Николай Палибин

Записки советского адвоката 20-е – 30-е годы

1. Первые встречи

Записки мои охватывают период с 1920 по 1935 годы. Местами я касаюсь и более позднего времени. В течение тринадцати лет я был тогда членом коллегии защитников в Кубанской области на Северном Кавказе, а остальное время — юрисконсультом различных хозяйственных организаций области. И поскольку вся судебная система и практика Советского Союза остались без изменений, я полагаю, что записки мои не будут лишены интереса, тем более что и на оккупированных территориях Восточной Европы вводится точно такая же система, будь то венгерский народный суд, польский военный трибунал или румынский верховный суд — от советского судопроизводства они существенно не отличаются, так как ссылок на буржуазные законодательства и на законы «свергнутых народом» правительств советская власть не допустит никогда. С уверенностью можно сказать, что если в оккупированных коммунистами государствах местная армия перестраивается по советскому образцу, хозяйственная система ставится на социалистические рельсы, политическая полиция напоминает советское НКВД, то советские кодексы просто переводятся на местный язык; и таким образом вводятся испытанные уже при строительстве социализма в СССР судебная система и практика.

Я не участвовал в громких столичных процессах. Я знал о них только из газет. Но вся структура этих процессов, а главное — «подкладка» были мне известны. Я же видел, как преломляется советское законодательство в «низовке», т. е. в нашей обездоленной несчастной деревне, и ей, главным образом, посвящаются эти строки. Насколько позволяли силы и знания, я защищал людей, имевших несчастие попасть под колеса советского «правосудия». Перед моими глазами проходил «страшный суд» — перестройка деревни на социалистических началах; и мне, как защитнику, хотелось временами умереть вместе с моими клиентами.

Впервые юридическую «помощь» я оказал в 1920 году. В глухую станицу Старо-Джерелиевскую тайно ночью пришел отряд частей особого назначения (ЧОН) в количестве пятнадцати человек. Наутро председатель столичного Совета, бывший клоун бродячего цирка «Рыжий», алкоголик, созвал на площади митинг. С дощатой наскоро сколоченной трибуны он, охрипшим пьяным голосом, ораторствовал о власти Советов, о воле народа и о врагах нового строя, затем стал называть некоторые фамилии по списку и спрашивал собравшихся: «Хороший это человек? Кто «за», подымите руку». В списке он делал отметки тем, за кого было подано много голосов.

Присутствующие не подозревали, что они выносят смертный приговор. Наоборот, после речи председателя, говорившего о врагах революции, им казалось, что чем больше они подымут рук, тем сильнее будет защита подозреваемого. Они голосовали за честных порядочных людей, домовитых хозяев, тружеников-хлеборобов.

Через час после наступления темноты люди, получившие подавляющее большинство голосов, со связанными руками были заперты в сарае при станичном управлении. Я был в это время заведующим детским домом в этой станице. Я слышал, как ночью в отдельной хате, где помещалась наша кухня, кухарки и уборщицы, «красноармейские вдовушки», гуляли с бойцами ЧОНа и распевали пьяные песни. А в предрассветных сумерках двадцать один мужчина и четыре женщины были выведены за станицу и порублены шашками.

Наутро ко мне в детский дом привезли фуру «пожертвований» для детей, мужскую и женскую одежду, и сложили в кладовой. Вскоре явилось и несколько чоновцев, под тем предлогом, что хотели проверить, как содержатся дети. К этому времени весть об убийстве двадцати пяти человек уже облетела станицу, и дети смотрели на толпу вооруженных чоновцев, как испуганные овечки. Начальник чоновцев, выше среднего роста, широкий, черный как уголь, с волосами, растущими из носа и ушей, слепой на один глаз и со шрамом на лице, спросил меня: «Одежду получил?» Я ответил, что получил. Несколько мгновений длилось молчание. Вдруг один мальчуган сказал:

— Дядечка, а на одежде-то кровь…

— Молчи, дурак, это глина, а не кровь, — ответил чоновец. — Пошли, товарищи!

