знаешь, чего хочешь от семьи? В твоем возрасте пора бы… Вы оба какие-то странные, какие-то записные одиночки… Ты, красавица, ведь ты так и не стала англичанкой, твой дом – Хэмингтон, ты по-прежнему гостья. А там, дома, тебя кто-нибудь ждет? Ты и впрямь хочешь семьи, вот этого самого очага? Наука ревнива, я не ученый, но это хорошо понимаю, твои микроскопы могут тебя и не отпустить… Подумайте, на какие уступки вы готовы пойти? Стоит ли для вас эта игра свеч?

– Агнес, да что вы все нас пугаете, от чего придется отказаться? – непочтительно ответил Диноэл. – Я все жду, когда вы перейдете к объяснениям, насколько мы друг другу подходим или не подходим.

Агнесса гневно хмыкнула:

– Вот уж чепуха! Пора бы тебе знать, мой милый, браки совершаются на небесах, тут всякая логика бессильна. Сколько мужчин и женщин прожили вместе до глубокой старости, народили детей, а казалось, их друг к другу и подпускать-то не стоит… А сколько пар, про которые говорили, что они Богом друг для друга созданы, переругалось и передралось в первый же год и прокляли друг друга на вечные времена, если не похуже? Подходим… Этого, мой дорогой, никто вовек не угадает. И что будет через десять лет, когда у вас обоих характер поменяется? Много от меня хочешь…

Мэриэтт посмотрела на Дина и по его взгляду поняла (она уже научилась читать его взгляды), что он увидел нечто и внутренне подобрался, будто перед схваткой. Мэриэтт предостерегающе положила свою руку на его (и почувствовала неожиданную радость от того, что у нее есть право на такое движение), но он уже заговорил.

– Знаете, за что я вас люблю, Агнесса? – спросил он. – Вы добрый и честный человек. Это очень много. Я встречал много умных людей, немало одаренных, но добрых – раз-два и обчелся. А может, и не два. Полтора. Я скажу, зачем вы нас позвали. Это был голос совести. Я кое-что расскажу. Мои фантазии. Некоторое время назад на этом самом месте сидел наш с вами общий друг Ричард. И он сказал – приедет моя внучка Мэриэтт, и она даже соберется замуж за Олбэни Корнуолльского, но выйдет из этого только скандал, потому что полюбит она совсем другого человека, а именно хорошо вам известного Диноэла Терра-Эттина. А вы, Агнесса, наверняка ответили: «Ах, бедная девочка, это так жестоко!» Или наоборот: «Ничего, влюбляться полезно». И вот, по мере того как этот сценарий осуществлялся, вас начали мучить угрызения совести. А теперь к ним добавилось еще и любопытство – к каким же результатам эти экзерсисы привели? Потому-то мы здесь и сидим. И еще, обратите внимание, я не спрашиваю – а не говорил ли Ричард, для чего это все надо и чем закончится? – потому что уверен: он вам ничего не сказал.

Громыхнул, пока что в отдалении, долгожданный гром, по стеклам сбежали первые капли дождя. Агнесса гордо выпрямилась.

– Человек умнеет к пятидесяти, да и то, если повезет, – заявила она. – Я живу на этом свете не первый год. И я доверяю Ричарду. Его не вдруг поймешь, но дело он знает, и Англию в обиду не даст. Ни в чем каяться я не собираюсь, но если тебя интересует мое мнение, то я была против. Мне вообще не нравятся все эти наступающие перемены, и я рада, что большинства мне не суждено увидеть.

Становилось все темней, порыв ветра толкнул задребезжавшую створку окна, горшок с геранью с хрустящим скрипом сдвинулся вместе с поддоном.

– Люси, накинь гребенку! – крикнула Агнесса и продолжала: – Я человек другой эпохи и жалею, что дожила до этих времен. Ричард подарил мне костыль. Я, конечно, возмутилась, но потихоньку им пользуюсь. Он металлический, но почти ничего не весит – железная рука моего Готфрида была гораздо меньше, а весила в двадцать раз больше. Костыль попал под дождь, но даже и не подумал заржаветь. Недавно я ездила на этом новомодном поезде – дым, все такое, а утром была уже в Йорке, а многие ехали до Саутгемптона. Мой отец выиграл рыцарский турнир в Крайстчерче, вышиб противника из седла и сломал копье. Считайте меня вздорной старухой, но я хочу, чтобы железо весило, как железо, и ржавело, как железо, а путешествие в Йорк так и оставалось путешествием. Что же касается планов Ричарда, то, сдается мне, ты о них знаешь больше меня. А вам я желаю добра, хотя ума не приложу, куда эта дорожка вас заведет.

Она повернулась к окну.

– Экая буря… Нечего думать куда-то ехать, оставайтесь у меня. А я пойду к себе – надо заняться плечом, а то опять не спать ночь… Мэрти, не забудь покормить своего мужчину, ты знаешь, где что…

Тут Агнесса неожиданно бодро поднялась и, слегка прихрамывая, вышла прочь, наглядно демонстрируя, что аудиенция окончена.

Воцарилась пауза, потом Диноэл сказал:

– Я почему-то так и думал, что разговор будет недолгим.

Мэриэтт тоже помолчала, потом спросила:

– Ты есть хочешь?

– Нет, не хочу. А вот поговорить нам надо.

– Пойдем.

Они встали, прошли по коридору, затем по второму, поднялись по лестнице, Мэриэтт открыла дверь и впустила Дина в небольшую, полностью круглую комнату. Здесь были три окна, за которыми сейчас бесновалась непогода, сложной формы письменный стол, кровать, высокие черные полки, уставленные древними книгами заплесневелого вида, и справа, у стены – еще одна маленькая лесенка, упирающаяся в квадратный люк в потолке.

– Это моя башня. В детстве я мечтала быть принцессой, которая живет в башне. И вот она. Я здесь часто бываю. Это бывшая обсерватория, как в Гринвиче, это неподалеку отсюда, Агнесса выстроила ее для своего мужа, хоть тот и умер.

– А где телескоп? – спросил Диноэл.

– Прямо над нами.

– Удивительно. У себя дома я тоже живу в башне. Надеюсь, она тебе понравится… А там что?

– Там ванная… О чем ты хотел поговорить?

– Ну уж нет, разговоры потом…

Невольно перефразировав Дона Гуана, Дин сгреб Мэриэтт в охапку, не щадя прически, и они довольно долго целовались самым бесстыдным образом, опустив общение до тактильного уровня.

– Господи, как же я мечтаю подстричься, – с жаром выдохнув, не без труда произнесла Мэриэтт. – Ну, рассказывай.

– Сначала уступи моим непристойным домогательствам – иначе я не смогу ни о чем думать. Потом, у меня до сих пор стресс, а вид твоей попы с ямочками удивительно успокаивает.

– Ох, мне надо помыться.

– Не надо. Помнишь, что Наполеон писал Жозефине? «Не мойся, я еду».

– Сумасшедший… Мне правда надо.

– Тогда я с тобой.

Ванная в обсерватории Агнессы неожиданно оказалась сооружением вполне современным и электрифицированным, со светом, насосом и генератором, температура воды из отчаянно фыркавшего смесителя свободно поддавалась регулировке.

– Теперь я знаю, почему женскую фигуру сравнивают с яхтами, – сказал Дин. – У тебя безупречные обводы.

– Никак не похудею, – пробормотала Мэриэтт, охотно подчиняясь его горячим рукам. – Да, вот так замечательно, продолжай… Я вообще гадкий утенок, в школе была самой неприглядной замухрышкой… И вдруг в последнюю зиму все вымахало, я до безумия стеснялась, мальчишки пялятся…

Потом они завалились на кровать поверх пестрого пледа с толстыми пальцами бахромы, и Мэриэтт сказала:

– В следующий раз надо будет тебе напомнить, чтобы ты снял часы. Ужасно твердые.

– Извини ради бога. Увлекся.

– Ничего… Скажи, а почему ты не женился на какой-нибудь из своих девиц? Потому что они и так постоянно к твоим услугам?

– Потому что я полюбил тебя. Когда я тебя вижу или прикасаюсь к тебе, это как электрический разряд. А они хорошие девушки, но все отношения с ними – это работа.

– Все отношения? – ехидно спросила Мэриэтт.

– Представь себе, все. Они мои старые товарищи, а давно известно, что заниматься любовью со старым товарищем – оно как-то не очень… Да, я могу смотреть и оценивать, какая у них фигура. По десятибалльной шкале. А твою фигуру я оценивать не могу, потому что у меня сразу искры в глазах, это константа или недоказуемая аксиома – другая система отсчета. Кроме того, я уже был женат как раз на одной из своих коллег, причем самой знаменитой. Выяснилось, что два контактера в одной семье – это гремучая смесь, взрыв неизбежен. Это было очень давно.

– Ты любил ее?

– Не уверен. Насколько я теперь могу судить, в основном мной двигало честолюбие – она была легендой, королевой, а я, по идиотскому юношескому самомнению, считал себя гением, на меньшее, чем королева, не согласен…

– У тебя есть какое-нибудь хобби? Ты чем-нибудь еще увлекаешься, кроме работы?

Дин сокрушенно покачал головой:

– Боюсь, что нет. Правда, я читаю книги. Вставляю в них закладки. Сколько раз читал, столько и закладок. Некоторые прямо распухли.

– Ладно, так что ты хотел рассказать? От чего ты до сих пор в шоке?

Дин перекатился на край постели, свесился, запустил руку в лежавший на полу плащ и достал две сложенные вчетверо страницы из заключений Кугля.

– Прочитай и постарайся оценить масштаб. Кстати, часы ты тоже не сняла. Потрясающее зрелище, когда на тебе надеты одни часы… Это писал Кугль, тот самый архитектор, что перестраивал дом Олбэни.

– Он твой агент?

– Мой лучший агент. Вникай, вникай. Странная история с его смертью. Убили его люди, никакого отношения к Ричарду не имеющие, да и зачем ему тайные операции, он-то может действовать вполне официально… Это были посторонние наблюдатели, и поставил их, скорее всего, тот самый человек, который и заключил договор с Ричардом, Джон Доу. По каким-то соображениям он Ричарду не слишком доверяет и очень боится, что сделка сорвется в последний момент, поэтому и прислал людей проследить, поэтому и приказал избавиться от опасного человека – на всякий случай, чтобы он мне лишнего не сказал… Кугля он не обманул, тот заметил слежку, успел спрятать портфель, так что, я думаю, Джон Доу пока не в курсе этих чудес… Какая-то тут есть очень темная сторона… Мы полагали, что Тратера – сплошное занудство и рутина, где есть одно местечко с чертовщиной. А теперь выясняется, что вся планета – сплошная чертовщина.

Мэриэтт дочитала и подняла на Дина широко открытые глаза.

– Боже мой, меня-то ты не считаешь инопланетной шпионкой?

– Не считаю, но должен признать, некоторые места у тебя просто неземные.

– Но как же так… Люди, Лондон, мой отец… Как такое возможно?

– Кто бы мне объяснил, как такое возможно.

– Послушай, а вдруг какая-то ошибка, путаница? Если я просто спрошу у дедушки?

– Не стоит. Ибо сказано: не спрашивайте, и тогда вранья не услышите. Не забывай, мы с тобой тоже участники игры, о которой пока ни черта не знаем… Мне пришлось об этом сообщить, иначе бы появился повод быстро и легко от меня избавиться, но времени у нас теперь еще меньше.

– А Агнесса? Ты думаешь, она в курсе того, что происходит?

– Ага, ты начинаешь верить, что у нас тут что-то происходит… Нет, вряд ли Агнессе известно что-то особенное, хотя, думаю, она о многом догадывается… Скорее всего, Ричард просто использует ее, так же как и нас.

Дин привлек Мэриэтт к себе и осторожно поводил губами по ее лбу.

– Кто знает, может быть, я чего-то не рассчитал, возможно, человек, которого подкупил Ричард, могущественней, чем я думал, и у него в распоряжении есть такие рычаги, что зед-куб введут уже через неделю. Мне нужно срочно уехать на несколько дней, разобраться на месте, а к тебе у меня будет просьба.

– Задание… – театрально ахнула Мэриэтт.

– Прекрати, ты же знаешь, как я не хочу тебя в это все втягивать. Но у меня выхода нет. Посмотри сюда, ты знаешь этих людей?

Мэриэтт пробежала глазами следующий листок.

– Обоих Соммерсетов я, конечно, знаю, кто их не знает, Солсбери тоже видела, а остальных – нет.

– Все они регулярно бывают в Челтенхэме и, как я догадываюсь, знают о портале побольше, чем мы с тобой. Понимаешь, то, что раскопал Кугль, дело небывалое, и доказать это или опровергнуть у нас сейчас нет возможности. У нас на сегодняшний день одна, прежняя зацепка – Челтенхэм. И если я ничего не путаю, секретом нашей зацепки владеют вот эти ребята.

– Прости, что перебиваю, но разве ты не можешь туда поехать, замерить, просветить, простукать стены и все такое?

– Это уже сделано, и не один раз, и я там тоже бывал, и все напрасно. Я уверен, что даже если разобрать весь замок по кирпичику, и то ничего не найдешь. Слишком просто, так не бывает – где-то потайная волшебная дверца, а у кого-то – золотой ключик. Дверцу можно найти, ключик – отобрать, и дело в шляпе, и глупо надеяться, что твой дедушка, или кто уж там, такого варианта не предусмотрел. Нет, киска, ключик точно есть, но запрятан он так, чтобы ни увидеть, ни даже догадаться о нем было невозможно. Что-то мне подсказывает, что дело в самих этих людях. У вас в клинике есть архив?

– Разумеется, есть.

– Покопайся в нем. Голову даю на отсечение, вся эта команда обследовалась в Хэмингтоне. Поищи, пораскинь мозгами – у них должно быть что-то общее и, возможно, что-то общее с Ричардом. Есть одна подсказка. Когда я был у Барселоны, он в какой-то момент отнесся ко мне серьезно и сделал вот так.

Тут Дин приподнялся и, как сумел, воспроизвел жест гения, выставив три пальца над головой.

– И что это значит?

– Вот об этом ты и подумай. Мне он не объяснил.

Мэриэтт покачала головой:

– По-моему, это уже чересчур. Тебя долго не будет?

– Дня три.

– А когда уезжаешь?

– Прямо сейчас. Я же говорю – время работает против нас.

– Нет, ты точно с ума сошел. Ливень! Да и дверь тут открыть – целая морока.

– Ты же знаешь – мне не нужны двери. Романтика профессии…

Он оделся, Мэриэтт зачарованно смотрела на его снаряжение, и впервые ей в сердце кольнула тревога.

– Ты там как-нибудь поосторожнее, – тихо сказала она. – Береги себя.

Диноэл улыбнулся:

– До чего же приятно слышать… Ты, главное, верь в меня. Твой парень дело знает… Иди сюда.

Мэриэтт подбежала, Дин расцеловал ее, где только смог, на прощанье пощекотал в деликатном месте, потом натянул перчатки, открыл окно, за которым рокотал и барабанил дождь, махнул рукой вниз – Мэриэтт уже знала, что означает это движение, – и сгинул. Она тут же выглянула вслед, но увидела лишь карниз, бурлящий пузырями желоб, тусклый блеск мокрой мостовой и серую пелену со смутными очертаниями домов.

В двух шагах от пропавшей в дожде Голден-сквер, на углу Бридл и Брюэр-стрит, под защитой арки, в коляске с поднятым верхом дремала Алекс, и рядом с ней стоял уже известный однолямочный походный рюкзак, известный своей способностью легко перемещаться со спины на живот и обратно. Коляска качнулась на рессорах, Диноэл плюхнулся рядом с рюкзаком.

– А, нагулялся, глаза твои бесстыжие, – изображая холодную неприязнь, произнесла Алексис.

– Ты у нас ангел небесный, – отозвался Дин.

– Думаешь, от нее будет какой-то толк?

– Я не знаю, будет ли от нас всех хоть какой-то толк. Потом, у меня чувство, – проворчал Дин. – Ладно, где он?

– По-прежнему в Дархеме. Живет в монастыре со своей перезрелой милашкой, но встречается с ней только в саду. Ведет душеспасительные беседы. О чем можно столько разговаривать? Есть две стенограммы – тоска зеленая, все о древнегреческих пьесах, можешь взглянуть.

– Не надо. Как думаешь, они там еще надолго?

– Похоже на то. Этой их тягомотине конца не видно.

– Ладно, я пошел.

Диноэл подхватил рюкзак и вновь растворился в ненастной мути.

* * *

Его ожидало долгое путешествие – требовалось разбросать универсальные датчики вокруг Челтенхэма. Если на острове и вправду портал, пусть даже самый непостижимый, он обязан оставлять энергетический след, возмущение, хотя бы самое слабое – даже Ричарду не под силу отменить законы природы. Нет ни малейшей догадки, что это за следы и что могут означать, но попытаться увидеть их надо непременно. Причем очень желательно, чтобы Джон Доу об этих маневрах узнал как можно позже и никаких ответных мер принять не успел. Э-хе-хе. Где моя бригада слежения и электронного прослушивания зоны операции? Где разведка? Где группа прикрытия? Где спутниковый контроль? Где беспилотники? Где техническое обеспечение? Горе горькое. Единственный оставшийся в распоряжении фокус – исчезнуть, стать невидимым и неслышимым. Вот такая особенность этого рейда.

Если принять круг, мысленно очерченный Диноэлом вокруг Челтенхэма, за циферблат часов, то Твидл изображал на нем положение стрелок, показывающих что-то близкое к девяти часам. Вынырнув на правом берегу примерно около «двенадцати», контактер двинулся против часовой стрелки к «девяти».

Это был самый оживленный участок маршрута, примыкающий к столбовым дорогам Бристоль – Йорк, район не то чтобы густонаселенный, но полный крепостей с дозорами и застав, где главную трудность составляло остаться незамеченным, в особенности на Хармагидских полях, где среди полузатопленных валунов и укрыться особенно негде.

На «девяти часах» Диноэл свернул с Бристольского тракта круто на юг, вновь переправился через Твидл и очутился на «шотландском» берегу, где когда-то юный Глостер крушил ныне практически забытую Южную Конференцию. Горный край, как и прежде, мало населен, но преодолевать гребни и ущелья в одиночку было делом очень непростым.

На «пяти часах» горы отвернули на юг, и тут Диноэла поджидал, пожалуй, самый сложный отрезок пути – край озер, болот, таежного бурелома и бесчисленных притоков, ручьев и ответвлений Твидла, вливающихся в ширь Тимберлейка, – место потаенных стоянок и логовищ норвежских пиратов, разноплеменных контрабандистов и тех, кто изображал из себя пиратов и контрабандистов.

Дождливой ночью, завернутый в кокон своего универсального плаща, Диноэл дремал под выступом скалы на берегу Твидла и полусонно спрашивал себя: «А что я вообще здесь делаю? Почему не сижу, например, в баре «Вечность» на Двадцать Восьмой? Окруженный девушками?»

Ответом этой мысли был другой вопрос: «А что бы со мной стало, подумай я в том баре, что вот как раз сейчас, под этой вот стылой сыростью с небес, на берегу Твидла никто не лежит? Ведь ей-же-богу, как сумасшедший, бросил бы все и помчался сюда. Зачем? Проклятие какое-то».

«Нет, – сказал ему «клинт», неожиданно упершись в бок рукояткой. – Это просто твоя судьба».

– Значит, вся моя судьба – проклятие, – пробормотал Дин и натянул капюшон на голову. Мысли заторможенно путались. Агнесса ведь не просто так спросила про мать. Ведь все могло повернуться иначе. Отдали бы его в какую-то простую семью, вырос бы как человек, никакого Контакта, никакой суеты-беготни… Лежи вот теперь тут один.

А почему один? Был бы жив Голландец, или Слай, или Датч, или Ворон – лежали бы сейчас рядом… Зачем? Ради чего? Стоп, стоп, этот вопрос уже был, не станем начинать сначала. А вот где Скиф? Его-то почему нет? Уж вдвоем-то мы бы раздраконили этого Джона Доу… Да, кто мне сейчас нужен, так это Скиф. Пусть бы себе бухтел… Но он не верит в загадку Тратеры – то-то взовьется, когда узнает, дипломат хренов… А пока придется одному…

Наплывал сон, над водой змеились струи тумана, и Дину приходило в голову, что когда-то, очень давно, в такой же туман Ричард переправился через Твидл на этот же шотландский берег, и все началось… Интересно, он уже тогда знал, как все будет? Да, наверное, знал… Охохонюшки, вот дела…

Оставив за спиной Тимберлейк, Диноэл уже без затей пошел на север и благополучно бултыхнулся в Твидл миль на десять выше Таможенной пристани. Меньше чем через сутки он уже был в Лондоне, и с едва проглянувшим рассветом появился на свет божий из воды в захудалом портовом кабаке на Шэд Тэмз, благословив Ричарда за устройство канализации и канализационных колодцев.

Дин даже отдаленно не представлял, след какой небывальщины ожидал увидеть. Его малюткам-датчикам предстояло основательно потрудиться. Надо было впитать и разложить по полочкам неисчислимое множество энергетических параметров за много лет, потом передать данные на спутник – так себе спутник, горе, а не машина, но где же взять лучше? – а спутник потом передаст собранные данные Диноэлу на компьютер, и там специальная программа займется расшифровкой, классификацией и построением моделей, чтобы тупой и безграмотный дилетант Терра-Эттин смог хоть что-то разобрать и затем долго и злобно ругаться в недоумении и разочаровании. Процесс это долгий, ускорить его невозможно… тоска, одним словом. Так полагал Диноэл, но вышло все иначе.

Придя домой, он первым делом послал записку Мэриэтт, потом помылся, отдал должное кулинарным шедеврам Алексис и немедленно завалился спать. Проснувшись в третьем часу дня, он, естественно, не утерпел и, прекрасно осознавая бессмысленную преждевременность своих действий, полез в предварительные результаты. И здесь его поджидало одно из самых серьезных потрясений за всю его контактерскую карьеру. Увидев картинку, показанную компьютером, Дин самым банальным образом растерялся. Он не смог выжать из себя даже стандартно-актерской реакции, как признака хоть какого-то сохранения присутствия духа. Очень хотелось бы эффектно выразиться в том смысле, что-де прославленный контактер даже не сразу понял, что перед ним, но это было бы неправдой. Диноэл прекрасно понял, что за таблица вдруг появилась на мониторе, но растерянности это отнюдь не убавило.

Это было расписание. Даты, прилеты, вылеты – сотни, а может быть, и тысячи – список бесконечный, во всяком случае – многолетний. Тип корабля всегда один и тот же – стандартная скелетниковская «креветка», разбойничья бригантина таинственной пиратской цивилизации. Что за чертовщина? Выходит, База Предтечей – это база скелетников? Вздор, нет на Тратере ничего подобного, и быть не может – авиабазу такого масштаба, мать ее за ногу, думал Дин, ни в каких подземельях не спрячешь, нечего и думать. Значит, все-таки да, волшебно-потусторонний портал, из него-то и прут скелетники, потому-то их и найти не могли, но что же это значит?

Он пробежал взглядом цифры технических характеристик. Еще странней, еще чуднее, как писал поэт. Вот почему этих звездных врат никто и никогда не засекал – все входы и выходы скелетники проделывали на «холодном треке», инерционном отрезке, не читаемом обычными приборами. Минутку, минутку, а как такое вообще возможно? Какая же сила переправляла хищные ладьи жуков-викингов туда и обратно? Нет таких технологий на сегодняшний день!

Ладно, хорошо (на самом деле совсем не хорошо), пусть так. Но в любом случае включали же эти бандиты двигатель, на трассу как-то выходили? Почему же до сих пор никто не заметил их бесчисленных стартов? На планете же полно наблюдателей!

Живи Дин в другом столетии, он бы непременно театральным жестом хлопнул бы себя по лбу. Эх, Аким-простота, да ведь здесь же карантин, вокруг Тратеры не то пять, не то шесть обходных порталов, круглые сутки идет перекидон линейных стотысячников, кто же отличит? Листья лучше всего прятать в лесу – да, искрит где-то там, но кому же в голову придет лезть проверять? Тут важно другое – кто-то назубок знает расписание всех рейсов, если только не хуже – у него доступ ко всему диспетчерскому оборудованию. Вот Скиф-то удивится, мелькнуло в голове у Диноэла, он-то копался-копался в скелетниковских ходах-переходах, плюнул и бросил, а тут такое.

И вот на этом месте чувство опасности, которое, как казалось Дину, безнадежно заснуло, вдруг ожило, да так решительно, так прострелило от желудка к горлу, что бездумный контактерский инстинкт отколол штуку, на мгновение затмившую все доводы разума: даже не привстав со стула, Диноэл с силой шарахнулся вбок, еще в воздухе оружие будто само прыгнуло ему в руки, и, когда он с разворотом грянулся плечом и спиной о паркет, оба «клинта» уже с мрачной готовностью смотрели в сторону окна на противоположной стороне галереи. Стул с грохотом отлетел в сторону и, задрав ножки, доехал до первых ступеней лестницы.

Было тихо, только с улицы слабо доносился шум проезжающих повозок, да на кухне Алекс звякала посудой. Дин лежал, не опуская пистолетов. Интуиция говорила: ты заступил за красную черту – самое время тебя убить.

Вот оно что. Скиф нашел каскад скелетниковских порталов – все, кроме последнего, исходного. Бросил дело на полпути, отозвали его, послали на Гестию. Похоже это на Скифа? Нет. А если все-таки нашел? Если он знает? Скиф всю войну проработал в кромвелевской группе «охотников за артефактами». Кромвель вывез на Тратеру пятьдесят тысяч ученых и инженеров. Сотни тонн оборудования. Портал. Человек в австрийском камуфляже на берегу Тимберлейка. Этот же офицер в Челтенхэме. Джон Доу в курсе самых закрытых тем Контакта. Диноэл остекленело уставился на свои «клинты», медленно опустил и аккуратно вернул взведенные курки на место.

Вдруг ни с того ни с сего он вспомнил заходящий на него в пике кромвелевский «восемьдесят седьмой» – силуэт из двух черных крестов, поставленных рядом, с высоким ромбом кабины между ними, на стекле которой сверкало солнце, и такое же солнце на ребрах обтекателей, и истошный вой сирены, и мысль о том, что вот она, смерть, кончено, точка… Ему даже пришлось потрясти головой, чтобы отогнать это видение.

«Господи ты боже мой, Скиф и есть Джон Доу. Мой друг, – подумал Дин, – не стал ждать, пока начальство прозреет, а человечество осознает. Он взял инициативу в собственные руки. Он посвящен в тайну челтенхэмского портала – возможно, еще с войны. Это он стоит на той фотографии. Ему и потребовался зед-куб. Он станет начальником Управления. Он договорился с Ричардом, за тратерское золото купил сенатора, написал тот самый доклад. Что же он задумал? Спасает род людской, сукин сын».

Интерлюдия

Итак, еще раз. Можно ли считать Скифа человеком? Не знаю. Не берусь судить. С одной стороны, он был существом чисто биологическим, а вовсе не «ходячей железякой», как его иной раз обзывали. С другой стороны, будучи выращен искусственно и выращен машинами, он в немалой степени был накачан тем, что с некоторой натяжкой – специально для земных понятий – можно было бы назвать наноэлектроникой, то есть как раз тем, что пыталась создать и внедрить в живые организмы Мэриэтт и сотни других нейрокибернетиков в своих лабораториях. Правда, лаксианские технологии в немалой степени отличались от земных и опережали их на много тысяч лет. В любом случае Скиф был для Мэриэтт идеальной моделью, достойной самого тщательного изучения – чем она однажды и занялась, – но это уже тема другой истории. Как бы то ни было, все россказни о том, что у Скифа за ухом, или еще где-то, разъем для контакта с компьютером – сущая чепуха. Увы, подобные байки гуляли даже по самым высоким коридорам власти, и свою порцию ксенофобии Скиф получил в полной мере.

Почему загадку Базы и скелетников пытались разгадать многие, а разгадал один Скиф? Он бы сам ответил, что-де сотни лет яблоки падали с яблонь, и сотни людей это видели, а многие испытали и на собственной макушке, но задумался над сутью происходящего только один человек.

В голове у Скифа информация, несмотря на колоссальные объемы, так и не стала матерью интуиции, не было у него и диноэловского ясновидения, но было научное чутье, были неистощимое терпение, скрупулезность и та бесценная способность абстрагироваться от стандартного взгляда на вещи, которая позволяет увидеть чудеса мироздания за набившей оскомину обыденностью.

Проблема скелетников, несмотря на стойкую славу, как ни удивительно, особой проблемой не являлась. Да, малоизученная негуманоидная цивилизация. Да, время от времени творит разбой на космических дорогах. Но если суммировать все происшествия и безобразия, случающиеся на межзвездных трассах, то скелетное пиратство едва ли наберет и полтора процента. Их немного, техника достаточно примитивная (орудуют на судах, которые в былые флотские времена назвали бы катерами), на маршрутах центральных радиусов объявились всего однажды, озоруют в основном по окраинам, и там местные власти с ними вполне справляются. Единственный их талант – умение прятаться, ибо сколько ни громи их мелкие кочующие базы, они все время умудряются по неведомым закоулкам возводить новые. Тот же Скиф сказал бы так: пусть болезнь страшна и неизлечима, но если во всем мире ею болеют двадцать человек, никакая Всемирная организация здравоохранения никаких триллионов на борьбу с этим недугом не бросит – в лучшем случае выделит грант какой-нибудь лаборатории.

В случае со скелетниками этот грант и получил сам Скиф. Произошло это после так называемой Бенаресской катастрофы, об истинных масштабах которой широкой публике не сообщали, но люди, по долгу службы осведомленные о реальном положении дел, поняли, что шутки кончились и настало время подключать силы Института Контакта. Такой силой и стал Скиф.

Охотно допускаю, что произошло это не случайно – что-то он имел в виду уже тогда, в конце сороковых, какие-то замыслы уже зрели в его насыщенном электроникой мозгу, и белесые жуки, так похожие на карикатурный человеческий скелет, заинтересовали его и помимо прямого сенатского распоряжения. Перво-наперво он выяснил одну любопытную вещь – все так называемые уничтоженные базы скелетников существовали только на страницах отчетов. Никто и никогда реальной базы пиратов не видел, как не видел и авианосца, с которого они стартовали, – скелетники в полном смысле слова появлялись неизвестно откуда и пропадали неизвестно куда.

Но, может быть, где-то в глубинах Вселенной… Нет. Не получается. На кораблях скелетников не было гиперпространственных контуров, это были простые истребители-бомбардировщики, не рассчитанные на броски через глубокий космос вне стандартных транспортных каналов. Так откуда же они брались?

Ответа на этот вопрос не дал даже анализ Бенаресского прорыва. Все кризисы, как известно, предсказуемы в ретроспективе, и Бенарес полностью подтверждает это правило, удивляя лишь тем, что его пришлось ждать так долго. Неуловимые скелетники неуловимым образом сумели протащить в дебри безвестной тьмутаракани достаточно оборудования и материалов, чтобы выстроить там механосборочный комплекс и в кратчайшие сроки (вообще, темпы всех действий скелетников не могут не изумлять) создать целую армаду крейсеров уже вполне солидного класса. Затем, с чисто пиратской наглостью, которая, похоже, и впрямь второе счастье, они по официальным магистралям дошли до портала на Тритоне, там вывалились в открытый космос и уже методом свободной навигации двинулись к Земле, создав угрозу катастрофы трудно представимого масштаба, которая стала крупнейшим и позорнейшим провалом спецслужб за весь послевоенный период. Никаких войск между Землей и Тритоном на тот момент не оказалось, и тьмы скелетников вышли на абсолютно открытый стратегический простор.

Не хочется даже думать, как могло все обернуться, если бы на этой гибельно короткой финишной прямой не оказался Музей астронавигации, он же Кладбище крейсеров – колоссальная космическая свалка военной техники, где в номинальной должности директора отбывал срок ссылки опальный маршал Кромвель.

Преступный стратег устроился на новом месте с максимальным комфортом и далее, влекомый своей деятельной натурой, занялся ремонтом и реконструкцией доверенного ему хозяйства – нескольких тысяч покалеченных войной кораблей, от индивидуальных спасательных капсул до исполинов-авианосцев. Все метаморфозы происходили в глубочайшей тайне, и на многие вопросы до сих пор нет ответов: кто был автором инженерных разработок? Откуда взялось горючее? Тем не менее факт остается фактом: при поддержке красавицы Фонды и наштампованной армии киборгов Кромвель под самым носом у потерявших бдительность землян (наивно полагавших, что они гноят маршала на груде металлолома) создал действующий боевой флот.

Вторжение скелетников Кромвель, по всей вероятности, воспринял как подарок судьбы. Подобные игры он обожал. Он не возражал бы, если бы такое происходило по меньшей мере два раза в год. При соблюдении некоторых других условий.

Короче. Сразу за Тритоном скелетники обнаружили малочисленный и слабовооруженный флот землян, который немедленно всем скопом и окружили, чая себе легкую добычу. В ту минуту, когда обнаружилось, что никакой это не флот, а чистейшей воды уловка из жестянок и муляжей, открылось, что вся скелетническая армада висит в гигантской нише из вставших стеной крейсеров и линкоров, направивших на гостей множество пушек, за которыми был виден рой истребителей всех классов. По всей Солнечной системе прокатился многим хорошо знакомый скрипучий голос:

– Граждане скелетники! Вас приветствует Международный музей астронавигации и флота и его директор Джон Кромвель. Начинаем нашу экскурсию! Как обычно, она пройдет под музыку Чарльза Мэрчисона. Маэстро, прошу!

На этом, собственно, визит скелетников и завершился. Примерно час обитатели станций на Тритоне наблюдали великолепный фейерверк, затем на краткий срок полыхавшее всеми цветами небо над Тритоном загородили башни и палубы флагмана.

– Что это? – спросила растерянная и испуганная публика.

– Это Кузя, – потрясенно объяснил ветеран минувшей войны.

– Какой Кузя?

– Авианосец «Адмирал Кузнецов».

Средства массовой информации представили произошедшее как досадный, но, в сущности, незначительный эпизод, лишний раз доказавший превосходство оборонительных сил Земли, но в соответствующих инстанциях с тоской убедились, что полководческий гений Кромвеля ни в малейшей степени не утратил своей опасности. Маршала поблагодарили и, от греха подальше, сослали под надзор, в страшнейшую глухомань – на Эритау-VI – директором анамезонного завода.

Скиф досконально изучил устройство захваченных судов – как целых, так и покореженных в бою. Ничего себе «примитивная техника», на которой членистоногие джентльмены удачи запросто уходили от своих индустриально продвинутых преследователей! Конструкция была явно не из этого мира, но, без сомнений, технологически высочайшего уровня и немалого остроумия. Легенду о примитивности породил прямоточный двигатель, и лишь когда в семидесятых земляне самостоятельно (или не очень) изобрели и поставили на суда ионные ускорители, и сами вновь пересели на то, что в древности именовалось «ракетой», стало понятно великолепие авиастроительного замысла скелетников.

Но самые неприятные выводы последовали из результатов изучения того самого, печально знаменитого Бенаресского сборочного комплекса. Прочитав отчеты специалистов, Скиф ясно понял, что перед ним – крохотная верхушка громадного айсберга. Нет никаких кустарных мастерских, где полуграмотные ухари наскоро клепают что-то на коленке. Есть очень и очень высокоразвитая промышленность, есть и научные центры, создающие не до конца понятные на нашем уровне технологии, и есть, по крайней мере, должны быть, какие-то, причем немалых масштабов, базы обучения и подготовки, где эти знания закладывают в грязно-белые, шишковатые котелки скелетниковских черепов. Есть, но где же?

Не жалея времени и сил, Скиф подробнейшим образом отметил на карте места, где когда-либо появлялись скелетники, и крупномасштабная трехмерная схема – разноцветная, с любимыми скифовскими стрелками и кубиками – дни и ночи вращалась посреди его кабинета. Он перечитал все отчеты, доклады, статьи, свидетельства, протоколы, выслушал невероятное количество самого разношерстного люда, сам просмотрел множество руин, артефактов, вещественных доказательств и в конце концов глубоко призадумался.

Скелетники орудовали с подлинно разбойничьей ухваткой. Явившись из своего черт-знает-откуда, они просачивались на федеральные и всякие иные магистрали, путешествие по которым не требовало гиперпространственного двигателя, дальше, словно малярийные плазмодии, попавшие в кровеносную систему, добирались таким контрабандным способом до намеченного места, творили безобразия и вновь исчезали, путая следы и закладывая ложные петли. Изучив все их маршруты и хитрости, Скиф в один прекрасный день вдруг убрал свою огромную карту, которой никто потом больше не видел, и заинтересовался нуль-энергетикой.

Ничего неожиданного в этом не было. Любой, занявшийся проблемой скелетников, рано или поздно приходил к тому же. Пираты, как чертики из табакерки, выскакивали из гиперпространства. Но фокус в том, что такой вход и выход не проходит бесследно для многочисленных космических материй и энергий. Остается легко читаемый отпечаток – на выходе так называемый «выхлоп» или «фонтан», на входе – «коронка». Этот след, во-первых, держится достаточно долго, а во-вторых, служит вполне четким идентификатором класса корабля, который его оставил. Существовало даже мнение, что такие воронки вообще сугубо индивидуальны, подобно рисунку на роговице, и находились ухари, бравшиеся определить по остаткам энергетического вихря марку двигателя, название, время прохождения и чуть ли не имя капитана. Казалось бы, вот она, верная подсказка охотникам на космических бандитов. Но беда в том, что подобные поиски до сих пор ни к чему не привели: анафемские проныры знали, похоже, колдовской фокус, как прийти и уйти, не оставив энергетических улик.

Имея это все в виду, Скиф появился перед представителями соответствующих служб и задал им нехитрый на первый взгляд вопрос: а ежели на стандартную скелетничью «креветку» да навесить гиперпространственные ускорители и все ж таки перебросить ее через подпространство, то какую картинку мы увидим на входе и на выходе?

Надо заметить, что ни подозрений, ни удивления этот вопрос не вызывал. Во-первых, смысл его был ясен и логичен, во-вторых, технически задача никакой сложности не представляла, в-третьих, ставил эту задачу начальник в должности дивизионного генерала самой засекреченной и самой могущественной организации на свете.

Без всяких затруднений флотские конструкторы и технологи угнездили одну из имевшихся у них в распоряжении «креветок» в обыкновенное маршевое кольцо, давно и успешно применявшееся для земных шаттлов, погоняли это устройство взад-вперед через гипербарьер и затем со всем тщанием замерили получившийся эффект. Скиф, естественно, принимал в исследованиях живейшее участие, подробно вникал в параметры разноцветных росплесков на экранах мониторов, выспрашивал, какие сканеры и компьютерные программы больше всего подходят для подобного анализа, и самолично обсчитывал показатели.

В итоге Эрих пожал всем руки, многих представил к наградам и поощрениям (чего, надо сказать, никто не ожидал), напомнил о соблюдении тайны и далее исчез. Собственно, не исчез, а отбыл в командировку в очередную проблемную точку, но появился он в этой точке очень и очень не скоро.

Вся команда очень бы удивилась, если бы узнала, что на самом деле подпространственные вихри Скифа совершенно не волновали, и изучал он нечто совсем другое. В итоге своих кабинетных штудий он сумел заглянуть очень далеко, и в первую очередь заранее отказался от бессмысленных поисков неведомых гиперпространственных конвертеров, которых никто в глаза не видел, и задал себе вопрос куда более конкретный: о чем может рассказать выхлоп обычного скелетниковского планетарного двигателя, включенного после появления в буквальном смысле из ниоткуда? Как это часто бывает, ответ на самый простой вопрос вызвал самые большие затруднения – провести «чистый запуск» в нашем энергетически загрязненном мире оказалось делом весьма и весьма нелегким. Тогда-то Эрих и придумал лукавую комбинацию с маршевым кольцом (полная чистота эксперимента): двигатель ниоткуда не подгоняют и не подвозят, и ни у кого никаких сомнений.

Результаты, на которые, кроме Скифа, никто и внимания не обратил, вышли обнадеживающие – «коронки» и «фонтаны» от ионного движка самой «креветки» вышли не менее информативными, чем от маршевого конвертора. Скиф понял, что может приступать ко второй части своего плана, и на некоторое время пропал из глаз всего прогрессивного человечества.

Появился он в довольно неожиданном месте – в окрестностях планеты Тратера, где скелетники практически не встречались – один-единственный раз за всю историю, еще до войны, откуда-то выскочивший угорелый пират тут сдуру налетел прямо на учения стимфальского флота и сейчас же, естественно, был уничтожен. Больше о скелетниках в этих краях никто не слышал.

Но не зря умница Скиф столько времени изучал путаницу разбойничьих трасс. Именно в эту неприметную точку генерал Контакта привел свою странную экспедицию, скрытную даже по сверхсекретным меркам СиАй, – и люди и судно нигде официально не числились, и никакие службы их в глаза не видали, так что в случае внезапного исчезновения искать их никто не стал бы, зато оснащение было по последнему слову техники – именно те компьютеры и сканеры, о которых мечтали следопыты реликтовой энергетики.

Тут Скифу наконец улыбнулась удача. В первый же заход сканер засек сразу двадцать шесть выхлопов скелетниковских «креветок» (с тех пор Эрих считал это число счастливым для себя), и дальше счет пошел на сотни.

Скиф не терял время – сутками не отходил от компьютера, лично запускал зонды, настраивал и перенастраивал аппаратуру. В итоге выводы оказались таковы: зона выхода скелетников в пространство представляла собой почти правильный, чрезвычайно узкий тороид, то есть попросту бублик вокруг местного солнца, и был этот бублик как гвоздями прибит к орбите планеты Тратера. Даже в непосредственной близости от этой зоны, на расстояниях для космоса смехотворных, скелетники никогда не стартовали.

Сколько же пиратских кораблей прошло туда и обратно через этот неожиданный портал? Ответ звучал ошеломляюще: все. Все до ныне известные проходы скелетников в пределы Гео-Стимфальского союза были сделаны через Тратерский бублик. Еще одна занятная деталь: ни малейших следов гиперпространственных конверторов Скиф не обнаружил. Это удивительное обстоятельство, которое наверняка поставило бы в тупик любого другого исследователя, Эриха только обрадовало – наш оригинал чувствовал, что его самые потаенные надежды сбываются.

Не останавливаясь на достигнутом, новоявленный нуль-энергетик быстрыми шагами пошел дальше. Возникая из своего условного подпространства, скелетники выписывали стандартную кривую, так называемую разгонную параболу – невозможно запустить планетарные двигатели прямо в точке выпадения. В данном случае траектория эта выходила куцей, половинчатой, но явно и несомненно упирающейся в Тратеру. Но куда конкретно? Здесь Скифу подвезло еще раз – он нашел сравнительно недавний выхлоп, по которому время прохождения удалось определить с точностью до долей секунды. По странному стечению обстоятельств, этот «фонтан» оставила та самая «креветка», на которой Эрих практиковался под руководством флотских экспертов, – он без труда опознал знакомый выщербленный отпечаток. Расчет положения Тратеры в нужной точке пространства в нужное время труда не составил, и, пройдясь еще раз по всем найденным параметрам, Скиф смог уточнить первоначальную формулу. Теперь она звучала так: все без исключений корабли скелетников вылетали в наше пространство с острова Челтенхэм на реке Твидл в Южном Бернисделе, из района укрепленного комплекса Алурского замка.

Предчувствие удачи пьянило, но благоразумный Скиф не терял головы. А вдруг он наткнулся на остатки легендарного «Валара»? Что, если именно в алурских подземельях неизвестный кудесник перемонтировал гиперпространственный контур корабля-призрака, что-то с чем-то соединил, чем черт не шутит, и наладил переброску?

Нет. Зондаж показал, что никаких технических устройств в недрах Челтехэмской скалы не затаилось. Джекпот. Скиф мог перевести дух – перед ним лежал еще один маршальский жезл, который он мог безбоязненно уложить в свой пока еще скромный солдатский ранец.

Челтенхэм. Отсюда Глостер вывел как с неба упавшую армию, которой предстояло завоевать для него корону. Сюда, а не куда-то еще, примчался, рискуя жизнью, Кромвель, вырвавшись из блокады подземного Стимфала. Отсюда текло окруженной тайной золото, питающее могущество Тратерского властелина. Сюда и сам Скиф по приказу Кромвеля приводил во время войны караваны с бесчисленными таинственными контейнерами.

– Ричард, – сказал Скиф сам себе. – Пора возобновить знакомство.

Конец интерлюдии.

Это было похоже на сотрясение мозга.

– А ты, собственно, чего ждал? – вмешался «клинт» – правда, говорил он без своей обычной разухабистости, видно, и ему было непросто оправиться после такой неожиданной смены декораций. – Ты же не думал, что он будет всю жизнь терпеть закидоны всех этих сенатских воротил?

– Но ведь не так же, – растерянно ответил Диноэл. – Мы же, так ее нехорошо, друзья…

– Дружба дружбой, а служба службой. Не захотел он тебя в это впутывать, а вот почему – другой вопрос. Может, не верил в ваше единомыслие. Правильно, кстати, не верил.

«Господи, – подумал Дин, – зачем мне это? За что? Ведь есть уже неразрешимая задача… Я же старик. Все мои товарищи погибли, когда были гораздо моложе меня. А вот интересно, что бы сказал Голландец, доживи он до моих лет и столкнувшись с таким? Но Скиф… Лучший друг, высший пилотаж, вершина профессионализма…»

Спустился в кухню, взял из холодильника бутылку виски, сел на пол, втиснувшись в щель между письменным столом и книжными полками. Девицы – Эшли в заляпанном комбинезоне, бросив какой-то ремонт, и Алексис, бросив тесто и сковородки, – немедленно выстроились перед ним.

