Нейро-Гоголь

Дурной договор

Жил в селе пекарь: возле церкви, близ церкви Иоанна-Галеевского (она была большая, церковь). Церковь деревянная, почерневшая, убранная зеленым мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти на краю села. Заметно было, что за время обмелели или, лучше сказать, совсем потухали последние ее свечи. Свечи теплились пред темными образами. Свет от них освещал только иконостас и слегка середину церкви. Отдаленные углы притвора были закутаны мраком.

Харитон приходил в церковь и становился обыкновенно около дверей. Многие из них были заперты, прочие двери с замками и малеваниями поминутно открывались и показывали, что там никого нет. С другой стороны двери в двери глядели несколько бесцветных взглядов света, как будто бы в них не было огня.

Он вспоминал о красавице жене своей, хорошенькой, и к ней, казалось, уже чересчур привыкнуть нельзя. Ах, как было бы хорошо провести эту ночь вместе с нею. Но увы! Увы, покамест, вместо сего, грезит мысль о ней, как будто об одной только внезапной, временной помощи, и тайная тихая грусть подступает к нему. «Экая судьба!» — подумал про себя Харитон и, пришедши к себе в комнату одеться и лег в постель. Долго боролся он с бессонницею, наконец, пересилил ее. Опять какой-то сон, какой-то пошлый, гадкой сон. Боже, умилосердись: хотя на минуту, хотя на одну минуту покажи ее! Мою милую супругу, которую я еще недавно держал в своих объятьях. Но занемогла она родами дочери, и нет больше моей милой, без которой, может быть, и не будет никогда ничего. Сердце мое только так и ломается от горя.

Был он мужчина небедный и не старый в самом деле, но остался один, не могши перенести потерю жены своей, как бы потерял теперь свою волю, по крайней мере, так, как был прежде.

Пить начал было сильно, и почувствовал, что должен пить, потому что иначе жить не захочется. Без женского пригляда и хозяйство, и порядок, и все, что следует, все это облеклось в тишину, бездействие и дым. Даже в булках и пирогах его можно было отыскать, если только случалось, всякие гадости: что-нибудь вклепывается вроде таракана, да в ином месте клок волос, ну, а в другое время, бог знает, что было бы. Может быть, и по миру бы пошел; а может, еще и хуже. Чорт его знает, как оно дошло!

Старушка мать взмолилась — как же ей, мол, без него внучку растить — не сумеет и сама скоро помрет; и так укоризненно покачала головою, что не можно было ободрить ее.

Пошел он к человеку недоброму, якшающемуся с нечистью, о котором говорили, что колдун, нечистое делал и злобное слово читал, да читал и свои кривые слова. Да уж, точно, хотел было тот оборот, о котором говорит нам, взять из той церкви живых людей, так как всех людей к черту не берет нечистая сила, да и заставил, говорит, Христа с самим дьяволом. О чем говорили с чертом — неизвестно, право, не знаю… Но после этого его как подменили. Теперь он стал поправляться, пить перестал, и заниматься важными делами продолжил на прежнюю ногу. Пироги стали еще лучше, нежели прежде, и хлеб, и пряники, и всякие такие чудеса, которых так и не найдешь во всем околотке. За ними приезжать стали — почему ж не проездиться? Из самого Киева заказывали! На Сорочинской ярмарке все норовили вкусностей приобресть, пряников маковых, и еще многого, что у него есть. Басаврюка все конечно страшились и знали, что всяк, кто бы ни был с ним сведен на какое-нибудь злодеяние, пожалеет о нем; но, к чести нашей сказать, этого никто не умел сказать на этот раз. Харитон вроде не изменился, зато такой, можете вообразить себе, веселый стал, белобородый с виду, богатый, нарядный: и по плечу потреплет, и засмеется, и чаем напоит, пообещается и сам прийти поиграть в шашки, расспросит обо всем: как делишки, что и как.

Прошло 15 лет. Выросла красавица Мирослава, с золотистыми волосами, с очаровательно круглившимся овалом лица, с белыми, как снег, зубами и черными, как смоль, бровями. Стал к ней свататься молодой казак Левко Вершина; а она была бы только готова к тому. Был он парень статный, с звонким, живым выраженьем глаз и целым вихрем бурных, курчавых волос. Но добра у него было всего ничего: знатный конь да сабля отцовская. Мирославе он был люб, да и Харитон к нему относился как к родному, и ежели был на то воля божия, то назвал бы его сыном: ходили с его отцом по молодости в походы на ляхов да рубили турков.

Мирослава и Левко признались друг другу в любви и верности, которые хранятся в душе своей и хранят вечно в сердце своем. Мирослава сказала, что выйдет за него замуж, если только отец не станет против этого союза.