И группа повалила на кухню опохмеляться.

Как адвокат по профессии, чем я мог помочь этим несчастным людям, схваченным злодеями, брошенным в сарай и затем казненным? Вся моя юридическая помощь выразилась в том, что я по тайной просьбе родственников ночью, за несколько часов до казни, просунул в сарай несколько листов писчей бумаги и карандаш, чтобы осужденные написали прошения, хотя и не было ясно, кому. И эта передача была самым рискованным предприятием за всю мою адвокатскую работу.

Я вспоминал в эту ночь дело об убийстве великого князя Сергея Александровича. Его убийцу, Каляева, в царском суде в сенате защищали публично два присяжных поверенных — Тесленко и Жданов. В порыве красноречия Тесленко, высокий красивый адвокат с наружностью русского боярина с картины Маковского, воскликнул: «Довольно лить кровь на весы правосудия, господа сенаторы!» Речи защитников длились не один час и были затем изданы отдельной брошюрой…

Я же не смел написать даже простого прошения. И кому писать, когда самогон решил уже все. Не знаю, что написали осужденные. Может быть, последнее «прости» жене, матери или детям. Может быть, они ждали рассвета в темном сарае, чтоб написать утром самому «товарищу Ленину», и провели ночь в мучительной тоске и думах.

И вот пролетарское правосудие свершилось. С гармошкой и песнями чоновцы, лежа на подводах, уехали из станицы, гоня перед собой несколько голов крестьянского скота и овечек. Это было «конфискованное» имущество казненных. Когда обоз проходил по станице, один из чоновцев, любивший играть на «скрипочке», остановил фуры и зашел к местному учителю, у которого была скрипка. Тот не хотел ни отдать, ни продать ее. Тогда любитель музыки убил из револьвера учителя и взял его скрипку. Обоз пошел еще веселее, с гармошкой, песнями и скрипкой.

Начиная свою повесть о советской судебной системе, я думаю, что не сделал ошибки, описав картину революционного суда. К сожалению, советское «правосудие» и сегодня остается точно таким, каким было вначале.

С начальником описанного мною отряда я встретился позднее в 1925 году, когда я был уже членом коллегии защитников — в эпоху расцвета НЭПа. Я был гражданским истцом от имени троих детей, а он — обвиняемым, подозреваемым в убийстве их матери. Дело слушалось в станице Петровской под председательством народного судьи Разумова. Обстоятельства дела были таковы. ЧОН был ликвидирован, но бойцы ЧОНа были разбросаны по станицам. Функции их никому не были известны, но чоновцы даже имели винтовки. В 1923 году в станице был украден у кого-то мешок пшеницы. Подозрение пало на одну вдову, мать троих детей. Поймав в степи дочку этой вдовы, бывший начальник чоновцев стал ее допрашивать. Та не созналась. Чоновец стал бить ее кнутом, но признания так и не получил. Тогда он связал ее ноги вожжами и опустил в степной колодец вниз головой, затем извлек ее оттуда, посиневшую, с рубцами от кнута на теле, и тут уже девочка «чистосердечно» призналась в краже и указала на мать. Сев на фуру, чоновец погнал в станицу и подъехал к хате подозреваемой. Та сидела на завалинке. Чоновец вскинул винтовку и выстрелил. Пуля попала в печень, и в страшных мучениях женщина на заходе солнца умерла. Двое девочек, бывших дома, от ужаса спрятались в русской печи и закрылись заслонкой. Убийца произвел обыск в хате, но никаких следов кражи не обнаружил. Он добрался и до русской печи, вытащил оттуда обезумевших девочек, при допросе порвал на них одежду, вырвал часть волос, и девочки «сознались».