– Шеф, что случилось? – спросила Эшли.

Дин, словно прислушиваясь, поводил перед собой пальцем.

– Девчонки, – сказал он. – Это Скиф. Джон Доу – это Скиф. Это он договорился с Ричардом.

Он отвернул пробку и хлебнул из горлышка.

– Это он выставил нас с Траверса. Он приказал убить Кугля. Эш, как такое может быть?

– Ну хитрец! – воскликнула Алексис. – Никогда я этому колдуну не доверяла!

– Подожди, подожди, – остановила ее разумница Эшли. – Дин, ты уверен?

– Посмотри на данные. – Диноэл кивнул на монитор. – Скелетники. Это все данные Скифа. Он знал про них с самого начала. Он еще в войну перебрасывал сюда оборудование из Стимфала. Он написал доклад МакКормика.

– Не торопись, – предостерегла Эшли. – Скиф ничего не будет делать без основания. У него могли быть десятки причин.

– Знаю я его причины. – Дин снова отпил из бутылки. Его начал потихоньку разбирать подогретый химией хмель гнева. – Не согласен он с генеральной линией… Эш, но так же нельзя. Это уже предательство. Сколько он прятался от меня на Траверсе? Сколько морочил мне голову?

– Но он же тебе написал про Тратеру?

– Написал… когда понял, что я через два дня сам все узнаю. Друг… Брат по оружию… Наставник… Эш, бюрократы нас душат. Техника отказывает. Молодежь ни к черту. Но такие люди, как Скиф?.. Как он мог так со мной поступить?

– Не спеши, – стояла на своем Эшли. – Мы не знаем всего. Ты не слышал его аргументов. Надо срочно с ним поговорить.

– Опоздали мы с разговорами… – покачал головой Дин. – Все уже закрутилось. Не найдем мы его, залег он где-то до поры до времени, есть у него такая примочка…

– Возможно, такой твоей реакции он и ждет.

– Расстрелять мерзавца, – сказала Алексис. – Мы тут головы кладем.

– Ждет, ждет… – повторил Диноэл, задумавшись. – И Ричард ждет… Ты в чем-то права.

Челтенхэм, мелькнуло у него в голове. Челтенхэма никто не отменял. Он вдруг поднялся, ухватившись за столешницу, и отставил виски.

– Ладно, будь по-твоему, запой отменяется. Будем считать, что я в ярости переломал всю мебель. Пусть так. Кто жив, не говори «пропало». Глядите тут в оба, если он раскачается нас ликвидировать, так только сейчас.

– А ты?

– А я в Хэмингтон. Попробуем зайти с другого бока. Чалый в форме?

– В форме, в форме, – пробурчала Алексис. – Только не застревай там у нее, в случае стрельбы нам тут тебя будет не хватать.

Он выскочил на набережную, потом Чалый отгремел подковами по плитам моста и свернул налево, к Райвенгейт. Ворота, кивок стражника, и вот уже навевающая неясную тоску кирпичная стена арки шестого подъезда Хэмингтона – кирпичное шоссе, вертикально уходящее в свод кирпичного неба. В этих высоченных арках между колонн-башен-ног хэмингтонского краба невольно проступал некий сакральный смысл – все мы живем в тени нависающего брюха государства. Узкий внутренний двор-колодец с квадратиком прилежно подстриженного газона и ухоженной альпийской горкой упирался в классический четырехколонный портал, где каждая из колонн, переходя в цоколь, словно бы выдавливала из-под себя, будто сургуч из-под печати, безупречной формы валик, и, несмотря на холодно-мраморный серый цвет, вид этих валиков был настолько шоколадно-аппетитный, что Диноэл каждый раз ловил себя на бессознательном желании откусить кусочек. А дальше массивные двери, где поверх квадратов толстого стекла, чередующихся с деревянными вставками, с каждой стороны, разинув рты, смотрели пять кованых горгон, чьи вписанные в круг змеиные шевелюры рождали неизбежную ассоциацию с мотоциклетными колесами. Кстати, и знакомый мотоцикл, концепт-гибрид «БМВ» и «Харлея», стоял здесь же, под навесом у коновязи, к которой Диноэл примотал повод Чалого и, уперевшись в витую ручку над очередной байкершей-горгоной, с усилием отворил дверь и вошел в прохладу и сумрак вестибюля.

Здесь его ожидала ставшая привычной сценка общения с охраной, которую можно было бы назвать игрой в шапку-невидимку. Собственно, охранники и так знали Диноэла в лицо, но для проформы все же иной раз взглядом или же утомленным движением руки просили внимания и предъявления жетона, на который даже не смотрели, или, зевая, заглядывали в скрытый служебной стойкой список и сонным опущением век, дополненным безжизненным кивком, возвещали о финале всех формальностей.

Ныне же не стало и этого. Теперь требовалось приложить определенное усилие, чтобы заметить, что эти ребята в черных рубашках с погонами вообще его видят. Дин воспринимал такое положение дел, как призыв Ричарда: давай, милый, не трать время на ерунду, делай дело!

Какого же дела ты ждешь от меня, король? Подскажи.

На уже знакомом пятом клиническом этаже Диноэлу сказали, что Мэриэтт в семьсот шестой лабораторной зоне. Хэмингтонские зоны – это столбы офисов, охватывающие очередной лифт по всей высоте здания. Оставив сетчатое чудище дремать в его шахте, Дин взбежал на два этажа выше по лестнице, отмахал необходимый коридор под все теми же модернистскими лампами на цепях и оказался перед массивной дверью с титанического вида пружиной, отливающей желтым блеском. Совладав с ее мощью, Диноэл очутился нос к носу с Мэриэтт, стоявшей в белом халате у белого вытяжного шкафа в компании девушки с широкими защитными очками на лбу.

– …не чистится, – продолжила какую-то фразу Мэриэтт и повернула голову.

При виде гостя лошадиное лицо девушки вспыхнуло ужасом и восторгом. Мэриэтт улыбнулась, но в глазах ее плеснулась тревога.

– Добрый день, прощу прощения, дамы, что вламываюсь, как невежа, без приглашения, – как обычно, в непростой ситуации, Дин предпочел начать со своего любимого нейтрального вступления. – Срочное дело. Мэриэтт, вы не уделите мне пять минут вашего драгоценного времени?

Оценив его обращение, Мэриэтт улыбнулась, но ответила вполне церемонно:

– Разумеется, сэр Диноэл. Одри, спуститесь в двадцать пятую, посмотрите там – я помню, мы точно переносили какие-то банки от Лурье. Я подойду попозже. Пойдемте, сэр Диноэл.

Миновав длинную анфиладу комнат, заставленных лабораторным оборудованием, где люди в белых и зеленых халатах старательно демонстрировали полнейшее равнодушие к нежданному гостю, они прошли через двойные двери шлюза-тамбура и оказались в обширной полукруглой комнате, форма которой напоминала, что седьмой этаж – последний, отпущенный башням Хэмингтона как башням, перед тем как они станут эркерами. Здесь была пара узких окон, стоял в окружении нескольких стульев письменный стол с бумагами и телефоном и в дальнем из двух углов – учебная доска.

– Ну, здравствуй, – сказала Мэриэтт. – Это будущая карантинная, а пока что – мой кабинет. Сюда никто не войдет, и нас не увидят и не услышат.

Дин взглянул на сканер и покачал головой.

– Прослушка и камеры здесь в стандартном объеме, но, как обычно, все отключено. Черт возьми, деликатность твоего дедушки переходит всякие границы… Ну и хорошо. Здравствуй, моя киска…

Дальше они некоторое время обнимались и целовались, даже с покушениями на следующие стадии процесса, но в конце концов справились с эмоциями и вернулись к разговору.

– Ну как там у тебя все прошло? Как ты съездил? Удачно?

– Удачно, неудачно… – Диноэл подошел к столу и сел на угол, как делал это в собственном кабинете. – Я узнал имя человека, который договорился с Ричардом и затеял всю эту мороку. Его зовут Эрих Левеншельд, но мы все называем его Скиф. Это мой бывший начальник. Друг и наставник.

– Как такое могло произойти?

– Пока не знаю. Что-то затевает… Он бывал здесь во время войны, служил у Кромвеля в ведомстве инопланетных артефактов, искал военные технологии… Потом занимался скелетниками. Ты слышала о скелетниках?

– По правде говоря, нет.

– Раса космических пиратов, негуманоиды. Челтенхэм действительно портал, и это портал скелетников. У них с Ричардом, видимо, контракт, и это их золотом твой дедушка подкупает нашу сенатскую комиссию, и этим же золотом Скиф расплачивается с бандитами на Траверсе… Чувствую себя полным идиотом. Для Челтенхэма нужна полномасштабная акция, многоэшелонное обеспечение, а я полезу туда с голыми руками… Сам такое всю жизнь запрещал. Скиф, мой лучший друг, старый зубр Контакта… Была бы у меня мать, сказал бы, что родной матери так не доверял, как ему, полагался, как на каменную гору…

Мэриэтт помолчала, потом сказала:

– Ты меня, конечно, извини, наверное, я не имею права так говорить, но мне не нравится твоя организация. Такого человека, как ты, икону вашего ремесла, выставляют на улицу. Здесь, на Тратере, по твоим словам, намечается конец света, а у тебя вся поддержка – две девушки. Твой друг и учитель, как я поняла, один из столпов, тебя предает и подставляет. Начальство тоже не торопится тебе помочь… Прости, но я рада, что ты решил со всем этим покончить, что ты уходишь. Спасенное человечество как-то пока не спешит тебя благодарить.

– Мы как-то пока никого еще не спасли, – буркнул Дин. – Лучше расскажи, как у тебя дела. Удалось что-нибудь узнать?

– Представь себе, да. Не поверишь, но сразу после нашего разговора я отправилась в Институт. Ты был прав, архив есть, и архив очень интересный, очень мне хотелось бы знать, кто его составлял. Спасибо тебе, если бы не ты, я бы ни о чем таком никогда не узнала – представить себе не могу, кто и где мог вести подобные исследования… Начинаю думать, что ты прав, и мне рассказали далеко не все… Но это отдельная история. Короче, как мне кажется, я нашла то, о чем ты спрашивал. Тема в каком-то смысле мне близкая, но многих механизмов я не знаю, тут нужен специалист, время и соответствующая литература под рукой. И то я сомневаюсь, что во всех случаях можно найти конкретные ответы… Во-первых. Ты вообще что-нибудь слышал о нейрокибернетике, электрической активности мозга и все такое?

– Может быть, и слышал, но давай в простых выражениях, на пальцах, как для умственно отсталого.

– То есть без терминов. Ладно, хорошо. Наш мозг постоянно излучает информацию и постоянно считывает информацию, электромагнитные импульсы, поля и так далее, спит, не спит – не важно. Это тебе известно.

– Я даже знаю про информационное поле и волновую генетику.

– Информационное поле, если отвлечься от разных бредней, – никакая не мистика. По излучению клеток можно полностью считать всю твою структуру ДНК и провести без особых процедур достаточно глубокое ментаскопирование – чем, кстати, твой приятель Барселона так любил заниматься в свободное время…

– Ничего себе приятель.

– Ты меня сбиваешь, не мешай. Итак, идет непрерывный обмен информацией – мозг сообщает данные о себе и получает данные извне. На уровне обычного человека это фоновый уровень, информационный шум, его не замечают.

Тут Мэриэтт направилась к доске и нарисовала нечто наподобие пузыря, изображающего человеческую голову, и волнистую линию вокруг, изображающую тот самый шум.

– Правда, после определенного вида тренировки одаренные люди могут добиться некоторой степени ориентации в этой мешанине – это, назовем ее так, бытовая интуиция. Но… Но у небольшой группы людей в этой области существует то, что я бы назвала ментальным контуром – прости за вульгаризм, правильного слова не знаю, а если начну тебе рассказывать о типах нейронных кластеров, ты с ума сойдешь. Это будет лекция на неделю. В общем, некоторые индивидуумы способны этот процесс обмена информацией до известной степени контролировать. По схеме «вопрос – ответ», да или нет.

Мэриэтт снова подошла к доске и к пузырю головы пририсовала выходящую стрелку и входящую обратно – вышло что-то наподобие колпака, которые надевают во время всевозможных веселых празднеств.

– Это уровень, например, шаманов или работников экстремальных профессий с обостренным чувством опасности – тебе это знакомо. Но, – Мэриэтт подняла палец. – Еще реже, но встречаются личности, у которых есть второй контур, скажем так, двумерный.

Она вновь подошла к доске и добавила еще одну пару стрелок. Теперь на голове торчали не то уши, не то рога.

– Такие способны считывать уже целую картинку.

– Цветную и объемную?

– Видимо, кто как. Индивидуальных различий, как ты понимаешь, никто не отменял. Это пророки и ясновидящие, проще говоря, аналитики высочайших уровней. Кстати, не вздумай спросить, откуда они берут эту самую информацию. Вот уж что точно вне моей компетенции.

Дин вспомнил Дикки Барселону.

– Господи боже! Что-то мне подсказывает, что это еще не все.

Мэриэтт кивнула:

– Правильно подсказывает. У отдельных избранных – можно даже сказать, сверхизбранных – есть еще один контур.

У головы на картинке выросла третья рогулина.

– Батюшки, – воскликнул Дин. – Зубец «Т»!

– Это не ментограмма, – охладила его пыл Мэриэтт. – Не будем замахиваться на классику.

– Так что же это?

– Это уже эффектор. И, между прочим, без первых двух он работать не может. Это орган прямого контакта, непосредственного взаимодействия. Область практически не изученная, и это понятно – слишком редкий материал. Но это, если хочешь, уровень чудотворцев. Или где-то рядом, в зависимости от степени даровитости. Так вот, у всех девятерых из твоего списка как раз и присутствует тройное сочетание, по этому поводу они и обследовались в Хэмингтоне. Были еще и другие, но их, как я поняла, уже нет в живых.

Еще кое-что любопытное. Англичан из них двое – это сам дедушка Ричард и граф Роберт.

– Потомок друидов.

– Вероятно. А вот все остальные – загадка. В целом как будто все нормально, но в ДНК отсутствуют некоторые маркеры, характерные как для Земли, так и для Тратеры. Ничего особенного, но происхождение их, скажем так, довольно туманное. Это, конечно, ровным счетом ничего не значит, но тем не менее. Соответственно, Соммерсеты и Солсбери – те, что в списке, – никакого отношения к британской знати не имеют. Еще, может быть, тебе будет интересно, что супруги Пэмбруки, граф и графиня – это брат и сестра. А твою знакомую Анну Скиафарелли на самом деле зовут Башаир аль-Таиф, я заглядывала в досье, и ее ДНК вообще ничего общего с Тратерой не имеет. Эта девушка в полном смысле слова неизвестно откуда.

Мэриэтт сделала паузу.

– А теперь, напоследок, главный сюрприз. Есть еще один человек, не входящий в твой реестр. Он тоже обследовался в нашем Институте.

– Неужели ты? – обрадовался Диноэл.

– Нет, мой дорогой. Это ты. И, в общем, у меня все.

Не зря Дин сознательно и старательно, не жалея усилий, уничтожал свою способность удивляться, оставив от нее лишь актерскую личину. Эта предусмотрительность выручила его в очередной раз.

– Вот это да, – пробормотал он. – Ничего себе. А дальше?

– Что – дальше? – пожала плечами Мэриэтт.

– Ну, как вся эта механика включается? Должна же быть какая-то инициация, какой-то тумблер…

– Ну, знаешь, ты слишком много от меня хочешь. Спроси сам у себя. Ничего не чувствуешь, сверхъестественный ты мой?

– Нет.

– Помочь ничем не могу. Поезжай в Челтенхэм и постучи головой о камень. Может, придет озарение.

Дин встал, подошел к доске и машинально стер с нее рисунок с рогатой головой.

– Я уже обдумывал этот вариант, – сказал он. – Смех смехом, но ведь ничего другого не остается. Если я не напутал с календарем, следующий вылет скелетников через сорок два часа. В пять утра… Время действовать, так что придется рисковать. Дай-ка я тебя поцелую, а то я что-то ослабел.

– Наконец-то, – сказала Мэриэтт.

Минут через пять они разжали объятия, и Диноэл сказал:

– Тут вот еще какая история. Я виделся с Олбэни.

– Не может быть! Где?

– В Дархеме, в аббатстве. Он там сейчас живет со своей Маргаритой – ну, помнишь, я рассказывал.

– Да, конечно, помню! И как там все было?

– Да, в общем, никак. Даже не знаю, что рассказывать.

Мэриэтт молчала, во взгляде у нее были перемешаны чувство вины, жалость и удивление, и Диноэлу волей-неволей пришлось продолжать.

– Я приехал, попросил доложить, сказал, что хочу встретиться. Ждать пришлось долго, думал, он вообще откажется – но нет. У них там для подобных свиданий есть специальная галерея, слева от входа, боковушка такая маленькая, посередине решетка. Он с одной стороны, я с другой, решетка заперта. Похоже на исповедальню в церкви – да, собственно, это и есть церковь.

– Как он?

– Да обыкновенно. Он и раньше ходил в монашеском балахоне, а теперь на нем и вовсе ряса, даже с капюшоном. Сел там на скамейку и молчит. Подойти, как ты понимаешь, нельзя. Ну я встал на колени и говорю: Олбэни, виноват, черт ее знает, как все вышло… А он приложил пальцы к губам – дескать, молчи, молчи, – вроде как кивнул, встал и ушел.

– И все?

– А тебе мало? Ну, ясное дело, надо было вырвать с корнем эту самую решетку, поскакать за ним на карачках по всему аббатству и кричать: «Прости, прости, отец родной!» Да, я этого не сделал. Ну, извини.

В ответ Мэриэтт снова придвинулась к нему, ничего уже больше не говоря, обняла, и так они молча сидели на лабораторном столе с подсветкой, в карантинном боксе, в шестой лабораторной зоне Хэмингтона.

* * *

Непосредственно Челтенхэмским замком у Диноэла занимался ныне покойный Кугль, превратившийся на Тратере в энтузиаста-краеведа. История пограничной крепости почему-то вызвала у него самый живой интерес. Планов челтенхэмских построек разных времен Кугль насобирал великое множество, включая самые древние и самые последние. При помощи специальной программы Диноэл эти схемы сканировал, обрабатывал, привязывал к карте острова, разносил по времени и шаг за шагом просматривал все изменения. Особенно ему нравилось прогонять свои построения на высокой скорости, заставляя стены, сараи и казематы кружиться, вырастать и отплясывать среди скал. А кружились они вокруг одной точки, одна-единственная деталь оставалась незыблемой во все времена – скромный квадратик, перерезанный центральной лестницей на теперешнем чертеже, так называемая Малая кухня. Ее пятнышко бурные потоки мирных и военных времен не задевали никак, от первой глостеровской усадьбы с гонтовой крышей до нынешней гранитно-бетонной «камбалы» Алурской крепости. Да и кухни там никакой никогда не было – так, неприметный тупиковый полуподвал, – а поди ж ты.

Диноэл помнил времена, когда они вдвоем сидели на Куинсмилл-роуд под когда-то желтой, потом перекрашенной в черный цвет, а потом и просто облезлой лампой, которую он втайне считал своим талисманом, приносящим удачу, и вглядывались в многократно правленные распечатки схем и разрезов со стрелками и пометками в криво очерченных кружках и овалах. Кугль обстоятельно и со вкусом рассказывал о своих открытиях.

– Подземные водозаборы существовали на Челтенхэме всегда, во все времена, и про этот, возможно, самый древний, я уверен, не знает даже Глостер. Вот, смотрите, это орудийный эркер, артиллеристская площадка с бойницами, так называемый «шотландский балкон», выступающий на юго-восток, где береговая линия подходит к острову ближе всего. Соорудил его еще прадед Ричарда, чтобы отражать атаки шотландцев со стороны Белого камня – в те времена война с Шотландией была, что называется, делом рутинным. Колодец пробили как раз за этим балконом, перед Малой кухней – она, кстати, и сейчас еще Малая кухня. Потом уже отец короля, Ричард-старший, построил в скалах два южных форта – Мостовой и Наклонный, необходимость в балконе отпала, пушки оттуда убрали, но колодец-то остался!

– С него, наверное, и начался Водозаборный подвал? – спросил тогда Диноэл.

– Господь с вами, мой дорогой, кто же разворачивает водозабор в сторону противника! Нет, Подвал открыт в сторону Твидла, и туда же уходит тоннель из колодца – на северо-запад, и он гораздо глубже Подвала… Слушайте дальше. После перестройки замка Ричардом-старшим балкон стал частью галереи, а в наши времена – продли, Господи, дни его величества! – это угол Гостевого коридора, видите – вот стена? А со стороны Малой кухни, то есть с внутренней стороны, когда возводили лестницу на второй этаж, тоже, кстати, в орудийный каземат – вот уж преемственность времен, – тоже поставили стену. Понимаете? Вот вы, скажем, идете по Гостевому коридору в покои, отведенные вам королем, смотрите на угол и думаете, что видите стену Малой кухни. А спустившись в Малую кухню, считаете, что перед вами стена Гостевого коридора. А на самом деле это две разные стены, между ними промежуток в четыре с лишним фута, и там-то и скрыт колодец, из которого прямой выход в Твидл!

– Минутку, – перебил его Диноэл. – Почему же эта дырка не читается на схемах?

– Еще как читается! – захихикал Кугль. – Но промежуток перекрыт лестницей и сверху, на просвечивании, выглядит просто как еще одна площадка! А тоннель – это вообще труба, его и не видно!

«Вот он, пунктир на синьках, – подумал Дин, – мы-то считали его обыкновенным стыком между плитами». Он вновь уставился на план.

– Подождите, Кугль, – сказал он, – а не получится так, что ваш тоннель все-таки проходит через Подвал? Какая там глубина?

Кугль попыхтел.

– Этого, дорогой мой, вам никто не скажет, потому что черт его знает. Высота Подвала – футов двадцать, может быть, двадцать пять, стоит он прямо на камне, и никто там спокон веков ничего не мерил. Выравнивали только свод. Где там под ним тоннель – а он там наверняка не один, и где вход, и на что этот вход похож – я, увы, представления не имею. Радуйтесь, что и Глостер в точно таком же положении – тоже ни в зуб ногой…

То, что с натяжкой можно было назвать сном, расступилось, и Диноэл открыл глаза. В темном окне уже проступал силуэт ближайшей хэмингтонской башни. Подвал и тоннель, подумал он, подводная пещера под Челтенхэмом – о ней практически никто не знает, и вряд ли там какая-то серьезная охрана, скорее всего, просто сигнализация, хотя, конечно, с Ричарда все станется… По дыханию Мэриэтт он понял, что она тоже не спит, повернулся к ней, она нащупала его руку.

– Послушай, – сказала она без всяких предисловий, – а может быть, тебе пойти к дедушке и просто задать ему вопрос в лоб?

В темноте Дин едва заметно покачал головой.

– Ну, во-первых, я уже пытался, и ничего не вышло. Во-вторых, конечно, хорошо, если он разрыдается у меня на груди и расскажет всю правду про портал и Скифа, но если нет? Если плюнет мне в рожу и прикажет «пошел вон»? Ричард ждет от меня не разговоров, а чего-то еще… хотел бы я знать чего.

– А твое начальство не может помочь?

– А что я скажу начальству? Что есть девять двусмысленных персонажей с отклонениями в психике, да я десятый? А все мои предыдущие сказки они уже слышали. Нет, выход только один – самому лезть в это бучило и разбираться, что там к чему.

– Но это же, наверное, страшно опасно. Это риск.

– Хуже. Это дурацкий риск. Единственное, что утешает, котенок, прости за пошлость, но о такой смерти любой контактер может только мечтать.

– Эгоист чертов. Вот с кем я связалась. Ты не забыл, что я собралась за тебя замуж?

– Вот плата за мой благородный идеализм… Не волнуйся, думаю, ничего там особенного не произойдет. Что может случиться? В лучшем случае свистнет, ухнет мимо, и наше вам с приветом, даже приборов приличных нет… А завтра-послезавтра Скиф будет здесь, и прости-прощай. Ни черта я не знаю. Не рогом же этим они стены прошибают! Они знают, куда смотреть!

– Ну… Я могу сделать тебя тоже ясновидящим… на некоторое время.

– Это как же?

– Я введу, то есть ты можешь ввести себе взвесь усилителей Леклерка. Мы тебя забуферим, ни сенсибилизации, ни акцепции, импланты не внедрятся, правда, и эффект будет небольшой, процентов двадцать пять от силы, но тебе и этого более чем хватит, а через сутки из организма все уже выйдет.

– Переведи.

– Ты вколешь себе смесь минут за сорок до начала событий. Действовать она будет примерно столько же, но в это время ты будешь слышать, как растет трава, – в прямом и переносном смысле, и считать будешь, как калькулятор. Что-нибудь успеешь сообразить.

– Наркотик?

– Нет, это наноэлектроника, мое достижение, между прочим, привыкания не возникает… Единственное – потом не пугайся, когда увидишь свою мочу. Но это быстро пройдет.

* * *

Беззвучно вынырнув под безлунным звездным небом, на долю секунды Дин даже растерялся. Не было ни маяка, ни покатого склона Ежиного Носа с его безмятежным заливом. Черные лбы левого берега вдруг нависли над самой головой, а впереди, над то там, то тут поблескивающим водным зеркалом, проступали во мраке покатые бугры, похожие на перевернутые кастрюли.

Впрочем, он тут же сообразил, что не рассчитал скорости, и течение унесло его к востоку, и перед ним уже капониры Шотландских фортов. Пришлось уходить круто вправо, выгребая против напора и буквально цепляясь за дно у Ежиных отмелей. Но вот, слава богу, и тихая заводь, дно ушло вниз, и вот он, редко вспыхивающий огонь невысокого маяка. Дин вновь нырнул – черт, под водой чуть ли не светлее, чем наверху, – и ага, вот она неровная глотка входа, все тихо, сканер молчит, изъязвленные временем каменные блоки древней кладки, едва плещущая темная гладь, а над ней – бородавчатые арки свода, и можно пристроиться на скользких ступенях обрушенной и полузатопленной лестницы.

Без сюрпризов не обошлось – труб оказалось две, что ни на каких планах отмечено не было. Включать сканер на активную просветку Дин побоялся, но и без всяких приборов быстро сообразил, что второй проход – это древний заваленный «глухарь», и лезть надо в первый из колодцев. Датчики разрешили подняться на первые три метра при помощи обычных наручных «кошек» – дело ясное, на самом входе никто особые чудеса сигнализации городить не станет, – а вот дальше начались загадки.

Ночная оптика самого непритязательного уровня показывала, что прямо над головой Диноэла начинается и убегает далеко наверх винтовая лесенка со ступеньками из голубоватых лазерных лучей. Ее дымчатая спираль полностью перекрывала весь просвет колодца и этим самым деликатно сообщала, что охранные системы на страже и неусыпно бдят – попробуй-ка, задень хоть одну из светящихся нитей!

Дин с удобством завис под этими голубенькими веерами, в паутине все из того же кларковского суперволокна, и попытался собраться с мыслями. Озадачила его открывшаяся над головой картинка. Дело в том, что возникшее впереди грозное препятствие ни грозным, ни препятствием не было, самые примитивные комплексы противолазерных отмычек – так называемые «зеркальные ключи» – успешно обходили системы такого уровня, и даже не слишком специализированный Диноэлов плащ уже был настроен на то, чтобы обмануть пронизывающие допотопную трубу световые жала. Не такой техники следовало ждать от предвидящего вторжение всеведущего короля Ричарда.

Стало быть, возможны два варианта. Первый благоприятный – перед ним хитроумная ловушка, «трюк в трюке», как раз и рассчитанный на то, что взломщик клюнет на показную легкость проникновения, и тут-то… Второй вариант много хуже – в планы прозорливца Ричарда очень даже входит инспекционный визит начальника оккупационной администрации, и король максимально облегчил тому путь, не отключив всю сигнализацию вообще лишь из опасения спугнуть гостя такой неожиданностью. В таком случае можно было бы никуда не нырять и не пролезать, а просто нанять лодку, приплыть и постучать в ворота. Вот, в самом деле, вопрос: как обмануть человека, которого, согласно молве, обмануть невозможно? Да легко: дать ему возможность самому, по доброй воле, разгадать те загадки, которые нужно, а те, что ему знать не нужно, запрятать как можно дальше и не показывать вовсе. Но для этого нужно очень хорошо знать и самого этого человека, и ту ситуацию, которая в итоге образуется. Да что же это, господи, откуда этот губастый черт все знает?

Делать нечего, включаем сканер. На всю катушку, пропади оно пропадом. Минута… Нет! Точно, нет ничего в проклятой дыре, кроме этой жиденькой спиральки. Ладно, делать нечего, рискнем. Как гимнаст на кольцах, Диноэл перевернулся на своих браслетах, в положении «неполный шпагат вниз головой» вновь выпустил «кошки» и отстрелил страховочную паутину. Поехали. Как говорят в спецназе, «патроны есть – бояться нечего».

Сканер (вот уж действительно, нет худа без добра) точно указал нахождение того окошка, или пролома, который соединял колодезную трубу с пространством между наружной и внутренней стенами Малой кухни, о которых говорил Кугль, но лишь заглянув в этот проем, Дин смог оценить, насколько неудачно он расположен. Злосчастное отверстие смотрело ровно в противоположную сторону от стратегически необходимой башенной лестницы, а межстеновую щель, и без того узкую, перегораживали кладки старого и нового колодцев, да еще покрытое корявыми наростами чугунное колено – похоже, противопожарного назначения. Минут сорок, не меньше, Дин извивался меж каменнозубых челюстей, дважды, со всей осторожностью, пришлось пускать в ход резак, пока наконец не удалось перебраться на вожделенную внешнюю стену, а по ней – уже, правда, без особых хлопот – к простенку наружной кладки, где из-под нависших ступеней в игольное ушко бойницы заглядывали звезды.

Тут тоже все пошло не просто – лестница закрывала проем прорезанного в толще стены оконца так, что невозможно было даже представить, как в оставшуюся снизу дырку может пролезть взрослый человек. Диноэла выручило то, что для удобства обороны коническое пространство бойницы заметно расширялось внутрь, и это позволило выгадать пару лишних дюймов. Все равно на финальном этапе пришлось устроить себе технологический вывих правого плечевого сустава, а затем поставить его на место – операция не слишком приятная, но вполне обыденная.

Это был довольно зыбкий момент – стой чуть ниже, на Шотландском Балконе, часовой, оглядись он в ту минуту, – мог бы запросто заметить неясное движение над головой. Но часовые стояли только на нижних фортах, да на самих башнях, и никого не интересовали безжизненные бойницы лестницы над Малой кухней. Диноэл, закончив протаскивание самого себя, выпрямился в своем каменном мешке, через секунду уже выбрался на лестницу, прислушался, еще не отнимая рук от холодной стены, и беззвучно заскользил вниз, в цокольный этаж. За углом – никого, вот тупик кухонного коридора, площадка, дверь, засов с приваренным железным шаром. Все, он на месте.

Какие бы тайны мироздания ни хранила эта комната, на вид она была типичной заброшенной кладовкой, три с небольшим на пять метров. Слева от Дина была та самая стена, между никому не ведомыми выступами которой он мучительно протискивался меньше часа назад, в углу напротив наклонным рядом тупо скалились выступающие торцы ступеней парадной лестницы. Справа виднелись грубо тесанные камни той самой древней, изначальной кладки, некогда уложенной предками короля Ричарда на дикий гранит острова. Казалось бы, все.

Но нет. Архитектурной примечательностью этого невзрачного помещения был потолок. «Ах ты, господи, – подумал Дин, подключив ночное видение на левый глаз, – да это же и есть орудийная палуба Нижнего Каземата!» Сверху на пришельца смотрело днище гигантской деревянной клети, сооружения, наводящего на мысль о сказочных столетних дубах и секвойях. Согласно преданию, это был первый в Британии лифт, устроенный на случай осады: из подвалов, недосягаемых для вражеских ядер, можно было подать наверх пороховой припас или, скажем, заменить разбитую пушку. Благодаря четырем упертым прямо в стены колесам по четырем сторонам платформы та могла съезжать и подниматься, каждое из колес было упрятано в особый деревянный блок с клином-башмаком наподобие железнодорожного, позволявшим замедлить или вовсе застопорить спуск – прадедушкой отисовского лифтового тормоза.

Диноэл почему-то не мог отвести глаз от неуклюжего механизма. Гляди в оба, шептала ему интуиция, это все не просто так, гляди в оба! Отбросив опасения – безошибочное чутье подсказывало, что замок вызывающе и безнадежно пуст, Дин поискал проход наверх и в глубине неприметной ниши обнаружил немудреную лесенку на болтах. Полез и, поравнявшись с колесом, приложил к нему руку. Колесо было вырезано из камня, и, похоже, не местного – в этих вещах, спасибо Куглю, Диноэл научился разбираться. Холодок от камня проник в ладонь и прокрался внутрь, едва ли не к сердцу. Дин помрачнел – открытия явно не сулили добра.

А вот и сама палуба. Два старинных лафета времен Аквитанской войны и первого Регентства, помпа с секторными рычагами в модернистском стиле, бухты пожарных рукавов… и то, что он искал, – аккуратная, кажется, только-только распакованная лебедка с «хитачевским» приводом.

Диноэл больше не стал ни на что смотреть, со злостью оттолкнулся и съехал обратно по нише. Ах, дурак, ах, скотина, ах, идиот! Ну почему не заглянул сюда раньше? Ведь чистейшей воды обман, откровенный камуфляж! Никаких пушек и бочек с порохом тут никто не поднимал, некуда их поднимать, да и не было еще никакого пороха, когда запускали эту механику! Колеса библейских времен, а лебедка новенькая, контрабандная! Нет, государи мои, древних изобретателей совершенно не заботило, как потом всю эту трихамудию затаскивать обратно наверх, им было важно быстро и четко ее опустить, а дальше – хоть трава не расти! Но зачем?

«Узнаешь это – узнаешь тайну Базы», – сказала интуиция. Дин сквозь зубы прошептал несколько слов, которых обычно старался избегать даже в самых пиковых ситуациях, отодрал защитную «липучку» и посмотрел на часы. Горящие зеленым огнем стрелки «трейзера» сообщили, что у него еще двадцать минут. Может быть, пора? Он приложил руку к жилетному патронташу: там, в пластиковых гнездах, в готовности сидели пять шприцев, заряженных смесью Мэриэтт. Да, Мэриэтт. Она ждет и волнуется – Диноэлу было приятно от этой мысли, но тут опять вмешался неудержимый «клинт»:

«Не обманывай сам себя, ты уже понял, что Мэриэтт – это не то».

«Заткнись. Она самое то».

«Нет, и ты это знаешь. Она не Черри».

«Все не Черри. Отвяжись».

Он вновь посмотрел на часы. Дин решил выждать, но в этот раз расчеты подвели контактера. То ли в календарном расписании челтенхэмского портала вышли разночтения, то ли просто скелетникам стало невтерпеж, но Дин внезапно понял, что до мэриэттовских ускорителей, пожалуй, дело не дойдет. Сначала он ощутил неясную вибрацию – но не снаружи, а у себя внутри, в желудке и в голове одновременно, потом – нарастающий гул, и стены вокруг него вдруг начали растекаться в стороны, словно он стоял в центре водопада, вопреки всем законам природы хлынувшего вверх, а самое главное, под потолком, по всему периметру прорезалась не то щель, не то бегущий, расширяющийся к полу и тут же зарастающий сверху провал. Но Дин не стал вникать в загадки этой таинственной неопрятной механики, а с разбегу, что было сил оттолкнувшись, прыгнул в новоявленную амбразуру, автоматически стараясь вписаться так, чтобы не ободрать ни спины, ни живота. Мозг будто распахнулся, а ощущения были как во сне. Проплыла насквозь, словно открываясь или пропуская, полупрозрачная круглая, наклонно обрезанная вроде бы крышка, никаких подробностей не разберешь, а вот прямо на ней – белый круг, его видно отчетливо, и на краю – что-то наподобие зубчатого крючка с уступом под ним, и смутное ощущение того, то этот-то крючок и держит всю конструкцию – какую конструкцию, почему держит? – ничего не понять; выступ под крюком вызывал рассеянное недоумение – зачем, он же не нужен, лишняя деталь, и одновременно – значит, зачем-то нужен, иначе бы не поставили, и вдруг вся площадка с крюком и подозрительным балкончиком уехала вниз, что-то раскрывая, а что – Дин уже не успел увидеть, а успел только подумать: «А, вот, значит, как оно работает», – и тут сознание окончательно его покинуло.

* * *

Очнулся он, как ему показалось, в то же мгновение и обнаружил, что лежит в полумраке, уткнувшись носом в холодный рельс, и даже не в рельс, а в выпуклую шляпку костыля, который при помощи какой-то железяки прихватывал этот рельс к холодной и шершавой бетонной шпале с орлом на глубоко вдавленном клейме.

Тоннель, практически труба с мутными, туманными стенами. Было немного зябко, явственно сухо, царил полумрак, словно равномерный отсвет в неясной глубине утопленных ламп, единственная, вполне обыкновенного вида колея разбегалась, сжимаясь в точку, в два неразличимых конца. Диноэл поднялся, подвигался, покрутил головой – вроде все цело, – потом выстрелил паутиной из напульсника в ближайший рельс и пошел к стене.

Без толку. Где-то на ладонь рука в эту акварельную размытость еще входит, дальше вязнет, а потом еще плотнее, и втиснуться никакой возможности. Короче, поле – без приборов и оборудования делать нечего.

Диноэл вернулся на пути, еще раз хмуро огляделся и в задумчивости поскреб вновь проклюнувшуюся щетину. Куда идти? Вправо? Влево? И где здесь право и лево? Прямо тоска разбирает. Синдром, столь блистательно описанный Грином, буквально раздирал его надвое, но в итоге неизъяснимая интуиция все же что-то шепнула. Дин медленно, словно через силу, уступая путаным сомнениям, перешагнул тот самый рельс, о который поначалу едва не разбил голову, повернулся вокруг левого плеча, машинально засек время и зашагал вперед, пока что даже не пытаясь хоть как-то осмыслить увиденное.

Впрочем, передышка в челтенхэмских чудесах оказалась невелика – минут пятнадцать, не больше. Позади, из сумрачного тоннельного далека, послышались приближающиеся звуки. Звуки представляли собой негромкое гудение двигателя, то и дело заглушаемое музыкальными фразами, исторгаемыми чьей-то могучей глоткой. Дин, не торопясь, положил руку на рукоять одного из «клинтов». Отойти некуда, но плащ от разных недоразумений защитит, да и не боялся Диноэл недоразумений. Голос не фальшивил в обоих смыслах – певец был явно и неподдельно пьян, и столь же явно обладал несомненным музыкальным слухом, при полном, правда, отсутствии голоса. Диноэл сокрушенно поднял брови – сам он решался что-то напевать разве что под душем, да и то елико возможно тише. Он освободил дорогу и, движимый непогрешимым наитием, продолжил путь в прежнем направлении, слева от рельсов и не очень оглядываясь. Минуты через три с ним поравнялась двухместная самобеглая тележка, конструкцию которой молва приписывает барону Дрезу, или, проще говоря, дрезина с торчащим назад рычагом ручного привода. Дрезина была заставлена коробками, без всякой аккуратности закутанными в брезент, а возлежал на ней здоровенный детина, возрастом ближе к пятидесяти, чем к сорока, в потрепанном песчаном камуфляже, и немилосердно драл горло.

На дальней станции сойду – жратвы нава-а-алом,

И хорошо с жратвой наедине

Бродить в полях – Ля! Ля! – накрывшись одея-а-алом!

По васильковой адской тишине!

Оказавшись напротив Дина, парень повернулся, дрезина сбросила скорость и неторопливо покатила рядом.

– По васильковой, – пояснил ездок на всякий случай. – Прикинь, девочка такая училась со мной в одном классе – Аня Василькова. И до какого-то времени была она полная страхолюдина. Коряга корягой. Ну, она и страдала. А потом вдруг что-то в ней переменилось, уж чего – не знаю, и стала она первой красавицей – на весь класс. И так ей эта перемена в голову ударила, что до сих пор – а я ее видел лет примерно семь-восемь назад, чего там, бабушка! – она опомниться не может. По-прежнему ведет себя как первая красавица в классе. Вот чего с людьми бывает… Землячок, а чегой-то ты пешедралом? Подсаживайся… На Перекрестках любая тачка не дороже полутораста баков, и без проблем. Ты как, употребляешь?

Нагромождение коробок оказалось двумя ярусами солидного вида картонных упаковок шотландского виски с изображениями старинного парусника и почему-то портретами Дарвина.

– «Гленфиддич». Моя односолодовая погибель, – пояснил верзила. – Девятнадцать лет выдержки. Маленькая слабость, большая статья расхода… но поделать ничего не могу. Нарвался. Привыкание. Пил себе «Чивас Регал» и горя не знал, а тут, по случаю, сдуру взял да попробовал эту байду. Ну и кранты. Уже хрен откажешься, вот оно, лучшее, которое враг хорошего… страшный враг. Будем здоровы… Я тут слышал одну штуку – чуднее не придумаешь. Такая песня… Ничего, что я пою?

– Нормально, – ответил Дин, устраиваясь поудобнее с бутылкой в руке.

– А то не все выносят… Вот смотри: «Над дорогою боевой моей, в вышине орлуют два орла…» Орлуют они у него, представляешь? Какие возможности открываются! В вышине – орлы, чуть ниже – бобруют два бобра, а во глубине – осетруют осетры! Дальше понятно:

Молодцуют молодцы,

Мертвецуют мертвецы,

И, конечно, жеребцуют жеребцы!

Тебя как зовут-то, друг незнаемый?

– Диноэл Терра-Эттин.

– А я Володя, давай, со знакомством… Погоди, Диноэл… Чего, неужели тот самый, знаменитый?

– Да, получается, что тот самый.

– Ничего себе, кого в наши палестины занесло! В Кросс-роуд путь держишь? Небось, из Челтенхэма, от Ричарда?

– Я пока что сам по себе. Вот, пытаюсь понять, что здесь у вас творится.

– Да мало хорошего, прямо скажем. Бардак, как везде.

– Ну, я тут, как понимаешь, человек новый… Где это мы вообще?

– В кроличьей норе.

– В какой еще норе?

– Так, вижу, придется тебе закатить лекцию full size. Ты Алису читал? Которая в Стране чудес? Ну и вот. Таких нор во всех мирах тьмы и тьмы, принцип у всех один и тот же – ну, фокус этот ты точно видел – берем карту, сгибаем и, скажем, Нью-Йорк прикладываем к какому-нибудь Бирмингему. И выходит – окружным путем черт-те сколько пилить, а напрямую – меньше миллиметра. Нуль-физика, братан, нуль-пространство – только не спрашивай, как это работает, сам ни черта не понимаю, вынос мозга бесплатно. Слушай дальше. Эти проходы через нуль-пространство между мирами, пространствами, Вселенными, измерениями, как правило, всегда с вилкой, и чаще всего не с одной. Как в метро. Можешь перейти на одну линию, можешь – на другую, а через пару станций – и на третью. Пересадочные узлы, так называемые Перекрестки… Кросс-Роуд – это так, барсучья нора, хорошо, если сто порталов наберется…

– А что, это мало?

– Да вообще вздор. На больших узлах счет идет на тысячи… Ну многие пользуются, в основном, правда, паломники – перешли там, перешли здесь, глядишь, и попали куда надо – и никакого тебе космоса, никаких тебе кораблей-таможней-документов. Штука, земляк, в том, что случайный человек в такую систему не попадет, хотя случается, правда, залетают – но это уже курьезы. Не всякому такой портал открывается, и заправляют этими входами-выходами особые люди, с наследственным даром – проходить самим и проводить других, если потребуется. Гильдия Проводников, и существует она с начала времен, многие тысячи лет. Само собой, берут они за это дело деньги, и деньги, я тебе доложу, немалые. Но без Проводников здесь никак – даже если ты неисповедимыми путями в Систему проник, то все равно тебе крышка, потому что самостоятельно разобраться в здешних лабиринтах – никакой возможности. Занесет тебя бог знает куда, и даже просто вернуться шансы нулевые. Правда, поговаривают, что где-то есть схема всех Перекрестков вообще, и на ней все, как есть, расписано, и кто эту схему найдет, тот всему король и хозяин, то-то Родерик бесится… это магнат здешний. Олигарх. Но это бог с ним. Есть у Проводников и другая фишка, на которой они тоже зарабатывают. Понимаешь, какая петрушка – почти каждый из них может перекрыть этот свой проход – и пишите письма. И вот за то, чтобы держать его открытым, он тоже берет плату.

– А разве можно вот так взять – и закрыть? – удивился Дин.

– Ну, там, насколько я понимаю, механикой такой вариант предусмотрен, никаких экстраординарных усилий не требуется – скажем, камень обвалить или железяку в нужном месте забить… Пару раз, я слышал, бывало такое.

– И что же, вмешаться и открыть никто не может?

– То-то и оно, что нет. Изнутри, как я понимаю, это вообще технически неосуществимо – значит, нужен где-то рядом второй портал, а это, брат, проблема, да хоть бы он и был – тот, первый, снаружи, сначала поди отыщи. А и найдешь – не всякий Проводник чужой проход откроет, таких универсалов раз-два и обчелся. Поэтому открытый портал – это, земляк, священная корова, никто не связывается, проще заплатить… Знаешь, когда пообвыкнешься со всем этим, вроде и не так уж удивительно… Хотя с Алуром этим Глостеровским произошло, конечно, форменное чудо.

– Вот тут, пожалуйста, поподробнее, – попросил Диноэл.