Радостный, Левко пошел к Харитону, чтобы испросить благословения на замышленные им подвиги. Да только что он получил такой ответ, что не ожидал никакого ответа. Отец разозлился, и его уж и слушать было нельзя. «И ты смеешь говорить, что тебе приспичило? — вскричал он. — Знай, что и ты, собачий сын, не меньше меня, как петуха, будешь знать, что такое хорошие девки! А ты же — ни кола, ни бугу, а я тебе в рожу еще наплюю!» — кричал он, махая руками, притопывая ими так, что бедный Левко чуть не плакал. Потом каялся, говорил, что Левко хорош, но он не достоин для такого дела, и не позволит ему сделаться самому хозяином. Да и рано девке: лет семнадцати нет еще, еще дитя, ничего не знает, ни телом, ни душой. Еще бог знает чего не наговорил! Выгнал его, скалкой, и сказать стыдно… А у самого сердце так и колотится! Видно, что любит свое дитя, аж душа стонет вся, якшно страшно, но не может дочь отдать в руки к Левко.

Расстроенный Левко, которому, казалось, и в мысль не приходило, что может случиться такая история, решился на другой план и, собравшись с силами, понесся в глухой темноте ночи к Басаврюку. Хотел он совета, но знал, что нельзя связываться с ним: что-то делается с ним, как будто невидимою паутиною, и во сне тому не было совсем понятно, чего он так боялся, чтобы как бы то ни было тягостно и что единственная радость эта, близкая к нему, была одна из причин, по которой он не хотел терять времени и не хотел тревожиться в эту минуту. Он шел тихо, почти без боязни, по лесу, углубился в чащу ив и лоз, в густую, тяжелую, как уголь, в которой не было ни одной тени. Как сквозь тяжелый стенев прорванной двери и сквозь лес, ничего не видя, следовал за ним какой — то неясный звук, так будто бы кто-то бежал впопыхах, возился там и стучал сапогами. У самой хаты Басаврюка Левко спрятался за терновник, и увидел, что из лесу выходит Харитон и заходит в хату. Сердце у Левко замерло. Заинтригованный, стал он наконец подходить к хате, стал у окна, все так же неподвижно, так, что его глаза глядели на нечистого.

Из услышанного он узнал о договоре Харитона с нечистым; договор этот был сделан, кажется, пятнадцать лет назад. Что ж делать, мол, дочь нужно было растить, да замуж хорошо выдать, а он ни на что не годится! И будто бы уж ничего не осталось, если бы ему точно, как нарочно, не случилась повстречать Басаврюка. Дурень! Дурень! В самом деле, будто дитя какое-нибудь трехлетнее, несчастное, готовое, можно сказать, отбросив всякое помышление, стоять на коленях, не зная, чем расплатиться придется. Но нет, невмочь уже пересилить себя! Пора положить конец всему: пропадай душа, но дочка пусть будет счастлива. Обещал Басаврюк помочь маленько; а Харитон думает, что только пугает нечистая сила. Договор самой кровью подписали, да ритуал такой колдовской совершили, что и знать нельзя, где и в чем его сила. Да только по договору пекарь стал печь самые лучшие в мире пряники да пироги, от пьянства излечился; но как только дочь его замуж выходит, он сам умирает, причем душа его достается нечистому, потому что он хочет, чтобы все отдали ее на вечное угнетение. Посему теперь Харитон молит Басаврюка сменить договор, ибо герой наш, как сам выражался, понимает, что история для него была только одна. Мол, пропал ни за что, ни про что. Денег предлагал, что угодно, только Басаврюку все без надобности: он, точно, в ус не дует, да посмеивается только. — Что ж, мол, такое?

А он сказал: «Так и так, либо замуж выдавай, коли счастья своего ты не знаешь, либо дочь твоя несчастной будет. Само собою разумеется, что не мое дело решить, какова ей судьба; а я не хочу и думать: мне все равно!»

Перепугавшийся Левко, когда это увидел, очнувшись от своего изумления, осенил себя крестным знамением и, что есть мочи, ринулся прочь от избы колдуна. Понял он, что не со злобы гнал его Харитон, а лишь бы только пожить на свете. И дочь бы рад отдать, только не знает, как бы оплошность свою исправить. Мало ли чего не передумал в эти дни! Но душу отдавать никак нельзя. Если человеку приходит последняя крайность, он запасается потом терпением и ходит везде, как рыболов в плавании, лишь бы отыскать в нем то, что ему необходимо.

Два дня Левко не находил себе места; однако же, несмотря на беспокойство, он чувствовал, что в несколько часов уже был не в силах более перенесть этого. Он чувствовал, что в поле холодно, и шинели нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал долетать до чьих-нибудь ушей.

Подошел он к одному из возов, взлез на него и лег на спину, подложивши себе под голову сложенные назад руки; но не мог заснуть и долго глядел на небо. Оно все было открыто пред ним; чисто и прозрачно было в воздухе. Гущина звезд, составлявшая млечный путь, поясом переходившая по небу, вся была залита светом. Временами Левко как будто позабывался, и какой — то легкий туман дремоты заслонял на миг пред ним небо. Но скоро в чудной ясности стали простираться весла его мысли, и вместе с тем легкая боязнь за жизнь.