Это преступление было совершено не в эпоху военного коммунизма, а при НЭПе, но судебное расследование не начинали два года, так как обвиняемый был связан с ГПУ. По той же причине я и проиграл это дело. Как же суд вышел из положения?

В Уголовном кодексе РСФСР[1] есть статья 8-я, согласно которой суд может признать обвиняемого виновным, но наказанию не подвергать:

«Если конкретное действие, являющееся в момент совершения его… преступлением, к моменту расследования его или рассмотрения в суде потеряло характер общественно опасного вследствие ли изменения уголовного закона или в силу одного факта изменившейся социально-политической обстановки, или если лицо, его совершившее, по мнению суда к указанному моменту не может быть признано общественно опасным, действие это не влечет применения меры социальной защиты к совершившему его.»

Против этого закона нельзя спорить. Он разумен и логичен; и присяжные заседатели старого суда оправдали бы обвиняемого, если бы налицо были соответствующие закону обстоятельства. Но картина пыток и убийства были на суде установлены с полной точностью. Кроме того была приподнята завеса над прошлой жизнью и деятельностью обвиняемого. В старое время он был конокрадом. Где-то около города Ейска он был при погоне ранен казаками из дробового ружья в лицо, но сумел ускакать. Так он потерял глаз и получил шрамы. Выяснению этих обстоятельств советский судья всячески препятствовал не по-старому, а по-новому, советскому, принципу: «пойман, но не вор». Все же судья должен был признать, что обвиняемый пострадал от казаков, но «ложно». Суд применил указанную выше 8-ю статью и признал этого убийцу невинной женщины, истязателя детей и конокрада социально неопасным, а потому никакому наказанию не подверг. Так преломлялись советские законы в жизни и в практике суда. Вот почему советскую теорию и философию права нужно изучать не по печатным кодексам, а именно по судебной практике.

Какова же была судьба моего судебного иска? Казалось бы, что раз обвиняемый был признан виновным, иск должен был быть удовлетворен. Но нет. Мне было предложено обратиться в тот же суд с тем же иском, но в общегражданском порядке, «для уточнения размеров иска», как было указано в приговоре суда. Так обычно делалось в больших делах, где требовались сложные расчеты, подчас экспертиза. Я был, конечно, возмущен этим приговором, но мне, как гражданскому истцу, был отрезан путь к обжалованию, так как в иске мне не было отказано. Вопросы же о виде, размерах и формах наказания — прерогатива государственной власти в лице прокурора; и гражданского истца эти вопросы не касаются. Прокурор в деле не участвовал. Когда по мнению прокурора нарушается «революционная законность», которую он считает нужным поддерживать, прокурор, утверждая обвинительное заключение, пишет: «Дело слушать в моем присутствии». Здесь же «революционная законность» нарушена, видимо, не была, и прокурор отсутствовал. Взволнованный этим бессудием до глубины души, я все же подал кассационную жалобу в Кубанский окружной суд (апелляционного обжалования в советском суде нет). Я ссылался на бюрократизм и волокиту в течение двух лет по столь очевидному делу об алиментах и коснулся существа приговора. Кассационная коллегия определила: «Приговор утвердить и кассационную жалобу оставить без последствий, так как в деле не усматривается нарушения процессуальных норм. Что же касается применения статьи 8-й УК РСФСР, то внутреннее убеждение судей кассационной проверке не подлежит».

Итак, все было правильно, все по закону. Да, по закону, действительно, приговор был вынесен верно. А по существу это было издевательство. И народный суд, и кассационная инстанция знали о заинтересованности в этом деле ГПУ, и поэтому проигрыш его истцами был обеспечен. А мои доверители, опасаясь оставшегося на свободе убийцы, отказались от дальнейшего ведения дела.