– Поподробнее не получится, потому что чертовщина уж и вовсе непостижимая. Короче, так. Был в каких-то мирах такой вот затрапезный перегончик между Богом забытыми Перекрестками, и контролировался он с этого самого Алурского Челтенхэма на планете Тратера. И сидела там, как ты понимаешь, семейка Глостеров. Что-то они с этого, конечно, имели, но не густо, потому как никто там особенно не ездил, кроме бандитских жуков с экзоскелетами – у тех выход в Нуль был врезан в самую что ни на есть челтенхэмскую стрелку, им деваться было некуда. И вдруг чегой-то-там такое перекосило.

– Как это – перекосило?

– Ну, переклинило, а того лучше сказать – крутануло. У этой самой Тратеры, в твоем, как я понимаю, землячок, пространстве, был двойник – такая же Тратера, это дело обыкновенное. И вот сработал то ли поворотный круг, то ли не знаю, что такое, но прошибло новый проход, а может, и не новый, словом, черт разберет, но эти две Тратеры поменяло местами. Перекинуло, как будто симметричную деталь вынули, да и вставили другим концом. Проход, само собой, тоже перелетел, и включился – ты прикинь! – уже в вашу систему! Это вместе с жуками-то скелетниками! Вот ребятам подфартило!

– А как же скелетники по этим рельсам пролетают?

– Да никак они не летают, у них тут магистраль, им эта дорожка ни к чему, они сквозняком проходят – с той стороны авианосец пристыкован, прямо с него и сигают… В это время от Челтенхема лучше держаться подальше, они, сукины дети, разбирать не будут, едет там кто или нет. Видел разбитые тележки по краю? Это только те, что еще не убрали… А, ты до них не дошел. Словом, поглядывать надо, хотя иной раз как уж повезет…

– А в моей, как ты говоришь, Системе, эти проходы тоже есть?

– Я же тебе объясняю – они везде. Но у вас, как я понял, это дело почему-то не в ходу… хотя Родерик из ваших краев родом, здешний авторитет. Вот где Ричарду повезло!

– Это почему же?

– Да потому что, уж не знаю каким макаром, но они с Родериком очень быстро нашли общий язык, даже можно сказать, подружились. Смекни, после перевертона Ричарда подключило к новой системе, он-то в здешних, то есть в ваших Перекрестках ни уха ни рыла, разбираться лет двести, да и то в лучшем случае. А Родерик ему все поднес на тарелочке – бери, не жалко. Кто владеет информацией, владеет миром…

– Какая же тут такая особая информация?

– Да ты, земляк, совсем от жизни отстал. Я же тебе толкую – выход во все Системы, все Вселенные, все пространства… Короче, ко всем Аналогам, если, конечно, дорогу знать, но на это и Родерик.

– Подожди, как это – к Аналогам?

– Диноэл, ты, конечно, человек именитый, заслуженный, по мирам-планетам скитаешься, чудеса открываешь, но книжки тоже иногда читать надо. Классику. Про множественность миров. Вот смотри. Скажем, в твоей Вселенной, на Земле, в каких-нибудь Хамовниках, в собственном особняке сидит на подоконнике какая-нибудь Наташа Ростова и смотрит на улицу. А в соседней Вселенной – или в той же самой, это без разницы – есть, скажем, Земля-2, Аналог, где на таком же подоконнике сидит такая же Наташа, смотрит туда же, и все отличия только в том, что у второй Наташи, например, на щеке – капля варенья. А у третьей, в третьем аналогичном мире, варенья нет, но прическа чуть-чуть другая. И так до потери пульса. Но!..

Тут Володя многозначительно поднял палец.

– У классика сказано: «В эту же самую минуту». Тут собака и зарыта. А если не в эту? Если у другой Наташи эта самая минута произошла пятьдесят лет назад? Тогда первая Наташа платит Родерику, или еще какому-то проводнику, бешеные деньги, садится вот на такую же таратайку и приезжает к той, которая старше. И если обеих от такой встречи не расшибет кондратий, то вторая ей расскажет, за кого стоит выходить замуж, а за кого нет, кто сволочь, а кто, хоть парень неказистый, но внимания заслуживает. Это, конечно, не значит, что Наташа-первая потом собственных дров не наломает, но все же мозги ей прочистят. Особенно интересно, если это не девочка Наташа, а, скажем, полководец Ганнибал. И еще одна пустяковая закавыка: прикинь, сколько готова отдать такая Наташа Ростова за грамотный совет специалиста, как ей таких-то и таких-то неприятностей избежать?

– И сколько за то, чтобы ее соперник такого совета не получил, – мрачно кивнул Дин.

– Ага, видишь теперь, в чем тут сила? Экологически чистая машина времени. Никаких парадоксов – пожалуйста, прошлое, будущее, но у себя дома ничего непоправимого не начудишь и собственного дедушку лопатой по башке не треснешь. Так что все к твоим услугам – выполняй условия, и воспроизведешь любую модель – если, конечно, маху не дашь и не распечатаешь собственный сценарий жизни… Ну, полных Аналогов, конечно, мало, отличий всегда полно, и найти такие миры – дело сложное. Но Гильдия Проводников только этим и занята, они, брат, поколение за поколением обшаривают пространства, это их хлеб. Понимаешь, почему Родерик так за этой картой гоняется?

Утомленный объяснениями, Володя снова приложился к бутылке и затянул на варварский плясовой мотив:

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца:

«Тятя, тятя, в наши сети

Затащило мертвеца!»

Вот такой ширины,

Вот такой вышины,

Туру-туру, пуру-пуру,

Лишь бы не было войны!

Диноэл молчал. Масштаб открытий был таков, что осмыслить с наскока не получалось. Так вот чем хитрюга Ричард купил Кромвеля, а потом и Скифа. Подожди, Скиф… Тут что-то не так.

– А Скифа ты знаешь?

– Скиф… А, высокий такой, ученый парень. Да, бывает он здесь. Но шастает он куда-то в дальние края, подсказать тебе ничего не могу, без понятия.

Бывает. Шастает. Непонятно. Если все это правда, как же Скиф мог допустить, чтобы он, Дин, добрался до здешних мест? Почему не появился в последний момент, как он любит, не остановил, не предупредил, не прочитал театрализованную лекцию в своем стиле? Пустил дело на самотек? На него это не похоже.

С Диноэлом произошло четвертьсекундное «погружение», «заглядывание под стол». «Он здесь», – шепнула интуиция. – Он рядом. Что-то происходит».

Ах, чтоб тебя. Все вслепую.

Он потер лицо, отхлебнул уже по собственной инициативе и спросил:

– Ладно, Володь, со мной понятно, служба, как ты понял, а тебя кто куда гонит?

В ответ Володя тяжело вздохнул.

– Беда, земляк, меня гонит. Не знаю, как и сказать, может, вообще про такое говорить нельзя. Чего я и пью… только один хрен – не помогает. Ладно, тебе, думаю, наверное, можно… Тут такое дело вышло, сам не знаю как… Еду я к теще на блины. В нашем же мире, только окружным путем в три раза дольше добираться, планета такая водная, с морями-океанами… Теща у меня сенатор, причем пожизненный и почетный. Да еще жрица, колдунья, говорят, многие на нее взглянуть-то боятся… Женщина потрясающая, таких свет не видывал, красоты неописуемой, сверхъестественной… Охохонюшки, Алька-то в мамашу не уродилась… Не должен быть человек старше собственной тещи, это как-то неправильно… Поймал я себя однажды на том, что все смотрю на ее шею сзади, шея у нее длинная, лебединая, и сзади на ней такие завитки… – Тут он вздохнул, зажмурился и тряхнул головой. – Большие и маленькие. Ну, чувствую, улетаю за орбиту Меркурия… Потом замечаю, и госпожа сенатор на меня тоже как-то смотрит, будто с испугом…

Он с тоской почесал кадык.

– Дальше, братан, такая чертовщина началась, что просто слов нет – одни жесты. Повела она меня в корабельный музей – была там мастерская, студенты строят по старинным чертежам древние корабли, вроде наших драккаров, может, больше, может, меньше, не очень я в них разбираюсь. Вот стоим у этих шпангоутов, ночь-полночь, народу никого, сквозь стеклянную крышу луна светит. Она мне что-то объясняла, провела рукой по брусу, и надо же такое дело – умудрилась засадить занозу как раз под ноготь. А у меня с собой пинцет оказался хирургический, плоский, с острым таким клювиком, как будто специально. Подошли мы к ближайшей электрической фитюльке, где посветлее, занозу я вытащил, но руку не отпускаю, смотрю в глаза, а в глазах, земляк, у моей драгоценной такое, что хоть стой, хоть падай. Если все же перевести на человеческий язык, то получается типа «ну куда же, друг милый, мы теперь денемся!» Ну и тут… прямо у корабля… Короче, произошло такое, чего между зятем и тещей, по идее, происходить не должно. Вот… С тех пор и езжу. А что про это думать – ей-богу, сам не знаю.

– Разводись.

– Ага, разводись. Трое детей. И что я Альке скажу?

– Так соберись с силами и поставь точку на этой истории.

– Легко сказать, это же любовь… И знаешь, какая у моей тещи фигура? Такая картинка, что ночами перед глазами стоит… Сунулся к Аналогам, там еще хуже вышла история… Нет, братан, пропала моя головушка, чем все кончится – ума не приложу. Знаешь, космос космосом, релятивизм и все такое, но не худо бы и совесть иметь.

– Из-за таких вот иллюзий мы сюда и загремели, – угрюмо отозвался Дин. – И много народу тут ездит?

– Очень мало. Дырища. Чаще всего сам Ричард, у него же тут еще one-way портал – по-нашему, «ниппель» – в Корнуолле, там у него Дом Инвалидов, он для них поет.

– Как это – поет?

– Обыкновенно. У него же фантастический оперный бас, а после смерти Роджера Мэннерса он петь перестал, и единственные, кого развлекает, так это своих ветеранов – ну, всякие там порубленные деды и прочие безнадежные, у кого родственников нет. Закрытый санаторий в лесу. Раз в полгода точно навещает, а бывает, и чаще. Он мне сам рассказывал – здесь, в Перекрестках, – что вышло все случайно. Заехал посмотреть, как там его старая гвардия, думал, на пять минут. А его уговорили выступить – сволокли всех этих калек, человек сто с лишним, в зал со сценой, я сам там не был. Он вышел, а что сказать – не знает. Ладно, говорит, я вам спою, там рояль был. Надеялся, что две-три походные песни прежних времен, и привет. А как взглянул, как они там лежат без рук, без ног и смотрят на него, а кто не может повернуться, тот сидит спиной и пытается поймать его изображение в маленькое зеркальце – тут у него нервы сдали. Он им пел три часа, говорит, спел все, что вообще знал. Ну и с тех пор ездит туда, поет. Такого голоса больше на свете нет. Правда, говорят, нашелся еще один Джельсомино, некто господин Рочестер – шотландец, что ли? – так рявкнул из своей Шотландии, что Джен Эйр услыхала его аж в Южном Уэльсе.

– И что же? – изумленно спросил Диноэл.

– Понятно что. Эта коза сейчас же прилетела и вышла за него замуж. Не ори! Может, врут… Но сына их я знаю. Начальник Лаймхаузовской судоверфи в Лондоне.

– Вот это да, – сказал потрясенный Дин. Вот как Ричард попадает из Челтенхэма в Йорк, мелькнуло у него в голове. Долго бы я искал этой дороги… – А что это у тебя за мотор? Почему не просто генератор?

– Дизель, – охотно пояснил Володя. – Мы с товарищем вдвоем работали на дизеле… В этой трубе, чтоб тебе знать, с прямоточным электричеством временами чудеса происходят – вырубает по непонятной причине. Этиология неизвестна, но застрять можно капитально – я разок трое суток отсидел – хорошо, еда и питье были. На пятые сутки подлетает Серебряный на своем бронепоезде…

– Кромвель? – обреченно спросил Дин.

– Да не один, их там четверо оказалось – из разных Вселенных. Хорошо, вовремя заметили. Что, говорит, торчишь, как пень? Закидывай свой керогаз, хрен с тобой, довезу. Пристроили меня в уголке, дали коньяку, закуски – Фонда принесла, их там две было, и я тебе скажу – здорово эти девки друг друга не любят. Ну а эти – кто постарше, кто помоложе – за своим столом, у них там карты разложены или планы, я уж не знаю – и что-то там о своем: бу-бу-бу да бу-бу-бу… У Перекрестков выкинули меня, чего недопил – дали с собой, и унеслись дальше, с гиканьем и свистом.

– А куда?

– Ну, этого тебе никто не скажет. Неведомо. И ты себе голову не ломай. В здешних лабиринтах ребята покруче нашего накрывались. Эх, найти бы ту карту, но вряд ли, да и есть ли она вообще, может, все сказки…

Второй раз в жизни Диноэл встречал человека такого сокрушительного, непобедимого обаяния. Уже через пять минут возникало ощущение, будто перед тобой твой старый приятель еще с детских лет, и приходила готовность поделиться с ним таким, в чем даже сам себе признался бы неохотно. Второй особенностью была та невероятная легкость, с какой в его речи перемежались образы откровенно бредовые и шизофренические со вполне реальными и разумными. Без малейших затруднений этот человек ухитрялся жить меж двух миров.

– Приготовь свою пушку, что там у тебя… Сейчас проходик откроется, там поджидать могут, крокодил обитает недоброго нрава, с семейкой… Он с Кокошей и Тотошей тьму народу укокошил…

Синельников вытащил на свет божий античный АКС, взвел затвор и подмигнул Диноэлу:

– За все века ничего лучше не придумали… «И там, где был дороги поворот, заговорил по-русски пулемет». Серьезные у тебя револьверчики, характеризуют… А как там насчет прорыва газов между стволом и барабаном?

– Нет прорыва, – машинально ответил Дин. – «Плавающий» патронник.

– Надо же, чего только не придумают… Ну, друг незнаемый, гляди в оба, подъезжаем, место бойкое, Первый Шлюз, тут все бывает… Порядок будет такой: после отметки я начинаю палить, а ты приглядывай – не шелохнется ли где чего, и, в случае чего, не зевай…

Они действительно проскочили грубо намалеванную фосфоресцирующей белой краской рожу слева от путей, Володя поднял автомат, поерзал, устраиваясь поудобнее, и вслед за этим произнес то ли магическое заклинание, то ли молитву:

– Ну, православные – именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики – огонь! – и старичок АКС, заряженный чем-то усовершенствованным, загрохотал и заполыхал.

Морщась ввиду пролетающих возле самого носа гильз, Диноэл старательно вглядывался в темноту, но, кроме и в самом деле мелькнувшего в неясных глубинах неверно подсвеченного лаза, ничего страшного не произошло.

Так их беседа, перемежаемая диковатым пением Володи, текла себе и текла, как вдруг колея, по которой они ехали, раздвоилась, расстроилась, колеса отстучали одну стрелку, вторую, вокруг обозначился некий простор, и Дин увидел, что они уже находятся в обширном сумрачном помещении довольно сложной формы, по размерам ничуть не уступающем вокзалу. Там и сям на путях стояли такие же или похожие дрезины, оборудованные с большим или меньшим комфортом.

– Приветствую вас в Перекрестках, дорогие гости! – возвестил Володя и выключил чихнувший на прощанье мотор. – Поздравляю с благополучным прибытием! В передние стекла нашего автобуса вы видите так называемый Пятый подъезд, один из немногих действующих… Просим прощения за отсутствие оркестров и салюта, не прошли по смете…

Он соскочил на землю и со вкусом потянулся.

– Давай откатим наш «боинг» вот туда подальше, направо, и пошли наверх, в диспетчерскую, вон лестница…

Бережно уложив в видавший виды армейский рюкзак три бутылки «Гленфиддича» и забросив АКС за спину, Володя пошел вперед. Диноэл огляделся. Он с оторопью обнаружил, что угодил прямиком в мир некроготики незабвенного Ганса Гигера. Его гнетущая биомеханика смотрела тут со всех сторон. Арки и колонны ангара-вокзала изображали хребты неизвестных чудищ, стены были собраны из ветвящихся труб-сосудов всех вероятных и невероятных размеров с костно-металло-хрящевыми вставками самой причудливой формы и явственно машинно-анатомического предназначения. Все членистое, метамерное и все механическое – как выразился критик, соитие кишечника и швейной машинки на прозекторском столе.

– Мрачноватая архитектура, – кивнул Володя. – Патологоанатомический модерн. Но другого ты тут ничего не увидишь. Вся эта хива собрана из защитных капсул скелетников, это их оригинальный дизайн и единственный здешний стройматериал, они такой кокон отстреливают при каждом прохождении – прикинь, тысячи лет. Ими тут все забито. Много чего тут и сами тараканы понастроили, во время оно, какой-то лобстерский Карбюзье с мозгами набекрень… Состав дорогой – бериллий, титан, все такое, Кромвель из этого добра наваял депо для своих бронепоездов, специально выбирал куски с черепами, юмор у него такой, дворец отгрохал, и все равно девать некуда.

По верхней площадке, собранной, как казалось, из бронзовых срезов внутренностей рака, они подошли к двери. Дверь оказалась монстром класса «цитадель», высший уровень защиты кораблей или космических станций – квадрат рамы, выпуклый диск, поделенный на две неравные части, светящийся глазок приемника-индикатора. Сначала по черной прокладке вокруг прокатился импульс, и диск с громким чмоканьем подался назад, затем молниеносно провернулся вокруг своей оси и, вместе с плитой рамы, скачком втянулся вверх, в дверной проем под потолком.

– Солидный здесь подход, – заметил Диноэл.

– Это от сквозняков, – пояснил Володя. – На предмет стабильности внутренней атмосферы и давления. Тут, случается, протягивает – давление так и скачет, многим не нравится.

– Постой, а всякие вирусы? Из другого мира черт-те чего можно занести.

Володя кивнул.

– У Гильдии по этой части контроль поставлен, они за этим следят, на больших Перекрестках экспресс-карантины, да и вот так, запросто, тебя ни на какую линию не пропустят, система покруче визы и паспортного контроля. Но мы же в Тучекукуевске, тут нет никого, и Аналоги обкатанные, спокон веков ничего не шибало, все по сто раз перепроверено… Хотя, слов нет, сюрпризы бывают… Слушай, что-то сегодня уж очень тихо.

Он подошел к «кирпичу» пульта внутренней связи, ткнул пальцем и сказал:

– Эй, боцман, свисти в дудку, строй команду, адмирал на борту!

Потом повернулся к Диноэлу:

– Ни гу-гу. Нет связи, опять у них наверху что-то заклинило. Когда же Ричард раскачается проложить нормальный экранированный кабель, эта рухлядь времен очаковских скоро сама собой рассыплется… Ладно, пошли.

Вблизи патанатомический модерн выглядел весьма битым – ребра и суставчатые выступы были стерты и даже стесаны, то и дело попадались дырки и вмятины самого недвусмысленного вида.

– Что за стрельба здесь была? – поинтересовался Диноэл.

– Ну, как тебе сказать… Не все обрадовались, когда пришел Родерик. Имели место некоторые разночтения. Проводной бизнес – дело нервное, конкуренция, все такое…

По хитро закрученным лестницам, сделанным в стиле все той же инсекто-модернистской биомеханики, они поднимались с одного полутемного этажа на другой, Володя сказал: «Тут этих брошенных ярусов до черта, никто толком и не знает, что там», – и тут Дин его остановил.

– Володь, нам еще далеко?

– Да нет, прямо вот тут, практически пришли…

– Туда? Там обычная дверь?

– Да там и двери-то, как таковой, по сути, нет… А что?

– А то, что пропусти-ка меня вперед и держись сзади. Не одному Родерику тут не обрадовались. Меня тоже могут не очень ждать.

«Вот ведь бронебойное обаяние у парня, – подумалось ему, – я уже стал разговаривать, как он».

– Тут вообще-то стрельба не очень приветствуется, – осторожно заметил Володя. – И порядки строгие, имей в виду.

– Верю, – охотно согласился Диноэл. – Но для меня в таких случаях делают исключения.

Привычным движением, словно поправляя на себе плащ, он освободил «клинты» в кобурах от их накидных пристежек, подошел к гнутому зеву дверного проема и аккуратно заглянул внутрь.

Это была не слишком обширная полусферическая комната, все с теми же расходящимися по потолку хребтами, заставленная архаичного вида оборудованием, а справа (так и хочется сказать – в углу, но углов не было), за пультом, очень похожим на авиадиспетчерский, в роскошном старинном кресле сидела увядшая причудница Анна Скиафарелли, она же Башаир аль-Таиф с тремя ментальными пузырями, она же экс-герцогиня Корнуолльская, наряженная, будто на бал. Едва Дин увидел ее местами искусно собранные, а местами распущенные, все еще пышные волосы, ее платье из парчи цвета потемневшего серебра с золотой нитью, как очередной пазл картины «Тратера» у него в голове встал на место. А называется картина «Обманули дурака на четыре кулака», по-прежнему в Володиной манере со злостью подумал он, вспоминая, как недавно с неимоверными усилиями протискивался между каменной кладкой и ржавой чугунной трубой.

Анна повернулась, увидела его и воскликнула с отработанным театральным наигрышем:

– О, какие люди! А я все ждала, когда же ты заявишься, – но в глазах ее все же промелькнул испуг.

«Слава богу, – подумал Диноэл, – сумел я в былые времена нагнать страху на эту стерву». Он взял стул и сел напротив.

– Да, в странных местах мы с тобой встречаемся, – ответил он. – Володь, пожалуйста, присядь на пять минут, нам тут нужно кое-что обсудить.

– Без проблем, земляк, – отозвался Володя, демонстрируя безошибочное понимание ситуации, плюхнулся на стопку блоков, похожих на трансформаторы, в дальнем конце, и даже показал Дину пустые руки – мол, с моей стороны затруднений не будет.

«Молодчина», – подумал Диноэл и перевел взгляд на Анну.

Сразу было ясно, что ни о каких его мучениях и догадках в последние дни она и представления не имеет, что для нее все происходящее по-прежнему увлекательная игра и интрига, и, кажется, она полагает, что он в сговоре с Ричардом – иначе бы не допускала традиционного «галопа кокетства». В критические моменты, как помнилось Дину, Анна бывала девушкой серьезной. Отсюда следовало, что встреча с Володей и его информация – это улыбка удачи, очередной подарок судьбы. Даст бог, не последний, подумал Диноэл.

– Мальчики, хотите кофе? – оживленно предложила Анна.

– Сядь и слушай меня, – сказал Дин.

– Даже так? – по-прежнему кокетливо отозвалась Анна. – Интересно.

– Сейчас будет еще интереснее. Башаир, – обозначив серьезность намерений, он назвал ее настоящим, никому не известным именем, – у меня к тебе всего один вопрос. Ответь на него, и все будет нормально, останемся друзьями, и никаких претензий. И сразу предупреждаю – времени у меня по-прежнему мало. Вопрос такой: где Скиф?

– А если я не захочу отвечать?

– Тогда я тебя пристрелю к чертовой матери прямо сейчас, на этом самом месте, и, между прочим, буду совершенно прав, и совесть меня мучить не будет.

– А ты хоть представляешь, что с тобой сделает Гильдия за убийство Проводника?

Это был серьезный довод, но она имела дело с гением импровизации. Диноэл и бровью не повел, и его ни капли не смутило, что о существовании Гильдии он впервые узнал час назад.

– Не валяй дурака, лживая зараза, – сказал он. – Прибереги свои актерские штучки для кого-нибудь другого. Ты не хуже меня знаешь, что Гильдия карает за преступления на почве профессиональной деятельности, а на личные склоки ей сто раз наплевать. К тому же, если до этого дойдет, судить меня будет Ричард, а с ним, как ты понимаешь, я всегда договорюсь. В любом случае тебе уже будет все равно. Я даю тебе шанс. У тебя тут есть охрана? Вызывай.

Но никакой охраны бывшая герцогиня вызывать не стала – похоже, ее здесь просто не было, а кроме того, Анне-Башаир доводилось наблюдать таланты Диноэла в действии, и она прекрасно знала, что не родилась еще та охрана, которая могла бы его остановить. Но, похоже, этот разговор все же привел ее в некоторое смятение ума, потому что она словно бы случайно и неприметно опустила руку за свой пульт, однако тут же убрала, натолкнувшись на усмешку в глазах Дина.

– Тогда умирай, – прервал паузу контактер. – Вот только скажи мне на прощанье, облегчи душу, давно меня мучает один вопрос: – чей это был ребенок? Тогда, после войны? Помнишь? С кем ты мне изменила в самый разгар нашего, так сказать, медового месяца?

Как ни странно, именно этот поворот беседы и вывел Анну из душевного равновесия и чрезвычайно восхитил Володю, откровенно наслаждавшегося, как краем глаза видел Диноэл, развернувшейся комедией. Не прост был любимец родной тещи.

– Это был твой ребенок! – заорала Анна и даже вскочила. Хищный восточный профиль сделался еще более хищным.

– Как выразился Дюма, не лгите, мой ангел, это бесполезно, – с ненавистью произнес Дин. – У меня не может быть детей.

– Это неизвестно.

– Да пусть бы даже и так. Все равно ни по каким срокам не проходит. Мне же рассказали. Ты расправилась не с эмбрионом. Это был сформировавшийся младенец, с ручками, с ножками. Или ты хочешь снова рассказать мне сказочку, как забеременела во время менструации, актриса прогорелого театра? Не хочешь говорить? Черт с тобой, прихвати эту тайну с собой. Башаир. Красивое имя.

Диноэл до сих пор даже не прикоснулся к оружию, но Анна, хорошо знакомая с его манерами, ничуть на этот счет не обольщалась и поняла, что наступило то, что, неизвестно почему, высокопарно и маловразумительно именуется «моментом истины» – другими словами, через секунду ее роскошное платье будет безнадежно испорчено и забрызгано. Она наконец совладала с собой, и с каменным лицом вновь опустилась в кресло.

– Да мне-то что? – изломив левую бровь и со злобой глядя на Диноэла, сказала престарелая красотка. – Я Скифу клятвы верности не давала. Твой дружок в двух шагах отсюда, можно сказать, над нами, застрял на Веспере, торчит там уже третьи сутки, шагу ступить не может. И вы тоже зря сюда притащились – в зоне возмущения шторм, Перекрестки закрыты, все, можете посмотреть сами. Электричество и то вышибло.

На Володю эти слова произвели очень сильное впечатление. Забыв о роли незаинтересованного зрителя, он спешно поднялся с места и, невольно объявив антракт в происходящем спектакле, подошел к тому самому пульту, за которым сидела Анна, и где над панелью с несколькими клавиатурами парил виртуальный дисплей с изображением чего-то, похожего на схему метро с выделенными кружочками станций пересадок. Он принялся окунать пальцы в мерцающую сенсорную гладь, и каждый раз ему в ответ выскакивали и расширялись мутные экраны со скачущей по ним пестрой рябью.

Володя хмуро повернулся к Диноэлу.

– Да, неожиданный поворот событий… Полет старушки над гнездом кукушки… – удрученно протянул он. – Никуда мы пока что не уедем – МКАД стоит в обе стороны… Ах, едрить твою, боюсь, землячок, пролетает наше путешествие, как фанера над Парижем – эта музыка может на неделю растянуться, а у меня Алька через четыре дня приезжает…

Вот куда пропал Скиф, понял Диноэл. Вот почему не появился со своими нравоучительными речами. И брать его – почему, собственно, брать? – ладно, пусть встретиться – надо здесь и сейчас. Потом такой возможности попросту может не быть.

– Так, – сказал он. – Пожалуйста, в доступных выражениях. Что, собственно, происходит? Носа не высунешь? Мы сейчас, например, ехали – и ничего. Может, есть какие-то обходные пути?

Анна, скривившись и всем видом выражая презрение, молчала, а Володя, закусив губу, не сводил глаз с монитора.

– Сам голову ломаю, – пробормотал он. – Насчет того, откуда здесь что – не спрашивай, никто тебе не ответит. Энергетическая буря, и все тут. Каналы экранированы, да к ним не подступишься, и откуда эти возмущения – черт их душу знает… На главный фарватер соваться – нечего и думать, законопатило…

– Так обойти как-нибудь можно?

– В принципе да, есть тут один проходик, где можно срезать… Слушай, Ань, если мы сейчас поверху до Кобургов добежим, то можем пересесть на Фортес, а там по Кольцу и до Баркана. Волынка, но это шанс.

– Через Дикое Поле? – фыркнула Анна-Башаир. – Сейчас? Не сходи с ума.

Они начали препираться, зачастую не слишком выбирая выражения, и Диноэл стал понемногу разбираться в местной географии. Подвешенное вне представимых измерений пространство, где они все находились, имело форму, как он понял, распаечной коробки, или попросту консервной банки, которой наши догадливые предки, случалось, заменяли эту коробку во времена повального дефицита. В эту коробку и из нее, словно провода или кабели, входили и выходили уже знакомые Дину пути, ведущие к порталам в разных мирах, но в основном – к более крупным узловым Базам-Перекресткам. Однако выстроенный при помощи скелетников многоэтажный бункер-вокзал занимал в означенной банке небольшую дугу и контролировал хорошо если треть существующих порталов. Со всеми остальными проходами ситуация была много сложнее.

Оттого ли, что тратерские Перекрестки вследствие уже известного сбоя или катаклизма встроились (а лучше сказать, врезались) в существующую систему на редкость некорректно, или по причине крайней обветшалости неведомого оборудования, но значительная часть каналов или не действовала вовсе, или действовала так, что подступиться к ним было либо страшно, либо это были явные тупики. Еще часть порталов была не подконтрольна Ричарду и его команде потому, что все та же стихийная перезагрузка вырвала их «с мясом», прихватив вместе с хозяевами и оборудованием, а переговоры между Проводниками – процесс долгий и мучительный. Еще часть каналов не имела порталов вообще, и это была, пожалуй, самая неприятная часть, поскольку, несмотря на отсутствие, так сказать, запорной арматуры, эти каналы в полном объеме сохраняли положенную энергетику и то и дело выступали в роли прорванных труб с кипятком. Некоторые, усилиями Ричарда и Родерика, до какой-то степени удалось отрегулировать, но еще примерно дюжина продолжала темпераментно осложнять жизнь.

– Еще неизвестно, какой черт оттуда выскочит, – заметил Володя.

Маневр он предложил такой. Шторм – он шторм только в нашей, тратерской системе, и то не везде, а в смежных каналах все тихо-спокойно, и выход туда есть у соседей, тех, что стихия, или уж там что, прихватила в Перекрестки во время космической пертурбации – у некого семейства Кобургов, обосновавшихся на противоположной стороне здешнего тесного мирка. Люди они характера непростого, но все же не окончательно безумного. Если сейчас, по каким-то переходам (тут Диноэл не очень понял) до них дойти и молниеносно договориться, то возникает возможность перехитрить разбушевавшиеся силы природы.

– Сразу выходим на Фортес, – говорил Володя, размашисто водя пальцем по синеватым переплетениям трехмерной модели, зависшей все над тем же пультом и по каким-то давним ассоциациям напомнившей Диноэлу систему кровообращения лягушки. – Всегда мне хочется сказать «Фортель»… Нам бы дальше и не надо, но на этом чертовом Фортеле обратного поворота, анастомозика такого, почему-то нет, поэтому доезжаем до Кастеля, Костыля, попросту говоря, там разворачиваемся и снова заезжаем на Фортель, но уже с другого бока, и там – на Кольцо. Дальше все просто – Ниос, а от него через Баркан, там от портала до портала десять минут ходьбы, и прямая ветка на Каладан. Тут, земляк, наши пути расходятся – я остаюсь и занимаюсь своими делами, всякие там нечистые вожделения, а ты двигаешь дальше. Разница во времени два часа с копейками, практически не опоздаю… Хорошо бы, конечно, нам там же и встретиться, да уж ладно, подожду какой-нибудь оказии…

– И куда же я двигаю?

– Да сюда же, на Перекрестки, вон твой Веспер, чуть-чуть до нас не доходит. Оттуда по разным тоннельчикам сюда спуститься – нечего делать, но как раз там-то главная завируха… Крюк выходит – мама дорогая, но куда же денешься?

Действительно, на объемном плане над Перекрестками, напоминавшими хоккейную шайбу, неожиданно пустившую корни во всех направлениях, нависал, едва не касаясь, довольно неприличного вида отросток, от которого вниз тянулось несколько разной толщины нитей.

– Там твой Скиф и сидит, он на этом Веспере устроил целый склад, так что с голоду не умрет, но имей в виду – ты там застрянешь вместе с ним, движение на участке одностороннее, на Каладан уже не вернешься, так что есть шанс закуковать надолго… Да, слушай, вы оба ребята, как понимаю, неплохие, так что сразу-то стрельбу не открывайте, попробуйте договориться по-хорошему…

– Вздор, – с величайшим презрением сказала Анна-Башаир. – Во-первых, с чего ты решил, что Александра тебя пустит на Фортес? Она сейчас не в том настроении, ее Родерик бросил. Это раз. Во-вторых. Кто тебе откроет замки? Запроса ты не посылал, Проводника не заказывал, экспресс-почта не работает. Выбрось из головы.

– Как кто откроет? Вот он все и откроет. – Володя повернулся к Дину. – Ты в Гильдии зарегистрировался?

– Нигде я не регистрировался.

– Ничего себе. Так ты самородок-самопал… Погоди, а как же ты прошел Челтенхэм? Без Ричарда?

– Без Ричарда.

– Здорово. Там высокая категория сложности… Ты, умница-красавица, человек, который с ходу, сам собой, открыл Челтенхэм, откроет все, что угодно. И вообще, не морочь мне голову! Ты что, забыла, кто перед нами стоит? Суворов! Он везде проходил! Про него, вон, сказки рассказывают…

– Вы, Суворовы, вы сначала дойдите до Кобургов, – ядовито отозвалась Анна-Башаир. – В шторм по Дикому Полю. Это головы надо не иметь.

– Так, друзья мои, минуточку, – прервал их Диноэл. – Не гоните лошадей. Что такое Дикое Поле?

– Это, как бы получше выразиться, – Володя, засопев, потер шею, – здешний уголок природы. Самое гиблое место во всех Перекрестках. Там есть почва, травка, цветочки всякие и черт в ступе. Сектор такой, впритык сюда и до самых Кобургов.

– Откуда такое чудо?

– Ну да, строго говоря, такого быть не должно. Но, понимаешь, время – штука серьезная. Тысячелетиями залетала пыль, песок, всякая грязь, естественно, семена растений… Меньше миллиметра в год, но за миллионы лет набежали десятки метров. То же и со зверюшками – заскакивали, залетали – попробуй уследи… Кому-то удалось зацепиться – все мутанты, конечно… Короче, что там происходит, никто по-настоящему не знает. Кто отправлялся посмотреть – до сих пор там, наверное, гуляют, никто их больше не видел. Посылали дроны – ну, нашли какие-то норы или пустоты, а дальше – черт разберет. Беда в том, что на это самое Поле как раз и открываются не заглушенные каналы, и там такие выхлопы проносит, что как-то… ну, не вызывает желания подышать свежим воздухом. Так сказать, насладиться пейзажем. Но это не главное.

– Ничего себе. Есть еще и главное?

– Да уж, расскажи ему свою теорию, – вновь гневно вмешалась Анна-Башаир.

– И расскажу. Тут без теории, а точнее сказать, без истории, не обойдешься, разгадка любого вопроса – это его история… Короче, земляк, не мы первые этого Дикого Поля испугались. Похоже, и в древние времена, еще до Ричардовых предков-пращуров, что-то ужасное оттуда вылезало, и вот, чтобы встречи с этими ужасами избежать, соорудили такую систему переходов, мостов над этой зоной, высотой они метров шестьдесят-семьдесят. Я-то сам думаю, что все Перекрестки были раньше этими мостами перекрыты, просто, когда строили Генераторную – она тут половину территории занимает, – часть мостов посносили… Придумано все было хитро – переходы эти разводные, сплошной тропинки не образуют, а соединяются и разъединяются в разное время. Какой-нибудь там крокодил, или уж не знаю кто, не сообразит, а человек, знающий расписание, пройдет спокойно – перед ним мосты соединились, за ним – разошлись, и комбинация каждый раз новая.

– Хорошо. И в чем же тут подвох?

– Подвох, братан, в том, что, во-первых, откуда эти мосты управляются, никто до сих пор не понял, а во-вторых, сама программа управления то ли по ветхости заглючила, то ли изначально уму непостижима. Эти поворотники творят что хотят и никакому алгоритму не поддаются, так что ждать, покуда в нужную сторону соединятся, – полдня можно просидеть и еще с полпути вернуться, несолоно хлебавши. А чуть заштормит – вообще колбасить начинает, пляски святого Витта, и это, прикинь, когда тебя самого вправо-влево швыряет так, что не всякий выдерживает. Короче, никто с этим не связывается, есть парочка коптеров, есть парапланы, и в случае нужды летишь к Кобургам напрямую. Но в такую коловерть, как сейчас, особо не полетаешь…

– Дайте-ка мне лист бумаги и ручку, – вдруг попросил Дин. – Ага, спасибо… Смотрите. Вот такие штуки там на каких-нибудь решетках или оградах встречаются?

Володя и Анна-Башаир как по команде сдвинули головы над рисунком – там, без малейших покушений на какую-либо художественность, было изображено нечто, подозрительно напоминающее тройной кукиш.

– Ну да, – сказал Володя. – Там таких шишек до черта понатыкано. И что это значит?

– Это биометрические датчики, с вечным сроком действия… А значит это то, что вы легко отделались… Ладно, вопрос второй. Раньше бывало такое, чтобы кто-нибудь, когда-нибудь пересекал это ваше Дикое Поле в шторм? Сохранились такие сказки и предания?

Володя и Анна-Башаир переглянулись.

– В наше время – нет. А так, конечно, черт его знает.

Диноэл кивнул.

– Хорошо, пошли дальше. План, схема, съемка этих ваших мостов существует?

– Разумеется, – ответила Анна-Башаир, нажала что-то на пульте, модель Перекрестков исчезла, а на ее месте зависло нечто, похожее на мятую и перекошенную шахматную доску.

– Да с крыши все отлично видно, без всякой карты, – заметил Володя.

– Всему свое время, – пробормотал Диноэл, уставившись на схему. – Вот слева, это что такое?

– Это Западная стена.

– Как так – Западная?

– Здесь приняты условные стороны света, – пояснил Володя. – Компас тут, само собой, лыка не вяжет, но считается, что весь этот скелетниковский шанхай – запад. Кобурги – наверху – это север, сектор между ними и нами – Дикое Поле, то есть северо-запад, а почти весь восток – это Генераторная. Только не спрашивай, что там такое – называют так, а уж что там на самом деле и зачем – вопрос, что называется, к зиждителю храма сего. Короче, какая-то мозголомная механика, и мощности по виду – подумать страшно.

Дин и не стал ни о чем расспрашивать, а, насмотревшись на карту Дикого Поля, сказал:

– Вот что, Володь, пойдем-ка мы с тобой на эту самую крышу, покажешь, что там где. Бутылки свои и винтовку захвати.

– Вот так, да? – понимающе протянул Володя. – Хорошо, будь по-твоему.

– Анна, – продолжил Диноэл. – Ты разумная девушка. Похоронила свой экстремизм и романтизм, здесь ты, как всегда, спасибо Ричарду, верховная жрица, и на его же деньги – благодетельница твоих сиротских приютов. Что ж, негусто, но совсем недурно, может, кто-то из этих сирот и скажет тебе спасибо… лет через двадцать. Дай нам какие-нибудь переговорники, в ухо вставить, и присматривай за нами. И мы помянем тебя в своих молитвах, мать семейства.

По все тем же куполовидным залам и крученым переходам, заставляющим чувствовать себя не то в норе жужелицы, не то в осином гнезде, они поднялись наверх, где их поджидал уже настоящий шлюз, с двумя дверями переходной камеры. Пахнуло жаром, под ногами сразу же заскрипел песок.

– Ну, вот оно, – как будто даже обрадовался Володя. – О чем и речь. Приезжай через десять тысяч лет, увидишь – пустыня Сахара, и страусы бегают.

– Спертый тут дух.

– Да, сушняк страшнейший. С другой стороны, разводить здесь орхидеи никто не собирался…

Крыша оказалась вовсе не крышей, а неровной во всех смыслах галереей с оконными проемами, наводящими на мысль о круизных лайнерах. Дин осторожно выглянул, бросив взгляд вверх и вниз. Вверху, словно корни исполинского дерева, изгибались, тая в рыжеватой мути, не то колонны, не то трубы.

– А, – сообразил Диноэл, – въезды.

– Ну да, – подтвердил Володя. – Мы по такому и приехали. Давай в темпе, что-то мне эта бандура доверия не внушает, не ухнуть бы нам к едрене-фене с этой трибуны мавзолея…

Вниз, во мглу обрыва, уходила стена сплошь из бесчисленно ветвящихся, сегментированных трубок, путаницы столь любимых безвестным арихитектором хребтин с разномерными позвонками и непристойно-хищно разинутых зевов необъяснимого назначения. И никакого дна – с пустынями ли, с джунглями ли, с чудищами или без таковых – видно не было. «В самом деле, похоже на корабль», подумал Дин.

А вот пейзаж радовал мало. Поле, уходящее в желто-коричневой дымке к невидимому горизонту, больше всего напоминало свалку металлолома – беспорядочное, как казалось, нагромождение ферм, арок, еще какого-то железа, все битое, гнутое, местами ломаное, словно покусанное, в подозрительных пятнах и проросших там и тут пучках бурьяна. Диноэл присмотрелся повнимательней и даже вытащил бинокль.

– А что же молчал про такое дело? – сказал он. – Тут же везде рельсы. Ого, даже стрелки.

Володя хмуро кивнул.

– Да, у них тут на каждой платформе вилка, «ласточкин хвост». Можешь выбирать, каким путем уехать на тот свет, – направо пойдешь, коня потеряешь и все такое.

– Володь, в таком случае планы меняются. Надо возвращаться за тележкой.

– Не надо никуда возвращаться. Там внизу целое депо, подберем что-нибудь.

– А прямо отсюда спуститься можно?

– Конечно, вон там уклончик вниз, вроде трапа.

Диноэл огляделся.

– Эх, присесть негде. Ладно, поговорим так. Володь, история такая. Никто никаких чудищ здесь не опасался, вот это все – просто сейф, что-то важное они тут хранили, оно, может быть, и сейчас еще здесь. Но в основном ты прав – рассчитана здешняя конструкция на то, чтобы нужный человек спокойно прошел, а ненужный… понятно. Это стандартная, трехкомпонентная охранная система Предтечей, так называемый «Зуб Будды», может, слышал, ты человек неожиданный… Рассчитана такая штука, естественно, не на самих Предтечей, а на людей, был у них такой юмор. Выглядит она везде по-разному, но принцип один и тот же… Короче. Как пройти, я знаю, но есть две загвоздки. Первая – два компонента на месте, а вот третьего я пока не вижу, и есть у меня одна догадка. Сработает – значит, оно, все в порядке. Нет – будем думать дальше. Вторая загвоздка похуже. Даже если это обычный «Будда», уж больно все здесь очень древнее, хлам, а техника даже у Предтечей ломалась. Если эти семафоры в неподходящем месте заест, сгорим мы с тобой за милую душу. Со мной все ясно, долг зовет, а вот тебе предлагаю подумать. Стоят твои восторги того, чтобы из-за них шкурой рисковать? Ты только не торопись, раскинь мозгами.

Володя и в самом деле призадумался, лишний раз продемонстрировав, что ему два раза повторять не надо.

– Пропадай все пропадом, – произнес он наконец. – От судьбы не заначишься. Алька ушла в политику, ребята взрослые… А Джесси меня ждет. Что с нами любовь творит? Так что пойдем, браток, оторвемся, как сказал один тромб другому. Двум смертям не бывать.

Диноэл кивнул.

– Тогда план такой. Сейчас спускаемся, выбираем, как ты говоришь, лимузин посимпатичнее и выкатываем его вот на тот дебаркадер. Если я прав, как раз в этот момент Шехерезада сверху должна нам позвонить и сказать, что незаблокированные порталы прорвало, концентрация поля подскочила, и все в этом роде. Это значит, мы угадали, все в порядке, можно действовать. Если нет – придется поискать что-то еще, хотя шансы, прямо скажем, невелики…

Когда они спускались по висячим серпантинам мимо шедевров скелетниковский готики, Дин сказал:

– Я думаю, обойдется. Пока что ничего особо хитрого не видно.

– Да я тебе верю, – ответил Володя. – У меня глаз наметанный. Я, например, видел, как ты сел, – когда мы вошли.

– И как же я сел?

– Да так, чтобы видеть одновременно и меня, и Анну, и дверь. Я оценил. Сказки не врут – ты парень с гвоздем. Кстати, товарищ старший политрук, разрешите бестактный вопрос – ты и в самом деле собирался ее пристрелить?

– Да очень мне надо, – флегматично ответил Дин.

Подходящая дрезина во мраке очередной чешуйчатой норы отыскалась без труда, здесь же стояли кем-то оставленные еще не распечатанные канистры с горючим, мотор покашлял и бодро затянул свое «бр-бр-бр» на холостом ходу. Впрочем, рельсы заканчивались уже через двадцать шагов, как заканчивалась и площадка, стоя над обрывом, Диноэл впервые оценил, что находится на высоте как минимум двадцатиэтажного дома.

– Расстыковка, как в Питере, – заметил Володя. – Не бывал? Только там мосты вверх разводятся, а здесь плоский калейдоскоп. Какие будут предложения?

Предложения последовали с неожиданной стороны. В ухе щелкнуло, зашуршало, и голос Анны-Башаир, в который уже до некоторой степени вернулась наигранность, произнес:

– Ну вы, охламоны, ничего не выйдет, срочно возвращайтесь. По Полю пошли энергетические рукава от неприсоединенных каналов. Давайте быстрее.

– Красиво, – восхитился Володя. – Хотя и не все вопросы решает.