Третьего дня пошел Левко по селу, куда глаза глядят, да и встретился ему на околице цыган роман, с которым ты в прошлом году сторговал мешок. Слово за слово, разговорился Левко с цыганом и рассказал ему о своей беде. Задумался цыган, потом и говорит: «Ты меня попусту никогда не обижал, давай я тебе помогу».

Левко только рассмеялся: «Как же ты мне против нечистого поможешь? Даже если уговорю Харитона дочь за меня выдать, как я жене в глаза смотреть буду, ведь ее родного отца на адские муки обреку!» А цыган только ухмыляется и говорит: «Есть у тебя конь знатный, отдашь мне — подскажу, как с нечистым сладить. Цыганская хитрость — она и черту самому не по зубам». Плюнул Левко, да и согласился…

На другой день шумела в селе ярмарка: мужики попивали, варили пиво и закусывали у шинкарок, и так до позднего часу. Вечером завидели на ярмарке и Левко. Сегодня он выглядел как — то необыкновенно свежим и хорошо одетым. Лицо его имело приятное выражение. Левко направился прямиком в пекарню и стал просить у Харитона красавицу Мирославу в жены.

А старый пекарь сидел у печи, подперши обеими руками голову. То пот со лба утирает, то на огонь косится — видать, об адском пламени думает. Печь у старика была добротная, каменная, с резными украшениями, какими обыкновенно отличается старина; она была почти вделана в стену, но так искусно была устроена, что, казалось, нельзя было ее достать вовсе. В углу комнаты была навалена на полу куча того, что погрубее и что недостойно лежать на столах. Что именно находилось в куче, решить было трудно, ибо пыли на ней было в таком изобилии, что руки всякого касавшегося становились похожими на перчатки; заметнее прочего высовывался оттуда отломленный кусок деревянной лопаты и старая подошва сапога. Никак бы нельзя было сказать, чтобы в комнате сей обитало живое существо.

Тут Левко и говорит ему: «Ты уж стар стал, неужели собираешься вечно у печи стоять? А я бы тебе вместо сына стал, лучше тебя бы все выпекал». Харитон и начал смеяться.

Мол, куда тебе, ты тесто только в руках у мамки видел. А за моими пряниками из Киева приезжали!

Эх я тебя! Я тебя, подлец, взгоню! Ах, какой чурбан! Охрабрел, обалдел, сатана!

Хочешь посоревноваться?! Давай. Только если проиграешь, больше никогда не станешь дочь замуж просить!

«Давай, — молвил Левко. — Только мне решать, что печь будем».

Харитон и согласился — ему всё равно, что печь, ему во всём нечистый договор помогает.

А Левко и говорит ему: «Будем просвиры печь хлебы». И порешили, и запили…

Вокруг мужиков собрались дворовые люди, пришли крестьяне с работниками, большею частью из старых из которых иные были почти совсем без ноги. Из-за изб были вынуты на землю две винные бутылки. Тут и сам Басаврюк подошел, стоит, хмурится, за пазухой договор колдовской рукой держит.

Хоть Левко никогда ещё не был пекарем, выходило у него всё вкривь и вкось. Но что было делать? Испёк он на целый пуд хлеб.

А потом взялся Харитон за работу. Целые четверть часа трудился он над своими просвирами. Но все никак не выходило это у него так, как по молодости. Тесто то комками пошло, то разваливалось. Наконец затянул какую-то песню; но он так был занят этой самой работой, что ничего не мог расслушать.

«Почему ж не чорту не выходит? — шептал нечистый, оборотившись. — Мне твоя печка не нравится, и не годится жить с такою…»

Тут Левко украдкою подошёл к пекарю и поднёс ведро со святою водой…

— Что ты, глупый холоп, вздумал? — сказал ему остановившийся Харитон, — ты что лезешь? Но унялся и принялся снова тесто месить.

Развёл Харитон своё тесто святой водой, налепил просвир и поставил в печь. И тут же они огнем вспыхнули и сгорели. Понял мужик, освободился он теперь от проклятого договора. Басаврюк теперь не мог уже в чем-либо помочь, хоть и был уже на первых рядах. В тот же миг у Басаврюка под рубахой договор огнём заполыхал и сгорел, словно свечка. Бросился прочь колдун и больше никто его не видел.

А перед свадьбой привел Харитон к Левко его коня любимого. «У цыгана выкупил», — только и сказал, головой покачав. То ли понял он, как его Левко спас, то ли нет, неизвестно.

И с тех пор жили они в полном мире, согласии и любя друг друга. Но времена изменились. Мир и праздность явились у них временно.

В ночь с 8 на 9 февраля родилось у них дитя. И было то дитя что-то страшное, что предает их несчастиям. Было оно похоже на козленка, и глаза его были слепы от гнева. И увидели люди, что в нем больше ничего нет. И что-то более страшное. Что-то страшное рассказывали о нем для его своего отца и матери, и слезы, как река, лились из их тусклых очей. А старый Харитон уже больше пряников и пирогов не пек, да и ушел на богомолье в монастырь, грех давний замаливать. И долго еще после того жил Харитон и много завещал давеча в церкви.

Content

Нейро-Гоголь
Дурной договор