Это было в расцвет эпохи НЭПа, когда уже появились печатные кодексы и, казалось, должна была установиться законность. Но с развитием и углублением социализма все кодексы советских законов вместе с различными принципиальными установками, придающими им внешне серьезный юридический смысл, очень быстро отмирали, и на их место приходил, например, утвержденный Сталиным Колхозный устав и уголовный прейскурант с дополнениями, новеллами и разъяснениями: «что-почем». Хозяйственная и экономическая жизнь страны, находящаяся всецело в руках производственных и торгующих государственных и лжекооперативных организаций, постепенно стала регулироваться циркулярами, инструкциями и ведомственными распоряжениями; и ссылаться где-нибудь в арбитраже, разбирающем спор между двумя организациями, на Гражданский кодекс считалось неприличным. Население, конечно, видело все это бесправие, но жаловаться было некому. «Эх, было бы мне идти с Антоном Ивановичем, да уж теперь поздно», — эта фраза вырвалась у секретаря Курджипского станичного Совета, бывшего красного партизана эпохи гражданской войны, когда народный судья дал ему три года тюрьмы за незначительную ссору с председателем Совета, членом партии. Антоном Ивановичем был, разумеется, генерал Деникин.

Это было время, когда уже начались гонения на красных партизан за то, что они имели слишком много прав и слишком много говорили. В ходу была их летучая фраза: «За что боролись, на то и напоролись». Их «народный герой», казак станицы Полтавской — Ковтюх, описанный Серафимовичем в книге «Железный поток», был расстрелян, хотя и был командиром дивизии. Сословие красных партизан было упразднено, а красные книжки — отобраны. Это произошло примерно тогда же, когда было ликвидировано и общество бывших политкаторжан. И остались просто каторжники, в руках которых сосредоточилось «мирное строительство» социализма.

2. Облик судебных работников

Прежде чем начать рассказывать о советских судебных работниках, мне хочется вспомнить одного из «государственных деятелей». Это был председатель станичного Совета станицы Славянской, представлявший в своем лице высшую государственную власть в селе. В той же станице в должности следователя по уголовным делам работал один из дореволюционных судебных следователей Донской области. По какому-то делу ему нужно было допросить в качестве свидетеля председателя местного Совета Майского. Он послал ему повестку, и на следующий день к следователю пришел одетый в высокие сапоги, синие «галихве» с красными донскими лампасами, в залихватской донской смушковой шапке с красным верхом и в пиджаке Майский.

В старое время в Донской области как-то орудовала шайка «степных дьяволов». Они нападали на хутора, вырезали целые семьи, поджигали пятки свечкой, выпытывая деньги. Они были переловлены, осуждены и получили каторгу.

Следователь сразу узнал вошедшего. Это был один из главарей шайки, которого он допрашивал в свое время. Тот его тоже узнал, но вида они не подали. Правда, следователь на следующий день «заболел» и перевелся в другое место.

В античном мире богиня правосудия изображалась с повязкой на глазах и с весами в руках. Это была эмблема беспристрастия: не видя истца и ответчика, она присуждала тому, чьи доказательства были весомее. У советской Фемиды повязка снята, но весы остались: она смотрит, кто больше даст. За всю свою двадцатитрехлетнюю работу в СССР я не видел ни одного судебного работника, который бы не брал или которому нельзя было бы дать в том или ином виде. Может быть, такие были, не спорю, но я могу говорить только о том, что знаю.

В советском судебном мире бывают периодически совещания судебных работников: закрытые — только для партийных, и открытые — на которые приглашаются или, правильнее сказать, вызываются и адвокаты, большей частью беспартийные. На совещаниях обсуждают новые декреты, вопросы пропаганды советского права среди населения, но главным образом — критикуют адвокатуру за неправильное с точки зрения прокуратуры ведение дел. Обычно высказывается такая мысль: «Адвокат — это помощник суда». Под этим подразумевается, что он должен помогать суду изобличать обвиняемого. Возражение адвокатуры, что работа ее «функциональна», что в задачу адвоката входит собирание и предоставление суду материалов и соображений, только устраняющих вину или смягчающих ее, — встречает резкий отпор и обвинение в буржуазном уклоне. Заканчивается это обычно упреками в том, что адвокатура берет слишком высокие гонорары.