– Понял тебя, – ответил Диноэл. – Мы отправляемся, сбрасывай картинку мне на планшет.

– Тебе что, жить надоело? Вас там раскурдячит в три счета.

– А, – заметил Дин, – кажется, мне опять удалось произвести на тебя впечатление. Вот за что ты меня любила. Просто и эффективно – правда, с некоторым риском для здоровья… Повторяю – гони изображение на мой монитор. Будь здорова, если что.

И вот надо же, как раз в этот момент на Диноэла навалился очередной приступ тоски и сердечного томления. Ему вдруг сделался тошен и вечный Перекресточный полдень, и пропасть под ногами со всеми чудесами, и зависший над этим обрывом куст полыни, солянки, или еще какой-то дряни с едким ароматом, нагромождение покореженного железа напротив с черными тенями, криво пересекающими корявые швы… Сейчас вон та – или вон та – черт-те чем заросшая платформа, с бакенбардами мерзкой зелени, должна развернуться и подъехать… «Старость? Усталость? Зачем? – подумалось ему. – Ты дошел до предела, до точки, и силы уже не те, чтобы преодолевать очередную фантасмагорию, а сколько их таких было, да и желания особого нет, и тащишь с собой этого чудаковатого парня… Ну да, Скиф, и что ты скажешь Скифу? Право, остановись, хватит».

«Только Бог решает, где остановка», – возразил «клинт».

В эту минуту раздался тяжкий машинный вздох, громовое переключение невидимой могучей пневматики, и бородатая платформа, та, что слева, метрах в семидесяти от них, заметно вздрогнула. Затем послышались гул и рокот, сопровождаемый ритмичным лязгом, – Диноэл почему-то сейчас же представил себе колоссальных размеров приводную цепь с причудливыми звеньями, бегущую через громадные шестерни, – и платформа, медленно поворачиваясь, поплыла к ним навстречу. Из открывшегося торца начали неспешно выдвигаться массивные фигурные штыри откровенно фаллического вида, какие бывают на стыковочных модулях космических станций.

– Снимаю шляпу, босс, – сказал Володя.

Платформа подъехала, шесть стальных фаллосов вошли в невидимые отсюда соответствующие вырезы и тоже исчезли, удар, похожий на удар древнего колокола, должны были бы взлететь облака пыли, но с пылью на Перекрестках был явный дефицит, края слились, немилосердно прищемив ко всему, похоже, привычный куст полыни, рельсовые пути туда и оттуда соединились. Диноэл посмотрел на часы и покачал головой.

– Девяносто секунд.

– Что такое? – поинтересовался Володя.

– Мало. Даже слишком. Давай, покатили.

Мотор запел фальцетом, и они меньше чем через минуту подлетели к стрелке. Стрелка была непревзойденно ископаемого вида, с облезлыми рычагами и тоже обросшая косматой мочалкой; между шпал торчали гнутые проушины стопорных закладок.

– Перевод налево, – скомандовал Дин, вновь взглянув на оранжевый дисплей над часами.

– Стоп машина! – закричал Володя, соскочив и подбежав к механизму. – Вот ведь хренов дедушка русской авиации, перекосило, не держит, отъезжает, балансира нет, и в петли вставить нечего, запросто загремим… Эх, знали бы, хоть моток проволоки захватили… Землячок, давай так: я вроде потяжелей, подержу рычаг, а ты проезжай.

С режущим уши скрипом подъеденные временем железные клинки разомкнули объятия с одними рельсами и приникли к другим, Володя повис на закутанной во что-то, наподобие плюща, палке управления, похожей на закамуфлированный ствол зенитки, дрезина проскочила, и вот они уже снова стоят над пропастью у обреза путей, а впереди – горбатые фермы следующих платформ.

Диноэл взглянул на часы, потом еще раз и помрачнел; включил сканер и принялся мучить всплывший над часами голографический интерфейс.

– А, дьявол, – сказал он. – Они нас не видят. Весь визуальный контур вылетел, канал развалился к такой-то матери… Дело дрянь, Володь, я весь огород стал городить из расчета, что нас засекут, иначе пропадаем…

Он с тоской оглянулся и вдруг уставился на своего спутника.

– Не видят, не видят… Но ведь слышат? И вибрационные датчики как будто в норме. Володь, пой, а я буду прыгать, авось заметят…

– Что петь? – оторопело спросил Володя.

– Что угодно, особо не ори, но постарайся отчетливо, давай быстро, у нас ни секунды нет!

Поклонник тещиных прелестей набрал воздуха, откинул голову и заревел:

Мы, друзья – перелетные птицы,

Но на это сто раз наплевать!

На земле не успеешь влюбиться,

Ы-ы-ы-ы-ы-ы-а-а-а-а-а-наутро – приказ улета-а-а-а-а-ать!

Диноэл запрыгал на месте, махая руками так, словно и впрямь собирался взлететь.

Эффект последовал тройной. Во-первых, правая, дальняя от них, метрах в ста, платформа испустила долгожданное машинное фырчание, словно чихнул Гаргантюа, и двинулась навстречу, а та, на которой они стояли, дрогнув и ощутимо поворачиваясь, тоже взяла с места. Во-вторых, в переговорниках ожила Анна-Башаир:

– Вы там совсем рехнулись? Вас в коридоре слышно!

– Силами экипажа, небольшой концерт, – ответил Володя. – По заявкам радиослушателей.

А в-третьих, пожаловал гость, а правильнее сказать, хозяин этих мест, которого так ждал и опасался Диноэл. Сзади, за дальним краем площадки, за битой стрелкой, на фоне удаляющегося причала с художествами скелетников, поднялся столб как будто бы марева, шевелящегося прозрачного и не очень прозрачного воздуха, таинственным образом оторвавшегося от раскаленной почвы и теперь отправившегося по подвластным ему пространствам. Температура мгновенно взлетела, друзья почувствовали себя как на сковородке – от чудовищного жгута пахнуло, как от мартеновской печи. Он надвигался, вот уже и стрелка, исказившись в его кривом зеркале, сгинула в толще, вот стали видны смутные контуры внутренних потоков и завихрений, словно у струи кипятка в холодной воде. Жар становился нестерпимым, но тут платформы наконец состыковались, и дрезина унесла путешественников прочь, к следующей стрелке, а плазменная колонна, неожиданно свернув, ушла в сторону стены.

– Жареные раки, – сказал Володя, откашлявшись. – Вот ведь Змей Горыныч.

– Да, и мы проигрываем ему двадцать секунд, – хмуро сказал Дин. – Еще не критично, но многовато. Здесь опять налево, и дальше прежним порядком – с шумом и топотом.

– Погоди, водички хлебну.

– Скорее.

Так и пошло – пыхтели мосты, стучали колеса, скрипели и верещали стрелки, охрипший Володин баритон несся над Диким Полем. Скверно было лишь то, что огнедышащий жгут появлялся все быстрее и быстрее и подбирался все ближе и ближе.

– Сорок пять секунд, – со злостью сообщил Дин, присев на рельс во время краткой передышки. – И в голову ничего не приходит.

– Растудыть, – вздохнул Володя. – Вообще, кончится когда-нибудь этот сраный Хогвартс?

– Кончится. Вот только хотелось бы до этого дожить.

– Ты, я вижу, серьезно настроен. Что же вы такого не поделили с этим твоим Скифом? Внутриведомственная склока? Вы же, как я понимаю, из одной конторы?

– Были из одной. Уволили меня из конторы. Теперь я сам себе начальник.

– Тебя? Уволили из Контакта? Да как такое возможно? Ну и дела… То-то я смотрю, ты малость не в себе… Понятное дело, люди с меньшего на распыл идут… И куда же ты теперь? Чем занята знаменитость на заслуженном отдыхе?

– Подамся в науку, я давно хотел. Стану ученым.

– Как так – ученым?

– Вот так. Историком. А что тут смешного?

– Прости ради бога, но я как-то иначе представлял себе ученого.

– И как же?

– Ну, вообще-то, ученый историк не скачет с «наганом» под мышкой по иноземным мостам, чтобы в скелетниковской кишке пристрелить старого друга… Он, наверное, сидит в библиотеке и что-то там выписывает из толстой книги.

– Много ты понимаешь в науке… Сам-то ты по профессии кто, герой-любовник?

– За больное цепляешь… Был я врач, а теперь сам не знаю кто. Сбился с толку. Как говорится, жизнь дала трещину… Эге, наш вагон, похоже, тронулся.

– Да, давай, пора.

Танец мостов продолжался. Володя демонстрировал неистощимость репертуара.

А им в ответ

Дают такой совет:

Им-м-м-м-м-мейте каплю уваженья к этой драме,

Четыре сбоку – ваших нет в Одессе-маме…

Дважды приятелям приходилось сбрасывать с путей подгорелые дрезины, стоявшие как памятники чьему-то невезению.

Часы на башне

Пробили пять.

Уже мы с Машей

Ложились спать.

Вдруг скрипнул кто-то – я на крыльцо —

Двенадцать шпалеров уткнулись мне в лицо!

Подходила, разворачиваясь, очередная платформа, Дин спросил:

– А сам с собой ты на этих Перекрестках не сталкивался?

– Бог миловал. Но тут на одном портале есть шериф – грузинка, девка потрясных статей, так вот она…

Но закончить свою историю Володя не успел. Отъехавшие фермы открыли дальнейшую перспективу, и он завопил:

– Погоди, да вот же! Вон же кобурговский причал! Вон за тем перегоном! Видишь сарай? Динуха, мы почти на месте!

– «Почти» не считается, – процедил сквозь зубы Диноэл. – Пятнадцать секунд. Горим, Володя.

– Ни хрена, упремся!

Однако это было проще сказать, чем сделать. Стыковка еще не отгремела, как позади справа показался злобный струящийся столб, и медлить он явно не собирался.

– Гони на всю железку!

– Как стрелка?

– Нормально, куда надо!

Однако у судьбы есть скверная манера шутить над человеческими надеждами. Расшлепанная за века механика все же подвела. Едва въехав на стрелку, дрезина вдруг дернулась и, завалившись на левый бок, встала как вкопанная. Друзья спрыгнули на полотно – что уж там разболталось и разъехалось в обветшавших креплениях и тягах, но колесо соскочило и застряло в щели между рельсом и лезвием переводного остряка.

– Чугунка, мать твою, – растерянно произнес Володя.

Через секунду оба уже что было сил навалились на рычаг управления стрелкой – глухо. Потом, со страшным кряхтением и руганью потянули вверх саму дрезину, пытаясь вырвать ее из хватки стальных челюстей – без толку, заклиненный с разгона металл засел намертво. Сзади пахнуло жаром дыхание приближавшегося жгута.

– Эх, кувалды нет! – простонал Володя.

– Нас сейчас тоже не будет, – отозвался Дин. – Бегом!

Они помчались, не щадя себя, отремонтированный в клинике у Мэриэтт ахилл повел себя превосходно, и у края даже пришлось затормозить – но все напрасно. Платформа шла слишком медленно – до спасительной пристани, щербатого бетонного козырька, выдвинутого над бездной при поддержке чем-то заляпанных и погрызенных опор, оставалось еще метров сорок. Дин упал на самый обрыв, перекатился на спину и свесил голову в коричневую бездну.

– На меня! – приказал он. – Держись за шею!

Он выбросил руку вперед, открывая напульсник с нитями Кларка, морщась, прицелился, думая, что сделанному по особому заказу устройству пора оправдать потраченные на него баснословные деньги, выстрелил, оттолкнулся всем, чем мог, и оба ухнули в тартарары.

Что ж, надо отдать должное институтским мастерам – они не подкачали. Вдвое превысив дистанцию, назначенную стандартом для подобного рода изделий, волшебная нить долетела и диффузно присосалась к краю ниши как раз под самым торцом кобурговской платформы. Описав в воздухе дугу уже начинавшими дымиться подметками, друзья имели все шансы разбиться вдребезги об одну из опорных колонн – как бутылка шампанского о борт спускаемого на воду корабля, – но Володя, извернувшись, сумел задрать свои длиннющие, как циркуль, ноги, и самортизировал удар. Тем не менее их изрядно тряхнуло, крутануло вокруг все той же колонны – посыпались крошки прорезанного бетона – и приложило еще разок. Послышался печальный хруст стекла, Володя сдавленно застонал. Но в это время Дин, сориентировавшись, выпустил еще одну нить – теперь уже под самое основание, – и через секунду их уже прижало к стене.

О, это была чудесная стена! Восхитительный, пологий склон чудовищной свалки, накопленной десятками поколений! Здесь были обломки строительных плит с хаосом перекрученной арматуры, слои сцементированного керамзита, окаменевшие блоки упаковок штукатурки затерявшегося в веках производителя, пушечные жерла чугунных труб, вросшие в искусственного происхождения известняк, уходящие в недра изгибы фаянса, балки с дырчатым абстракционизмом приваренных уголков – словом, о таком можно было только мечтать. Не жалея скрюченных израненных пальцев, приятели стремительно полезли наверх, словно пара обезумевших насекомых. Диноэл первый перевалился через бортик площадки, молниеносно развернулся поперек, опустил руки, ухватил замешкавшегося Володю за пояс и за шиворот и буквально пребросил через себя наверх. Не теряя ни полсекунды на то, чтобы прийти в вертикальное положение или оглянуться, оба на четвереньках понеслись в глубь платформы и остановились лишь тогда, когда в буквальном смысле слова налетели на кирпичную стену пакгауза возле оттопырившего пустые дверные петли проема. Тут только, привалясь к стене, покорители пространств сели, вытянув ноги, и осмотрелись.

У обоих в легких сипело и свистело, сходящий адреналиновый шок впустил на положенные места боль от ссадин и ушибов. Проклятущий плазменный столб, постояв, как им показалось, с сожалением пару мгновений, ушел влево, в сторону Генераторной. Володя стащил рюкзак, открыл, покопался и вынул отбитое горлышко черной бутылки.

– Одной кранты, две целы, – сообщил он. – Ладно, будем считать – жертва богам. Маэстро, урежьте «Марш оленеводов»! Слушай, а как-нибудь перепрыгнуть с моста на мост тут нельзя?

– Кажется, плечо потянул, – сказал Диноэл. – Нельзя. Это же глушилка. Кроме нашей тарахтелки тут ничего не заведешь. Как в твоем тоннеле.

Они помолчали.

– Н-да… Ну, короче, спасибо, земляк. Я твой должник.

– Всегда пожалуйста… Ну что, пойдем потихоньку? Я что-то начинаю есть хотеть. Там не накормят?

Что собирался ответить Володя, так и осталось тайной, потому что в наушниках вновь прорезалась Анна-Башаир.

– Эй, вы как там? Живы? Что происходит?

– Да вот тут сидим на бережке, обсуждаем твою горькую женскую судьбу, – сказал Дин.

– Тьфу! – с чувством выразилась отставная герцогиня. – Был один псих на мою голову, стало два, – и отключилась.

Поохав, друзья поднялись и отряхнулись.

– А у меня нога чего-то, – сказал Володя. – Голеностоп, наследие спортивной молодости… Ладно, дохромаю как-нибудь. Прыжки проклятые…

Они обошли пакгауз и стали подниматься по все тому же склону спрессованной временем свалки.

– Так к кому мы идем?

– К Медузе Горгоне.

– А не окаменеем?

– Да нет, она девка с большими заскоками, но, в общем, беззлобная. Хотя это я так легко сказал – договоримся, но может и послать. Это как ей моча в голову стукнет.

Тут только Диноэл обратил внимание, что под ногами у них хотя и расколотая, хотя и заваленная мусором, но весьма солидных размеров мраморная лестница очень недурной работы. Оглядевшись, он обнаружил, что справа и слева, сходясь под равными углами, наверх вели еще две такие же, поделенные площадками с переломанными остатками мраморных же балюстрад и высоких бордюров.

Володя поймал его взгляд и грустно кивнул.

– В боковые стекла нашего автобуса вы видите руины паркового ансамбля дворца Кобургов… Кое-что я еще застал. Тут были цветники, наверху – розарий… Сейчас увидишь дом, собственно, от дома остался один библиотечный флигель, но представление дает.

– А почему у этих Кобургов такой разгром?

– Это длинная история, в двух словах не скажешь. Кобурги – это, брат, аристократия мира Проводников, старинные магнаты. В этих краях правил железной рукой Тифон Кобург, патриарх, каких мало. Я-то видел его уже стариком, и то скажу – дедушка был ого-го. Бородища, как у Деда Мороза, взгляд дикий… короче, впечатляет. Говорят, еще недавно сам ездил на все проблемные маршруты, сам во все вникал, шомпола вязал, всех держал – дай бог. Знаешь, есть такие умоисступленные первопроходцы-пассионарии – «винчестер» поперек седла, и поскакал в сторону заката… в дебри Уссурийского края – ну, ты меня понимаешь. Сгубил его тот самый переворот, переключение. В тонкостях я не разбираюсь, но петрушка такая: Глостеры твои, скажем, ничего особенного не потеряли – как был у них канал со скелетниками, так и остался. Ну, полетела информационная база – так Ричард теперь клиентов вдвое против прежнего набрал. А Тифон Кобург потерял все – ему все связи отрубило. Была империя, да вся вышла. Там с сыновьями у него еще вышел скандал, это я не очень в курсе, одни слухи – ребята отцовских талантов не унаследовали, в разборках участвовать не захотели и свалили – говорят, не без Родерика.

– Так это с Родериком были разборки?

– Ну да. Тифон попытался на новом месте обосноваться и попер, как всегда, нахрапом, а у Родерика планы наполеоновские, за каким лешим ему такой конкурент? Настоящая война разразилась. У Кобурга все надежды оставались на единственную дочь, вот эту самую Александру, к которой мы сейчас и идем, но и она его подвела – в самый разгар склоки у нее с Родериком приключился прямо-таки искросыпительный роман. Любовь волнует кровь. В общем, старичок от всех этих переживаний возьми да помри…

– Подожди, а почему она Медуза Горгона?

– Это один из их с Родериком загибонов. Спервоначалу у них была безумная страсть, романтика, что-то вроде хиппи. Потом, как я понимаю, этого показалось мало, и пошли извращения. Что они вытворяли – уму непостижимо. Ну и как я понял, однажды – это у них шел древнегреческий период – она его спрашивает: «А любил бы ты меня, если бы я была Медузой Горгоной? – А он ей отвечает. «Давай попробуем». Позвали генных инженеров, с Фессии, по-моему, там такие вещи – раз плюнуть, а у Родерика денег – куры не клюют, вклеили ей специально модифицированный симбиотический кусок ДНК, и готово дело – на голове целый змеюшник. Они у нее еще с эффектом хамелеона, цвет меняют – хочешь, Медуза блондинка, хочешь – брюнетка, хочешь – вообще не поймешь что. Оба были в восторге, но любовь ихнюю это не спасло…

Но тут подъем закончился, друзья оказались на верхней площадке, где сходились все три лестницы, и перед Диноэлом предстал библиотечный флигель дома Кобургов.

Ни на какой флигель и дом вообще, в понимании Дина, это сооружение похоже не было. Высотой метров в сорок, он стоял в отдалении среди впечатляющего вида руин и больше всего напоминал рубку исполинской подводной лодки, всплывшей в столь неожиданном месте. Вытянутый в длину, поставленный на высоком покатом цоколе, он был сильно сжат с боков, превращаясь в подобие толстой стены без единого окна, и так же воронкообразно расширялся наверху, словно архитектор планировал устроить на его крыше стадион с футбольным полем. Кстати, оголенные балки и остатки креплений на крыше говорили еще и о других конструкциях, не проявивших должной стойкости перед натиском времени.

– Видал миндал? – с гордостью спросил Володя. – Называется Ладья Осириса, или Колонна Осириса, точно не помню.

– Ничего себе, – сказал Дин. – Если это флигель, то какой же был дом?

– Дом был вокруг.

– Как это – вокруг?

– Вот так. Эта байда стояла внутри дома. Последнее выяснение отношений между Родериком и стариком Кобургом произошло в гостиной.

Дин только покачал головой.

– Да, масштабы тут у вас.

Их ожидал еще долгий путь по тропинке среди хаоса развалин.

– «Мы отстояли Сталинград, мы его восстановим!» – был такой плакатик в старину, – комментировал Володя, которому несладко приходилось с его вывихнутой ногой. Впрочем, своей экскурсоводческой энергии он отнюдь не утратил. – Жаль, не могу провести тебя через центральный вход – там завалено, а было все отделано хагальским кварцем, я вам доложу, закачаешься…

В итоге они очутились перед массивной дверью с ручкой в виде ребристого бронзового шара, постучали, и реакция не заставила себя ждать: дверь распахнулась практически мгновенно. На пороге стояла высокая молодая женщина с громадными, широко расставленными серыми глазами. Эти глаза уставились на пришельцев с таким напряжением и вниманием, какое уже граничит с безумием, а состояло это безумие, как сообразил Диноэл, из смеси доведенных до крайности ожидания и надежды. В первое мгновение Дину померещилось, что на голове у нее нагромождены большие бигуди, зачем-то утыканные речными раковинами, – но это были не раковины. Это были разинутые змеиные пасти. И принадлежали они не каким-то там декоративным змейкам – нет, на него смотрели в великом множестве полновесные гадюки, как и их хозяйка, замершие в напряженном ожидании.

Увы. Вид гостей Горгону разочаровал – интерес и ужас в поразительных глазах угасли, наследница Кобургов отпрянула и шумно втянула воздух, точно породистая нервная кобыла. И сейчас же змеи, ожив и потянувшись вперед, разноголосым хором грянули свое «С-с-с-с-с-с-с!» и пришли в бурное движение, одним махом в разы увеличив объем прически. Дин вдруг понял, что они изо всех сил стараются уползти и отчаянно мечутся, лишенные такой возможности.

– Здравствуйте, – вежливо произнес он.

– Привет, Саш, – сказал Володя, похоже, он везде чувствовал себя как дома.

Но Александра, не проронив ни слова, повернулась к приятелям спиной и быстрым шагом удалилась внутрь, где, как легко можно было видеть, упала в пухлое кресло и, глядя в сторону, остервенело принялась грызть ногти на левой руке, время от времени поглядывая на результат.

Они вошли. Все внутреннее пространство дома представляло собой, как казалось, одну-единственную комнату, без перегородок и перекрытий – от пола до потолка на неизмеримой высоте. И все стены, без промежутков, были скрыты книжными полками – тысячи рядов книг уходили вверх, чередуясь с массивными резными карнизами – Дин был готов поклясться – настоящего красного дерева, теряясь в полутемной головокружительной вышине. Было в этом что-то противоестественное и одновременно нарочито сказочное. Впрочем, изнутри помещение выглядело куда меньше, чем могло показаться снаружи, и привычным к подобным вещам взглядом Дин определил, что за полками, без сомнений, скрыты еще пространства.

Володя тем временем подошел к хозяйке и, привалившись к заменяющему стол саркофагу красного же дерева на драконьих лапах, спросил:

– Саш, ну что такое?

– А то ты не знаешь! – с вызовом воскликнула Медуза Горгона.

– Откуда мне знать? Я только что приехал.

Не отвлекаясь от ногтей, она протянула ему сложенный лист бумаги. Володя оторвался от стола, подошел, взял, прочитал и сказал:

– Женится на Эмили? Да что за ерунда! Кто это придумал?

– Мне звонила Зельда. – Медуза без всякого стеснения хлюпнула носом. – Говорит, ей прислали официальное приглашение. Сучка.

– Подожди, подожди. Это еще все вилами на воде. Такие вещи вдруг не происходят. И когда у них это?

– Через час! – с яростью заорала Александра и что было сил ударила кулаком по глянцевому кожаному валику. – А я тут сижу, как дура!

– Так не сиди. Давай махнем на Фортель и все узнаем. Мы, кстати, к тебе по делу, нам с другом туда тоже позарез надо, и срочно, так что моральную поддержку обеспечим.

– Да ты издеваешься? С понедельника Волна стоит, куда я поеду?

– А что тебе Волна? У тебя броневик!

– Я его на Фортесе оставила, меня Ральф подвез, а перегнать забыла! Ну и все!

Володя скорчил рожу, означавшую – «судьба играет человеком» – и прижал двумя пальцами ухо с переговорником:

– Ань, слышишь меня? А ты какого хрена молчала, что здесь Стоячая Волна?

– Во-первых, меня никто не спрашивал. – Голос Башаир раздался также и в ухе Диноэла, и довольно громко откуда-то над письменным столом. – А во-вторых, ты что, маленький? У нас буря, а вы у самой стены, там пик резонанса! Ты чего ждал? Александра что там, в расстройстве чувств? У нее же бентлевский «универсал»!

– Она его на Фортеле бросила.

Анна помолчала, потом заговорила вновь:

– Вот что, мои дорогие. Перебирайтесь-ка вы в бункер. У меня тут уже синий уровень, шестьдесят пять единиц. И не тяните. Скакнуть может очень быстро, добежать не успеете.

– Открой нижние каналы! Оттянет.

– Не могу, у меня на линии противошерстный ниппель из Квирика. Там в шлюзе человек двадцать паломников. Как, спрашивается, я их перекрою? – Диноэл машинально отметил, что интонации Анны обрели куда большую естественность. – Я за Дикое Поле не отвечаю и за разных чокнутых тоже, у которых ума хватило черт-те где оказаться.

Володя с горестным недоумением посмотрел на Дина.

– Веселый разговор… Да что ж такое? Зря старались? Пели-плясали? Факир был пьян и фокус не удался? Опять пролетаем. Как пыльный ящик над Сахарой…

На этом месте Александра впервые проявила интерес к текущей вокруг реальности.

– А как вы вообще тут оказались? – с тоской и раздражением спросила она. – Все же перекрыто.

«Не теряет оптимизма девушка», – даже с некоторым уважением подумал Дин, а Володя сказал:

– Да вот есть тут человек, для которого нет преград на свете… Позволь представить: Диноэл Терра-Эттин, герой Контакта, зубр-динозавр из легенды, все может… Динух, правда, пошевели мозгами – вдруг в самом деле что-то можно изобрести?

Александра перевела взгляд на Дина, и он вдруг понял, что означает выражение «тяжелые глаза». Несмотря на все свое расстройство, неспешно вела она взглядом и рассматривала его дольше, чем позволяют приличия, смотрела, как человек, знающий цену каждому своему жесту и отдающий себе отчет, что любой знак внимания с ее стороны – это уже подарок, который потом будут обсуждать и истолковывать, ибо магия власти велика. Дочь олигарха, вспомнил Дин, наследница империи в обход своих непутевых братьев, обладательница фамильного дара. Что-то произошло в этот момент между ними, протянулся тонкий проводок взаимопонимания; кажется, доставшимся от отца чутьем Горгона уловила, с кем она имеет дело, хотя ясно, что ни о каких героях Контакта она в жизни не слыхала.

Александра встала – ходячие Олимпийские игры, подумал, глядя снизу вверх Диноэл – и подошла к нему. Змеи у нее на голове неожиданно приобрели приятный светло-каштановый цвет и улеглись в кокетливое каре.

– Александра, – сказала она, протягивая ему длинную узкую ладонь. – Можно просто Сандра.

Дин невольно подивился закалке, позволившей ей так быстро взять себя в руки, и слегка поклонился в ответ:

– Диноэл. Можно просто Дин.

– Мы раньше нигде не встречались?

– Вряд ли. Я в ваших местах впервые.

– Мне просто показалось… Но это неважно. Дин, если бы можно было наладить самую элементарную экранировку, вопрос был бы решен. Проход довольно большой, габариты роли практически не играют…

Но на этом месте вновь взяла слово Анна-Башаир.

– Восемьдесят пять, красный код! – яростно заорала она. – Вы еще не в убежище? Жить надоело?

– Предлагаю перенести нашу беседу в другое помещение, – вежливо предложил Диноэл.

Возражений не последовало.

Вход в спасительный бункер располагался метрах в пятидесяти от дома и был обозначен несерьезного вида навесом из вихлявой гофры, прикрученной к шестам. Рядом возвышались два не то кургана, не то холма, образующие фигуру наподобие восьмерки. Эта деталь ландшафта немало озадачила Диноэла.

– В ваших разборках что, авиация участвовала? – спросил он.

– Авиация, угадал, тут у нас под ногами, – ответил Володя, спускаясь вслед за хозяйкой по перекошенным ступенькам из искусственного камня в неопрятного вида яму.

– Он сделал подвал из самолета, – гневно пояснила Александра. – Решил, что это будет оригинально.

Впрочем, Диноэл уже все видел сам. Перед ним был знакомый, как дверь родного дома, люк, с за долгие годы въевшимся в сетчатку глаза традиционным извивом бело-серого камуфляжа. Люк выехал сначала на них, затем откатился в сторону, они вошли, и Володя сказал:

– Да-с, мое почтение, «Ял-Скевенджер». Ни кабины, ни двигателей, ничего, одни аккумуляторы и генераторы, но система жизнеобеспечения работает как часы. Теперь вопрос в том, сколько нам в этом бомбоубежище торчать, как Миклухо-Маклай в своей лодочке…

Скучная интерлюдия, которую можно не читать

«Ял-Скевенджер», или, сокращенно и ласково, «Джерри», был машиной, знаменитой не менее, чем некогда танк «Т-34» или бомбардировщик «В-52». Это был венец конструкторского творчества эпохи, когда освоение Внеземелья в полной мере превратилось в индустрию. О проблемах и технических достижениях того времени можно написать (и, кстати, уже написано – например, об универсализации инструментов) немало отдельных книг, монографий и диссертаций, здесь же я просто упомяну, что человечеству пришлось пересмотреть подходы ко многим, казалось бы, давно привычным вещам. Скажем, ремонт в полевых условиях.

Казалось бы, все давно известно – вылез, сменил колесо, поднял капот, заглянул в мотор. Ан нет. Вылезти нельзя. Если, конечно, хочешь остаться в живых. Транспортное средство должно быть сконструировано таким образом, чтобы залезть в двигатель можно было, не выходя из машины. И ни с какой технической станции на подмогу никто не приедет – во всяком случае, ждать придется долго. Даже очень долго.

Вдобавок ко всему прочему, в условиях подобного экстрима человечество, по своему милому обыкновению, собиралось еще и воевать. Специализация – штука полезная, но малорентабельная, и иной раз не худо иметь машину, на которой можно успешно сражаться как при плюс, так и при минус ста по Цельсию.

Обычно на какую-нибудь не слишком гостеприимную планету для начала сбрасывался эмбриоконтейнер, который сам собой, за счет заложенных в нем ресурсов, выстраивал жилой купол, прочность стен которого обеспечивала некоему коллективу первопроходцев необходимое время, чтобы собраться с мыслями. Но эмбриомеханика – удовольствие дорогое, а военная эмбриомеханика – дорогое чрезвычайно. Никакому, даже самому расточительному военному бюджету было не под силу постоянно выбрасывать миллионы и миллионы на одноразовые фортеции, которые то ли еще пригодятся, то ли нет. Сначала надо бы разобраться в обстановке, уточнить картину на местности, а для этого специалистам и соответствующему оборудованию – пусть даже в экстренном экспресс-варианте – нужно нечто несокрушимо-универсально-живучее, мобильное и многоразовое.

«Ял-Скевенджер» появился на свет на пике триумфального возвращения прямоточного двигателя, когда ракеты, утратив кавычки, из детского лексикона вновь пришли в космическую технику в ипостаси Д-двигателя с его безмерно возросшей мощью сечения какой-то там единицы ионного потока. Или что-то в этом роде. Этот двигатель успешно и поставили на то, что конструкторы поначалу именовали «ходячим замком Хаула» – такие ассоциации вызывало у них шишковатое сооружение из «эксцентрично совмещенных эллипсоидов» – ничем не прошибаемый воздушный танк-штурмовик, способный вдобавок вместо обычного груза адаптивных кассет с бомбами и ракетами нести или двадцать человек десантников со всем снаряжением, или исследовательскую экспресс-лабораторию с пятью научными сотрудниками-землепроходцами. Экзотичности (а местами и страхолюдности) сооружению добавила пришедшая мода на разнесенность жилых, двигательных и оружейных блоков – невольно вспоминается архитектор Буров, некогда новаторски разделивший в физическом пространстве несущую, теплоизолирующую и декоративную функции стены. Теперь всевозможные пушки-пулеметы-ракетницы переселились в обтекаемые бронеконтейнеры, вынесенные на пилонах изменяемой геометрии. Итоговая конструкция вышла настолько удачной, что выдерживала даже перемену масштаба – редкостный случай в той области техники, где количество и качество связывают очень непростые отношения. Другими словами, можно было строить большие и маленькие «Ялы» (с поправкой на мощность двигателя), и летали они одинаково хорошо.

Успех «Яла-Скевенджера» превзошел все ожидания. Он возглавил рейтинг в своем классе еще до войны и не уступал этой позиции аж до конца пятидесятых. Он до сих пор занимает первое место по количеству построенных машин, и даже в наше время, усовершенствованный и переоснащенный, пользуется непреходящей популярностью у мастеров и знатоков летного ремесла за легендарную устойчивость и неубиваемость. Давно стало аксиомой: если предстоит полет и высадка в условиях мутных, непроверенных, рискованных, тем паче – заведомо агрессивных, не мудри – бери «Ял».

Кроме того, «Джерри» и поныне удерживает пальму первенства по количеству апгрейдов. Ни один самолет за всю историю не претерпел столько модернизаций, модификаций и адаптаций. Его переделывали и перекраивали под самые невероятные нужды и в самых невероятных условиях, а он продолжал летать, не теряя ни мощи, ни надежности. Об этом сложены легенды, и, как водится, дело не обошлось без маршала Кромвеля. На Церерской каторге его, как и многих военнопленных летчиков, посадили пилотом-смертником на «WKB» – а это и есть «Джерри», на котором вместо корректировочного венца установлены контейнеры для обогащенной шиговой руды, что делало некогда наводившую ужас летающую крепость безобидным карьерным грузовиком.

Впрочем, не таким уж безобидным. После проведенной ампутации маневренность, да и просто управляемость «Джерри» в таком варианте – с практически голой маршевой тягой – падала процентов на девяносто, и все бы ничего, но маршрут рудовозов с Цереры на Цереру-3 (по удивительной иронии судьбы, места, где когда-то Кромвель начинал свою военную карьеру) пролегал через «Тысячу Лун» – пояс астероидов, который даже асы высшего пилотажа на вполне нормальных машинах предпочитали обходить стороной. В итоге средняя продолжительность жизни водителя рудовоза составляла два с половиной рейса. Церерские власти это мало волновало: продажа одного контейнера концентрата шиги окупала все расходы на полгода вперед, покореженных, но работающих «Ялов» война совершенно бесплатно оставила на свалках Цереры неисчислимое множество, а пленные стимфальские офицеры вообще ничего не стоили. Церерский лагерь пилотов стал без всяких иносказаний Клубом Самоубийц, где жеребьевки выхода на трассу ждали, как Страшного суда.

Кромвель знал возможности и резервы «Джерри» лучше многих. Лишенный своей электромеханики, «Ял» превратился в то, что именовалось «летающей микроволновкой» – ракетой с элементарным выхлопом так называемой перегретой грязной плазмы, из чего, кстати сказать, впоследствии явился на свет разделительный ионный двигатель. Ущербность на ущербность, минус на минус дал плюс – в распоряжении у Дж. Дж. оказалась лишь примитивная сверловка, сварка да неограниченное количество битых диафрагмальных редукторов, и вот этих-то диафрагм он наварил на сопла целые сосисочные гирлянды. Сооружение вышло на редкость уродливым и на первый взгляд совершенно бессмысленным, большинство решило, что старику наконец изменили душевные силы и он спятил, но упрямец знал, что делал, – за счет своих диафрагмальных каскадов Дж. Дж. ухитрился так перераспределить тяги, что в среднем диапазоне практически вернул «Джерри» возможность маневра.

Кромвель вышел на маршрут вместо бедолаги майора, вытащившего «черную карту» – тот, хотя и будучи ни жив ни мертв, все же пытался остановить боготворимого маршала. Но Дж. Дж. лишь посмеялся своим деревянным смехом – «Молчать, я все еще ваш командующий!» Живучий, как кошка, «Джерри», успешно перенес топорную хирургию, которой подверг его Серебряный Джон, и обомлевшие офицеры, разинув рот, восторженно наблюдали, как лихачит их начальник меж смертоносных небесных камней. Верная гибель, притаившаяся среди астероидов, перестала быть такой уж верной – так «Ял-Скевенджер» в очередной раз сохранил множество жизней, и сегодня на Церере туристам показывают карту движения астероидов, собственноручно начерченную Кромвелем на стене барака и действующую по сию пору. Специальная табличка ограничивает возраст зрителей: красочные пометки и комментарии на схеме говорят о богатстве языка автора, но на детей никак не рассчитаны.

Новое время – новые песни. «Грязная плазма», спасшая Серебряного Джона и его товарищей-каторжан, канула в прошлое. В начале шестидесятых в десантную авиацию пришли силовая механика и трансформеры и начали бойко теснить старину «Джерри». От устаревшей техники принято избавляться, но самые скромные расчеты показывали, что для утилизации чудовищного парка «Ялов» надо создавать целую промышленность, даже если позволить себе такую немыслимую роскошь, как просто пустить их под нож и пресс. Одним из выходов – простым и вполне рентабельным – как раз и оказался тот, с которым столкнулись Диноэл и Володя: основательно выпотрошенный «Ял-Скевенджер» использовался в качестве мобильной бытовки для работы и проживания на планетах с агрессивными средами. Скажем, «Джерри» второй модернизации, с его по сию пору непревзойденной системой защиты, после демонтажа военного и исследовательского оборудования стал романтической самоходной баржей и позволял без усилий разместить от шести до десяти человек во вполне комфортных условиях проживания. Многие «Ялы» вообще превратились в прогулочные яхты, скрыв свою жесткую боевую сущность за инкрустациями, резьбой и всевозможными ухищрениями дизайна.

Конец скучной интерлюдии.

В тесном сером закутке шлюза, среди труб, кабелей, задвижек и заглушек интуиция шепнула Диноэлу: здесь подвох, копай. Он вошел в то, что теперь можно было назвать салоном, и огляделся. Большая двухуровневая комната, убранство богатое, но безликое – диваны, бар, царские ковры, стены с фресками под старину. Он спустился в нижний ярус и оглянулся. Ну конечно, на этот подиум биологи всегда устанавливали свои дополнительные аккумуляторы, генераторы и прочую силовую подпитку.

Да, он уже начал подзабывать, как выглядит в мирном варианте эта летающая куча ящиков или, как говорили, взрыв на контейнерном заводе. Господи, вот такой же спас им жизнь на Гедеоне, где они искали тот злополучный блуждающий портал. Лед, ночь, убийственный холод, батарей в скафандре хватит еще максимум на пару часов, а дальше – мороз и смерть. И вдруг – вот такая же куча ящиков, лежит с разверстыми люками, распахнутым фонарем, в аккумуляторах жалкие проценты, но все же двигатель, все же шанс, заиндевелый Скиф просипел: «Дин, еще часик надо потерпеть, сначала перевернем, если посадим аккумуляторы на обогреве, нам эту дуру век не сдвинуть!» И они перевернули, начисто сгубив все индивидуальные резервы, и стали подключать – если не заведется – через полчаса крышка. Но «Ял» запустился, межкорпусное пространство продуло, и температура медленно поднялась до нуля, и… ах ты, боже мой…

Ладно, воспоминания подождут. Он присел у полированной тумбы, вроде бы из карельской березы, и отогнул край ковра. Да, так оно и есть – привинчена наглухо, а сзади еще и к стене. Ясное дело. Он включил сканер.

– Брось, – сказал Володя, – не трать время. Здесь же экранировка во все стороны, бесполезно. А, вижу что у тебя на уме. Без толку, братан, все спилено, осталась одна бронекапсула. Эта лайба свое отлетала, оставь надежду, всяк сюда входящий.

– Да что ты говоришь, – удивился Дин, следуя за сканером, он дошел до противоположной стены и там остановился, все еще не отрывая взгляда от показаний. – Ты сам-то видел?

– Конкретно у этой шаланды – нет, а так – сплошь и рядом. Да что там, у меня дома стоит насос из такого же «фантома».

Но Дин уже увидел то, что искал. Он выключил сканер и опустился на край длинного черного стола, сделанного неведомо из чего, но с прожилками.

– Хозяюшка, налейте нам по сто граммов чего-нибудь вон из того изобилия. У меня к вам непростой разговор.

Александра тут же послушалась, не сводя с него внимательного взгляда, он взял со стола гнутое и наклонное произведение столового авангарда.

– Хотите, расскажу, как было дело? Вы вернулись с Фортеса и застали здесь Родерика. Он сказал, что приготовил вам сюрприз, и показал вот это чудо. Я угадал?

– Дин, вы прорицатель? Да, все так и было.

– Просто я много чего повидал на своем веку. Даже слишком много. В смысле, что некоторые вещи не стоило видеть, спокойнее было бы жить… Александра, мы с вами знакомы всего полчаса, даже меньше, я не имею права вмешиваться в вашу жизнь…

– Нет, пожалуйста, говорите. – Она по-прежнему не сводила с него глаз, обеими руками прижимая к груди непригубленный стакан.

«Ну и глазищи, – подумал он, – давненько не встречал я людей, которые так естественно и со вкусом выражают свои чувства. Ведь она не играет, это все на самом деле».

– Да, уж такой сегодня день… Александра, стоит ли вам так спешить туда, на Фортес? Будет ли эта самая свадьба, не будет ли – кстати, я тоже сильно сомневаюсь, – но зачем? Ну, скандал, дурацкая сцена – какой в этом смысл? Если надо, он сам вам все расскажет, а если нет – тем более не о чем говорить. И потом, уж извините за бестактность, насколько я успел понять, что-то изменить уже поздно, все поезда ушли, ваше появление ничего не спасет.

Горгона снова с силой втянула воздух, откинув голову и посмотрев в потолок, потом, не выпуская стакана, быстрым шагом прошлась взад и вперед по салону. Змеи у нее на голове стали окончательно белесыми, превратив ее в блондинку, и собрались в громадный шевелящийся хвост на затылке – лицо у наследницы Кобургов разом заострилось, и она стала похожа на героиню древнегреческой трагедии.

– И что же мне делать?

– Да ничего. Придет человек, скажет: плюнь на Родерика, пойдем со мной – и вы пойдете, и даже не спросите куда.

Александра, вдруг изобразив кокетливую задумчивость, скосила глаза вбок.

– Это, случайно, не вы?

– Ну, знаете, во-первых, я не прорицатель, как вы справедливо заметили, а во-вторых, ответ неправильный. Не засчитывается.

– А какой правильный?

– «Если это вы, то я согласна». Нет, второй попытки не дается. Но все же подумайте над тем, что я сказал.

Но взгляд его собеседницы уже обрел прежнюю одержимость. Теперь она резко выдохнула, словно стряхивая с себя что-то, и колыхнула своими змеями.

– Нет. Будь что будет. Я хочу увидеть это собственными глазами. Пусть я потом пожалею.

– Что ж, дело хозяйское. У меня обычай такой – всегда предупреждать людей, а уж дальше пусть решают сами.

– Минутку, я что-то не улавливаю сути, – вмешался Володя. – О чем речь? Мы, между прочим, как сели на мель, так и сидим. Какие наши варианты?

– Такие варианты, – туманно ответил Дин, вновь подошел к дальней стене, еще раз сверился со сканером и вытащил лазерный резак.

– Здесь, конечно, где-то лежит дистанционный пульт, – пояснил он. – Но, как я понял, до начала церемонии двадцать минут – искать нет времени.

– Э, э, земляк, – насторожился Володя, – ты там поаккуратнее с этим джедайским мечом. Пропорешь обшивку – мы в три счета превратимся в тушенку «Великая стена».

– Мне только контур наметить, – пробурчал Диноэл, убавляя световой фитиль до крохотного клинышка, – чтобы долго не ковыряться.

Он бережно вычертил на стене квадрат размером в две ладони, убрал резак и воткнул в надрез свой видавший виды десантный нож.

– Эх, земляк, – вздохнул Володя. – Венецианская штукатурка. Родерик небось за нее бешеные деньги отдал.

– Венецианская, – подтвердил Диноэл. – Копия церковной фрески делла Франческа из Ареццо… Вот тот парень с трубой мне особенно нравится – кругом резня, мечи, а он знай себе трубит, в ус не дует, творит искусство, и взгляд какой отрешенный… Но не люблю я Венеции, Володь. Стиль «гранж», черт бы его совсем брал, меня им чуть не двенадцать лет мучали, рухлядь проклятая, какая в нем прелесть?

Володя понимающе покивал:

– Вижу, братан, ты тоже хлебнул семейной жизни…

Тут вырезанный квадрат штукатурки отлетел на пол, и за ним открылся пульт ручного управления, к которому Диноэл немедленно подсоединил сканер.

– Э, армейское шифрование, тут и думать нечего…

– Ну да, – согласился Володя, – здесь была дверь в пилотскую кабину. Там же все срезано, дверь заварена…

– Дверь не чай, так просто не заваришь, – загадочно пробормотал Диноэл.

Он отключил сканер и торопливо застучал пальцами по клавишам панели. В результате для вдохновенного красавца-трубача с ареццианской фрески пробил последний час: он буквально взорвался, разлетевшись на куски вместе с трубой и закованными в латы соседями, а за ним распахнулся проем от пола до потолка, в котором мелькнули разъехавшиеся створки двери со сложным рисунком ребер жесткости и толстыми губами герметизаторов, и открылась целая и невредимая пилотская кабина с креслами, нависшим саркофагом контактной амбразуры и триптихом приборной доски, где, чуть помедлив, загорелись зеленые огоньки готовности.

Володя и Александра как по команде встали со своих мест.

– Это как? – потрясенно спросил Володя, а Александра просто смотрела на Дина с восхищением.