И вот на одном таком совещании при краевом суде в Ростове-на-Дону с ответной речью выступил бывший присяжный поверенный Шик, человек уже в летах, с импозантной фигурой и бритым лицом, напоминающим римского патриция, прекрасный и смелый оратор с большой эрудицией, человек неподкупной политической честности. Он смолол партийных недоучек в порошок, а отвечая на упреки о высоких гонорарах, сказал:

— Вы упрекаете нас в том, что мы дорого обходимся населению. Но как же я могу взять высокий гонорар, когда ко мне приходит клиент-крестьянин, я назначаю ему плату в сто рублей, а он спрашивает: «Как это сто рублей, с гарантией?» Я объясняю ему, как крестьянину, что своевременно вспашу, посею доброкачественным зерном, и за этот труд я беру с него сто рублей. Клиент мне отвечает: «Это дорого, сто рублей и без гарантии, когда мне обещал за пятьдесят рублей и с гарантией сам судья».

Таким образом обвинение во взяточничестве было брошено публично.

Я называю этого смелого благородного борца за правду по имени, так как он, участвуя в больших процессах и спасая своих клиентов от смерти, погиб во время специальной адвокатской чистки в 1935 году. Много было вырвано тогда из наших рядов самых талантливых и честных.

Несколько случаев лихоимства мне хотелось бы описать подробно. Взять хотя бы народного судью Черкезова. Был он, должно быть, бывший полковой писарь, по крайней мере не выше писаря штаба дивизии военного времени. Кабинет его помещался в одном дворе с его квартирой и с квартирой его секретаря. Это было подворье, отнятое у какого-то казака. Входит в его кабинет адвокат:

— Петр Иванович, завтра слушается дело Костомарова. Как вы на это смотрите?

— А ты сколько взял за защиту?

— Ну, сколько бы я ни взял, а вы сколько возьмете?

Судья заламывает сумму, превышающую гонорар адвоката. Тот восклицает:

— Помилуйте, не могу же я свои доплачивать?

— Ну, как хочешь, тогда буду судить по закону.

В это время судья вскакивает и подбегает к окну:

— Смотри, смотри, опять к нему понесли!

Адвокат смотрит и видит, что какая-то женщина несет в кошелке живого гуся на квартиру секретаря:

— Это, кажется, жена Антипова. Завтра же назначу его дело к слушанию, он у меня теперь не вывернется.

Но вот входит в кабинет судьи цыган (они частенько носят фамилию «Мирошниченко», а имя — «Максим»). Улики налицо: он был задержан с краденой лошадью на ярмарке. Хотя цыган и уверял, что в сущности не он украл лошадь, а она его, так как он по ошибке сел на нее, а она как сумасшедшая помчалась, скакала 35 верст и остановилась у ярмарки, — ввиду публичности разбора дела адвокаты не могли гарантировать цыгану оправдания, и он пошел по совету добрых людей к самому судье.

О чем они говорили — осталось неизвестным, так как разговаривали они наедине. Но на следующее утро, когда в суд явились судья и секретарь, было обнаружено, что одного шкапа с делами на месте не оказалось. Шкап был небольшой, жиденький, отнятый у какого-то крестьянина. Был составлен протокол о краже шкапа из народного суда. В протоколе указывалось, что «злоумышленники» проникли в здание через незапертое окно и в него же вытащили шкап. По следам колес и подковам лошадей было установлено, в какую сторону уехали похитители, а дальше на главной дороге все следы смешались. Пропало около ста дел, в том числе и дело цыгана. Если бы было уничтожено только дело цыгана, его можно было бы восстановить путем передопроса потерпевшего и свидетелей. Восстановить же сотню дел было невозможно. При уничтожении одного дела могло пасть подозрение на секретаря или судью. Здесь же все было чисто.