– Да уж вот так, – ответил Диноэл. Он прошел вперед и уселся в кресло первого пилота, пристраивая длинные полы балахона. – Как я понимаю, один из сюрпризов в семейном стиле Родерика…

– А мы все думали…

– А он и хотел, чтобы вы так думали. Хочешь обмануть чужих – сначала обмани своих. В прежние времена я тоже не скупился на подобного рода предосторожности… когда убедился, что не все меня так уж любят. Садитесь, садитесь, до марша Мендельсона пятнадцать минут… Так, что там у нас… Володя, запакуй девушку в штурманское кресло, не знаю как посадка, а взлет будет жестким.

Но Володя никак не мог успокоиться.

– Ну ты даешь… Как же ты догадался?

– На легких грунтах у «Яла» есть способность закапываться. Реактивные струи, и потом его заваливает. Эти холмики наверху – следы от выхлопных вихрей, я их сразу узнал, да и котловина… Трюк рискованный, но возможный. Кстати, Родерик классный пилот, если на такое решился.

Тут наконец заговорила Александра.

– Никакой он не классный и не пилот, – со злостью произнесла она. – Опять меня обманул… С ним был летчик, Джон его зовут, старик такой противный, и еще Ричард.

– Кажется, я знаю этого пилота, – пробурчал Диноэл, один за другим включая тумблеры у себя над головой. – Что-то я начинаю уставать от здешних вольдемортов… Володь, ты виски не забыл?

– Спрашиваешь…

– Ладно, все готовы? Сандра, вы уже придумали, какую речь закатите своему любезному, когда застукаете его у алтаря? Хорошо, поехали, как выразился Володин соотечественник…

Двигатели тонко, пока что едва слышно, словно в отдалении, заныли, появилась легкая вибрация, и через некоторое время по темному лобовому стеклу поползли, соединяясь и разъединяясь, слои – будто от совка в детской песочнице.

– Пару минут придется потерпеть, – сказал Дин. – Гнать не будем, забьет фильтры – вообще с места не сдвинемся. Володь, ты там девушке кокон, надеюсь, не до конца отвернул? Я ведь автономку не включал… Приготовься, я сейчас дам реверс, и процентах на шестидесяти вместе переключимся.

– Не убьемся?

– Это «Ял-Скевенджер» – обязан выдержать. А ты что, не успел исповедаться? Отпускаю тебе грехи… Сандра, как вы там?

– Я вам полностью доверяю, капитан.

– Замечательно. Знаете, о чем я всегда жалел? Что мне не хватает духовности. Философствую, а духовности никакой, как доходит до дела – одна бессмысленная удаль.

– Дин, там на выходе серьезный перепад, может здорово долбануть…

– Да ладно, ты послушай, это и к тебе относится. И вдруг я понял: удаль это и есть духовность в боевых условиях. Или что-то очень похожее. Человек всю жизнь мечтает преодолеть свою звериную составляющую и для этого изо всей мочи напирает на духовность – всякие там святые, отшельники и прочее. Кстати, на самом деле само это стремление уже зверское, потому что человек – стадное животное, и даже за счет духовности норовит выделиться из стада и, стало быть, более удачно размножиться – тут забавное противоречие… но бог с ним. Духовности все завидуют – он познал что-то, он возвысился, он приблизился… Удаль – это то же самое. Он презирает жизнь и смерть, он понял что-то такое, он не боится, он герой…

– Дин, у нас окислителя на три минуты…

– Бог не хочет нашей погибели… Вот Сандра меня понимает. Я к чему веду? Проявим ту грань духовности, которая доступна таким лоботрясам, как мы с тобой. Прямо тост получился… Все, даю реверс.

Нытье двигателей перешло в вой, слои грунта за стеклом превратились в мутные бурлящие струи, которые потекли почему-то вперед, так что перед носом машины возник будто бы кипящий котел; полетели крошки, пыль, непонятные клочья и обломки, крупные и мелкие пузыри, потом внезапно посветлело, и вдруг совсем рядом пронеслась стена библиотечного флигеля, за ней – обколотый бортик крыши, растопыривший ржавые пальцы арматуры, и открылась панорама Перекрестков.

– А-а-а-а-а-а! – страшным голосом закричала Александра. – Вы с ума сошли! Черт все брал бы! Я же не одета, не накрашена! В каком виде я покажусь?! Надо срочно вернуться! Ах я дура! Коза проклятая!

– Да, об этом не подумали, – согласился Диноэл. «Ял-Скевенджер» висел чуть правее и выше овальной воронки крыши-стадиона, слегка покачиваясь. – Но извини, возвращаться нереально. Это же часа на два, а мы и так опаздываем. Сандра, он тебя во всех видах видел, и если любит, то для него это неважно, ваших чувств от этого не убудет. Говори, куда лететь.

Горгона закрыла глаза, протяжно, даже с рычанием, застонала, затем сказала убитым тоном:

– Возьми ниже и правей, там увидишь.

«Ял» круто ушел в правый вираж, и тут заорал уже Володя:

– Эй, а замки? Замки кто снимет? Мы сейчас в лепешку!

– Володь, хоть ты-то не реви! – сказал Дин. – Какие замки? Что с тобой? Ты еще не понял? Сегодня день открытых дверей!

– Да открыла я все! – со злостью и рыданием признала его правоту Александра.

– Знаете, ребята, – задумчиво сказал Володя, – с вами с ума сойдешь.

То, что они вошли в створ ворот, Диноэл больше почувствовал, чем увидел. В этот раз портал принял его куда более гостеприимно – сознание осталось на месте, и, хотя ясность мышления поплыла, как после наркоза, он даже сумел вглядеться в детали того механизма, который то ли являлся, то ли мерещился ему во время перехода. Перед ним вновь повернулась та огромная полупрозрачная штуковина с белым краем, что и в прошлый раз, но сейчас он увидел, что движется она не сама по себе, а вращается на плоской дуге, уходящей в какие-то толщи; Дин удивился, но вдруг сообразил, что дуга эта движется по окружности, часть которой она и составляет, и тянет ее за собой радиус этой окружности, оттого-то главная, большая штука и описывает такую траекторию… И еще – пришло странное ощущение, что если протянуть руку, то можно даже прикоснуться к этой механике; но тут грезы оборвались, и он увидел прямо перед носом самолета падающее на него поле аэродрома с белой разметкой, фонарями и контрольной башней, на которую он фактически заходил в пике. Дин поспешно прибрал ручку, летное поле провалилось под ноги, и впереди выскочила панорама города, похожая на столбчатую диаграмму. Стоял чудесный летний день.

– Куда нам? – спросил он, прочистив горло кашлем. – Здесь садимся?

– Направо, – дрогнувшим голосом распорядилась Александра. – Тут одна минута.

Краем глаза Диноэл углядел, что она вновь вцепилась зубами в ногти и, похоже, в пальцы, а в глазах обозначилось сумасшествие.

В самом деле, очень скоро выскочила круглая, как монета, и даже вымощенная по кругу площадь с фонтаном в центре, запертая с трех сторон крыльями мрачного, похожего на фантастический замок небоскреба с башнями, а с четвертой стороны – напротив, очень даже веселого облика, крохотной, как игрушка, особенно с высоты, белой церковью со шпилем и красной черепицей.

– Здесь не сядешь! – запротестовал Дин. – Некуда воткнуться!

– Сажай! – сквозь изгрызенные ногти сдавленно приказала Александра.

– Все посшибаем и сами побьемся! Мы и так все правила нарушаем!

– Сажай!

– Сандра, нам сейчас в тюрьму никак! Времени нет!

– Сажай, я внесу залог.

– И у церкви ни одной живой души.

– Сажай!

Диноэл только плюнул с досады.

– Хрен с вами, держитесь! Посадка на воду… Не знаешь, этот фонтан мраморный? И машины кругом… Надеюсь, застрахованы… Володь, кончим дни в кутузке.

– Да ладно тебе.

Дин до упора втянул кабину, развернул двигатели вертикально и сжал их «в конус». Площадь стремительно надвинулась, обступая со всех сторон, небоскреб-замок, словно стена шахты исполинского лифта, понесся вверх, удар, второй, горизонт перекосило, церковь – вблизи она оказалась не такой уж и маленькой – вдруг поехала на них, тряхнуло еще раз, и все остановилось.

– С прибытием, – проворчал Диноэл. – Кажется, можно выйти через боковой люк. Володь, винтовку оставь здесь, потом заберешь, если получится.

– С какого-то перепугу?

– С такого, что мы тут все разгромили, да еще с оружием вылезем – стрельба начнется без полслова. Давай, давай, я прикрою, если что, и дам чего-нибудь. Господа, поторопимся, фараоны будут через минуту.

Люк открылся, Дин и Володя спрыгнули на брусчатку, подхватили соскочившую следом Александру и быстрым шагом направились к церкви. От фонтана остался только цоколь, на котором, как чудовищная пегая шапка набекрень, загораживая половину площади, сидел «Ял-Скевенджер» – из-под него в сторону била, рассыпаясь, одинокая струя, и по ступенькам сбегали бодрые ручьи.

– Тьфу, – сказал Володя, оглянувшись, – выкрасили в какие-то омоновские цвета.

Они отворили высокую дверь. В церкви было темно и тихо, стояли скамьи, горели свечи, никого, и лишь из бокового прохода, разинув рот, смотрел на них мальчуган в белом облачении.

– Здравствуй, Пауль, – печально сказала ему Александра. Он ошеломленно кивнул, не закрывая рта.

– Под ваши крылья, ангелы небес… – хмуро продекламировал Дин, оглядевшись. – То место? Или, может, еще куда-нибудь слетаем? Кстати, Володь, далеко отсюда этот твой портал? Да, и между прочим, поздравляю – мы на Фортесе.

– Спасибо… Тут пешком минут сорок, смотря как идти. Да подожди, как-то неловко убегать, Родерик сейчас того, как бы сгоряча расправу не устроил…

– Мне все равно, – вздохнула Александра.

– Погоди, так нет же Родерика?

– Сейчас будет. Вот же его контора.

– Вот это здание?

– Ну да. Это его офис. И церковь тоже он построил.

Они вышли на улицу. Вдали уже голосили первые сирены, а из всех подъездов небоскреба высыпал народ; многие, презирая опасность, кинулись к покореженным машинам. Еще через минуту из центрального входа в стиле постмодерн вышли человек десять плечистых молодцев в черных костюмах – осмотрелись, расступились, из-за их спин показался еще один человек и уверенным шагом пошел через площадь прямо к церковным дверям.

– Ну, держись, – сказал Володя. – Перед вами царь Иван Васильевич Грозный – человек справедливый, но серьезный.

На своем веку Диноэл повидал немало властителей и диктаторов всех мастей, но должен был признать, что владыку такого рода видит впервые. Ни на какого повелителя тысячи миров Родерик не походил, он не был ни вещим старцем в тоге, ни грозным воителем в космических доспехах, а более всего напоминал классического клерка, а того лучше сказать – классического старшего клерка из старинного фильма. Роста и возраста он был неопределенно среднего, лицом гладок и без каких-либо особых примет, идеальный пробор темных волос, рубашка в тонкую синюю полоску, правда, сидящая безукоризненно, с невидимыми резинками, поддерживавшими рукава в подтянутом состоянии, нефритовые запонки и такая же булавка в светлом галстуке, темные брюки, также безупречной работы, и, как автоматически подметил Дин, чертовски дорогие ботинки с фигурной строчкой. Разряд, вне всяких сомнений, высший, но все стандартно. Так все выглядело на первый взгляд.

Однако по мере его несуетливого приближения контактер почувствовал и нечто иное. Заговорила интуиция, и за оставшиеся двадцать с небольшим секунд она много чего поведала Диноэлу, однако пересказать это очень непросто – язык подсознания плохо укладывается в обычные слова, а мгновенное многомерное восприятие, оно же впечатление, как ни старайся, не передашь никаким набором фраз. Ну, во-первых, походка Родерика ясно подсказала Дину, что перед ним мастер годзю-рю заоблачного дана, если не чего-нибудь сильно покруче, он совершенно ничего не боится без всякого оружия, и с полным на то основанием, так что бритоголовые верзилы-охранники – это чистейшей воды декорация, потому что ни в какой охране Родерик не нуждается.

Дальше еще занятнее. Диноэл никогда не понимал фраз и восторгов типа: «Ах, у него такая энергетика!» – какая такая энергетика? Теперь он вдруг понял – неважно, как это на самом деле называется, но энергетика у Родерика и впрямь была необыкновенной – при всей его нарочитой медлительности и расслабленности это человек буквально светился силой и спокойствием. Естественно, никакая интуиция не могла вот так, с наскока, вслепую, определить, что это за сила, но фокус тут в том, что любой умный человек (а то, что Родерик очень умный человек, Дин увидел даже с расстояния в пятьдесят метров) всегда осознает масштабы собственных возможностей, какого бы характера те ни были, и вот как раз это осознание диноэловская интуиция считывала без труда. Результат производил весомое впечатление.

Тут Родерик поднялся по ступенькам к церковным вратам, окинул всех троих довольно благосклонным, даже с оттенком юмора, взглядом и сказал:

– Добрый день. Александра. Что все это значит? К чему снова эти выходки?

Как и Ричард Глостерский, Родерик не баловал слушателя разнообразием интонаций, и, вслушиваясь в его негромкую речь, Диноэл сообразил еще кое-что. Хозяин транзита всех миров и окрестностей жаждал власти в ее химически чистом виде, ему было глубоко наплевать на форму, ему было нужно исключительно содержание. Почему? Для чего? Бог весть, но реакция окружающих на его совершенства Родерика абсолютно не волновала. Вот откуда этот офисный маскарад, догадался Дин, этот парень может позволить себе любое обличье, любую парчу, золото, камни и антигравитационные выходы, но ему это неинтересно, он и так знает себе цену, а публике предоставляет иронию конторского дресс-кода. Да, любопытная личность. А Ричард среди своих разряженных в пух и прах царедворцев разгуливает в черном свитере и с простеньким обручальным кольцом на пальце. И попробуй кто-нибудь плохо одеться.

Александра, виновато втягивая воздух, подала Родерику все то же роковое письмо. Тот быстро его просмотрел и устало-раздраженно повел бровями.

– Послушай. Из-за бредней вздорных баб, которым нечем заняться, ты устраиваешь эти представления, крушишь что под руку попадется… Что это? Александра, мне казалось, что эту стадию мы уже миновали.

Как раз в эту самую минуту прибыла наконец официальная власть – на площадь вылетели один за другим целых три здоровенных черных джипа, из них выскочили десятка полтора людей в форме, бронежилетах, с разного рода оружием и даже двумя собаками. Все они резво побежали к церкви, но тут Родерик проделал любопытный трюк. Он рассеянно полуоглянулся – другого слова не подберешь – и ладонью опущенной руки сделал некое едва заметное, небрежное движение – словно то ли вяло отгоняя муху, то ли прикрывая за собой дверь, которая, как он знает, захлопнется и без его усилий, – но люди из джипов, оказывается, зорко следили за каждым его жестом, потому что после этого вроде бы несерьезного шевеления они круто развернулись, быстрым шагом вернулись к машинам и незамедлительно унеслись прочь вместе с оружием и собаками.

Родерик не обратил на это ни малейшего внимания.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Не будем никого отягощать нашими выяснениями отношений, здесь не время и не место. Кого это ты с собой привезла? Владимир. Изумляюсь вашей способностью попадать в такого рода ситуации. Они вас притягивают? Это талант. Одну минуточку. – На этом месте Родерик сделал отчетливую паузу. – Если не ошибаюсь, господин Терра-Эттин?

Диноэл сделал неопределенный полупоклон головой вбок.

– Да, это я.

Глядя с еще большим и, без сомнения, искренним дружелюбием, владыка Перекрестков протянул ему руку.

– Счастлив познакомиться. Родерик Бауглир. Не скрою, давно мечтал об этой встрече. Однако не хотелось бы начинать разговор на бегу, как я понимаю, вы спешите, у меня тоже, к сожалению, жесткий график, да и к тому же, видите, какие обстоятельства. Но в самое ближайшее время это нашествие гуннов у меня заканчивается, и я приглашаю вас к себе – как только выберете свободную минуту, я к вашим услугам. Обещаю самую насыщенную культурную программу и вообще буду очень рад.

– Я уже и сейчас рад, – дипломатично ответил Дин.

Родерик улыбнулся, вновь, не глядя, шевельнул рукой, и за его плечом тут же вырос пожилой дядька с седым ежиком волос.

– Карл, отвезешь гостей в аэропорт, и потом сразу же назад, надо тут прибраться. Владимир, вы тоже едете?

– Да, вот только акаэсик прихвачу, – пробурчал Володя, кивнув на раскоряченный «Ял».

– Замечательно. Итак, Диноэл, прошу вас, не забудьте о моем приглашении. Александра, пойдем. Не будем задерживать людей.

Горгона на прощанье подарила Дину долгий задумчивый взгляд и вместе с Родериком исчезла в недрах модернистского подъезда.

Потом была прохлада антикварного «Роллс-Ройса», хайвей, крытый въезд, зал, за ним – коридор, очередной портал пропустил друзей без особого томления и помрачения ума.

– Знаешь, – сказал Володя, – за такое прохождение Гильдия обязана дать тебе магистра, я твою руку чувствовал, небывалое дело. – И дальше вновь пыхтение дрезины, и бесконечные рельсы в огражденном туманом полумраке.

На дрезине Диноэл, свернувшись в калачик, умудрился заснуть – более всех своих достоинств он гордился как раз умением спать в самых невероятных ситуациях, – и когда проснулся, Фортес был уже далеко позади, а бутылка виски в руках Володи – наполовину пуста.

– Я все думаю о твоих словах, – пригорюнившись, сказал блуждающий между мирами отец семейства. – Там, в самолете. О духовности. В самом деле. Чего мы бьемся? Чего лезем из кожи? Голов своих не жалеем? Вот мы с тобой. Поем и пляшем, как Дездемона в переводе Пастернака. Но зачем? Вот вопрос.

– Открой Шардена, там все доступно изложено. – Дин с хрустом потянулся и со щелчком зевнул. – Отвечу тебе, как ответил бы Александре – жаль, не успел, а то порадовал бы девушку… ладно, порадую тебя. Мы это все делаем ради любви. Ты – ради любви к женщине. Александра – ради любви к мужчине… хотя, как я понял, не больно-то ему эта любовь нужна. Я – ради любви к справедливости. Такие дела. А что это ты налегаешь без закуски?

– Я всегда перед этим напиваюсь. Сил никаких нет, а виски помогает. Алька же меня любит. Знаешь, какими глазами смотрит? И дети меня любят. А я такое творю. И поделать с собой ничего не могу.

– А она не догадывается?

– Пока вроде нет.

– Ну, а Джессика твоя?

– Она тоже мучается, и тоже сделать ничего не может. Угораздило же меня встретиться с дочерью раньше, чем с матерью.

– Слушай, ну так, может, собрать себя в кулак и поставить на этом всем точку?

– Думаешь, мы не пробовали? – печально усмехнулся Володя и отхлебнул из горлышка. – Ничего не вышло. Кара небесная какая-то.

Они помолчали.

– Ладно, а как ты обратно собираешься? – спросил Диноэл.

– Да подвернется какая-нибудь оказия. А если нет – закажу Проводника официально. Дорого, но что делать.

Последний промежуточный портал перед конечной Володиной остановкой, где пути друзей расходились, был на плоской вершине горы, совершенно безжизненной, если не считать торчащих тут и там пучков колючего кустарника. Отсюда открывался бесподобный вид на горную пустыню, уходящую к горизонту, где неровной синей полоской вновь виднелись горы. Крутой обрыв невообразимой высоты, уходя влево подковой и оборванный на пути в глубь этой пустыни, демонстрировал ровные уступы террас, словно выбранные гигантским роторным экскаватором, для того, чтобы открыть все богатство бесчисленных слоев накопленных за миллионы лет отложений. Еще дальше, уже в дымке, были видны каменные столбы и столы такой же уступчатой формы, и расстояние лишь подчеркивало их гигантские размеры. От простора захватывало дух. Володя с силой выдохнул и сказал:

– Сколько ни смотрю, не могу привыкнуть. И ведь у меня дома точно такой же, это Аналог, один в один, только тут нет никого. И все равно. Называется Зеленый каньон. Что тут зеленого… Представляешь, среди какой красотищи я живу? Слушай, как закончишь свои разборки, приезжай ко мне, поживи? Покажу места не хуже этого, закачаешься, да и выпьем такого, чего нигде больше не найдешь. Подождут твои наука и справедливость, ничего с ними не станется. Хочешь, подарю тебе какой-нибудь каньон, Алька же у меня губернатор и лорд-протектор, у нее это запросто…

Дин молчал, ландшафтов мыслимых и немыслимых он повидал великое множество, но сейчас что-то в душе у него дрогнуло, что-то неясное шепнуло ему это немереное дикое пространство, но что именно, он пока не мог разобрать.

– Я подумаю, – ответил он.

А вот сама финальная точка их путешествия впечатления не произвела. Да, средиземноморский рай, пышные горбатые сосны, изогнутые стволы пальм, как крокодилы, лежат на песке, тропическое солнце, белая песчаная коса, уходящая в синее безбрежное море, трещиноватые клыки скал в кольцах пены, прибой. «Экое занудство», – подумал Диноэл. Володя к этому времени добрался до половины последней бутылки, и соблюдение человеческого облика давалось ему уже не без труда.

Их ждали. Буквально в трех шагах от выхода стоял, как в первые секунды показалось Дину, накрытый разноцветной скатертью стол, но тут же стало ясно, что скатерть – это ковер, а стол никакой не стол, а носилки с гравикомпенсатором. Возле носилок сидели на земле четверо парней в колпаках, похожих на разукрашенные вышивкой валенки, и замотанные от стоп по самые глаза в странную одежду, наводящую на мысль не то о египетских мумиях, не то о Бессмертных царя Дария. «Упреют ребята на такой-то жаре», – подумалось Диноэлу. Все четверо посмотрели сквозь него так, будто его и вовсе не было.

Он повернулся и увидел, что Володя обнимается с одетой в старинный наряд женщиной. Поначалу, за глыбой камуфляжной спины и лапищ, Диноэл разглядел только шею, синюю тогу с застежкой с самоцветом и змеями и поднятую на мысок изящную многоременную сандалию. Шея была такая, что Диноэл с оторопью вспомнил Боттичелли. И дальше его ждал шок.

Володина теща действительно оказалась дамой фантастической, сверхъестественной в самом, что ни на есть, прямом смысле слова, красоты. Все чересчур: глаза слишком большие, шея слишком длинная, алебастровые плечи, громада высоко зачесанных волос, нос классической стрелой… ни дать ни взять – рисунок на последней странице тетради третьеклассницы. Это было зрелище, от которого любой мужчина на законных основаниях остолбеневал как минимум на тридцать секунд. Ну нет, успел подумать Диноэл, прежде чем поклониться, – это не для меня, мне, пожалуйста, что-нибудь более человеческое».

– Джессика, – с грустным смущением сказала госпожа сенатор, протягивая руку.

– Очень рад, Дин, – ответил контактер. Да, отчаянный парень Володя.

Отчаянный парень тем временем завалился в носилки, по-прежнему сжимая, словно скипетр, бутылку «Гленфиддича», четверо представителей загадочной нации движением, выдающим давнюю привычку, взялись за ручки и понесли эту ношу вниз, к морю, где за кустами можно было рассмотреть нечто вроде яхты-катамарана. Но тут Володя поднял руку и, видимо, хорошо знакомая с таким жестом, процессия остановилась.

– Динуха! – воззвал забубенный отец семейства. – Послушай меня, я дело говорю… Хреновый из тебя ученый. Плюнь, твоя сила в другом… Ты заезжай, адрес знаешь…

Но это не были его последние слова. Вновь упав на носилки и уставившись в небо, он огласил окрестности хватающей за сердце руладой:

На двухконсольном кране я работа-а-а-ал,

Когыда сломалась там одына консо-о-о-олллль…

«Бог ты мой, да ведь он так и умрет однажды! Как сказано: и пение мешалось с предсмертным хрипом», – пришло в голову Диноэлу. Джессика тоже с беспокойством оглянулась, потом сказала:

– Спасибо, что присмотрели за ним. Он в последнее время старается обходиться без Проводников, я всегда так волнуюсь…

В этот раз Диноэл прошел через портал, даже не обратив на это особого внимания. Вновь он оказался в уже хорошо знакомых сумрачных чертогах скелетниковской готики, здесь, правда, плетение поддерживающих свод хребтов стало гуще, а сам коридор был резко асимметричной формы, сечением, напоминающим лежащую запятую, – какое существо и для каких целей сочло подобное устройство удобным? Дин включил броневой режим своего балахона и пошел, естественно, держась левой, высокой стены. Пистолет достал заранее – этого он практически никогда не делал, но тут случай был уж слишком серьезный. Сканер не выявлял датчиков движения, но это мало что значило – если их ставил Скиф, искать бесполезно. Но Диноэл был уверен, что в этом свободном коридоре Скиф нападать не станет, тут бал правит случай, а Скиф не из тех, кто полагается на случай, он выберет обстановку, где можно с гарантией пренебречь прихотями орла и решки. Володя сказал – у него тут склад, значит, ящики, стало быть, укрытия, вот там жди приключений, на это Скиф горазд, это по его части. Коридор поворачивал, и слава богу, жаль, нет углов. Эрих профессионал высочайшего класса и к приему гостей, без сомнения, готов.

Ага, вот и они показались – «хардигговские» контейнеры с замками в черных провалах между широкими ребрами. Диноэл прижался к стене, включил оптический камуфляж плаща и мгновенно стал частью опорной арки, собранной из позвонков, оттопыривших широкие лопасти остистых отростков. Да, но такой же плащ есть и у Скифа, да еще на пару классов выше, да и сканер тоже. А дальше?

А дальше вон стоит в отдалении очень хорошенький ящичек – перекатиться за него, и будет и обзор, и более чем надежная защита – эти кейсы никакое оружие не возьмет.

Хорошо поставлен контейнер – даже слишком хорошо. Прямо так и манит. Но не надо. Это почерк Скифа, одна из его милых острот. Диноэл задумчиво подвигал взад-вперед тугой рифленый хвост курка «клинта», потом неслышно взвел и сказал неведомо куда:

– Привет, Эрих. Это я.

– Привет, – отозвался Скиф. Ну конечно, вон там щелка слева, настоящая амбразура. «Да, хорош бы я был, – подумал Дин, – мог бы ведь и клюнуть». – А я все ждал – придешь ты, не придешь. Ты быстро вошел в курс – я, впрочем, и не сомневался… Ну что, будем стрелять или поговорим?

– Лучше поговорим. Прикончить друг друга мы успеем. У меня к тебе много вопросов – думаю, ты догадываешься. Давай, на счет «три» – показываем руки с оружием и встаем. Раз, два… три.

Да, это был он, Эрих Левеншельд, великий теоретик Контакта – длинный, худой, лысый – нет, вон за ушами жидкие пряди уцелели – но самое главное – испытующие пепельные глазищи, далеко, до границы патологии, расставленные, в темных морщинистых кольцах, в здешнем тусклом свете они казались неожиданно глубоко запавшими. На Скифе была не то доха, не то шуба, доходящая до пола, с торчащими клоками бараньей шерсти, и Дину вдруг вспомнилось, что его бывший наставник, независимо от погоды, всегда предпочитал меха, толстые шарфы и чуть ли не полярные унты. Кажется, что и он и Ричард пожаловали в наш мир из краев куда пожарче и привыкли согреваться не здешним огнем. Скиф отложил оружие, звучно стукнув пистолетом о крышку контейнера, и Диноэл сказал:

– Я вижу, ты все еще верен своему кромвелевскому «люгеру».

– Не нашел ничего лучше, – спокойно ответил Скиф. – Послушай, у нас нет причин убивать друг друга. Мы в одинаково идиотском положении. Он обманул нас обоих. Величайшее открытие в истории человечества – и мы оба на нем проиграли.

– Он – это Ричард?

– Разумеется.

– Да, пожалуй, это и будет мой первый вопрос. Ради каких же игр с Ричардом ты развалил Отдел, затеял всю эту хреновину на Траверсе и предал нашу дружбу?

От досады Скиф даже на секунду отвернулся.

– И чему я тебя столько лет учил? Похоже, я разговаривал сам с собой… Давай все по порядку. Никого и ничего я не предавал. Я тебя уберег. Благодарности не жду, но, по крайней мере, посмотри фактам в глаза. И Отдела я не разваливал, он развалился вместе с Институтом, это началось сразу после войны, и ни я, ни ты помешать этому не в состоянии. Это объективный процесс. Да, я не рыдал и не заламывал по этому поводу рук вместе с одними и не делал вид, будто ничего не происходит, вместе с другими. В этом ты меня обвиняешь? Что касается Траверса, то он мне нужен. Для работы. И у меня нет времени для игр с маразматическими бюрократами, которых я почему-то должен уважать.

– Эрих, я задал вопрос о Ричарде и хочу услышать ответ.

Скиф сел на контейнер, накрыв «люгер» полой своей овчины.

– Многое ты уже понял сам. Но кое-что рассказать я должен. Не стану лукавить – я знаю нечто. Мои построения в итоге привели меня к очень серьезным догадкам. Объяснять не стану, да и к нашим делам это прямого отношения не имеет.

– Бранчевский?

– О, ты даже об этом знаешь? Молодец. Но эту тему мы с тобой сейчас обсуждать не будем. Может быть, когда-нибудь… хотя и не очень верится. Главное – я нащупал то, что искал все эти годы. Нужны дальнейшие разработки, эксперименты, а для них – средства и возможности. Институт мне в этом помочь не может, там сейчас головы у всех другим заняты – мальчики и девочки дорвались до власти. Там нет никого, с кем бы я мог поделиться своими проблемами. Я занимался скелетниками, и они привели меня прямиком на Тратеру, к Ричарду. Как выясняется – тебя теперь это не удивит, – он меня ждал.

Глуховатый голос Скифа, его доверительный тон почему-то вызывали у Диноэла ощущение, будто он не слушает историю человека, с которым они только что едва не застрелили друг друга, а читает исповедальное письмо Скифа. «Отвык я от него», – подумал Дин.

– С Ричардом я был знаком еще по военным временам, и он сразу же, без предисловий, предложил мне сделку. Перекрестки и финансовая поддержка для оборудования баз и каналов на Траверсе в обмен на независимость Тратеры.

– Зет-куб.

– Да. Причин отказываться у меня не было, к тому же у него был готова схема действий, и, надо признать, схема очень хорошая. У Ричарда, как ты понимаешь, нет проблем в доступе к информации – любые архивы открываются через сто, сто пятьдесят лет. Что для него сто лет? Тогда я еще не знал масштабов явления, с которым имел дело. Я успел узнать немало и надеялся на большее, но тут выяснилось, что у Ричарда другие планы. Сразу отвечу на два твоих возможных вопроса. Первое: не имею ни малейшего представления, на чем основаны его опасения. Скорее всего, у Глостера есть данные, что, имея под рукой Перекрестки, я стану слишком серьезной фигурой, которая на Тратере ему не нужна. Два медведя в одной берлоге – это много. Второе: не представляю, на чем основана дружба Ричарда с Родериком. Это явно целая история, но какая – не знаю. Как бы то ни было, уверен, что пункт о ликвидации нашего договора и меня самого был в плане Ричарда задолго до нашей с ним встречи. Для этого он и привез с Земли внучку.

– Ты и об этом знаешь?

– Мы в двух часах пути от Челтенхэма, а лондонские сплетни приходят в Челтенхэм быстро. Дальше все просто. Ты, разумеется, уже послал уведомление Айвену.

– Разумеется.

– Что ж, после введения зед-куба и тебя, и в особенности меня, и вообще кого-либо из Института к Тратере и близко не допустят. Я избавил его от карантина и опеки СиАй, ты избавил его от меня, и его совесть чиста – ты до всего докопался сам, да и мне тоже придраться как будто не к чему. Ричард прекрасно знает, что мстить я ему не стану. Теперь сюда будут летать короли, президенты и диктаторы – какой политик откажется заглянуть в будущее.

– По-твоему, Ричард не понимает, насколько это опасная ситуация?

– Ричард все понимает, и лучше нашего. Он больше других заинтересован в сохранении равновесия, и что-то показывать он будет только тому, кому надо, и только то, что надо. Мне он, как ты догадываешься, тоже показал далеко не все.

– Все то же Ричард мог сделать куда раньше и проще.

– Нет, не мог. В этом я как раз успел разобраться. Он тоже несвободный человек. Аналоговые версии разворачиваются по очень жесткому сценарию. Не соблюди мизерную деталь – и события свернут в другое русло, пойдут по другой схеме, может выйти и вообще неуправляемая ситуация. Думаю, что в значение всех таких узловых точек Ричард и сам до конца не вникает, но цену он им знает. У него железные нервы и такое же терпение, он очень подходит для этой работы. Он умеет ждать. Они с Родериком наверняка перебрали по меньшей мере несколько сотен вариантов, прежде чем остановились на этом. Аналогов миллионы. Нужен был ты, нужна была твоя чикагская пассия, нужна была вот эта магнитная буря.

– Я всегда думал, что сам определяю свою судьбу.

– Это одно из самых распространенных заблуждений.

– Что же, он тебя вообще не подпустит к этим проходам?

– Почему же, подпустит. Но в порядке, что называется, общей очереди, и цена будет до Плеяд.

– Получается, теперь все в нашем мире будет решать Ричард?

– Конечно нет. Много он нарешал с Кромвелем? В других Вселенных – какие слова! – проходами и порталами пронизан каждый уголок, у нас – этот единственный Алурский портал, булавочный укол. И новые Родерик активирует не скоро, у него там свои проблемы. Ты с ним говорил?

– Да.

– До капитальных сдвигов еще очень далеко, и подобных задач никто пока не ставит. Перекрестки еще долго будут заповедником избранных.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Потому что ты бы меня не понял. Ты человек системы. Но твоя система пошла ко дну, и ты объявил бы мне войну за то, что я не собираюсь отправляться вслед за ней. А кстати и за тобой.

– Я твой ученик.

– Нет, – раздраженно сказал Скиф, впервые за время разговора позволяя себе эмоции. – Очередная иллюзия. В том-то и беда, что нет. Я учил тебя, что мы служим человечеству, независимо от того, какие номера это человечество выкидывает. А ты хочешь служить только тому, которое соответствует твоим принципам. Да, ты фрондер, но все равно винтик машины. А этой машины больше нет, и ты никак не хочешь с этим смириться, ты жить без нее не можешь. Ты прошел через адские муки «Минотавра», но даже и после этого ничего не понял. Ты как ребенок, наслушавшийся нянюшкиных сказок про буку и не желающий ничему учиться дальше. Я пытался сделать из тебя ученого, а ты все равно остался циркачом, в лучшем случае – алхимиком. Господи, сколько же сил я на тебя потратил… Строго говоря, ты перепутал ремесло – ты не контактер, ты сталкер. Да, гениальный, да, непревзойденный – но всего лишь сталкер. Да к тому же еще и ортодокс. Твоя полевая романтика давно приказала долго жить, твое международное космическое братство давным-давно на кладбище, а ты все цепляешься за них и обзываешь меня предателем. Моя совесть чиста. Я сделал все, что было в моих силах.

– Мы жизнь посвятили этому братству.

– Ты еще поклянись памятью павших. Да, пали, вечная слава, а нам дело делать надо.

– Кое с какими из твоих дел я знаком. Бандитская республика на Траверсе. Разбой скелетников на трассах в двух шагах от Земли. А по этим коридорам гуляет Кромвель, и таким манером мы дождемся того, что он скоро посадит свою «Штуку» на лужайку перед Институтом. Наверное, ты прав, я плохой теоретик, но ты впускаешь в этот мир монстров, которые однажды запросто сожрут и тебя самого, и всех нас, и многие сложат головы, чтобы загнать их обратно.

– Меня-то ты не пугай монстрами. С монстрами мы справимся, для них у нас много чего припасено. Но ты сам погуляй по этим, как ты выражаешься, коридорам, и скоро убедишься, что есть вещи куда посерьезнее твоих монстров, и вот к этим-то вещам мы совершенно не готовы. А они у нас на пороге. И нечего мне тыкать в нос Кромвелем – страшнее кошки зверя нет. Ты, часом, не превратился в провинциала? Сколько лет я пытаюсь тебя вразумить? Повторение – мать учения, скажу в очередной раз: для моих исследований мне нужна база, нужны средства. Пусть эти цари и царедворцы беснуются как хотят. Если ради решения наших задач – а ты очень хорошо знаешь эти задачи – потребуется сесть в какое-то кресло и черт-те что творить, – не сомневайся, я это сделаю. Оценят ли это люди и как оценят – меня мало волнует. Главное, чтобы эти люди вообще были.

– Знаешь, в одной старой книге сказано: можно придерживаться определенного уровня добра, но невозможно удержаться на определенном уровне зла. Кажется, теперь я понимаю, о чем тут речь. Эрих, есть рубежи, которые нельзя переступать безнаказанно. Не хотелось бы мне оказаться тем самым, кому придется тебя останавливать. Ладно, бог с ним. Ты хочешь стать директором?

– Формально нет, но фактически, скорее всего, придется.

– И какую роль ты отводишь мне?

– Прости, но никакой. С моей точки зрения, ты, по сути, безобидный маргинал, но нынешние вожди побаиваются твоего авторитета – ты популярен. Отчасти я с ними согласен – скандалисты и бузотеры сейчас совершенно ни к чему. Ты получишь свой гром оваций за открытие Перекрестков, все возможные выплаты, премии, сумасшедшее выходное пособие, пенсию, значки, грамоты, прочее, но на этом все. При нашей с тобой жизни команда «Джадж Спектр» не вернется. Во внештатные консультанты ты, с твоим характером, не годишься… Иди в рейнджеры ГСП – вот уж действительно, и волки будут сыты, и овцы целы. Или погоди. Пока ты шел сюда, ты ведь обходился без Проводников?

– Обходился.

– Да, вот так начинаешь понимать Сальери… Так вот. Начни поиски порталов в наших краях. Не все же Ричарду морочить нам головы. Дело как раз для тебя. Только имей в виду: Гильдия – организация серьезная. Ни предупреждать, ни шутить шутки они не будут. И не доверяй Родерику – у этого парня семь пятниц на неделе.

– Оставь свои лекции – ты, как выяснилось, мне больше не учитель. Только скажи: зачем ты убил Кугля?

– Во-первых, надеялся тебя хоть немного задержать – я же не знал, до чего он там докопался, и про планы Ричарда тогда тоже не все знал. Во-вторых, Кугль сам меня просил. Он был смертельно болен, ему оставались какие-то недели, и он захотел умереть так, как считал правильным, – вот и все. Я не отдавал такого приказа, просто не стал останавливать своих людей. Кстати, что он сказал?

– Что это не та Тратера.

Скиф кивнул:

– Я тоже это понял. Единственный физически перемещенный Аналог. Темный лес, Дин, темный лес…

Скиф оглянулся на приборы в глубине между контейнеров.

– Двадцать шесть единиц. Шлюзы открылись. Прости, старый друг, мне жаль, что все так вышло. Я не прошу тебя присоединиться, но мне будет не хватать тебя. Впрочем, думаю, это далеко не последняя наша встреча.

– Поживем – увидим, – ответил Диноэл. – Я тоже тебе ничего не обещаю.

Скиф ушел первым, прихватив оружие и один из неподъемных кейсов с рокочущими колесами. «И что он там возит, – апатично подумал Дин. – Да уж, укатали они меня, устал. Никаких сил не осталось». Ему даже не пришло в голову попытаться задержать Скифа – без толку, игра сделана, что после драки кулаками махать. Теперь надо все очень хорошо и спокойно обдумать, и это дело не пяти минут. Он побрел через путаницу коридоров, вышел на балкончик как раз напротив той галереи, откуда еще недавно они вместе с Володей рассматривали нагромождение мостов в пелене Зоны – вон они, мосты, на прежнем месте, и та же хмарь внизу, а над ними – трубы въездных каналов, пошел дальше, и вот уже вновь узоры скелетниковской некроготики и распахнутый зев диспетчерской.

Анны-Башаир уже не было, а в кресле у пульта восседал не кто иной, как граф Роберт Корнуолльский собственной персоной. Вот уж подарочек-то, подумалось Диноэлу – при всем уважении, возрастной инверсии все же место в фильмах ужасов. Про какой-нибудь Мидвич. Ну не поклонник он зловещих вундеркиндов. Особенно сегодня. Впрочем, битые молью кокетливые ужимки госпожи Скиафарелли были бы, наверное, еще хуже.

Однако Роберт был настроен вполне дружественно. Он развернул каталку, подъехал и приветливо произнес:

– Очень рад вас видеть, сэр Дэниел. Вы знаете, я даже специально попросился на эту смену. Садитесь, вот сыр и вино… Я должен вам сказать… По-настоящему, в душе, я никогда не считал вас врагом. Это все политика, она разводит людей по разные стороны баррикад, кем-то когда-то выдуманных. И его величество всегда говорил, что если бы судьба Англии зависела от таких людей, как вы, не было бы всех этих трагедий.

Ну да, он бы меньше народу на кол пересажал. Хренова жертва сценария. Дин с удовольствием привалился к спинке стула, вытянул ноги и налил себе из плоской бутылки. Кисловато, но приемлемо. Когда он ел в последний раз?

– Я слушаю тебя, Роберт.

– Потом эта дурацкая история. Конечно, мне обидно за отца, но я-то знаю, что ему будет лучше, и понимаю, что на самом деле вы ни в чем не виноваты, просто вас так воспитали… На свой лад вы очень достойный и честный человек. Я знаю, вы были у отца, он по-прежнему вас уважает, и я тоже… Теперь у нас нет причин таиться друг от друга и враждовать, и сказать не могу, как я этому рад.

«Рад он. А меня только что вышиб со службы лучший друг».

– Мне приятно это слышать, Роберт. Я всегда считал, что мы друзья.

Роберт поспешно закивал.

– Вы знаете, я разговаривал с представителем Гильдии. Они готовы пойти для вас на серьезные уступки по процедуре вступления – это довольно долгий процесс, поверьте.

«Ага. Акт приемки. Пари держу, что в этой Гильдии бедлам еще похуже, чем у нас».

– Чувствую влияние Родерика.

– Да, вы же знакомы! – возликовал Роберт. – Анна говорит, да я и сам вижу, у вас блистательные способности! Я ужас сколько бился с нашим порталом! Там очень сложный каскад, а вы… так легко…

– Кстати, как ты ладишь со своей несостоявшейся мачехой?

Роберт засмеялся:

– Страшно мне нравится в вас отсутствие всякого снисхождения… Мы прекрасно ладим, она очень хорошо ко мне относится.

– Такой вопрос, Роберт… сам понимаешь, мне тут пока многое в диковинку… Вы с королем Ричардом не боитесь военной экспансии со стороны Земли? Там могут довольно вульгарно истолковать открывшиеся возможности.

Роберт даже удивился:

– Вовсе нет. Для чего нас менять, на кого? Не на кого, да и какой смысл? В крайнем случае Гильдия просто откроет порталы на Земле, там их множество, и уверяю вас, очень скоро вашему правительству станет не до английских разборок. Нет, нет. Мы сделали вашему кабинету крайне выгодное предложение, и ни у кого не поднимется рука на курицу, которая несет золотые яйца.

«Порталы на Земле, вот оно что… Да, государственное мышление у парня».

– Наверное… А скажи, сам-то ты зачем пошел в Проводники?

Тут глаза Роберта затуманились и загорелись одновременно. Он ждал этого вопроса, понял Дин.

– Ну, выбора у меня особенного не было, а главное, здесь, на Перекрестках, я встретил свою любовь.

– Вот это да. Ты уже говорил об этом – можешь рассказать поподробнее?

В такие минуты, мелькнуло у Диноэла в голове, он делается невероятно похож на отца. Сразу вспоминаешь, откуда у него эти глубоко посаженные серые глаза и широкий нос.

– Да, да, сэр Дэниел. Как странно, больше всего я хотел поделиться этим именно с вами. Не с отцом, не со сверстником, а с вами. Не знаю почему.

– Я польщен. Но кто же это?

– Ее величество королева Елизавета. Вы не поверите, сэр Диноэл, я влюблялся в нее дважды. Мне было всего шесть или семь лет, когда его величество Ричард взял меня с собой в систему Енота, и там я впервые увидел ее. Совершенный ребенок тогда, я был поражен, она была прекрасна, как волшебная фея из сказки или сновидения, которая пришла к малышу… я очень долго не мог потом прийти в себя. Такое остается в душе навсегда. Потом… Потом мы встретились снова, уже в другой системе, мне было уже тринадцать, а ей там, наверное, двадцать пять, у нее были такие тонкие руки, бледно-рыжие волосы, а глаза… у меня не хватает слов… И я влюбился уже по-настоящему, как мужчина. У нас, в Лондоне, ее высочеству сейчас девять лет, но я уже вижу в ней все это, она уже божественно хороша. Ах, сэр Дэниел, вы меня не понимаете, вам меня не понять. Вы человек выдающихся способностей, необычайной смелости и ума, но любовь для вас – это плотская, животная страсть. А любовь – это целый мир, и Елизавета для меня – целый мир… Прогнозы очень хорошие, все шансы на моей стороне, но даже если ничего не выйдет, это чувство на всю мою жизнь – вероятно, вам это трудно себе представить, но мне никогда не будут нужны другие женщины.

– Однако, Роберт, прости, не истолкуй мои слова неправильно, но ты метишь в короли.

– Нет. Мне этого не нужно. Я согласен быть Верховным Канцлером. Лишь бы она была рядом, и я мог ей служить. У ее высочества нет Дара. Только я наследник Алурского портала. Это юмор в вашем стиле, сэр Дэниел – Корнуоллы сменяют Плантагенетов.

«У Скифа такого Дара тоже нет, – подумал Дин. – Стало быть, в скором времени наш профессор Контактных наук примется искать себе личного Проводника, да не простого, а невидимого-неслышимого, которого не отследишь, не вычислишь – очень это в его стиле, да и положение обязывает. Всех ли одаренных Плантагенетов ты, мальчик, сосчитал?»

– Что ж, Роберт, звучит хорошо, – сказал он. – От души желаю тебе счастья.

– Вы ничего не спрашиваете о своей судьбе, – заметил Роберт.

– Да, не спрашиваю.

– Правильно, я ничего о ней не знаю. Надеюсь, мы встретимся еще не раз.

– Ладно, думаю, это неплохой заключительный аккорд. Я, наверное, пойду, ты знаешь – меня ждет дальний путь.

– Желаю вам удачи, сэр Дэниел. Простите, что называю вас так, но я уже привык.

– Ничего страшного. Да, передай Володе, что я забрал его полбутылки виски из дрезины – он поймет, а я все компенсирую. Да, сколько такая дрезина стоит?

– О чем вы, сэр Дэниел. Для вас эти расходы за счет казны.

– Спасибо, Роберт.

Запустив мотор и завалившись на дощатую палубу своего межпространственного корабля, Диноэл отхлебнул из горлышка уворованной у хорошего человека бутылки и почувствовал, что неудержимо проваливается в сон. «Не проспать бы свою станцию».

«Не проспишь, я тебя разбужу», – ответил «клинт».

«Ну да, стрельнешь в самое ухо».

«Дрыхни, дрыхни. Ты Проводник или кто?»

* * *

За время Диноэловых путешествий Мэриэтт тоже было суждено пережить немалые чудеса, и причем такие, которые не просто изменили, а прямо-таки переломили ее судьбу. Не стану здесь рассуждать о сознании и подсознании, напомню лишь, что порой даже самый умный человек не подозревает, какие в нем скрыты таланты, какие фобии, и что же на самом деле управляет его поступками. И вдруг включается механизм, который, к его удивлению, меняет, как казалось, вполне сложившуюся жизнь так, как ему и не снилось. Любовь настигла Мэриэтт на чрезвычайно стабильном участке ее карьеры, когда положение и мировоззрение казались ей неколебимыми, а пришедшая страсть лишь разнообразила и добавляла новых тонов к устоявшейся колее, теории же, которыми был поглощен Дин, при всей их любопытности, и вовсе проходили где-то на заднем плане. Она видела перед собой могучего героя, уверенного в себе человека, а вот в его концепции особо не вдумывалась – то есть вдумывалась, но чувства были важнее.

К его заданию собрать данные о странных персонажах Челтенхэма она отнеслась легко – годы, проведенные в Лондоне, успех, известность, авторитет изрядно добавили ей самоуверенности. Однако результаты изысканий потрясли ее, и, хотя рассказать Дину о возникших подозрениях Мэриэтт не решилась, пережитый шок воскресил в ней страхи, о которых, как казалось, она давно забыла.

Первое, что ее насторожило, – допуск в архивы пришлось запрашивать и ждать; дедушка был на переговорах в Реймсе и помочь не мог. Разрешение, вместе со связкой ключей, она, разумеется, получила, но это были первые двери в Хэмингтоне, которые не распахнулись перед ней сами собой. Ничего особенного, но неприятным холодком потянуло.

Черный зуб датчика, к которому требовалось приложить палец, пропустил ее в Зону одного из хэмингтонских корпусов, где она никогда не бывала и где, кроме нее, не оказалось ни одной живой души. Окон не было, Мэриэтт зажгла свет, тьма улетела в концы все тех же сводчатых коридоров, и открылось, что вдоль стен этих коридоров тянется бесконечная вереница несгораемых шкафов с нечастыми дверными проемами между ними. Ключи от шкафов у Мэриэтт были, а вот от дверей – нет, она специально, не удержавшись, подергала одну из ручек – бесполезно. Тишина стояла такая, что Мэриэтт то и дело мерещился неясный шум в ушах, а звон ее каблучков раздавался, как гром обвала в горах. Вновь стало зябко и неуютно, но она была девушкой не робкого десятка и, вооружась заранее припасенными стулом и тележкой, взялась за дело.

Самое трудное оказалось самым легким. Правда, электронного каталога не существовало, приходилось выдвигать длиннющие деревянные ящики с бумажными карточками, но архаичная алфавитная система работала безупречно, и довольно скоро все данные исследований по Диноэлову списку были у Мэриэтт в руках. Бегло пролистав первую папку, она поняла и то, о чем спрашивал Дин, и то, что нашла, за чем пожаловала в эти пустынные чертоги. Но дальнейшие поиски привели ее в необъяснимый и вселяющий тревогу тупик.

Переворачивая страницы, Мэриэтт испытывала полную растерянность. Нигде и никогда она не сталкивалась ни с чем подобным, даже не слышала ни о таких методах эксперимента, ни о таком оборудовании, ни просто о таком подходе. Несмотря на то что – и тут Мэриэтт ничуть не соврала Диноэлу – эти проблемы не были ее специальностью, она, как и всякий нейрокибернетик, как киберфизиолог, работающий в области создания искусственного интеллекта, прекрасно знала все ныне известные способы фиксации активности нейронов и нейронных популяций. Поэтому, собственно, Мэриэтт и была так шокирована. Что это за белковый резонанс? Что это за бредовые цифры молекулярных профилей? Кто, каким путем, и главное, зачем ухитрился посчитать все возникающие где-то молекулы нейромедиаторов и рассортировать их по категориям? И что это за категории?

Дедушка Ричард об этих вещах ни разу словом не обмолвился. К Мэриэтт пришло чувство, знакомое лишь немногим, избранным исследователям: что она перешагнула некую запретную черту и теперь пребывает на территории Неведомого. Чувство это Мэриэтт совсем не понравилось, но она была настоящим ученым. Быстро сориентировавшись все по тем же указателям, она отыскала одну из собственных тем – моделирование и трансформация аксона. И тут у нее, как в старинном романсе, упали руки, и она не поверила собственным глазам.

Тут не было никаких методических чудес или загадок, исследования шли по традиционным стандартам GLP, до некоторой степени удивляла разве что статистика – словно не доверяя себе, Ричард, сверх всякой необходимости, многократно повторял опыты, бесконечно уточняя разные ничтожные подробности, которые сам же именовал «вошести». Своей любимой гелевой ручкой он делал саркастичные пометки прямо на протоколах экспериментов, Мэриэтт прекрасно узнавала его аккуратные жирные крестики, зачерненные длинные стрелки и почти болезненное пристрастие вписывать свои замечания в самых невероятных местах – на узких, совершенно не предназначенных для этого полях, в пространствах под заголовками, и едва ли не вверх ногами на крохотных, свободных от текста, пятачках. Но сами опыты были те самые, на идею которых ее навели беседы с дедушкой: энергетическая перегрузка, импланты, бустеры Леклерка – все то, что создало ей имя в научном мире и принесло сегодняшнюю славу. Получается, что Ричард некогда сам проделал весь путь и не сказал никому ни слова, в том числе и ей? Но зачем? И когда?

Мэриэтт посмотрела на даты и не поверила глазам. Сорок седьмой год. Это как? Выходит, что Ричард больше двадцати лет держал под спудом открытие, положившее начало целому направлению в нейрокибернетике. Но почему? И почему обманул ее, Мэриэтт? И еще. Минутку, минутку. Хэм и Леклерк опубликовали свои работы в пятьдесят шестом. Откуда манжетные нанобустеры могли взяться в послевоенном Лондоне? Но допустим, допустим… Где тогда записи предыдущих исследований и где данные последующих?

Махнув рукой на обед, Мэриэтт просмотрела все папки во всех шкафах, от которых у нее были ключи. Безрезультатно. Либо где-то имелся другой более подробный архив, либо творилась совершеннейшая чепуха: в незапамятные времена, осененный необъяснимым прозрением, дедушка Ричард добыл где-то еще не существующие в природе научные данные, провел серию блестящих, можно даже сказать, гениальных экспериментов на опять-таки несуществующих материалах и, почему-то бросив все на полпути, запер эту информацию в сейф, дожидаясь приезда внучки, от которой, кстати сказать, он тоже всю эту историю скрыл. Как такое возможно?

Документов по другой тематике шкафы хранили бессчетное количество, но тут Мэриэтт откровенно признала собственное бессилие – что-то понять или хотя бы примерно разобраться было решительно невозможно. Это был совершенно иной уровень, о таких схемах и методах она в жизни не слыхала, и все эти цифры, баллы, коды и локации ей ровным счетом ничего не говорили. Не помогали ни даты, ни дедушкины комментарии. Чтобы вникнуть, требовалось немало времени и помощь грамотного специалиста – но времени у нее не было, а специалист, как выяснялось, даже и не собирался раскрывать свои секреты. В паре случаев научное чутье подсказало Мэриэтт, что речь идет об эксперименте по кольцевому принципу с неразъясненно-бесконечным вливанием нового материала, что подтверждал наскоро набросанный рукой дедушки Ричарда рисунок в виде кружка с отдельными заштрихованными сегментами. Рисунок Мэриэтт сфотографировала, но этим ее достижения и ограничились.

Она вернулась к той, первой папке и вновь задумчиво ее пролистала. И здесь ее настиг очередной сюрприз. Изнутри, к задней крышке с мраморными разводами, прилип листок – если верить языку вещей, бесцеремонно вырванный из пасти зажевавшего его принтера. Никакого отношения к содержимому папки листок не имел и явно оказался там случайно – тонкая, почти папиросная бумага, бледно-дымчатая распечатка, точнее, ее обрывок, часть фотографии, изображающей не то облом, не то скол вроде бы стены, а вроде бы и балки, а может, и не стены и не балки, а, скажем, геологоразведочного керна из скважины. Поверх – вновь дедушкиной рукой – обычные крестики и стрелки плюс колонка цифр. И все.

Но у Мэриэтт при виде этой мутной во всех смыслах картинки отчего-то сжалось сердце. От разодранного листочка дохнуло ужасом, отголоском тех кошмаров, которые она когда-то изгнала из памяти, заперла в сундук под семью замками и навеки замуровала в недрах и толщах. И вот теперь благодаря невнятной бумажке Мэриэтт ощутила, как там, за теми самыми запорами-засовами, вдруг шевельнулось нечто неумершее и страшное. И одновременно еще одна мысль неожиданно пришла в голову: а ведь если бы не Диноэл, она бы ничего этого не узнала.

Однако посвящать Диноэла в свои страхи и подозрения Мэриэтт в тот раз не стала. Она была человеком взвешенных решений и, кроме того, не зря воспитывала в себе дисциплину мышления. Что ей известно? Да, в общем, ничего – горсть странных фактов и неясные догадки. Что же, броситься Дину на шею с криком «Любимый, ты был прав»? Но в чем прав? Выражение «себе на уме» давно уже стало для Мэриэтт чем-то наподобие жизненного кредо: в трудной ситуации она не торопилась ни доверять постороннему суждению, ни делиться с кем-то пришедшими в голову соображениями. Надо все обдумать. Выдержки на это у нее хватало.

Но процесс уже пошел – призраки, пожравшие разум отца, вновь ожили в душе дочери. В ту ночь, когда, крадучись, Диноэл вступил под своды Челтенхэмского замка, Мэриэтт вновь услышала во сне железный плач поездов и проснулась от этого плача, да так, что едва не подскочила на кровати.

– Это была репетиция, – произнесла она вслух.

Да. Вот почему дедушка Ричард столько раз повторял опыт по трансформации аксона. Его не волновал результат, он был Ричарду известен заранее, ему важно было учесть и предусмотреть все те мелочи и случайности, которые могли возникнуть, когда все то же самое начнет проделывать Мэриэтт. Король стремился обезопасить себя от любых неожиданностей на этом пути.

Она встала и зажгла настольную лампу. Вот он, злополучный листок, предвестник беды, преступно вынесенный из хранилища. Нет смысла таиться от самой себя. Разумеется, это Грэйвсендская стенка – та, что забрала жизнь Салли. Если бы Салли не погиб, она никогда бы не уехала на Тратеру, в Лондон. А в Лондоне ее уже ждала карьера, тщательно подготовленная еще в сорок седьмом году. И Диноэл сейчас бы не отправился в смертельно опасное путешествие на Челтенхэмскую скалу. Не рассказал бы о страшных делах Ричарда, о его далеко идущих планах… От всего этого сбежал отец, считавший Ричарда самим дьяволом… Что же это – просто паранойя?

Мэриэтт в полной мере ощутила на себе то, что можно было бы назвать «синдромом Бабингтона» – человек еще толком ничего не понял, не разобрался в ситуации, но уже явственно ощущает себя во власти необъяснимых и недобрых сил. «На темной стороне Луны живут злобные карлики», – говорил ей отец, когда, напуганная его криками, она будила его среди ночи – Джулианна работала в двойную смену. Эта фраза Гарри почему-то непрерывно крутилась у Мэриэтт в голове. Злобные карлики сделали из нее пешку в чужой, неизвестно к чему ведущей игре. Об этом и говорил Диноэл. А он не появился ни на следующий день, ни на следующую ночь. На вторые сутки, после часа дня, у Мэриэтт сдали нервы, и она помчалась в дом Дина на Куинсмилл-роуд.

Девицы встретили ее приветливо – Мэриэтт десять раз возблагодарила судьбу за то, что за время предыдущего отсутствия Диноэла сумела наладить с ними отношения, – но опасений ее не разделили.

– Эко диво, – сказала закаленная в передрягах Алексис. – Бывало, на полгода пропадал – хорошо, ему начальство все спускало. Не то еще было, не то еще будет.

Эшли тоже не слишком беспокоилась.

– Заминки в нашем деле – вещь обыкновенная, – заметила она. – К тому же точных сроков шеф не называл. Так что пока рано о чем-то говорить.

И тут она высказала чрезвычайно разумную мысль:

– Поезжай сама в Челтенхэм. Тебя-то уж точно никто остановить не посмеет.

У Мэриэтт загорелись глаза.

– Дайте мне пистолет.

Но тут девушки дружно уперлись.

– Ты обращаться-то с ним умеешь? – спросила Алексис. – Сама не застрелись.

Эшли тоже скептически покачала головой.

– Не стоит. Ты принцесса, твое имя сделает больше, чем любое оружие.

Мэриэтт бросилась домой, в Хэмингтон, и, снаряжаясь в путь-дорогу, вдруг остановилась и замерла, уронив руки и неподвижно устремив взгляд в окно. К ней пришло не прикрытое никакими отговорками понимание того, что возвращаться, может быть, и не придется. Но ведь и в самом деле – зачем возвращаться, если твердо знаешь, куда ехать? Мэриэтт присела, потом встала, собрала всю нашедшуюся под рукой документацию, все записи, все флэшки, все черновики отчетов и все затолкала в рюкзак вместе с картой и термосом, затем спустилась на стоянку, оседлала гравицикл и, безрассудно загнав аккумулятор, как лошадь, к полуночи уже входила в распахнутые ворота замка. Она прошлась по безлюдным этажам, заглянула в открытый, по непонятным причинам, кабинет Ричарда, снова спустилась в нижний зал и там, у внутренних дверей, нос к носу столкнулась с вымотанным и погруженным в невеселые размышления Диноэлом.

Естественно, он заметил ее первым.

– Надо же, какая теперь у Ричарда охрана, – сказал Дин, обнимая ее. – Как ты здесь очутилась?

– Я волновалась, и твои девушки посоветовали поехать самой.

– Да, да… Какое сегодня число?

– Двадцать второе.

– Что ж, уже неплохо… Ты наверху была? Есть там кто-нибудь? Внизу никого, и кухня пустая. Они, сволочи, всю еду с собой унесли и забаррикадировались в пакгаузе за часовней. А я есть хочу – умираю, оголодал, как собака, а на синтетические концентраты уже смотреть не могу.

– Я ничего с собой не захватила… Господи, ты даже похудел. Подожди, но у тебя все в порядке? Удалось что-нибудь узнать?

– Удалось, – вздохнул Дин, по-прежнему удерживая ее за талию, но глядя в сторону. Они стояли на серебряном языке лунного света, падающего через распахнутые ворота, и еще два таких же дымных призрачных столба из бойниц пробивали пространство у них над головой и упирались в парапет площадки второго этажа.

– Мы были правы, – сказал он. – Это портал. У Ричарда есть выход в тысячи и тысячи миров. В чертову прорву Вселенных. Между этими мирами публика носится косяками, а он хозяин такого прохода и берет за это деньги. Вот откуда его золото… Но это не главное. Главное то, что в этих пространствах есть ты, есть я, есть Земля, есть Тратера – множество вариантов, в точности похоже, не в точности… Есть мы, не совсем мы, старые, молодые… любые. Представляешь, какие открываются возможности? Вот она, его машина времени, экологичная, как чертова мать, наступай на каких хочешь бабочек… Можно запросто заглянуть в будущее, можно разыграть любой сценарий, можно даже затащить сюда нужного персонажа, никакая экспертиза не отличит…

– Или мотоцикл с клеймом, – прошептала Мэриэтт.

– Да, твой мотоцикл… Заправляет этими делами один местный авторитет, я с ним познакомился, он звал меня к себе… Они с твоим дедушкой большие друзья, так что проблем тут нет. Теперь Ричард добился зед-куба и может творить вообще все, что угодно, ему уже никто не указ. Для этого мы с тобой и были ему нужны, для его сценария. Ты говоришь мне, я сообщаю начальству, и Ричард полновластный хозяин, «спасибо» говорить никому не нужно…

– Но почему? Если все в его руках, разве нельзя было сделать все то же самое гораздо проще и быстрее?

Диноэл кивнул.

– Я тоже никак в толк не мог взять – Скиф мне объяснил.

– Ты и Скифа встретил?

– Да. Фестиваль старых друзей, масса восторгов… Он и Скифа надул, тот для Ричарда всю эту комбинацию и разыграл, ученая голова… Так вот, фокус в том, что у твоего дедушки со свободой выбора тоже не ахти. Он раб этого самого сценария. Надо очень точно выдерживать схему событий, иначе все пойдет вперекос. Поэтому Ричард и городил такой огород, никак иначе, ни раньше ни позже, видимо, не получалось, куда-то не туда выворачивало, выходило из-под контроля. Скиф прав, думаю, что всех причин и сам Ричард не знает.

– И что теперь с нами будет?

Дин пожал плечами.

– Да ничего. Твой дедушка добился чего хотел, мы больше никому не интересны, отработанный материал. Черт его, конечно, знает, но захоти он от нас избавиться, мы бы тут сейчас с тобой не стояли. Поживем – увидим. Теперь мы свободные люди. Слушай, я сейчас умру от голода. Постой, у Ричарда в кабинете был холодильник. Наверняка там что-то есть. Давай-ка поднимемся наверх, в такой день – то есть ночь – его величество нас простит.

Уже совершенно пренебрегая всякой осторожностью, они поднялись по правой лестнице на второй этаж. Королевский кабинет располагался в торце восточного крыла, глядящего на тот самый гористый берег, который англичанин в разговоре с англичанином охотно назовет шотландским, но упаси бог так выразиться в беседе с шотландцем. Именно отсюда, по Тимберлейкским Бродам, будущий король Ричард вторгся в Англию во главе полчищ все тех же шотландцев. Вследствие того, что эта часть замка, в хэмингтонском архитектурном стиле, представляла собой полубашню-полуэркер, комната вышла в форме неправильной половинки шестигранника. Диноэл бесстрашно включил свет. Кабинет был обставлен на редкость скромно, даже аскетично: стол, наводящий на мысль об аэродромах, пара книжных полок со справочниками, зачем-то много офисных перегородок с фотографиями знакомых светил науки, лампа, стулья – собственно, и все.

Вожделенного холодильника не было.

– Да чтоб ты пропал, жадюга, – проворчал Дин. – Раз уж такой всеведущий, трудно было оставить пару бутербродов?

Он уселся на необъятный стол и привлек Мэриэтт к себе.

– Котенок. На тебе лица нет. Слушай, я сам понимаю, что дело дрянь. По тем коридорам между пространствами гуляет Кромвель, причем целыми табунами – сама понимаешь, что это значит. Да, нас использовали в грязной игре. Но давай не будем умирать раньше времени. Сказано ведь: и Карфаген пал, и от Ниневии остались одни развалины, и все же, друг, выше голову! По крайней мере, теперь мы знаем, каков их джокер, и руки-ноги у нас покуда целы. Я сам теперь Проводник хоть куда, не боги горшки обжигают.

Эх, не то говорил Диноэл, плохо он понимал, что происходит в душе у его возлюбленной. Она ждала от него других слов. Дин давно привык и сжился с двумя вещами, двумя непреложными аксиомами: его профессия вполне рутинно включает в себя элементы непостижимого, а во-вторых, это ремесло плотно переплетается с политикой, даже срослось с ней, а политика – штука лицемерная и бессердечная, мало считается с жизнью отдельного человека и с моралью соотносится плохо.

– Уж эти мне патриоты, – сказал он. – Я и сам патриот, но Скиф в чем-то прав – любая ортодоксальность всегда как-то скверно попахивает.

Но Мэриэтт была далека и от политической толерантности, и от контактерского релятивизма. Дедушка оказался убийцей и предателем, безжалостно использовавшим ее в каких-то своих, совершенно не важно в каких, интересах. Вся последняя часть жизни провалилась во мрак, и мрак этот дышал теми самыми кошмарами, которые убили отца. На темной стороне луны живут злобные карлики. У них свой, чудовищный мир со своими, чудовищными законами. За черту этого мира она переступила там, в архивах, ей этого не положено было знать, те знания уже по другую сторону, в них скрыто нечеловеческое, и даже если забыть все, что там видел, все равно тебя настигнет кара. У Мэриэтт, в отличие от Диноэла, который бок о бок с нечеловеческим и запретным ел, пил, спал и в ус не дул, такой закалки не было, а напротив, были дремучие инстинкты, порождающие ужас и темные предчувствия, и эти предчувствия уходили корнями во всесильную для любого человека почву детских психозов. И теперь, когда былые догадки и недомолвки обрели пугающую логику, страхи Мэриэтт воскресли и набрали еще большую силу. Но ее мужчина, ее будущий муж… Как ему объяснить все это?

– А кстати, – сказал Дин. – Ты на чем сюда приехала?

– На гравике, – прошептала Мэриэтт. – Но там аккумулятор убит.

– Ладно, все равно пошли. Покидаем этот Остров Разочарования. Что нам и впрямь оставил твой дедушка, так это лодку, может быть, даже с мотором. Через полчаса мы на Верхней Пристани, а там харчевня открыта круглосуточно. Дальше останется найти сговорчивого капитана. С этим проблем не будет – мы на главном торговом пути Англии. Можем особенно не спешить – начальство, конечно, ждет меня с отчетом, но Скиф наверняка уже в Институте, а главный контактер теперь он, так что, думаю, небольшое опоздание мне простит, тем более что ни мой отчет, ни я сам уже никому ни за каким чертом не нужны.

Он соскочил со стола, взял Мэриэтт за руку, но вдруг задержал взгляд на большой черно-белой фотографии, висевшей справа от стола. На ней была запечатлена почтенная дама лет семидесяти, в медицинском халате и за письменным столом.

– Погоди, погоди, – сказал Дин, подходя ближе и вглядываясь. – Вот так штука… Посмотри повнимательней, никого не напоминает?

– Нет, – едва слышно ответила Мэриэтт.

– Чудо морское, это ты! Глостер, узнаю его чарующий юмор… Где же это тебя снимали, хотел бы я знать…

Холодея и мысленно отторгая очевидность, Мэриэтт сначала почувствовала, а затем и поняла, что Диноэл прав. Возраст по-разному меняет лица. Многие знаменитости, чьи портреты смотрят со страниц учебников, с банкнот и медалей, обрели свою прославленную внешность – кто в краткий срок, кто постепенно – на определенном жизненном рубеже, а до той поры опознать их на старых фотографиях – дело очень и очень непростое. Но Мэриэтт принадлежала к другой категории. Такие лица, как ее, даже сполна заплатив горькую дань времени, удивительным образом умудряются до гробовой доски сохранить неизменной ту совокупность черт – порой трудноопределимую словами, – которая безошибочно узнается с самых юных лет.

Сомнений не было никаких. Снимок был сделан с торца стола, старушка Мэриэтт смотрела в объектив, сидя вполоборота, и Диноэл быстро сообразил, что фотограф, не желая забивать естественное освещение искусственной подсветкой, постарался свести ее к минимуму и воспользовался солнечным днем, встав со стороны окна, или окон, расположенных слева от стола.

– Ты хорошо сохранилась, – заметил Дин, включая сканер. – И, похоже, вышла в большие начальники… Ну-ка, что за секреты откроет нам эта картинка?

Четкость съемки свободно позволяла прочитать ярлык на подкладке пальто, висевшего в глубине неведомого кабинета, но ракурс и положение рук сидевшей Мэриэтт, случайно или не случайно, были таковы, что практически никаких существенных опознавательных знаков в кадр не попало.

– Под рукой договор, – бормотал Дин, присматриваясь к деталям, разрастающимся в квадрате курсора. – Печатная форма, заполнена от руки… Старая книга, переплет потрепан, название – увы… Календарь – тоже толку чуть, жаль… А вот это что?

На углу стола, по правую руку от вышедшей в начальство Мэриэтт, стоял снимок в деревянной оправе. Даже без сканера на нем можно было разобрать человеческое лицо – точнее, пол-лица, потому что другую половину непроницаемо скрывал поток черных волос, оставлявший для обзора лишь часть бледного прочерка носа да половинку рта. Единственный видимый глаз под хмурым изломом брови смотрел с тоской и неприязнью.

– Минорный субъект, – сказал Дин. – Мужчина, лет двадцать пять – двадцать семь… То ли зерно, то ли пиксели… скорее всего, перепечатка с официального документа…

– Смотри, как губа вывернута, – прошептала Мэриэтт.

– Не только губа, – кивнул Диноэл. – Вторая бровь, видишь треугольник вниз? Это не волосы, это тень. Да, такой занавес неспроста. Имеешь представление, кто бы это мог быть?

Мэриэтт лишь помотала головой. Ее вдруг снова охватил ужас, она прижалась к Дину и по-прежнему шепотом воскликнула:

– Увези меня отсюда! Сейчас же!

– Да, пойдем, – согласился он. – Хватит с нас здешних достопримечательностей.

* * *

Замызганный рогатый буксир с романтическим именем «Кэндис», более всего походивший на растоптанную калошу, зато оснащенный таким невероятным чудом техники, как паровой двигатель, сипя и стуча, толкал вверх по Твидлу баржу с зерном. Баржа представляла собой длинный прямоугольный ящик без отличительных признаков носа и кормы, с одного конца имелся бункер для угля, с другого – палубная надстройка, нечто среднее между сараем и просто дощатой норой, которую капитан Сондерс и предоставил в распоряжение Дина и Мэриэтт. Капитан был юн, рыжебород, явственно настроен на великие свершения, и волна синих татуировок поднималась у него из воротника до самых ушей.

– Я иду только до Вулвича, – сказал он грозно и максимально хрипло, желая выдержать авторитет перед, как он успел понять, знатными гостями. – У Тауэра уже не протолкнуться.

Диноэл в ответ покачал головой.

– Вы в своем праве, шкипер, но если поднимете нас до Фуллхэма, то сможете купить еще одну такую же посудину. К тому же вам не один час стоять под разгрузкой.

Капитан Сондерс такое предложение оценил по достоинству, и вот теперь мимо влюбленной пары медленно проходили каменистые берега с отступающими и подступающими лесами. Челтенхэмские скалы скрылись позади еще ночью.

Над зерном был оборудован специальный навес, и еще сверху оно было тщательно укутано в толстенные дерюги, что, однако, не мешало прибрежному птичьему сообществу проявлять самый живой интерес к содержимому трюма. На эти дерюги Дин с Мэриэтт, пользуясь установившейся теплой погодой, вытащили из своей берлоги набитые сеном тюфяки, расположились со вкусом, благо спиртного и закусок было закуплено как на дальнюю экспедицию, а не двухдневную речную прогулку – и вовсю праздновали встречу, ничем себя не стесняя и ничем не пренебрегая из тысячелетнего опыта человечества, а капитан Сондерс и оба его матроса проклинали день и час, когда не позаботились взять в рейс бинокль.

Впрочем, разговор на тюфяках вышел очень даже серьезный. Мэриэтт выспросила у Диноэла все детали его приключений, особенно – подробности разговора со Скифом, собралась с мыслями и, оторвавшись от созерцания выплывающих один из-за другого лесистых островов и эскорта чаек, начала так:

– Наверное, я вообще не имею права затевать этот разговор, и вообще сейчас не время и не место, но все-таки послушай меня. Я хочу, чтобы ты ушел из Контакта. Совсем. Теперь самый подходящий момент, и ждать чего-то еще бессмысленно. Ты можешь стать ученым, писателем… кем угодно, ты же этого и хотел, но на вот этом всем надо ставить точку. Я знаю, что сужу эгоистично, и пусть это звучит глупо, банально, я не знаю как, но я обычная женщина и хочу обычного женского счастья – дом, семья… все такое. Я согласна даже бросить науку, стать просто врачом… Но мне нужен муж, который был бы рядом со мной, а не появлялся раз в полгода, потому что спасает кого-то там в глубинах космоса, и то ли вернется оттуда, то ли нет. Я просто не смогу так жить, не смогу жить рядом со всем этим, мне хватило того, что я уже увидела.

Она помолчала, Дин тоже не произнес ни слова.

– Знаешь, считается, что если хочешь, чтобы Бог открыл для тебя новую дверь, надо сперва закрыть старую. Давай вместе закроем эту дверь и поищем чего-то нового. Помнишь, тебя привезли в Хэмингтон, ты был едва жив, а твои девицы бегали вокруг с пистолетами? Ты тогда сказал: успокойтесь, я доверяю доктору Мэриэтт. Тогда я впервые поняла, что я тебя люблю. Доверься мне еще раз, я буду очень стараться, чтобы ты об этом не пожалел.

Дин молчал, глядя поверх обгрызенного планшира, за которым разбегались красноватые от торфа волны Твидла. Слова Мэриэтт как нельзя более точно соответствовали его собственным давним и затаенным мыслям, но вот так, с маху, принимать волевые решения и уж тем более связывать себя обязательствами было не в его вкусе. Напор Мэриэтт его смутил. Какой-то уж очень умственный у них выходит союз… С другой стороны, может, так и надо? Разгул страстей он переживал не раз, и чем это кончается, знал очень хорошо.

– Разумеется, ты права, – сказал он наконец. – Скажу больше, надо было так поступить еще двадцать лет назад, а я чего-то все собирался, собирался… Старый вор выходит из тюрьмы. Начальник говорит ему: «Ну теперь-то вы начнете честную жизнь?» А тот ему отвечает: «Сынок, я не в том возрасте, когда пускаются на эксперименты».

– Не прячься за шутки, я говорю серьезно.

– Мэриэтт, конечно, я с тобой согласен. Рано или поздно уходить все равно надо. Помнишь, что сказал Хордл Джон, когда Сэм Эйлвард спросил его: «Джон, почему ты ушел из монастыря?» А тот говорит: «Всего причин было семь, и первая та, что меня вышвырнули вон». – «Тогда к черту остальные шесть», – сказал Сэм. Надо пораскинуть мозгами, как все лучше организовать, чем я буду заниматься, ну, и вообще… У тебя-то какие планы?

– У меня много предложений, и в Европе, и в Штатах. В Мюнхене лаборатория Вирхова, меня давно туда зовут, там очень интересная тематика… Но главное, чтобы мы с тобой договорились. Это для меня самое важное. Если у тебя остались хоть какие-то надежды по поводу твоего Института, скажи сейчас, честно и сразу. Я должна знать.

– Да какие, к такой-то матери, надежды, – с досадой пробурчал Диноэл, перекатился на спину, заложил руки за голову, по своей манере переплетя пальцы внутрь, и стал смотреть на облака. – Были надежды, да все вышли. Как бы вместе с лавровым венком башку не оторвали, вот какие надежды. А знаешь что, давай купим вот такое же корыто и тоже станем жить тут, на реке. Я буду капитан, а ты будешь стряпать на камбузе. В большие авторитеты можем выйти.

Мэриэтт вздохнула, положила голову на его плечо, и оба надолго замолчали.

Позже, когда, поборотая вином, любовью и нелегкими размышлениями, Мэриэтт заснула, Дин тоже погрузился в крепкую думу. После разговора со Скифом он испытывал противную отупелость, даже оглушенность, словно после контузии. В крохотном оконце баржи медленно скользили мимо мшистые плеши с красно-белым налетом, схваченные корявыми пальцами корней – вон между серых скал, белая грива маленького водопада, а с другой стороны тянулась в закатной тени неровная полоса противоположного берега. В голову лезло несуразное. Что же, ничего удивительного, и к тому же он знал способ, как привести мысли в порядок. Диноэл вытащил первый из «клинтов», достал ершики для чистки, пасты, детектор-зарядник и приготовился было заняться делом, но в этот раз испытанное средство не помогло. Он все бросил, завалился на полосатые холсты и вновь уставился в окошко. Назвать эту дырку иллюминатором язык не поворачивался.

Почему бы и нет? Дом, семья… Какой такой силой ему это заказано? Она будет заниматься своей наукой, он… он… скажем, станет преподавать. Да, в Академии.

Тут взгляд его упал на «клинт», лежавший рядом на тюках. Ствол утопал в кожухе массивного аккумулятора, оттуда же выглядывал бок длинного барабана с вырезами, стертыми по краям до белизны.

«А и знатный из тебя выйдет преподаватель! – сказал ему револьвер. – Просто заглядение! Все так и станут говорить: наш-то, наш – как начнет преподавать – так и не остановишь! И какую же науку ты собираешься преподавать? Не технику ли выживания на местности? Балда! Учительство – такое же ремесло, как и всякое другое! Тут нужен талант, любовь и образование. Где у тебя талант? Где образование? Ишь, какой учитель выискался! Внештатный почасовик-консультант!»

Диноэла даже передернуло от отвращения. Тоскливое понимание истины стучалось в душу. Нет, Мэриэтт права. Академия – это все равно под боком у Скифа, рядом с живым делом, рядом со всеми этими нынешними мерзостями… ну уж нет.

Стоп, стоп, стоп.

В жизни Дина бывало столько перемен и потрясений, что его душевная оболочка порядком загрубела под ударами судьбы, всевозможным зигзагам и перевертонам было нелегко поколебать броню его жизненного опыта, но этот поворот событий на удивление точно совпал с его дошедшими до крайней точки подспудными желаниями, помноженными на годы и разочарования. Система еще поживет, рано Скиф ее хоронит, но возраст, да и надо же, наконец, попробовать себя в той области, о которой столько мечтал. Сколько можно прятаться от собственных надежд?

О чем речь, время, конечно, упущено, но силы есть, голова на плечах – тоже, а за плечами такой опыт, каким мало кто может похвастать, он-то не книжный червь, все видел собственными глазами – это немало. Да и в теории он не новичок, в городах живал, со светилами общался, в архивах сиживал, не глупее других. Кое-какие догадки есть уже и сейчас, не одному Скифу концепции строить. По крайней мере, попытаться стоит, для начала привести все соображения и наблюдения в порядок, уже это дело серьезное…

«Да ты шутишь, земляк», – почему-то голосом Володи отозвался на это «клинт».

– Заткнись, – вслух ответил ему Диноэл и закрыл глаза.

* * *

На Лондон навалились дожди, воцарились постоянные, пробитые водяными нитями, сумерки, тучи задевали верхушку собора Святого Павла, тяжелые капли шумно возвещали – камень, черепица, жесть или лужа встретили их в конце пути, и эти голоса сливались в неумолчный фон, водостоки бурлили и клокотали, и никаких радостных весенних настроений не предвиделось. Смутный, пасмурный рассвет едва-едва тронул восток, когда мокрые и промерзшие Дин и Мэриэтт переступили порог дома на Куинсмилл-роуд.

– Помыться, переодеться, кофе, коньяк и связь с Базой, – приказал Диноэл до конца еще не проснувшимся Эшли и Алексис. Мэриэтт он отправил спать, но она, завернувшись в плед, предпочла наблюдать за происходящим из гостевого кресла.

На свет Божий вновь явился пульт связи, Дин, забравшись в самый большой из свитеров, закатав рукава и вооружившись кружкой дымящегося кофе, принялся диктовать, Эшли забарабанила по клавишам, Алексис, пристроившись рядом, изумленно слушала. Диноэл подробно пересказал свои приключения, то и дело добавляя выводы – «следует заключить», «можно предположить»: портал Бранчевского, Анна, список Проводников, граф Роберт, анализ удивительных речей Володи, семейство Кобургов, Родерик, информация по Скифу и Траверсу.

– Ни фига себе сказочка! – восхитилась Алекс. – Перед нами первый человек, побывавший в параллельном мире!

– Не первый, – хмуро ответил Диноэл. – В том-то и беда. Мы зевнули такое, что по-настоящему нас надо судить.

– Что же, – спросила Эшли, когда они закончили, – теперь война со скелетниками?

– Вряд ли. До скелетников дело, скорее всего, вообще не дойдет. Все останется как раньше.

– А нам теперь что? – спросила Алексис.

– А нам теперь все. Я срочно улетаю на Землю с докладом. Вместо меня главным координатором эвакуации назначается капитан Эшли Уильямс. Как вы понимаете, эвакуировать уже, собственно, нечего, наш корпункт закрывается, вызывайте бригаду технической поддержки для вывоза оборудования. И еще. Я официально объявляю о роспуске группы «Джадж Спектр». Точка, нас больше нет. Теперь, девчонки, слушайте меня внимательно. Приказывать не могу, но советую очень настоятельно. Не торопясь, без спешки увольняйтесь из СБК и Института вообще. Сегодня все решает Скиф, он парень не злопамятный и дел у него по горло, но не стоит ждать, пока он найдет для вас время. Вы отныне персоны нон грата. Это не смертельно, но щадить и поддерживать вас больше не будут. Помалкивайте о том, что вы здесь видели и слышали, и вообще рекомендую забыть слово «Тратера». Полезно для здоровья. Все наши старые каналы, все связи тоже забудьте, по всем прежним адресам сидят люди Скифа, и бог знает, какие у них инструкции. Эш, еще раз скажу – твое место в армии, там безопаснее всего, хотя, как легко догадаться, особенной карьеры тебе сделать не дадут. Алекс, переключайся на чистую технику…

– Пылесосы ремонтировать. – Алексис презрительно дернула плечом.

– Хоть бы и пылесосы, голова у тебя чугунная, но руки золотые. И ради Христа, ни во что не впутывайся – смерть наемника никто расследовать не станет. Не задерживайтесь здесь. Скифа отсюда тоже очень скоро попросят, и он не предупредит заранее, под какой салют собирается хлопнуть дверью. И главное, девчонки, – спасибо вам. Нам не повезло, но все равно вы молодцы.

– А вы, шеф, вы куда? – спросила Эшли.

– Я ухожу в отставку. С меня хватит. Я теперь кабинетный ученый-историк… Мэриэтт, все равно не спишь, иди сюда. Тебе много вещей забирать из Хэмингтона? Из дома, из лаборатории?

– Нет. Все, что нужно, я уже взяла. Не хочу возвращаться в Хэмингтон. В конце концов, напишу Агнессе, она вышлет что-то. Ведь здесь кто-то останется?

– Возможно… Хорошо. Эш, заказывай шаттл. Что-нибудь до любого внутреннего радиуса.

– Уже. Сегодня, в девять, «Баальбек» с шестьдесят второго – устроит?

– Вполне.

Промелькнули сборы с поисками куртки для Мэриэтт и торопливыми подписями набежавших бумаг, тоскливые минуты пустого ожидания, потом крытый подъезд, многотерпеливый Чалый, запряженный в коляску с поднятым верхом, прощание с Эшли («Сколько раз мы вот так встречались и расставались? Ладно, бог даст, еще свидимся»), Алекс на козлах, щелканье кнута, цокот подков по мокрой брусчатке, грозно поднявшийся к гранитным рубежам набережной Твидл, Тауэр Бридж, Райвенгейт, надвинувшиеся и растаявшие во мгле исполины Хэмингтона, лесная дорога, забор и ворота Тринадцатого района. Алекс вгорячах загнала коляску едва ли не на саму посадочную площадку; не удержавшись, приглушенно завыла, обняв Диноэла, потом всхлипнула, вновь вскочила на свое сиденье и вихрем умчалась прочь.

– Ну, знаешь, – сказала Мэриэтт.

И вот уже гром, рев, слепящие огни, вновь теснота, хаос труб и кабелей, транспортные сетки, облезлые кресла, запах пластика и кислая вонь гидравлических смесей – преддверие роскоши и комфорта огромного лайнера – прощай, Тратера!

«Не зарекайся», – голосом «клинта» равнодушно ответила Тратера.

Гул, рев… Старт!

* * *

Ночь, точнее сказать – поздний вечер, и снова дождь.

– Боже, мы привезли с собой лондонскую погоду…

Старенький институтский «Мерседес» с высокими фарами в форме восклицательных знаков, прохрустев по камням, развернулся и растворился в темноте. Башня бывшей водокачки чернела во мраке, напоминая маяк, у которого фонарь неожиданно съехал к основанию. Вокруг шумел и вздыхал лес, и в сходящихся конусах света от ламп над крыльцом буйствовал ткацкий станок дождя.

– Какие у тебя тут ворота, – сказала Мэриэтт. – И вообще настоящая крепость.

– Это гараж, – ответил Дин.

Замки защелкали, открылась одна дверь, за ней вторая, и они оказались в цокольном этаже. Навстречу им радостно оскалилась широченная морда «Хаммера», гофрированный кусок стены, застрекотав, убежал в потолок, открылась лестница, Диноэл взял с пола спортивную сумку, в которой лежала прихваченная второпях куртка Алексис и купленная по дороге снедь, как-никак, они приехали к пустому холодильнику, и сказал:

– Пойдем сразу наверх.

Итак, он вновь переступил порог дома, который совсем недавно запретил ему возвращаться. Но к приметам Дин относился более чем скептически. Мэриэтт вошла, сняла плащ – его они купили в супермаркете прямо на «Баальбеке», – сбросила туфли и забралась на диван, обхватив колени. Диван стоял меж смотрящих друг на друга достающих до потолка окон, четыре с одной стороны, четыре с другой. Они уходили в пол, до второго этажа и, если прижаться щекой к стеклу, внизу можно был увидеть подоконник и краешек паркета в гостиной. Компьютер-домовой зажег утопленные в полу и стенах светильники.

– Снова перпендикулярная готика, – сказала Мэриэтт, кивая на окна.

– Нет, это просто модерн с готическим уклоном.

– Иди сюда, посиди со мной. Ты меня еще не разлюбил?

– Еще нет.

– Как здесь тихо. Я отвыкла от тишины.

– Мы в национальном парке. Днем посмотришь, вон там Холм Железной Ратуши, местная достопримечательность. Ты есть хочешь?

– Нет, сейчас только ванну и спать.

Мэриэтт оглянулась. В окнах позади нее, несмотря на непогоду, был виден поднимающийся над лесом подсвеченный колосс СиАй, отсюда можно было различить даже обе половинки.

– Твой замок людоеда видно здесь отовсюду. Когда все утрясется, давай переедем. Мне очень неуютно, когда эта зверюга заглядывает в каждое окно… Давит.

– Это был мой дом.

– Прости, но я никогда не привыкну. Какие высокие потолки… А где люстра?

– Я не люблю верхнего света. На мой вкус, слишком официально – знаешь, как фрак и бабочка. По-моему, если у кого-то за полночь включен весь свет, то у него либо гости, либо обыск.

– И ковра нет.

– Теплый пол. И уборку делать проще.

– Ну нет… И потом, это же вредно. Ладно, я в ванную. А ты посидишь рядом.

– Да, пойдем, покажу, там у меня смеситель с чудинкой, горячую прибавляет нормально, а обратно, на полпути, резко включает холодную, надо просто вывернуть назад… Все не было времени отладить.

– Сейчас посмотрим… Надеюсь, после твоих жен осталась парочка гелей или бальзамов?

Пока Мэриэтт блаженствовала в горячих облаках пены, Диноэл настроил систему прозрачности окон так, что зеленоватые морозные узоры скрыли от глаз ненавистного светящегося великана.

– Ты где там? Боже, какая я сонная, ничего не соображаю… Ты знаешь, я боюсь тебе разонравиться. Я так недовольна своей фигурой…

– Замечательная фигура.

– Нет, я просто кубик какой-то, и никакой фитнес не помогает… Люби меня, слышишь, а то я умру.

– Ладно, буду любить.

Кремовый редут постели был задвинут в подковообразный конец комнаты, здесь не было окон, лишь крохотная бойница под самым потолком, и Дин с тоской подумал, что его жилище в плане точно воспроизводит Челтехэмский замок. У него возникло неприятное чувство, будто он ведет экскурсию по собственному мемориалу и вынужден все время за что-то оправдываться. Чертов переходный возраст, чертова переходная эпоха. Дурь какая, все, надо выспаться.

Но сон, как известно, капризное божество и зачастую склонен поиграть даже с тем, у кого глаза, казалось бы, сами собой закрываются от усталости.

– Что за одеяло у тебя! Это что, натуральный мех?

– И сама тряпка, и мех, и шерсть настоящие.

– Ты знаток… Ты мой герой, ты мой повелитель… Только скажи мне еще раз, что со всем прежним покончено… Я так боюсь этой политики… Не могу допустить, чтобы тебе и мне еще раз искалечили жизнь… Я хочу, чтобы мы вели нормальный, человеческий образ жизни, чтобы мой муж возвращался домой в шесть часов и мы вместе садились ужинать.