Но дела Костомарова и Антипова не пропали. Они были переложены почему-то в другой шкап. Позже похищенный обгорелый шкап с пеплом от дел был обнаружен в глухом месте за станицей. Протокол о вещественных доказательствах был приобщен к делу «о неизвестных злоумышленниках», сданному в архив.

Еще один народный судья, Разумов, в дальнейшем получивший повышение и должность члена краевого Краснодарского суда. Плюгавенький человечишко, где-то учившийся, облик мелкого мещанина, и, конечно же, член партии.

Я никогда не давал взяток ни судье, ни следователю, ни прокурору. Для меня было унизительным входить в какие-либо сделки с людьми, которых я презирал. Давая взятку, «лиходатель» должен и сам испытывать то моральное падение, до которого дошел «лихоимец». Я проигрывал большие дела, бледный и взволнованный приходил домой, мне стоило огромного труда проводить эти дела в дальнейших инстанциях. А вот судья Разумов был на откупу у одного из адвокатов. Как-то в беседе с этим коллегой у нас завязался о том разговор. Он мне сказал:

— Ты просто дурак. Ты доказываешь этим бандитам, что существуют какие-то моральные принципы, идеи справедливости, ссылаешься на законы, на решения Верховного суда, рассыпаешь бисер ораторского искусства перед этими свиньями (между прочим, он сам был интересным оратором с хорошим мужицким стилем). Значит, ты относишься с уважением к советскому судебному институту и к власти и взываешь к каким-то моральным убеждениям этих негодяев. А я делаю так, как поступает человек, которого разбойники поймали ночью на большой дороге, связанного приволокли в лес к костру атамана: «Кошелек или жизнь?». Я отдаю кошелек. Представь себе, сменится власть, кто может мне поставить в вину, что я откупался от бандитов, а на тебя, пожалуй, посмотрят косо. Ты подумай, сколько большевики выиграли на честности интеллигенции, которую они заставили на себя работать, а затем расстреляли. Все эти офицеры, инженеры, доктора, агрономы, бывшие судебные работники в силу своей духовцой честности работали добросовестно и укрепляли этим советскую власть, а затем по миновании надобности их выводили время от времени в расход. Так стадо барашек стригут, доят, делают из молока брынзу, а затем под нож. Баранину все же едят, а эти пошли как объекты террора для устрашения «неустойчивого элемента», т. е. пошли в навоз для удобрения почвы советской власти. Они думали или, правильнее считать, обманывали себя и утешали тем, что служат народу, науке и прочей чепухе, какая бы при этом ни была власть. А вот я разлагаю советский аппарат.

Как-то мы сидели с ним в отдельном кабинете сельского духана. Откуда ни возьмись, явился судья Разумов. По окончании «трапезы» мой коллега приказал принести две бутылки водки навынос, т. е. нераскупоренные, и передал их судье: одну, видимо, от себя, другую — от меня. Тот каким-то быстрым, воровским приемом сунул их под рубашку, как мышь юркнул в дверь и скрылся. Ни за что он, конечно, не платил. Я много видел за свою судебную деятельность разных преступных типов. И мне показалось по тому, как Разумов быстро и незаметно спрятал водку, что в прошлом он был мелким воришкой и юридическое образование получил в тюрьме.

Коллега мой окончил юридический факультет в старое время. Два раза его «брало» ГПУ и два раза его «спасал» генерал Покровский. Дело в том, что в дни революции мой коллега был председателем «комитета иногородних», находившегося в резкой оппозиции к казакам. Когда станицу занял генерал Покровский с казаками, тот спрятался у местного священника. И теперь, в ГПУ, мой коллега ссылался на то, что пострадал от Покровского (и потому считал его своим спасителем и лучшим генералом Белой армии). В третий раз не выручил даже Покровский, и мой коллега погиб в застенках. Я не называю его фамилию, так как у него осталась семья.