– А потом смотрели телевизор.

– Можно и телевизор посмотреть. А можно придумать и что-то еще. Ты когда последний раз был в театре? Представь, мы можем просмотреть все знаменитые оперы, все легендарные спектакли! Бродвей! И потом. В мире масса прекрасных мест. Ты был на Гаваях?

– Да, там станция слежения.

– Ну вот, а я никогда не была. Есть еще парк «Олимпик», там работает Фрэнси, моя подруга, она присылает такие фотографии, что дух захватывает. А в Греции, на каком-то острове, есть такая пещера, морской грот, куда можно попасть только через отверстие наверху, огромный колодец – я непременно хочу там искупаться. Мы вдвоем в подводной пещере – разве не здорово?

– Здорово, но из пещеры рано или поздно придется вылезти. У тебя есть твоя наука. А я чем буду заниматься? Преподавать технику выживания?

– Нет. Ни в коем случае. Рано или поздно тебе захочется показать своим ученикам что-нибудь вживую, и тогда все. Нет. Я даже считаю, что отсюда надо уезжать и подыскать жилье в каком-нибудь месте – здесь все слишком… напоминает, все слишком близко…

– Что же мне остается?

– Как что? Твоя жизнь! Ты же легенда! За книгу твоих воспоминаний издатели будут драться! У тебя сохранились заметки?

– Да, я кое-что записывал, хоть это и было запрещено. Но это страшная мешанина, разные обрывки…

– Вот и отлично, приведи все в порядок. Конечно, это непросто, но оно того стоит. По-моему, ты просто обязан все описать, это твой долг пред человечеством. Но самое главное – ты же всегда мечтал заняться наукой. Вот он, твой шанс! Теперь тебе никто не помешает, с твоим именем перед тобой открыты все двери, любые архивы, университеты… что хочешь. И самое главное – займись наконец своим здоровьем. Дин, тут я встану насмерть. Твое плечо, твой глаз… сколько можно откладывать? Все сроки вышли, надо обязательно показать специалисту. Ты уже все запустил до крайней стадии. А пока что просто обними меня и расскажи…

– О чем?

– О чем хочешь… Например, что там, за тем холмом, о котором ты говорил…

– Там шоссе и город Мюнхен.

– А дальше?

– А дальше горы. Баварский Лес и Шумава.

– А что за горами?

– А за горами уже Чехия… О, ты уже действительно спишь.

С утра пораньше, после завтрака, который вполне можно было назвать походным, Дин отправился в Институт, а Мэриэтт села к телефону – выяснять, насколько серьезны намерения Мюнхенского филиала исследовательского центра Рудольфа Вирхова.

– В случае чего, возьми «Шевроле», – сказал Диноэл, доливая ей кофе. – Джип для Мюнхена великоват, ты там намучаешься. Только поаккуратнее, контроля поворота нет, и из двухсот он выскакивает мгновенно. Документы я оформил.

– Какие документы?

– Ну, у нас тут хотя зона и не слишком запретная, но забор и шлагбаум все же присутствуют. В любом случае звони.

* * *

Официальный кабинет Айвена Тью (была еще и пара неофициальных, так называемых «переговорных») был длинным, изогнутым, отделенным от каких-то еще пространств перегородкой, отделанной узорчатой кожей, и кончался пятиметровой высоты окном. Окно это оставило в бюджете ИК существенный след – оно было многослойным, с тремя разнонаправленными рамами, стеклами переменной толщины и специальными моторами, которые заставляли эти стекла беззвучно вибрировать в режиме, диктуемом генератором случайных чисел, так что подслушать, что происходит внутри, было совершенно невозможно.

Айвен выглядел усталым и отечным, он кивнул Дину на кресло перед своим столом, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом Диноэл спросил:

– Скиф у тебя уже был?

– Разумеется, был. С кипой бумаг. Что ж, ты оказался прав. В очередной раз. А я… Что ж, по крайней мере, я сделал все, что успел. Разослал твою реляцию по городам и весям. Ты читал «Интеллидженсер»? Научный прорыв, торжество Контакта. Впрочем, все подробности удалены. Как бы то ни было, посмертной славы мы избежали, будем довольствоваться простой. Сенатская комиссия, все такое. Я лично вылетаю на Тратеру…

Он скорчил трагикомическую рожу.

– Собственно, все. Мне тут принесли утечку из Бюджетного комитета, план на следующие три года. Никаких совещаний еще не было, но план уже готов. Нас там нет. Англичане прислали подтверждение отказа от совместных проектов.

– Мы сами виноваты. Мы провалили дело, которое нам доверили.

– Никто не мог даже вообразить ничего подобного, – со злостью ответил Айвен. – Как можно защититься от того, что в голову не придет, что представить себе невозможно?

– Это не оправдание. Скиф представил. Про скелетников все знали.

– Скиф нас предал. Очень сожалею, что столько лет терпел его лаксианские выходки, но от такого в нашем деле никто не застрахован.

– И как же теперь дальше?

– Да так, как мы с тобой и говорили. Все программы уходят в регионы, а ими теперь занимается твой Скиф, он отныне царь и бог…

– А что остается здесь?

– А здесь остается вся бюрократия, СБК и то, что ты называешь охранкой. И больше ничего.

– Это развал.

– Да, развал.

– А ежели что?

– А ежели что, местные самородки начнут импровизировать. И спрашивать – а где же авторитетные специализированные дяди из центра? Где ученые головы? Почему не едут? У нас тут катастрофа. Но уже никто к ним не приедет.

– А Тратера?

– Тратеру, похоже, приберет к рукам Бернский Клуб. Есть такой слух.

– Бернский Клуб – неофициальная организация.

– Да, неофициальная. Послушай, что ты от меня хочешь? Мы удерживали ситуацию двадцать с лишним лет. Мы создали систему. Но всему приходит конец. Между прочим, я в этом кабинете последний день. Сразу после Тратеры меня укладывают на обследование. Щитовидная, поджелудочная, сигмовидная и так далее.

– Странно, со мной такая же история. А потом?

– А потом уезжаю в Лхасу. Буду вращать молитвенные барабаны, смотреть на горы и медитировать. А ты, кстати, чем собираешься заняться?

– Уйду в личную жизнь. Буду писать мемуары.

– Да, слышал, у тебя новая девушка. Принцесса. Поговори с Глостером, он теперь многое решает.

Они снова помолчали, потом Айвен сказал:

– Да, наверное, следовало тогда тебе довериться. Слепо. Как на «Куароне». Но я так не могу. Очевидность завораживает, согласен с тобой. Вряд ли что-то удалось бы изменить, но все же… Знаешь, всегда думается – а вдруг был упущенный шанс? Я тут недавно опять вспоминал эту историю. Как мы тогда вбежали в верхнюю рубку и увидели, что вся электроника заблокирована, заглючена, и корабля нам не остановить. И до двигателей не добраться, впереди тот огромный машинный зал с колонной реактора и балконы, на которых сидит туча киборгов с гранатометами… Помню еще цифры на таймере – одиннадцать двадцать четыре… Я понял, что нам со всем этим не справиться и через одиннадцать минут мы разлетимся на молекулы вместе с этим проклятым кораблем. И мне в голову пришли две мысли. Первая: ну почему я должен умереть среди инопланетной пакости, почему не дома, не на Земле, а на тупом, никому не нужном ионном корыте? И вторая: если мы уцелеем, то я не знаю, как жить дальше. Меня не научили, как жить после такого… Ладно. Я все-таки жду официального отчета, очень не вредно будет во время всех этих дискуссий иметь бумажку от тебя, так что не тяни.

Айвен вышел из-за стола, и они даже обнялись.

* * *

Мэриэтт дома Диноэл не застал – она позвонила и сказала, что уезжает-таки в Мюнхен и по пути купит продукты, чтобы они могли поужинать дома. Постояв посреди гостиной и рассеянно оглядевшись по сторонам, Дин опять спустился в цокольный этаж, открыл сейфовую дверь шлюза и вошел в оружейную комнату. Там он вытащил «клинты», проверил уровень смазки и зарядки аккумуляторов – механика с последнего раза оставалась практически чистой – выкатил барабаны, вытряс патроны и рассадил пистолеты в темные губчатые норы их ступенчатых боксов. Потом автоматическим движением захлопнул крышки и защелкнул замки. Неожиданно к нему пришло странное чувство – вдруг стало жалко и грустно выпускать из пальцев нагретые теплом его рук рубчатые рукояти, будто он не то хоронил, не то предавал старинных верных друзей.

– Минуту, минуту, – сказал он вслух, что с ним случалось крайне редко. – Ребята, не сердитесь. Я теперь писатель. Или историк…

Оба «клинта» промолчали. Но та же история произошла, когда он забросил на вешалку свой неизменный «двести одиннадцатый» балахон-плащ – то же тоскливое и необъяснимое чувство расставания, а вовсе не беззащитности, как он мог бы предположить.

– Да что со мной такое, с ума схожу.

Все же оставаться совсем без оружия было выше сил. Мало ли что – скажем, какому-нибудь слабоумному стрельнет в башку свести какие-нибудь давние счеты. Диноэл несколько мгновений колебался в выборе между «глоком» и «питоном», но остановился все же на «глоке» как на более плоском и, следовательно, более интеллигентном. Дин взял самую мягкую подплечную «сандалету» и, после краткой душевной борьбы, воткнул в специальное отделение запасную обойму – ну невозможно вот так, в одночасье, стать другим человеком.

* * *

Мэриэтт привезла хорошие новости. У Вирхова ее приняли с распростертыми объятиями, сразу предложили лабораторию и финансирование, но, самое главное:

– Угадай, где у них отделение экспериментальной морфологии? В Аугсбурге!

– Так мы и живем в Аугсбурге. Стоунбрюгге это практически и есть Аугсбург.

– Да, так что можешь радоваться – переезд пока откладывается. Но очень надеюсь, что не навсегда… А как у тебя? Что сказал директор?

– Требует отчет. Не люблю я этого. Раньше такими вещами всегда занимался Скиф.

Мэриэтт возмутилась. Всякое упоминание о Контакте действовало на нее, как прикосновение раскаленным железом.

– С какой стати? Они же тебя уволили, какие отчеты? Ты уже при мне написал две штуки. Хватит. Ты уже поставил точку.

– Неудобно перед Айвеном.

– Очень даже удобно. Много тебе помог твой Айвен? Или… Боже мой, ты все еще надеешься туда вернуться?

Запахло ссорой, однако Мэриэтт тут же решила сменить гнев на милость.

– Ладно, хорошо. Ты очень хочешь есть? Подождешь, пока я приготовлю праздничный ужин, или поедем куда-нибудь? Можно и здесь. Теперь перед нами встает эпохальная задача привести тут все в порядок. Послушай, не обижайся, но так нельзя. Я утром осмотрелась – это же кошмар, бункер какой-то. А кухня? И в ванной – будто бомба взорвалась. Твои девушки что, этого не замечали?

Подобные разговоры не были для Диноэла сюрпризом, женщины всегда любили переставлять мебель в его доме, но такого радикального подхода, как у Мэриэтт, не было ни у кого. С Черри у них это была забавная игра. Мэриэтт превратила обустройство жилища в танковую атаку.

Раньше для него разные проблемы и заботы домашней жизни были краткими эпизодами между командировками. Ныне же на отставного контактера во весь свой звериный оскал ощерились проблемы быта с их деталями и мелочами, в которых, как известно, скрыт дьявол – для походного человека подлинное проклятие.

Он любил свой дом, но отношения с Мэриэтт выявили в этой любви неожиданную грань. В своем обиталище он знал каждую трещину и выщербину, принимал таким, какой он есть, здесь его ждала Черри, которая тоже никаких неудобств не замечала – она обожала живописные руины, хотя бы даже и на собственной кухне, да и вообще детали быта ее волновали очень мало, – и отсюда они отправлялись в путешествия по городам и странам – до следующей его командировки. Перевалочная база – ни в каких мечтаниях он не собирался делать из бывшей, хотя и нежно любимой водокачки что-то наподобие родовой берлоги. На этот случай имелись хотя и достаточно туманные, но все же отмеченные в памяти варианты, скажем, одна маленькая, но уютная вилла на скале, выдвинутой в море – в шторм там, наверное, как на корабле. Или симпатичный замок над водопадом – Дин знал такой, с потрясающим видом на окружающие горы. Но даже и там он не собирался долго засиживаться. Поэтому планы Мэриэтт совершенно сбивали его с толку.

Например, свою сучковато-задористую кухню, с корягами, приспособленными под ящики, и проводкой, в нарочито не убранной в стену разномерной гофре, он считал шедевром стиля. Но у Мэриэтт такой интерьер вызвал ужас и презрение, и вот настала великая эпоха ремонта, а затем объявлен сезон покупок и оборудования встроенной техники. О, поэзия компрессионных соединений! Неотразимое очарование плитки и наливных полов! Навыки Диноэла в работе с различными инструментами тут подходили мало, и Мэриэтт уговорила его доверить смену ландшафта профессионалам. Его любимица, непременная участница ночных бдений в горячей ванне, коварная старуха-фрейлина, скептически наблюдавшая за ним с потолка, погибла под натиском шпателя, грунтовки и краски. Бедная, беззащитная злюка! Дина грызла совесть, он чувствовал себя предателем. Злосчастная кухня вызвала особенно жаркие дебаты, накал битвы за функциональный дизайн поднялся до нешуточных обид. Примирение было достигнуто на нейтральной для обоих почве хайтека, чья нержавеющая стилизация плиты и раковины не то под паровую турбину, не то под дизельный двигатель послужила основой для компромисса. В подтверждение добрых намерений Дин блестяще освоил моющий пылесос и даже хвастался Мэриэтт изобретенным стилем уборки: «Представь себе, что красишь, как маляр – главное, чтобы не оставалось непрокрашенных мест, надо чувствовать линию стыка с тем местом, которое ты уже прошел».

Но увы. Благодаря всем этим милым новшествам дом постепенно терял знакомое лицо и понемногу становился для Диноэла чужим. А полюбить его как прежний почему-то не получалось.

Вслед за домом поменялся и облик хозяина. Расставшись с вечным, как многим, в том числе и самому Диноэлу, думалось, профессиональным облачением в виде знаменитого плаща, он надел спортивную майку, куртку, мешковатые штаны со множеством карманов и кроссовки. Все вместе наводило на мысли не то о даче, не то о ремонте, однако способность, например, взбежать вверх метров на десять по вертикальной стене читалась в его внешности по-прежнему вполне отчетливо.

Мэриэтт твердо держалась намеченной линии. Во время одной из закупочных вылазок – Диноэл держался затворником, не показывался ни на каких сборищах и чествованиях, и репортеры у границ парка бесновались, словно пираньи в аквариуме на витрине мясного отдела, – были куплены все необходимые писательские принадлежности. Домовому компьютеру с голосовым управлением – его звали Билл («Билл, убавь свет в спальне», «Билл, что-то прохладно, прибавь температуры») – произвели увесистую инъекцию редакторских программ, проверки орфографии, форматирования, верстки, шрифтов и прочей издательской премудрости, купили совершенно космического вида монитор, небывалую клавиатуру, которая, казалось, сама обладает искусственным интеллектом, а заодно умеет стирать белье и воспитывать детей, еще принтер – словом, стараниями Мэриэтт Дин был полностью экипирован для создания какого угодно шедевра.

Кроме того, Диноэл исправно выполнял все медицинские предписания Мэриэтт. Ему что-то кололи, чем-то прогревали, мигали в глаз каким-то лазером. Дин терпеливо все сносил, но, надо признать, особого эффекта не чувствовал.

* * *

За всеми этими хлопотами подоспевшая осень незаметно повернула к зиме, холодный ветерок все чувствительней забирался под куртку, в убранстве подступающих к стенам лесов сквозная чернота подъедала островки желтого и багряного. Полетели снега, и вот из-за примеряющих белые шапки холмов проглянул Новый год. В один из дней возле дома остановился почтовый фургон и изрыгнул деревянный ящик солидных размеров. В ящике оказался Мэриэттин «Харлей» «Тарантул», все ее лондонские платья и драгоценности, ворох накопившихся бумаг и письмо тетушки Агнессы, среди прочего сообщавшей, что «этот чудак Олбэни все-таки женился на своей Маргарите» и уехал из Лондона – похоже, навсегда.

Письмо читали за ужином, Мэриэтт положила его рядом с тарелкой, надолго замолчала, и дальше ударила молния, обрушились небеса, землетрясение поменяло местами море и сушу, и жизнь еще раз свернула в другое русло.

– Дин, я беременна.

Диноэл отложил вилку, в обычной манере устремил задумчивый взгляд в сторону, а потом на Мэриэтт.

– Прости за глупый вопрос, но ты уверена?

– Сама несколько раз делала анализы. А потом и не сама. И срок уже приличный.

– Что ж, поехали. Мы ведь, как я понимаю, должны к кому-то ехать? Успеваем доесть?

– Завтра в час. Нужна твоя генетическая карта, необходимо твое согласие и подпись, ты ведь какой-то невероятно засекреченный…

* * *

В кабинете профессора Розенталя мало что напоминало о медицине. Полумрак, уют, антикварная лампа, натуральная кожа кресел, шторы с вышитым рисунком ручной работы, книжные полки с фолиантами, письменный стол ценой, похоже, как космическая яхта – Диноэлу даже стало неловко за свои кроссовки. Сам Розенталь был молод, лыс – не то по моде, не то по природе, высок ростом и носил дымчатые очки без оправы, которые в другие времена назвали бы «стрекозиными», и более всего походил на веселого верблюда. Веселого потому, что прямо-таки излучал оптимизм и веселье, и вид имел такой, будто все время собирался пошутить. Говорил он, однако, о вещах отнюдь не шуточных.

– Ну-с, дорогие будущие родители, мы с вами, в общем, стоим перед чудом. Чудо очень долго заставляло себя ждать, а теперь вдруг сказало «да», и в обоих случаях непонятно почему. Чудеса, как известно, анализу не поддаются.

«Чего этот дромадер так веселится», – мрачно подумал Диноэл – ему такое вступление не понравилось, он явственно чуял неладное, и дромадер, словно услышав его мысли, немедленно оправдал ожидания:

– Но чудеса, к сожалению, вовсе не обязаны быть приятными. У меня для вас две новости – хорошая и плохая. Начну, как принято, с плохой. Доктор Дарнер, у вас в крови обнаружены тельца Рипли. Это прямое указание на присутствие так называемого синдрома Рипли.

– Это же что-то из экзобиологии? – спросил Дин.

Розенталь тут же пришел в восторг:

– До чего же приятно иметь дело с коллегами! Не совсем точно, но в принципе верно.

– Ладно, а хорошая новость?

– Хорошая новость на сегодняшний день в том, что число телец Рипли крайне мало, процент-полтора, что говорит о незначительном уровне патологии. Вам в некотором роде повезло.

– А какой прогноз? – спросила Мэриэтт.

– Конкретно, то есть на текущий момент максимально предсказуемо – это достаточно тяжелое течение беременности и, по всей вероятности, преждевременные роды…

– Так, если можно поподробнее, – вмешался Диноэл. – Что это за тельца и чем они грозят?

Розенталь увлеченно закивал, словно радуясь возможности блеснуть познаниями.

– Тельца Рипли – это такие белково-нуклеиновые платформы, что-то наподобие вирусов, а еще точнее – вирусные матрицы. Природа их, увы, изучена недостаточно, хотя явление само по себе не такая уж редкость. Если говорить коротко, то именно они вызывают сильнейшую реакцию, не считая того, что можно назвать обычным токсикозом. Это не просто иммунный конфликт организмов матери и ребенка. Комплексы Рипли, если так можно выразиться, обшаривают каждую клетку, встраиваются во все ДНК, надеясь, так сказать, найти материалы, чтобы построить нечто.

– Нечто – это что?

– Затрудняюсь ответить на ваш вопрос, уважаемый Диноэл – позвольте вас так называть, – да, затрудняюсь, и вовсе не стесняюсь этого. Ваш геном до сих пор некая терра инкогнита, да и у доктора Мэриэтт в хромосомах есть парочка кластеров, которые у меня, например, вызывают живейшие сомнения. Так что чего хотят ваши комплексы Рипли, можно спросить только у них самих, но они нам вряд ли ответят. Известные на сегодняшний день аналогичные случаи демонстрируют либо малопонятную патологию различной степени тяжести, либо нечто, не относящееся к нашей с вами компетенции.

– Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку, – буркнул Дин. Еще бы, один Бог знает, в какие дьявольские места этих Проводников заносило за тысячи лет, и из чьих запчастей состряпали его самого – эмбриончик молодой тянет елку за собой. Какая ель, какая ель, какие шишечки на ей.

Но добродушие профессора Розенталя было абсолютно непробиваемым.

– Коллеги, придется мне повторить еще раз – ваш случай довольно легкий. Матрицы Рипли что-то ищут, но не находят, включаются и тут же выключаются без всяких деструктивных изменений или, скажем, новообразований. Мы можем говорить о незначительном, но вполне фиксируемом несоответствии, некомплементарности вашего генетического материала. Наше чудо, так сказать, произошло не до конца.

Тут профессор сделал многозначительную паузу.

– Казалось бы, самым естественным выбором было бы прерывание беременности. Но очень, очень настоятельно рекомендую воздержаться от такого решения. Вся статистика по синдрому Рипли предостерегает нас от этого пути, и статистика эта очень грустная, так что позвольте мне ее не приводить. Проблема в том, что, избавившись от плода, мы можем не избавиться от телец Рипли, и тем самым откроем дорогу самым непредсказуемым последствиям. Поэтому, коллега Дарнер, очень советую, невзирая на все страдания, довести, так сказать, дело до конца, ну а мы, со своей стороны, постараемся максимально облегчить ваше положение.

Розенталь кивнул на собственный стол.

– Мне тут прислали кучу архивных сведений по изучению генетики господина Терра-Эттина. – Тут только Дин сообразил, что за свалка порыжелых папок высится перед профессором. – Данные открытые, данные закрытые, еще что-то невообразимое, тридцать лет исследований, трудно даже представить, начиная с двадцать четвертого года! Разумеется, я все внимательно просмотрю, но заранее скажу, что никаких иллюзий не питаю. Результаты, как вижу, стопроцентно нулевые. Оборудование во многих случаях было архаичное, но здесь подписи чрезвычайно авторитетных специалистов, в том числе – моих учителей, и если они за тридцать лет не пришли ни к каким выводам, то ни за какие две недели, как вы понимаете… – Розенталь развел руками. – С таким же успехом я бы мог сейчас объявить сетевой тендер и открыть новый тридцатилетний цикл исследований. Но я предлагаю вам другое: пока что чрезвычайно плотный мониторинг и ожидание. Есть такой не слишком удачный медицинский термин, вы его знаете не хуже меня – понаблюдаем. Пока что у нас всего три серии анализов – этого явно недостаточно. Нужна динамика. В любом случае аппаратура для экстренного вмешательства у нас наготове. И скажу в третий раз: все в целом неплохо, и есть все основания надеяться на лучшее.

Мэриэтт отрешенно молчала всю дорогу до машины, и, уже сев за руль, Диноэл не выдержал:

– А мне этот парень понравился. Не боится сказать: «Тут я не знаю». В школе, где я учился, был такой учитель физики. Весь класс, как ты понимаешь, вундеркинды, все хотят выпендриться, все задают ему разные коварные вопросы с подковыркой… Он не обижался и в случае чего честно говорил: «А вот это надо посмотреть у Савельева». Был такой продвинутый учебник. И знаешь, как этого физика уважали?

– В двадцать четвертом году? – неживым голосом спросила Мэриэтт. – Поехали.

Мэриэтт с самого отъезда из Лондона неотступно мучила тревога. Собравшись с мыслями и проанализировав свои чувства, как и подобает ученому, она поняла, в чем дело – ей не верилось, что удалось так просто вырваться из-под власти злобных карликов с темной стороны Луны. Все слишком легко – отец тоже сбежал когда-то, но призраки настигли его. И ее тоже ждет расплата – за то, что переступила черту, заглянув дальше, чем положено, а потом попыталась вырваться из заколдованного круга. Их с Дином не оставят в покое, наказание придет, его не избежать. И вот оно. Как выразился поэт, пробил час, беда ударила крылами. Но характер Мэриэтт был покрепче, чем у многострадального принца Гарри. «Я не сдамся, – сказала она себе, еще слушая рассуждения Розенталя, – я не дам себя сломать, как отец. Я пройду через этот ад, и демоны сгинут, и я буду жить дальше. Им меня не одолеть».

Что касается Диноэла, то на него известие произвело уж и вовсе неожиданное действие. Да, вот оно, долгожданное чудо, в которое он никогда, по сути, не верил. Но дальше – дальше сработала уж и вовсе неведомая задвижка, включилась электрическая цепь, о существовании которой у себя в душе он и не подозревал. Как можно любить или вообще как-то относиться к ребенку, которого родила не Черри? Да еще, судя по всему, безнадежно больного урода? Прости, червячок, ты родился не от той женщины. Да, прекрасной, да, любимой – но не Черри. Вообще, какой из него, к черту, отец? Такого поворота судьбы он себе даже никогда не пытался представить. Вот с этим ущербным малышом он должен играть (как вообще играют с детьми?), клеить модельки и запускать кораблики? Тут Диноэла охватил ужас перед масштабом бессмысленной, навязанной ему ответственности. Ребята, сказал он себе, мы заехали не туда. Это не та дорога, это не по нашей части. Вся картина его нынешней жизни вдруг показалась неестественной и бесконечно чужой.

Но Дину не представилось возможности углубиться в эту философию. Начались события. Предсказания доктора Розенталя сбылись в полной мере. Состояние Мэриэтт стало ухудшаться с катастрофической быстротой. Первым аккордом вступили страшнейшие, едва не отключающие сознание, мигрени с ежечасной рвотой, затем взбунтовался кишечник, и дальше пошло-поехало в кошмарной, изматывающей последовательности. Отказала печень, кровь заполнили токсины, затем гормоны вздумали поиграть в чехарду, за ними почки решили продемонстрировать свою власть над давлением, и так до бесконечности, с повторами и вариациями. День, ночь, уколы, капельница, клиника, постельный режим дома, и снова клиника. Правда, Розенталь оказался прав и в другом: периоды необъяснимых, словно с неба валящихся, недугов сменялись неожиданными ремиссиями, губительные симптомы пропадали, Мэриэтт переставало ломать и корежить, к ней возвращались силы и ясность ума, и она тут же, не теряя ни минуты, спешила к себе в лабораторию. Бывало, что такие передышки растягивались на неделю или даже две, и тогда их с Диноэлом жизнь возвращалась в некое подобие нормального русла. Затем все начиналось сначала, но Мэриэтт, замученная и исхудавшая, но верная данному слову, несгибаемо держалась до последнего, до крайнего предела оставалась на ногах, а если не получалось, руководила своими помощниками по компьютерной связи и по телефону, вызывая своей стойкостью всеобщее восхищение.

* * *

Проблема той осенью и зимой и впрямь стояла немалая. Неведомое, страшное лихо обрушилась на всю экспериментальную биологию – таинственная хворь буквально выкашивала культуру нервной ткани по всему миру. Нейрофизиологи взвыли звериным воем. Мэриэтт тоже ломала голову над тем, как помочь беде, вдобавок она ощущала нарастающее напряжение в руководстве Вирховского центра, ожидавшего хоть сколько-то заметных результатов от приглашенной на экстраординарную ставку многообещающей звезды. И вот, то ли в горячечном бреду, то ли по волшебному наитию, Мэриэтт ослабевшей рукой однажды вытащила на свет божий картинку, некогда вынесенную из Хэмингтонских архивов. Так и не понятая кольцевая схема неизвестного эксперимента с непонятными сегментами. Но что, если попробовать? Кем бы ни был этот фактор-убийца, на каком-то из кругов пересева он объявится, и еще через несколько оборотов начнет поедать сам себя. Она решила рискнуть.

Дальнейшее стало научной сенсацией. Застрявшая на грани жизни и смерти двадцативосьмилетняя девушка спасла нейрокибернетику в мировом масштабе: разошедшаяся по всем институтам и исследовательским центрам схема клонирования по Дарнер оборвала неодолимое, как казалось, шествие напасти.

Диноэлу во всей этой истории выпала роль, может быть, и второго плана, но очень значимая. Как и всякий выпускник Академии СБК, он получил достаточно серьезную медицинскую подготовку, а за годы удивительных странствий во времена войны и мира приобрел колоссальный опыт – как в оказании экстренной помощи порой в самых экзотических условиях, так и во владении самой навороченной медицинской техникой. Он безупречно подходил на должность человека, которому во всяких неожиданных ситуациях суждено первым оказываться возле Мэриэтт со шприцем в руке. «У тебя способности, – говорила она ему. – Почему ты не выбрал медицину? Ты входишь в вену, как бог».

Осознав выпавшее на его долю предназначение, Диноэл взялся за дело с присущей ему скрупулезностью. Он быстро сориентировался в бескрайнем море лекарственных препаратов, синергетиков и антагонистов, вник в детали всевозможной электроники анализа и жизнеобеспечения, и в итоге купил настоящий реанемобиль минивэн со всем положенным роботизированным оборудованием, которое еще и собственноручно модернизировал до последнего писка лечебных технологий, и теперь сам в критической ситуации доставлял Мэриэтт в клинику, потрясая местных лихачей и полицию устрашающим мастерством вождения. Когда во время недоброй памяти ливней апреля шестьдесят девятого захватившее едва ли не треть Баварии наводнение затопило и знаменитое Второе шоссе, и Ауэнштрассе, Диноэл ухитрился проехать по секретной подземной магистрали и на выходе снести ворота запечатанного спецслужбами подвала в Аугсбурге. Самое интересное, что ни со стороны городских, ни федеральных властей, ни тем более руководства СиАй – где давно махнули рукой на его художества, – никакого наказания за эту дерзость не последовало. Его даже не лишили прав.

Сама же Мэриэтт – больная ли, здоровая ли – твердо стояла на своем: «Начинай заниматься делом. Пиши, собирай материалы. Не теряй время. Я буду следить, как там у тебя получается».

И вот в один из дней, когда Мэриэтт по причине, что ее не слишком корчило и выворачивало, умчалась на работу, Дин уселся за стол, включил свежекупленную клавиатуру с подсветкой и с тоской уставился на монитор. Проблем было две. Первая: никакого представления о писательской работе у него не было. Искусство владения словом, как и любое искусство, содержит в себе значительную долю ремесла – навыков, порой довольно нехитрых, умений распределить, расставить и выделить. Диноэл не имел ни малейшего понятия, даже как к этому делу подступиться, хотя бы просто набросать план. Второе: что такое мемуары, как они, собственно, должны выглядеть, он тоже не знал. Дальше стандартных отчетов – да и то с немалыми огрехами – его литературное образование не шло.

Ладно, подумал он, начнем сначала. «Появившись на свет в полном смысле слова неизвестно откуда…» Стоп, стоп. А надо рассказывать историю своего рождения? Это как будто к воспоминаниям не относится, вдобавок получится целая диссертация, кому это интересно? «Я попал в спецкласс, организованный…» Минуту, а кем, в самом деле, был организован этот класс? Вот этим он никогда не интересовался. К Академии СБК, куда его задним числом относили, он никакого отношения не имел, это Дин помнил точно, лицеев тогда еще не было… Кто же и по какому почину собрал всех этих одаренных детишек, включая и инопланетного чудо-юнца? Наверное, есть какие-то документы… но где их искать? «Верховодила там одна стерва, отношения с которой у меня не сложились с самого начала…»

Он поднял глаза и посмотрел в окно. Ветер раскачивал голые ветви деревьев.

Лицо Хелен он и теперь мог представить в деталях, но вот вопрос – кто же такая она была на самом деле? Десятая спица в колеснице одного из аналитических отделов. Но кто и почему дал ей власть над неокрепшими детскими душами?

Дин снова стал смотреть, как волнуется голый и мокрый лес на склоне холма. Двадцатый год. Время идей, время надежд и восторгов. Какая чудесная мысль! Конечно, собрать всех этих ребятишек в спецкласс, прямо здесь, в Академии! Знакомство с контактными технологиями уже со школьной скамьи! Это наше будущее! Наша грядущая элита!

Разумеется, надежды оказались чепухой, никакой элитой они не стали, ничьими планами это не предусматривалось, и он еще тогда, еще полудетским чутьем разобрал, что вся эта затея – допущенная чьим-то властным недосмотром компенсация психопатических комплексов одного-единственного человека. Хелен бойко самоутверждалась, наверстывая свои жизненные провалы, Диноэл не скрывал своего юмора по этому поводу, и она быстро поняла, что ему удалось заглянуть под ее личину энтузиазма и непредвзятости. Он был весел, по-юношески жесток и прав – а такое простить совершенно невозможно. Что поделаешь, не любят всевозможные лидеры, фюреры и диктаторы, когда кто-то проникает за кулисы их маленьких театров. Преподаватель лютой, но тщательно скрываемой ненавистью возненавидел своего лучшего ученика.

Более всего Хелен – кстати, а сколько ей тогда было лет? – любила играть в объективность. Она обожала изображать мудрого, демократичного Учителя, а временами – просто Бога. Она сразу же заявила – равный ко всем подход, никаких группировок, никаких любимчиков. Те, кто поумнее, тут же закричали, встав вокруг нее, – да, да, равноправие, мы сами станем за этим следить, мы не допустим – и немедленно образовали ту самую мафию фаворитов, с которой так пылко клялись бороться. Дин в этот ближний круг не вошел. Он был постарше, уже побывал в экспедициях, уже пропитался вольным духом Контакта, и традиционная для полевиков неприязнь к начальству успела пустить в нем глубокие корни.

Так что, и про Хелен тоже писать? Диноэл с сомнением покачал головой. Тогда надо лезть в архивы – по меньшей мере уточнить даты. «Клинт», упрятанный в кейс и запертый в подвале, утратил дар речи, но его ехидный смех было очень легко себе представить: «Глядите, какой архивный работник у нас выискался!» Дин сцепил зубы. Черт с ним, возьмемся за то, что знаем на самом деле.

«Мое, так сказать, боевое крещение состоялось в Шайонском лабиринте, летом двадцать второго года». Погоди, или двадцать четвертого? Он закусил губу и яростно поскреб бровь. С Франческой они тогда еще женаты не были, значит, все-таки двадцать второй… Постой, а про Франческу тоже надо будет писать? В ту пору она была совершенно безбашенная девка с набором искросыпительных вывихов в мозгу, и как про это рассказывать? Черт с ним, пошли дальше. «Лабиринты подобного рода являются своеобразной визитной карточкой цивилизации Предтечей, лишний раз доказывающей, что Предтечи или сами были в значительной степени человеческими существами, или в своей деятельности ориентировались на таких существ».

Тут Диноэл наконец почувствовал под ногами сколько-то привычную почву, и пальцы уже веселее заскакали по клавишам.

«Это трехмерные, обычно каменные структуры, масштабов от скромных до поистине циклопических, расположенные на глубинах, как правило, от двадцати до ста метров и поэтому легко читающиеся даже при первичном сканировании. Служат они замками, а зачастую и хранилищами так называемых рабочих сфер, где обычно находятся артефакты, имеющие отношение либо к транспорту, либо к энергетическому обеспечению. Активной и наиболее неприятной для исследователя частью лабиринта является устройство, именуемое «зубом Будды», он же «шахматы», он же «уборщицы», он же «пазлы» и так далее. «Зуб» – это подвижный элемент (их всегда два или три), способный быстро перемещаться в любых направлениях и создавать компрессионные тупики, выйти живым из которых никому пока не удавалось. Соблазнительно, а порой и неизбежно использовать эту штуку в качестве лифта, но должен сразу предостеречь – «уборщицы» обладают свойством встраиваться в стену прохода и активизировать, то есть превращать в «зуб» какой-то из соседних участков. Этот пассаж многим стоил жизни. Зная алгоритм перемещений «уборщиц», вы можете беспрепятственно дойти до рабочей сферы и вернуться невредимым, зато нежеланный гость, не имеющий ключа, практически обречен».

Тут ему вспомнились недавние приключения.

«Недавно я наблюдал один из вариантов «зуба» в виде подвижных мостовых платформ. Модификация весьма необычная, но принципиальный алгоритм сохраняется».

Тут Диноэл даже увлекся.

«В Шайоне, сразу за входной круглой дверью, обратите внимание на небольшую секторную амбразуру справа от центрального подъема. Через нее просматривается первая камера и левая стена следующего зала. Правая сторона как камеры, так и зала, остается в мертвой зоне, однако присутствие враждебных элементов там маловероятно…»

Ах черт, теперь выходила инструкция. Но пусть даже и так, а вот зачем их тогда понесло в этот Шайон? Вроде бы там пропал аккумуляторный блок, или… или нет? Нет, постой, аккумуляторы – это Эр-Рияд, а в Шайоне они в рабочей сфере поджидали каменный резак с рыбкой на рукояти, и рыбка эта… что-то там такое. Вот какая стрельба потом была в верхнем ярусе, он помнил в деталях. Да что же это, господи. Как про это писать? И потом, дальше надо будет говорить о том, что я-де оказался единственным, кто разгадал алгоритм хода этих самых «зубов Будды», и не просто разгадал, а умудрился заклинить оба, сам не знаю как… но выходит как-то уж совсем нескромно. А дальше еще хуже – как, интересно, поведать читателю, что практически сразу после штурма вдребезги напившейся Франческе стрельнуло в голову отдаться ему как раз на этом «зубе», на который она предварительно демонстративно помочилась в самой что ни на есть откровенной позе, и дальше, при свете походных фонарей Диноэлу представилась возможность полюбоваться всем комплексом ее татуировок сверху донизу, а «зуб», в самый неподходящий момент, возьми да шевельнись?

Дальше пошло еще хуже. С великими страданиями набросанный план будущих сочинений открыл странную закономерность – сами воспоминания и их календарь почему-то хранились в памяти отдельно, и эти две линии упорно не желали пересекаться. Впечатления и детали никак не желали согласовываться с датами. Более того, сплошь и рядом обнаруживалась неразрешимая путаница, или просто, более чем существенные отрезки времени, ничем в памяти не заполненные – вот застрели, если помню, что там творилось в сорок восьмом. Диноэл едва ли не со страхом обнаружил, что точно не помнит, в каком же году они с Черри поженились. Словом, волей-неволей приходилось лезть в годовые и экспедиционные отчеты, а от одной этой мысли начинали ныть все кости одновременно. К Дину пришло чувство, будто он голыми руками пытается сдвинуть с места нечто кошмарное и непосильное.

От внимания Мэриэтт эти муки творчества, естественно, не укрылись, и она осторожно сказала:

– Послушай, возьми себе соавтора. Вон, посмотри, у тебя почта завалена предложениями от издательств. Тебе дадут кого угодно.

Но Диноэл и вообразить не мог ситуацию, в которой он делится своими воспоминаниями с незнакомым человеком.

– Это какому-то журналюге я расскажу, как мы со Скифом двое суток ползли по трубам «Уранового Мула» и уже считали себя покойниками? А он из этого устроит увеселение для публики? Да я и не знаю, о чем можно рассказывать, а о чем до сих пор нельзя.

По темнеющему, отчужденному взгляду Дина Мэриэтт поняла, что он уходит в себя, а таких его состояний она боялась, поэтому тут же сменила тему:

– Хорошо, тогда займись, как собирался, палеоконтактом, Драконами. Начни со своей операции «Минотавр» – это будет интересное вступление, и очень неожиданное.

Диноэл до некоторой степени смутился:

– Да, но тут нужно поговорить со специалистами.

– Вот это я могу тебе организовать. Я знаю ребят, которые занимаются этой темой – или, по крайней мере, чем-то в этом роде. Это ведь тоже нейрокибернетика.

Пока Мэриэтт договаривалась о встрече с учеными, Дин все же отправился в архивы. Это заведение было ему хорошо знакомо, однако и тут поджидали каверзы и неприятности. Архивы, и уж тем более архивы СиАй – это особый мир с собственными непростыми, а порой суровыми законами. Раньше Диноэл приходил сюда с подробной буквенно-цифровой лоцией, составленной Скифом – вот кто чувствовал себя в здешних многомерных микро- и макрокосмосах как рыба в воде, – и потому никаких трудностей не возникало. А сейчас, едва подступившись к каталогу, он с первого шага запутался в системах поиска – их оказалось шесть штук, и какая ему нужна, и что такое ветви классификации, пришлось разбираться долго и мучительно. Первым делом выяснилось, что у него отобрали допуск класса F – доступ к оперативной информации высших уровней секретности. Понятное дело, Скиф решил подстраховаться от вероятных сюрпризов со стороны бывшего коллеги – теперь невозможно было определить, какие каналы контролируются, какие – нет. Но дальше еще хуже, он застрял наглухо. По заданным тематикам открылся неоглядный океан ссылок, в котором утонули даже его собственные отчеты. И это только по официально запланированным экспедициям; что же касается всевозможных бесчисленных предприятий, возникавших спонтанно, по ходу дела, то из них он не нашел вообще ни одного, поскольку понятия не имел, каким индексом они обозначены и под каким номером в какой реестр внесены. Во многие операции его вводили с середины, другие проходили под грифом других ведомств – черт ногу сломит, и это не считая того, что часть найденных дат вызывали протест и изумление.

Встречались и фотографии, но они сбивали с толку еще больше. «Он что, тогда еще был жив?», «Их я знаю, а это, черт побери, кто такой?» Выход оставался только один – брать свое личное дело и, подробно вникая во все сноски мелким шрифтом, шаг за шагом, пункт за пунктом воссоздавать свой жизненный путь. Дину показалось, что на него наваливается громадная, неподъемная глыба. Он не был ученым и не знал, что задача как раз и заключается в том, чтобы шаг за шагом, год за годом, преодолевать вот такие, кажется, непреодолимые препятствия, что архивный поиск есть наука и нуждается в грамотном профессионале. Вдобавок, каким бы мастером вникать в детали Диноэл ни был, он совершенно не представлял себе, что такое долгая, кропотливая работа. Весь опыт его жизни, в чем он, как сказал классик, «истинный был гений», строился на том, что именуется экпресс-методиками, на выигрывании времени, когда любое промедление грозит проигрышем и гибелью.

Пока Дин ломал голову над всеми этими проблемами, Мэриэтт сдержала обещание и договорилась о встрече с ее коллегами нейрокибернетиками, занимающимися экзоэкологическим моделированием. На далеком севере Европы, среди скал и гейзеров, за толстыми стенами никак официально не названной лаборатории (тут Диноэлу помогли все еще действующие допуски СиАй, позволяющие не оглядываться и не терять время на согласование всевозможных градаций государственной и надгосударственной тайны) эти люди пытались создать механизмы, обеспечивающие разуму независимость от метаморфоз среды обитания.

Сама Мэриэтт, прикованная к работе и клинике, лететь, естественно, не могла, Дин отправился в одиночку и, еще садясь в самолет, был полон мрачных предчувствий. Он прекрасно отдавал себе отчет, что о научной стороне дела и двух слов сказать не сможет, и утешал себя лишь тем, что может заинтересовать ученых как единственный на сегодняшний день человек, испытавший действие трансморфологических техник на собственной шкуре. Увы, его опасения оправдались в полной мере. Десяти минут беседы ему хватило, чтобы понять – он напрасно тратит свое и чужое время. Речь шла о таких тонкостях нейрокибернетики, космической медицины и небывалой генной инженерии, что даже человеку с докторской степенью впору было призадуматься – а не лучше ли извиниться и деликатно откланяться. Дину же единственно оставалось делать умное лицо. К счастью, безграничная мощь интуиции позволила не ударить в грязь лицом, в нужных местах он безошибочно кивал, поднимал брови и говорил «да» и «нет», но уже выйдя и сев в машину, он поймал себя на том, что которую минуту одурело смотрит на собственные руки, лежащие на руле, а в голове крутятся диаспорические гомеостаты альфа-ДНК. Единственный разумный вопрос, который он сумел задать и до некоторой степени спасти лицо, был о том, как отличить лабораторию, в которой подобные эксперименты проводятся, от любой другой, тоже имеющей отношение к нейрокибернетике – при условии, если находишь такую лабораторию, мягко выражаясь, в не очень сохранном состоянии. Тут на него взглянули даже с некоторым уважением, после чего заспорили о деталях, вновь выходящими за пределы понимания. Его опыт как очевидца и участника не вызвал у самоуверенных юнцов ни малейшего интереса – биотрансформеры послевоенных моделей эта молодежь считала похороненной в прошлом ветошью, современность вышла уже на совершенно другой уровень, и с таким же успехом он мог бы пересказывать свои впечатления от вождения «Форда» модели «Т».

Поездка основательно выбила Дина из колеи, но сдаваться и вовсе отказываться от своих исследований по Драконьей тематике он не собирался. Он был походный человек и, например, прекрасно помнил, как на ледяном Парфеноне-I им пришлось одиннадцать раз после старта возвращаться на базу. Лиха беда начало, не вся наука в мире исчерпывается экзобиологией, есть еще классическая история и археология. Цивилизация Драконов оставила после себя много, к чему можно приложить мозги такого человека, как он. Зайдем с другого бока, сказал он себе, нечего изобретать велосипед, посмотрим, что уже существует по этому вопросу. Теперь он сам по себе исследователь, знаток, эрудит, археолог, историк, эксперт. Он сам находит данные и сам создает концепции. Для начала надо знать, что уже написано на эту тему. Отныне его путь проходит через специализированные научные библиотеки – то, чем он по юношеской дури всегда пренебрегал.

И библиотеки немедленно потребовали платы по старым долгам. Надо было заполнять анкету. Образование, год и номер диплома, специальность, научная степень. Ах, черт бы вас драл. Да, двадцать раз говорил Скиф – оформи себе какое-нибудь научное звание, накатай писульку, не поленись, бумага, как известно, пока не сгорит – страшная сила. Нет, все было некогда, голова не тем занята, да и зачем? Вот тебе зачем, уродина легкомысленная. Разумеется, можно позвонить Айвену, и тот сделает ему любой диплом, но он же не собирается никого обманывать? И вообще, у него теперь другая жизнь.

Но тут выскочило затруднение уж и вовсе непредвиденное. У Дина практически не было опыта в работе с открытыми источниками. Он давно привык, что на него работает целая бригада специалистов – информаторов, агентов, аналитиков. Они выискивали, прочесывали, подкупали, выслушивали, выбивали и в итоге предоставляли ему сводки, отчеты, заключения, называли имена и направления, и ему оставалось только выбрать вариант и начать действовать на местности, а в случае чего – вновь связаться с центром. Теперь команды у него нет. Предстояло самому перелопатить горы материала, опросить кучу народа, переговорить с десятком экспертов – огромный труд и масса времени. Его всегдашний противник, Рамирес Пиредра, справлялся с такой задачей играючи и даже с удовольствием – его интуиция была жизнерадостна и общительна, а вот чутье Диноэла было сумрачно и не терпело ничьего соседства. Общение с людьми он предпочитал в форме сольных выступлений, прочее же было просто работой, не всегда приятной и требующей актерских усилий. Результат неизменно был блестящим, но кому же хочется лишний раз тратить силы?

Тут Диноэл опомнился. Подожди, подожди, сказал он себе, спохватившись. О чем это? Зачем мне агентурная работа? Я же тихий-мирный ученый-археолог. Или историк. Ладно. Поскольку званий и степеней нет, и пока что не ожидается, придется – а как не хочется! – вновь пускать в ход служебное удостоверение. И давай-ка просто почитаем, что пишут.

Но просто не получилось. По Драконам существовала бездонная пропасть литературы по нескольким дюжинам направлений, это было чтение не на один год, и Дин, с ощущением, близким к ужасу, понял, что если он все это не осилит, то с ним попросту никто не станет разговаривать. Делать нечего, пришлось открыть общую теорию палеоконтакта. Но это вообще оказалось нечто непролазное, никакой жизни не хватит, если даже просто бегло знакомиться со всеми существующими концепциями. За чащобой чужого, враждебного мира понемногу проступала горькая, тоскливая истина. Бесчисленные статьи и диссертации были переполнены ссылками на различные методы и технологии, на классические разработки живших в разные времена авторитетов. Все эти веревочные клетки на колышках и снимки масштабных линеек на фоне раскопа были верхушкой айсберга, донырнуть до основания которого не было ни малейших шансов. Дин, цепенея, чувствовал, как рушится его главная, так нежно лелеемая надежда – надежда на цикл собственных, независимых экспедиций. Вот когда он в полной мере оценил иронию Айвена, который в том памятном, прощальном разговоре издевательски объяснял, что история – это наука, для которой нужно образование. Да, можно на собственный страх и риск заняться палеоконтактом. Взять и проехаться по ныне известным Драконьим базам. Но ведь это чепуха, подумал он, без ориентиров, без предварительных данных можно ездить всю жизнь, и результат будет нулевой. С чего начинать? Как составить первичное описание? Что с чем и как сравнивать? А временные датировки? А хронология?

Оглушенный и подавленный, вернувшись домой, он со злостью поведал о своих приключениях Мэриэтт:

– А теперь представь себе, что я где-то что-то найду и вот так, с подготовкой из трех пальцев, выступлю с этим! Да меня поднимет на смех весь Контакт!

Напрасно он так сказал. Расслабился, долгое отсутствие взрывоопасной красотки Айрис изрядно притупило нюх его семейных инстинктов. Мэриэтт снова было неважно, ее стоицизм сгустился до грозовой концентрации и обрел ударно-показательно-дидактический оттенок.

– Мы, кажется, договорились, – ледяным тоном произнесла она. – Контакта для нас больше не существует. Если ты не в состоянии выполнить это условие, так прямо и скажи. Это будет, по крайней мере, честно.

– Тут речь о совсем другом Контакте. – Дин наивно попытался удержать диалог в границах здравого смысла. Но какое там.

– Я прекрасно поняла, о чем тут речь. А вот ты, похоже, действительно не понимаешь, как выглядит вся эта ситуация. Или делаешь вид, будто не понимаешь. Удивительно, как я могла так легко поверить твоему слову.

Дальше последовала вполне банальная ссора с объяснениями, обещаниями и примирением, но в итоге Диноэл насторожился. Ему очень не понравилось, с какой легкостью Мэриэтт выбрала путь превращения в Железную Леди. Каково это – жить с закаленным в бедах начальником – ему было очень хорошо известно; никакой начальствующей фурии невозможно объяснить, что командные замашки следует оставлять за порогом дома. Мстительный призрак Черри прошел по свежеотремонтированным комнатам старой водокачки.

* * *

Тем не менее надо было жить дальше и по возможности попробовать спасти его драконо-исследовательское предприятие. Дин тоже решил не сдаваться. Выход один, думал он, надо срочно поговорить с авторитетным человеком. Но, как назло, практически все корифеи драконьей тематики были давно и безнадежно мертвы. Впрочем, тут контактеру улыбнулась совсем было покинувшая его на новом поприще удача. Одного уцелевшего мамонта отыскать удалось. Это была некая Марина Дроссельмайер, слывшая специалистом как раз по тратерским локациям космических паразитов. Дин приободрился, написал, позвонил – и в итоге получил приглашение в гости. Ничего, подумалось ему, главное – ввязаться в бой, а там видно будет, как-никак, а он один из немногих, кто сталкивался с Драконами вживую, этого никто не отнимет. И он отправился на встречу в местечко под названием Лиммерсдорф.

Едва Диноэл открыл первую дверь того, что мысленно определил как «деревенский коттедж», обоняние явственно сообщило ему, что в доме живут как минимум две кошки. Миновав коридор со вздыбленным линолеумом, он очутился в дико захламленной комнате, в буквальном смысле слова заваленной книгами. Центральную часть занимала кровать – эпохальное сооружение со сложным рельефом. Даже не напрягая аналитических способностей, можно было понять, что на этой кровати, похоже, годами пили, ели, она служила письменным столом, складом косметических и туалетных принадлежностей, и еще бог знает чем. С кровати Диноэла шумно приветствовала хозяйка – необъятных габаритов старуха лет восьмидесяти, если не девяноста, облаченная в странное, едва сходившееся на ней шерстяное одеяние явно собственной вязки, из-под которого откровенно выглядывала ночная рубашка. На голове ее царила мешанина, видимо, когда-то великолепных, а ныне поредевших, седых и скверно прокрашенных волос, с беспорядком которых дама тщетно пыталась бороться, собирая их сзади не то в косичку, не то просто в схваченный красной резинкой хвостик. Это и была прославленная исследовательница драконьей цивилизации госпожа Дроссельмайер.

Диноэл заранее приготовил несколько дипломатично выстроенных вступительных фраз, но произнести их ему не пришлось. В принципе он мог бы вообще ничего не говорить, поскольку вставить хотя бы пару слов в бурный поток речи мадам доктора было делом весьма и весьма непростым. Картина осложнялась тем, что говорила она не просто увлеченно и непрерывно, это бы еще полбеды, она говорила с непонятным торжеством, захлебываясь и сияя от восторга, словно вот только сейчас, сию минуту, совершила открытие, которому суждено перевернуть мир. Да у нее благостность в проповеднической форме, немея, подумал Дин, это же эйфория, гиперкоменсация комплекса неполноценности в патологической стадии. Была девушка, которая внушала, внушала себе: «Я не хуже других, я не хуже других», внушила, и к тому времени взяла такой разгон, что уже не смогла остановиться, и ее понесло дальше: «Я не просто не хуже, я лучше, я всем вам объясню, как и что надо» – и вот, милости просим.

Пролетел час, пошел второй, а ни до чего конкретного разговор пока не доходил. Дин собирался с мыслями, растерянно глядя на монитор компьютера, по которому, отталкиваясь от границ экрана, плавала удалая надпись «Держись, Мариша!» Впрочем, надо признать, в своем предмете бабушка разбиралась досконально, и, хотя ничего сенсационного не открывала, ни память, ни логика ей не изменяли. Как понял Дин, доктор Дроссельмайер придерживалась хотя и не общепринятой, но вполне признанной концепции, что рептилоидная цивилизация Драконов явилась на божий свет из лаксианской пробирки. Но дальше бабушку заносило в неизведанные дебри. На основании анализа известных и не очень известных артефактов, а также всей культуры и всего искусства, мадам Дроссельмайер утверждала, что в некий отдаленный период влияние Драконов во Вселенной стало подавляющим, и они оказали решающее воздействие на все без исключения цивилизации, в том числе, естественно, и на земную.

Тут старушке удалось не на шутку озадачить Диноэла. Загвоздка в том, что главные доказательства Марина строила на сравнительном изучении шрифтовых орнаментов, которые, по ее представлениям, сплошь, от пола до потолка, покрывали стены Драконьего дома в Золотой долине.

– Вот, смотрите, – громогласно восторгалась она, обдавая жаром, брызгами и чесночным ароматом монитор и ухо Диноэла. – Буква «К»! Вот этот хвостик под верхней перекладиной! Это рудимент перьевой каллиграфии, она потом стала частью официального шрифта! А вот буква «Е» – видите, нет нижней подсечки? А вот Ковентрийская летопись – взгляните, все то же самое! Это у нас, в Англии, шестнадцатый век! Вы можете себе представить?

Дин тупо уставился на снимок. Какие такие шрифты и орнаменты на стенах Дома? На бабушкиных реконструкциях он, например, без труда узнал тот нижний двухлестничный коридор, по которому Зара когда-то волокла его в Нижний Храм. Но какие такие там были росписи на стенах? Было много разной подсветки, были резные колонны всех форм и размеров, но никаких надписей, хоть убей, Диноэл припомнить не мог.

Однако бабушка отнюдь не спешила выяснять подробности у единственного свидетеля тех далеких событий. Она продолжала ликовать, и тут стало выясняться, что в этом море восторгов Диноэлу отводится вполне конкретная роль. Д-р Дроссельмайер, оказывается, уже решила, что именитый контактер должен стать ее эмиссаром – ездить по всевозможным объектам и раскопкам, доставать, выяснять, фотографировать, а также всячески способствовать распространению пандраконической идеи. Дин не без удивления убедился, что ученая дама прекрасно разобралась, с кем имеет дело, и что ее чудачества легко уживались с немалой практической хваткой.

Но заразить Диноэла бациллой какого бы то ни было фанатизма было делом непростым. Вдобавок, до какой-то степени он все же успел подготовиться к разговору, и когда, улучив мгновение, задал вопрос: как на сегодняшний день обстоят дела с расшифровкой основного письменного наследия Драконов, не имеющего аналогов в Ковентри, так называемой «книгой Татцельвурма» – энтузиазм бабушкиных речей заметно поувял. В этой области прогресс, кажется, и впрямь остановился на столь памятном Дину тридцать девятом годе.

Без всякого ясновидения и экстрасенсорного «заглядывания под стол» Диноэл почувствовал всю безнадежность бабушкиных затей. Вдобавок его тайные планы на давно затеваемый реванш – несанкционированный контакт непосредственно с самими Драконами – тоже оказались окончательно похороненными; еще во время отступления сорок третьего года один из лучших кромвелевских генералов, Джонстон Блэйк, отходя за Слепое Пятно, дал арьергардный бой на Перевалах, единственной известной землянам стационарной колонии Драконов. Эта новая «Долина Смерти» вошла в историю, как первое полномасштабное применение тактики «кромвелевских кубиков», они же «кромвелевские кессоны».

Сначала, в древние времена, корабли сражались, выстроившись в «линию», отчего и стали линейными, потом появилась «боевая сфера» и, наконец, «кубики», прославившие годы спустя оборону Стимфала. Но для злосчастных рептилоидов эти военные премудрости обернулись тем же, чем стала Курская дуга для поселений сусликов в тех сожженных солнцем степях. Что за станции и астероидные комплексы попадаются на пути его построений, маршал Блэйк интересовался не больше, чем танкисты под Прохоровкой интересовались, чьи норки перемешивают с землей их снаряды и гусеничные траки. Итог для доступной людям части цивилизации Драконов оказался более чем плачевным. Разумеется, отдельные представители, уцелевшие фрагменты, документы былых диаспор… о-хо-хо, горе горькое. Дину оставалось только вздохнуть. Все напрасно.

Покинув обиталище госпожи Дроссельмайер, он подошел к машине, запахнулся в куртку, поднял дверь и упал на сиденье, потом втянул ноги. «Клинт» по-прежнему молчал, но Диноэл знал, что бы тот сказал по поводу теперешних попыток – признайся наконец, дурачина, что гнешь дерево не по себе. Он сидел в своем джипе, зацепившись пальцами за руль, и бессмысленно смотрел перед собой. Господи, вот и зиме уже осталось недолго, Новый год промелькнул – считай, и не заметили. Снег кругом. На крышах, на газонах, на деревьях, на козырьках супермаркетов. Справа мигала разноцветными огнями заправка, слева был виден сине-белый указатель кардиологического диспансера, менял цвета светофор, на его заглючившем световом табло судорожно подергивалась, включаясь и отключаясь, невразумительная свастика, а дальше, по черному расчищенному шоссе, непрерывным потоком шли машины. Туда и сюда, туда и сюда.

«Я устал, – сказал себе Дин. – Я не сделал положенного перерыва, выдохся, и вот результат. Запустился сразу после Траверса, без всякой передышки, кто же так поступает. Кроме того, меня выставили из корпорации, которой я посвятил всю жизнь, лучший друг меня предал, у меня по-прежнему правый глаз, плечо и все прочее, и плюс еще хренова туча лет. Господи, как же мне нужно какое-то просветление. Глас свыше. Ладно, ничего. Дело новое, небывалое, поначалу всегда трудно. У меня ни начальства, ни поддержки, даже заказчика нет, я сам по себе… вот как интересно. Вот чертовщина какая».

И тут ему привиделся Зеленый каньон, куда Володя привез его по пути из Фортеса. Горы, невероятная даль, ветерок шевелит волосы… Тоска сдавила сердце в самом прямом смысле слова. Все будет решаться там. Так почему же я здесь, сижу в этой машине? Тут он усилием воли пришел в себя. Да что же это опять? Нет, нет, у меня семья, у меня новая работа, жена, которая вот-вот родит мне неизвестно кого… словом, новая жизнь. Все прежнее меня больше не касается.

* * *

Однако на этом новом пути, которому он, со скрежетом зубовным, так старался следовать, Диноэла поджидал еще один, поистине роковой сюрприз, препятствие как будто бы и небольшое, но, как выяснилось, совершенно непреодолимое. Его бесплодное сиденье в архивах, в библиотеке, бестолковые переговоры с бабушкой Дроссельмайер, таинственная по смыслу беседа с корифеями нейрокибернетики все же принесли какие-то результаты, отдельные факты, а главное – тенденции осели у него в голове и образовали пусть и скудную, но пригодную к употреблению «реперную сеть», как он это называл – минимальную основу для его интуитивных «погружений». Еще раз приходится признаться: никакая логика, никакие доводы разума не могли заменить для Дина его сверхчутья, его необъяснимых прозрений, без которых он чувствовал себя если и не слепым и глухим, то, по крайней мере, заблудившимся в дремучем лесу. Но вот тут-то судьба и нанесла ему безмерно коварный удар: «погружение» ничего не дало. Интуиция молчала. «Заглохла моя гидроакустическая система», – сказал он сам себе растерянно, и правда – кроме расплывчатых, словно глубоководных, контуров, он, как ни силился, ничего разобрать не мог.

Дин оказался совершенно выбит из колеи. Превратившись в нормального человека, он почувствовал себя калекой. Хуже того. Подобные неприятности не были для него совсем уж новостью, такое изредка приключалось и раньше, и говорили эти ощущения лишь одно: беги. Беги, потому что угодил в ситуацию не просто сложную или опасную, это бы еще полбеды, но в такую, где тебя попросту не должно быть. Где ни ум, ни мужество, ни отвага тебе не помогут, где все привычные законы отменены, и выход, как из ямы – как можно быстрее выбраться и отойти подальше.

Ни с того ни с сего он вдруг вспомнил, как питомцы Питера Пэна, вернувшись домой из своей Волшебной страны, постепенно утратили способность летать – кончилась пыльца фей, кончилась вера в чудеса. Про Питера Пэна давным-давно ему читала вслух мама Лиза, Элизабет Тинсколл, автор породившего его проекта, и Диноэл никогда этого персонажа не любил – вздорный склеротичный инфантил, летающая патология. И вот надо же, что только не придет в голову. Что бы сказала мама Лиза, глядя на него теперь? Порадовалась его решению стать ученым? Или… или нет?

С этого момента его мытарства и терзания многократно усугубились. За какое бы дело он ни брался, интуитивная глухота ставила незримый предел его начинаниям, не шли ни писательство, ни наука, вызывая лишь ужас, тоску бессилия и желание бежать. Он сам себе напоминал человека, который вновь и вновь подходит к очередной запертой двери и тут только вспоминает, что и от этого замка у него нет ключей. Его грызло чувство вины, особенно перед Мэриэтт, но поделать с собой он ничего не мог, и, заеденный муками совести, он понемногу, подобно пушкинскому Онегину, за бездарность пристрелившему поэта Ленского из шестнадцатимиллиметрового, и своему будущему биографу, сенатору Холлу, между прочим, тоже контактеру, стал погружаться в мертвящую депрессию, полную странных грез и иллюзий.

Попыток деятельности он все же не оставлял – например, записался на курс исторических лекций, походил, послушал, даже что-то записывал, потом начал пропускать занятия, потом бросил. Некоторое время увлекался склеиванием моделей всевозможной техники, с которой был знаком, но и это ему опротивело, пристрастился было к компьютерным играм, просиживая перед монитором дни и ночи напролет и терпя из-за этого скандалы с Мэриэтт, смотрел телесериалы, тоже в беспредельных количествах и всех родов, включая детские и образовательные на иностранных языках. Купил целую батарею герметиков и специальный пистолет к ним, собираясь заделать чем-то не понравившиеся швы за оконными рамами, но до бесконечности откладывал это предприятие, справедливо полагая, что срок годности, обозначенный на баллонах, оставляет ему в запасе массу времени. В итоге единственным его свершением в хозяйственной области стало отмывание никелированной мыльницы в ванной, с которой Диноэл ногтями машинально соскребал насохшие слои мыла.

Ко всему прочему он начал еще заметно попивать – спиртное создавало видимость отстраненности от неприятностей и разбавляло тоску до приемлемой концентрации. Как-то само собой вышло, что употреблял Дин в основном Володин «Гленфиддич».

Железная леди Мэриэтт, стоило ей прийти в себя, давила, спрашивала и обвиняла, и вскоре Диноэл превратился в вечного подсудимого, у которого не осталось никаких оправданий. Прав был Скиф – он человек Системы, человек службы. Это были рельсы, по которым он катился с детства, на которых он и вправду иной раз вытворял такое, что лучше и не вспоминать, но не сходил с них никогда. Он был первым, он был лучшим в своем деле, и это было смыслом и искупало все грехи. Теперь прежних рельсов не стало, и сразу не стало никаких аргументов для защиты ни от упреков Мэриэтт, ни от упреков совести, ни от упреков в бессмысленности всей жизни. Что происходит с паровозом, из-под которого вдруг исчезли рельсы? Да, он еще летит по инерции, еще пышет огнем и паром, но всем уже доподлинно известно, как быстро и плачевно закончится этот путь. Он пытался создать себе иллюзию, создать Службу Поддержки Жизнеобеспечения Гениального Доктора Мэриэтт, но, несмотря на все его старания, утешения она приносила мало.

Многие, уж бог знает почему, любят цитировать знаменитую фразу Толстого о счастливых и несчастных семьях – даже не особенно вникая в ее смысл – из начала его великого романа, и почему-то совершенно не обращают внимания на другое высказывание в конце той же книги – вероятно, не хватает терпения до этого места дочитать – о возможности принимать решения при полном согласии или полном несогласии в семье. Механизм отношений Мэриэтт и Диноэла как раз и заклинило на мертвой точке несогласия и недоговоренности, и эта стадия неразрешенности, мучительная для обоих, все тянулась и тянулась, перейдя в хроническую фазу.

Мэриэтт, не понимая болезненности внутренних противоречий Дина с интуицией и подсознанием, то восхищалась его самоотверженной заботой о ней, то была готова ненавидеть за нежелание, как ей казалось, встроиться в нормальный мир человеческой жизни. Она видела, что он не находит места вне привычного для себя уклада, жалела и сочувствовала, но одновременно зачастую впадала и в крайнее раздражение – почему она, беременная, измученная недугом и проблемами в лаборатории, стиснув зубы, находит в себе силы и для семьи, и для работы, а легендарного героя, здорового и ничем особенно не занятого, хватает лишь на то, чтобы лежать на диване у телевизора или бесцельно тратить время на идиотские компьютерные игры?

Но конфликт заходил и гораздо глубже. Мэриэтт боялась его задумчивости, его погружений в самого себя. Она опасалась, что Диноэл по-прежнему думает о своем проклятом Контакте, что в душе он так и остался человеком того, враждебного мира, который погубил ее отца, а сейчас старается убить и ее саму, что нехватка наркотика былых ужасов подъедает и подтачивает его. А он не желает бороться с этим, и эта душевная ленность уже есть предательство по отношению к ней, к их отношениям, и, возможно, недалек тот день, когда он окончательно уступит злокозненным силам и нанесет ей последний, решающий удар. Да, она все еще любила этот упрямый, бычий наклон головы, этот профиль с носом в форме на треть спиленного консервного ножа, эту жесткую, неподдающуюся, манящую приласкать гриву, озорное спокойствие ореховых глаз, но это лицо вплотную окружали демоны из бредовых видений.

Не находивший себе места и применения Дин, разумеется, не догадывался об этих мистических прозрениях Мэриэтт, но ясно отдавал себе отчет, что не укладывается в нормы того нового, только что обретенного положения, которое так отличается от прежних реалий, в которых они и полюбили друг друга. Со своей стороны он совсем не возражал быть твердо оговоренной частью чьей-то жизни, занимать строго определенную полку – он прекрасно понимал, что с властными женщинами типа Мэриэтт – а, как мы помним, по странному капризу природы, иных он не мог любить – только такой вариант и возможен. Но дело в том, что эту полку он хотел выбирать сам, по собственному усмотрению, а не быть, по прихоти пусть даже самой любимой и желанной дамы, втиснутым в прокрустово ложе, лишь потому, что эта дама хорошо разбирается, как следует обустраивать жизнь. Дин полагал, что и сам знает это не хуже.

Кроме того, он втайне ожидал поддержки от Мэриэтт в это трудное для себя время и вовсе не нуждался в наставлениях, понуканиях и пристыживаниях. Как ни смиряло его сознание роли никчемного безработного, временами, во время очередного скандала, он терял над собой контроль и испытывал неизъяснимую прелесть бешенства, блистательно описанную все тем же Толстым.

– Почему меня все время судят? – рычал он. – Что я за преступник? В чем моя вина? Я затеял всю эту заваруху? Я убил твоего возлюбленного? Да, я не подарок, но я служил как мог, делал, что было в моих силах! Виноват в том, что я такой, какой я есть? Это не вина!

Увы, как справедливо подмечал Олбэни Корнуолльский, осадок от скандалов имеет неприятное свойство накапливаться.

* * *

За своими борениями и метаниями, в спутанном, невнятном состоянии Дин толком и не заметил, как пролетела весна с ее сумасшедшим маем, а вот теперь, гляди, и лето умирает в разноцветной пышности угасающей красы. У Мэриэтт началось очередное ухудшение – и в одну из августовских ночей Диноэл заночевал в клинике, прямо в кабинете у доктора Эрики Ленгсхольм, первого заместителя весельчака Розенталя, которая называла себя научным куратором проекта «Мэриэтт Дарнер», с большой симпатией относилась к Дину и, по странному совпадению, недолюбливала его жену. Проснувшись в мозаичном кожаном кресле – Диноэл, как известно, в совершенстве владел искусством восстанавливать силы в кратчайший срок в самых невероятных положениях, – он потянулся, скрутился в обе стороны до звучного хряска в позвоночнике и поспешил в палату.

Эрика была уже там, просматривая данные самописца, Мэриэтт, подключенная к множеству агрегатов, словно болид «Формулы-1» на тестировании, лежала с закрытыми глазами, подобно восковой копии самой себя.

– В целом все идет неплохо, – говорила Эрика. – Вы родите в общем-то вполне полноценного ребенка.

– Я рожу монстра, – безжизненным голосом отозвалась Мэриэтт.

Эрика ободряюще кивнула Диноэлу.

– Вы можете ехать домой. Картина стабилизировалась, в случае чего я вам сообщу.

Дин подошел к Мэриэтт, спросил:

– Ну ты как? – Она даже не шелохнулась в ответ, он сжал ее руку и вышел из палаты.

В коридоре, перед самым лифтом, зазвонил телефон. Диноэл вытащил свою древнюю «раскладушку».

– Командор, это Уильямс. Можете уделить мне две минуты?

– Как ты меня нашла?

– Свет не без добрых людей. Жду вас внизу на стоянке.

Эшли, прямая и строгая, сидела за рулем казенного «Лендровера» при всем камуфляже с капитан-лейтенантскими погонами.

– Ой, что-то я боюсь твоих новостей, – пробурчал Дин, усаживаясь рядом.

– Рамзес взял Алекс, – сказала Эшли без всяких предисловий.

– Когда?

– Во вторник.

– Где?

– Прямо в Цитадели.

– Кой черт ее понесло на Траверс? Я же велел сидеть тихо!

– Ты нам больше не командир, – ответила Эшли, глядя в окно.

Воцарилось молчание, потом Дин спросил:

– Где ее держат?

– На складе, возле доков. Он готовит показательный процесс.

Вновь наступило молчание, и Диноэл едва ли не минуту смотрел на черно-желтые полосы одной из колонн подвала справа перед собой, затем сказал:

– Жди меня здесь, – вышел и направился обратно к лифту.

Мэриэтт он застал в том же положении, только Эрики уже не было, и лишь мониторы на приборах неутомимо вели свой бесстрастный рассказ.

– Мэри, – начал Диноэл, – тут приехала Эшли… У нас неприятности. Помнишь Алекс? Она была со мной в Лондоне? Так вот. Она попала в лапы к одному уроду, его зовут Рамзес, это на Траверсе, закрытая территория…

– Нет, – сейчас же сказала Мэриэтт, не открывая глаз. – Ты туда не поедешь.

– Послушай. Это жуткий тип. Когда-то наш сотрудник, потом он спятил, его уволили… Короче, настоящий палач. И он ненавидит и меня, и всех, кто со мной работал. Он ее замучает насмерть.

– Там что, нет властей? Нет суда?

– Он официальный губернатор. Но для него закон не писан.

– Значит, сообщи. Куда надо. Скажи Скифу. Ты известный человек.

– Ты же знаешь, Скиф сейчас не будет мне помогать. Рамзес – это наверняка его креатура.

– Сделай то, что положено по закону. Твоя Алекс тоже не ангел. Тебя все это больше не касается!

– Мэриэтт, я привел эту несчастную девчонку в Контакт, ради меня она осталась на Тратере и рисковала жизнью! А теперь вот так взять и бросить ее?

Он подошел вплотную к кровати и ухватился за валик спинки.

– А прикинь своими учеными мозгами: если есть тот свет, и она там будет меня судить – что я скажу?

И тут он с удивлением обнаружил, что они с Мэриэтт в палате не одни. По левую руку, возле стены стоял хитрюга Слай в своей выгоревшей до белизны кепке с покусанным козырьком. Справа, у складной ширмы, скрывавшей медицинское оборудование, стояли двое громил – Датч и Голландец, а дальше, у самого изголовья – Ворон, в полной форме и залихватски надвинутом черном берете с кокардой, изображающей троянского коня. Все они с любопытством смотрели на него, ожидая дальнейшего развития событий. «Да что такое со мной, – подумал Дин, – опять, что ли, с ума схожу?» И тотчас же у него в мозгу раздался так хорошо знакомый ядовитый смех:

«Ну и что же такого, куманек? – саркастически спросил «клинт». – Ты, считай, год был нормальным человеком. И ты знаешь, что-то я не заметил, что тебя это радовало. Как-то не было видно энтузиазма».

«Ах, сукины дети, – подумал Диноэл. – Пожаловали».

Мэриэтт тем временем подняла голову, и ее изумительные синие глаза с ненавистью впились в Диноэла.

– Контакт, опять Контакт… Не могу слышать этого слова… Уйди от меня, не хочу тебя больше видеть. Ты обещал, ты поклялся! Уйди прочь, тебя больше нет, ты бред, ты такой же кошмар, как и все остальное, ты развеешься, а я буду жить дальше! Исчезни навсегда из моей жизни и даже не думай возвращаться! Спасай мир, если хочешь, мне такого спасения не надо, я лучше погибну вместе с этим миром! Слышишь, не возвращайся!

Он помолчал, вглядываясь в ее глаза, где кипело безумие, и потом сказал:

– Ну что ж. Напомню тебе кое-что. Если твердо знаешь, куда ехать, зачем возвращаться?

Дин с силой оттолкнулся от спинки, и по странной ассоциации у него в голове мелькнуло сравнение с финальным толчком от борта вертолета при выброске. Он подошел к стеклянному столику у стены, выложил на него ключи от машины и пошел прочь из палаты. Гимн чероки в кельтском варианте с волынками и хором ревел у него в ушах, словно тогда, на могиле мамы Лизы, Элизабет Тинсколл. Лифт вернул его обратно в изгибы подземелья гаража, и Диноэл вновь опустился на сиденье рядом с Эшли.

– Поехали, надо взять снаряжение.

Едва взглянув на него, Эшли сказала:

– Послушай, ты вовсе не обязан этим заниматься. Просто поговори с кем-нибудь. С Айвеном, со Скифом.

– Айвена больше нет, Скиф моими делами заниматься не станет. Трогай, капитан-лейтенант. Запускаемся.

Оставшись одна, Мэриэтт еще некоторое время лежала, вновь закрыв глаза, потом вдруг приподнялась и уставилась на ключи, отражавшиеся в толстом небьющемся стекле. Еще через полминуты вся окружавшая ее многоэтажная аппаратура пронзительно завыла и заулюлюкала, а две красные лампы – одна наверху, другая у прозрачной стены палаты – отчаянно замигали. Эрика выросла точно из-под земли, бросила беглый взгляд на приборы и тут же очутилась у телефона.

– Адам, у жены Терра-Эттина схватки!

– Сколько единиц?

– Максимально.

– Блокировка?

– Не действует.

– Подготовь операционную. Я спускаюсь.

– Диноэлу звонить?

– Подожди. Может, еще ложная тревога. Черт, чуть-чуть недотянули.

Эшли подвезла его прямо к дому, и Диноэл сказал:

– Могу предложить кофе. Пока я буду собираться.

– Нет уж, спасибо, – вежливо отказалась тактичная Эшли. – Я подожду здесь.

Диноэл прошел через гараж и оказался сначала в шлюзовой, а потом и в оружейной комнате.

«Кого я вижу, с издевательской радостью закудахтал «клинт», – возвращение блудного сына!

«Помолчи», – неласково предложил ему Дин.

Что я делаю? Это же конец всем моим планам! Где моя новая жизнь? Так что же? И в самом деле остановиться?

Но оживший «клинт» уже сел на любимого конька:

«Принимаешь решение? Забыл, чему тебя учил дедушка Ричард? Человек не должен принимать решения. Это прерогатива Бога. Ладно, помогу тебе. По старой дружбе. Задам вопрос. А ты сможешь вообще жить дальше после того, как вот так обойдешься с Алекс? Ты спасаешь не ее жизнь, ты спасаешь свою. Я уже различаю детали нашей последней встречи – той, которая закончится единственным выстрелом. Так что не надо никаких решений. Беги, мой милый».

Диноэл намотал тайскую черную налобную повязку, предохраняющую глаза от пота и крови, вновь облачился в привычный «двести одиннадцатый» макинтош, рассовал по положенным местам «клинты», патроны и всевозможную мелочь и прихватил кейс со своим любимым девятимиллиметровым «сейбром» десятой модернизации.

– О, – сказала Эшли, – вот в таком виде ты действуешь на меня успокаивающе. Прямо аспирин. Да, брось на заднее сиденье… Между прочим, Рамзес нас так просто к Цитадели не подпустит. А на отдел, как понимаю, рассчитывать бесполезно?

– Бесполезно. Но мы и не станем ниоткуда подходить. Воспользуемся плодами моей семейной драмы… Вот теперь я понял, зачем ко мне приходил Слон… В Цитадели есть портал. Даже если Рамзес о нем знает – я теперь ни в чем не уверен, – то вряд ли он кому-то об этом сказал, в лучшем случае поставил там рядом рядовую шавку без всяких объяснений… Но скорее всего, он ни о чем таком и не подозревает. Организуем для него сюрприз, не одному Ричарду людей удивлять…

Тут он вспомнил Цитадель и то, как был потрясен, увидев ее впервые – как она висит в Космосе над звездами и под звездами, на фоне длинной, пестрой, оранжево-синей туманности, распустив параболические многокилометровые лепестки, растущие из кольцевого причального модуля, а позади поднимаются трапеции доков Биджелы с параллельными пунктирами огоньков… и совершенно неожиданно у Диноэла поднялось настроение. Можно даже сказать, резко поднялось – впервые за все последние месяцы.

– К тебе приходил Слон? Постой, но он же давно умер. Или я что-то путаю?

– Ты ничего не путаешь. У меня было видение, или называй как хочешь… Ты знаешь, иногда я начинаю верить в судьбу и все в этом роде. Как выясняется, это не всегда пустые слова… Ладно, бог с ним, лучше скажи, чем мы на сегодня располагаем?

– Двадцать второй «Оспрей» в Уилслос-филде.

Дин засмеялся:

– Эш, ты что, роту собираешься с собой прихватить? Куда нам такой фургон? Ладно, поехали, разберемся… Знаешь, что скажет нам эта мерзавка вместо «спасибо»? «Почему так долго?» И еще: «Напрасно беспокоились, у меня все было под контролем!» Сейчас направо, и там будет выезд. Ты только посмотри, какая великолепная осень!

Телефон снова зазвонил.

– Да.

– Привет, – произнес женский голос с приятной хрипотцой. – Не пытайся вспомнить, не узнаешь. Это Сандра Кобург, Перекрестки.

– Очень даже я тебя узнал. Как дела?

– Ничего. Я ушла от Родерика.

– Ух ты.

– И еще я больше не Медуза Горгона. Вот так. Что скажешь?

– Скажу, что это надо видеть.

– Спасибо. А когда?

– Прямо сейчас не получится. Денька через три-четыре загляну.

– Что, на этот раз я все правильно сказала?

– Ну, в общем, да.

– Хорошо. Я подожду, только ты не обмани. Удачи тебе.

Трубка смолкла, Эшли хмыкнула.

– Как всегда, одно и то же. Тебе еще не надоело? Кстати, ты семейный человек.

– Кажется, уже нет. А тебе-то что? Ты за меня замуж не пойдешь.

– А ты звал?

– Нет. Духу не хватало.

– Вот то-то же. Кстати, так куда мы держим путь?

– Куда теперь ведут все пути? На сказочный остров моей мечты. Он называется Челтенхэм.

– Там теперь все перекрыто. Такой планеты, как Тратера, больше не существует.

– Давно такие вещи стали тебя останавливать? Эш, мы открываем эпоху приключений. Нас ждет чудесная встреча с графом Робертом, с удивительной Гильдией, магнатом Родериком, чертом в ступе, и вообще бог знает с кем. Я покажу тебе Перекрестки, покажу Зеленый каньон… Знаешь, что недавно сказал мне один романтический пьяница? Если не попадаешь в ключевые точки какого-то сценария, то можешь начать свой собственный. Вот этим мы и займемся.

– Как все радужно.

– Ну, ты ведь не собираешься жить вечно? Я тоже.

* * *

«Надеюсь, что это ложная тревога», – сказал веселый профессор Розенталь Эрике Ленгсхольм. Но надежда не оправдалась. Тревога оказалась очень даже настоящая, и спустя пять мучительных часов она привела к тому самому результату, к которому так стремилась Мэриэтт. Неделю спустя все трое сидели в кабинете Розенталя и обсуждали сложившуюся ситуацию. Точнее, правда, будет сказать, что обсуждали профессор и Эрика – Мэриэтт уже все решила и обсуждать ничего не желала.

– Что ж, поздравляю, – говорил Розенталь, – анализы подтверждают – никаких следов вирусных матриц в крови, все чисто. Что же до самого плода…

– Ребенка, – хмуро поправила его Эрика.

– Хорошо, ребенка – то приходится согласиться с вашим решением. Срок недостаточный, и к тому же опыт показывает, что на первых стадиях постнатального развития большинство эмбриональных патологий обостряется до критического предела, так что… Как сказала бы моя бабушка – было в старину такое печальное, но очень емкое выражение – не жилец…

– Знаешь, Адам, – со злостью вмешалась доктор Эрика – надо сказать, что этих двоих связывали не только служебные отношения, – ты по натуре добрый человек, но иногда рассуждаешь, как людоед. Да, у мальчика серьезные костные деформации, но, во-первых, далеко не критичные, во-вторых – в значительной степени устранимые. Мэриэтт, во всех прочих отношениях это совершенно здоровый ребенок. Ну не выиграет он Олимпийские игры – вам это очень нужно? Вы же мать, ему будет нужна ваша ласка, ваша поддержка…

Мэриэтт встала и взяла сумку.

– Решим так, – примирительно сказал Розенталь. – Вернемся к формуле, которая уже принесла нам успех: понаблюдаем. Как только выяснится что-то определенное, мы вам немедленно сообщим, так же и господину Терра-Эттину, если он к тому времени даст о себе знать…

– Не надо, – сказала Мэриэтт. – До свидания, большое вам спасибо.

Она вышла из кабинета и аккуратно закрыла за собой дверь.

На крыльце клиники, над хитросплетением лестниц, пандусов и никелированных перил, Мэриэтт остановилась. Осень. Прохлада. В пронзительно синем небе высокие гряды облаков. Башни Старого Города, за ними, вдали – желто-багряные холмы. Господи, до чего же здорово. Невыразимо прекрасно. Ей нет еще тридцати. Прав был классик – хорошие туфли на каблуке веселят ногу. Да, она заплатила страшную цену, но отныне все кончено, кошмары, изобретенные злыми карликами с темной стороны Луны, позади. Мэриэтт чувствовала, что освободилась от той страшной, необъяснимой зависимости, которая пришла к ней там, в Лондоне. Черный кусок судьбы, крутясь, улетел в бездну времени. Есть любимое дело. Есть чудо душевного спокойствия. Есть вновь обретенная легкость бытия. Остальное придет. Ей все по силам.

* * *

Мотор дрезины едва слышно мурлыкал, и тренированное ухо Диноэла без труда уловило в рельсах шепот и нарастающую вибрацию. Он вспомнил Володины предостережения и, затормозив, сволок телегу с пути. Тотчас же далеко позади обозначился нарастающий гул, и показался приближающийся свет. Дин оттащил свой снаряд еще подальше. Рельсы уже стонали и звенели.

Громадный локомотив, слепя прожекторами и просто светясь цепочками огней, похожий на цельный слиток серого металла вместе с единственным вагоном, соединенным почти без промежутка, качнул Диноэла воздушной волной. Меж растопыренными обтекателями полыхнул раскинувший крылья серебряный орел с прямыми, косо срезанными, как десантные кинжалы, перьями, и буквы лапидарного рубленого шрифта: «Стимфал. Вооруженные силы». Две секунды он сотрясал пространство перед Диноэлом, и унесся прочь, сжавшись в точку в неведомой дали, лишь все те же рельсы, разволновавшись, еще минуту, затихая, пели вслед.

Дин неподвижно смотрел в ту сторону, куда исчезло страшилище, и в голове почему-то издевательски стонал Володя: «Едет, едет батюшка наш!» Вот он, проклятый бессмертный призрак, предвестник чего-то, о чем и думать не хочется. Да будь оно все неладно. Рука Диноэла опустилась, и большой палец сам собой лег на ребристый затыльник курка «клинта». И не просто лег, а даже будто бы сдвинул тот с места, ощутив упругую неподатливость пружины.

Да, он там, внутри, подумал Дин. Высокий седой старик. А может, и не старик, может, он там молодой, но седой все равно, он поседел в девятнадцать, во время десанта на Цереру, единственный выживший, один из нескольких сотен. Там был – да и сейчас есть – мир вечного мрака, населенный чудищами, психотехническими мутантами, пожиравших всех, кто к ним попадал, они этим жили, и в их чудовищные головы даже прийти не могло, что однажды явится мальчишка, зеленый новобранец, который начнет пожирать их самих. Просто потому, что захочет есть. Да, запомнили они там Джона Кромвеля. Он землянин, но ненавидит Землю, и однажды уже был в полушаге от того, чтобы… Да нет, прервал сам себя Диноэл, дело не в этом, черт бы с ним со всем, дело в другом – где, какую я дал клятву, когда подписался на то, что обязан его остановить? С какой радости это стало моим долгом? Может, права Мэриэтт – уже хватит, есть другие? Кто их видел… Может, прав Скиф – есть угрозы пострашнее? Наверное, наверное. И то сказать – сколько можно. Но. Мне осталось недолго, я свой ресурс давно выработал, но кто сказал, в какой Глубинной Книге написано, что это недолго надо выбросить псу под хвост? Если будет везение да воля Господня, успею еще что-нибудь, а там, глядишь, и сменит меня кто-то на этой дороге. Но еще не сегодня. Не сейчас.

Крякнув, он взгромоздил дрезину обратно на рельсы, поправил выехавший из-под багажных ремней ящик «Гленфиддича» и запустил мотор.

* * *

– Итак, ты самовольно влезла в мой инкубатор, – сказал доктор Розенталь. – И как мне теперь быть? Какую назначить репарацию? Вообще-то, ты не очень-то в моем вкусе – фигура спортивная, стрижешься коротко… просто какая-то норвежская лыжница…

– Я и есть норвежская лыжница, – ответила Эрика.

– Я не закончил. Но все равно – скажем, совместный ужин… хотя бы в японском ресторане – и я примирюсь с твоим вторжением.

– Я подумаю, – пообещала Эрика. – А ты брынзу не забудь купить, соблазнитель.

– Я-то не забуду, а ты лэйбл там изобрази – чтобы лаборантам не путаться, и инспекция придерется.

Эрика спустилась в «инкубатор» и на минуту задержала шаг у окошка термостата, где так упорно боролся за жизнь ее любимец. За нагромождением шлангов и проводов мало что было видно – лишь крохотная детская ручка да сморщенная гармошка головы, из складки которой время от времени поглядывал ярко-синий глаз. Эрика поднялась по металлической лесенке и оказалась у приборного щита, где две дюжины мониторов сообщали о давлении, температуре, кардиометрии и других жизненных параметрах эмбрионов, коротавших время в своих блоках и ячейках под опекой компьютера. Под каждым экраном имелся пластиковый кармашек, куда был вставлен ярлык с серией и номером.

Но на нужном Эрике мониторе такое приспособление по каким-то причинам отсутствовало, а вместо него был попросту наклеен квадратик разлинованной бумаги, на котором, похоже, собирались что-то написать, да так и не раскачались. Впрочем, у ее питомца ни серии, ни номера пока что не было и даже не намечалось.

Она поискала ручку и тут же с досадой вспомнила, что оставила ее в кабинете. Возвращаться у Эрики ни малейшего желания не было, и она отыскала на столе дежурного широкий разбитый маркер. Первая же корявая буква «Э», накарябанная на бумажке, явственно дала понять, что написать этим размочаленным бревном «Эрика Ленгсхольм» на таком клочке – наивная иллюзия. Эрика намалевала еще «Р», поставила точку с хвостом, мысленно обругала себя, что сразу не догадалась писать в две строчки, и кое-как еще вместила «Л», «Е» и «Н», загнув вниз последнюю палочку. Втиснуть букву «Г» уже никак не выходило. Эрика нахмурилась, потом вздохнула, со звонким щелчком вернула на фломастер колпачок и ушла. Дверь шлюзового бокса с чавканьем закрылась, освещение автоматически отключилось, и холодный блик от экрана упал на лезущие друг на друга кривые печатные буквы: «ЭРЛЕН».

31 мая 2016 года.

В книге использованы термины из произведений

И. Ефремова

А. и Б. Стругацких

И. Варшавского

Ф. Херберта

С. Таунсенд

Дж. Даррела

В. Набокова

М. Щербакова

Дж. Роулинг

С. Лема

Д. Голсуорси

М. Булгакова

Р. Хейнлейна

Л. Уоллера

Х. Миядзаки

В. Шефнера

С. Жарковского

Г. Гаррисона

Э. Хемингуэя

а также серии игр «Mass Effect» и «Crysis»

Примечания

1

Добавлю только одну любопытную деталь. Среди страниц «Стенограмм» было обнаружено нечто вроде закладки – кусочек картона с наклеенной на него крохотной вырезкой из журнала «Интеллидженсер» почти тридцатилетней давности. Речь там шла о том, что на дальний форпост цивилизации, космическую станцию Цитадель, проникли неизвестные злодеи, которые выкрали из тюрьмы некую бандитскую атаманшу, изрешетили в лохмотья некстати подвернувшегося губернатора окрестных территорий, после чего скрылись неведомо куда. История произошла в дальнем закрытом районе под названием Траверс, где подобные события были тогда делом вполне заурядным, так что никто так и не смог объяснить, почему Скиф хранил эту заметку столько лет.

2

Простой дворянской семьи.

Content

Андрей Лях
Челтенхэм

Предисловие Синельникова-младшего

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Примечания