Народный судья Рязанов брал только крупные взятки, но был опасным человеком, так как мог, взявши взятку, «засыпать», если взятка оказывалась маленькой. Это было известно в адвокатской «семье». Зато «свой парень в доску» был народный судья станицы Крымской Гофман. Этот не брезговал ничем, брал театральными билетами, коврами, водкой, угощениями и, конечно, деньгами. Гофман даже конкурировал с адвокатами и сам писал «за вознаграждение» кассационные жалобы на свои решения и приговоры. Был он героем гражданской войны и, потеряв ногу выше колена, ходил на одном костыле. А больше о нем известно ничего не было. Если решить дело в пользу лиходателя было чересчур уж нахально, он решал «по закону», но указывал, кому нужно дать в Краевом суде, чтобы отменить решение в кассационном порядке. Его примеру подражали и два следователя, причем один дошел до того, что по делу о фальшивых деньгах освободил настоящего обвиняемого, а машинку для печатания денег, найденную у него, приобщил к делу другого человека.

Читатель может спросить, откуда мне все это известно, ведь взятка дело тайное. Был такой анекдот. Идет один казак на базар и встречает кума: «Кум, я чув ты был в суде? Ну, як судья?» Тот отвечает: «О, судья добрый человик». «А що таке?» «Вере», — следует ответ. Когда судья берет непосредственно с тяжущих, он рискует разглашением тайны на базаре. Но когда ему дает адвокат, часто без ведома клиента, тайна сохраняется, и она известна нам лишь в адвокатском кругу из «душевных разговоров». Поэтому я пишу только о том и о тех, о ком имею право писать, не о подозреваемых, а о виновных во взяточничестве.

Кроме того, народный судья Гофман, два следователя, два адвоката и секретари были привлечены к суду. Процесс продолжался двадцать один день. Но дело кончилось почти впустую. Суд учел пролетарское происхождение Гофмана, его заслуги перед революцией, и он, как главный виновник, получил два года. Остальные — меньше двух лет. Судил Гофмана Краевой суд, может быть, в составе тех самых судей, к которым восходили решенные «по закону» его дела для кассационного рассмотрения.

Член Краевого суда Раевский. На его совести были сотни расстрелов. Как и большинство членов краевых судов, он был бывшим сотрудником НКВД. В торжественной обстановке, насколько это возможно при убожестве советской действительности, открывается заседание выездной сессии Краснодарского краевого суда на сцене местного станичного театра. Выходит состав суда во главе с Раевским. Важность у него необычайная. Бритое круглое лицо, одет в серый довольно приличный костюм и белую косоворотку (был циркуляр по линии наркомюста, чтоб судьи были прилично и с достоинством одеты, как подобает «советскому судье»). Вводят под конвоем обвиняемых, хуторян-хлеборобов — мужа, жену и двух их соседей. Защищает обвиняемых приехавший вместе с судом из Краснодара адвокат Г-ко.

Сущность дела была такова. У обвиняемых, мужа и жены, работала батрачка-работница. Уходя, при расчете, она украла и унесла с собой юбку хозяйки. Дело было в воскресенье. Два соседа приехали в ту пору в гости к мужу и жене, гуляли и выпивали с хозяевами, когда те обнаружили пропажу. Тут же была организована погоня за воровкой. Из сорока лошадей, бывших у хозяина, были выбраны две получше, и один из гостей вместе с хозяином помчались по степи так, что пыль закурилась. Вскоре они привезли воровку с юбкой. По данным обвинительного заключения, когда женщину снимали с подводы, у нее изо рта пузырилась розовая пена. Здесь же перед хатой ее привязали к плетню, как привязывают дохлую ворону на огороде: одна нога была выше другой. Затем гости и хозяева пошли к столу продолжать выпивку и, выходя время от времени из-за стола, подходили к привязанной и били ее чем попало: колом, выдернутым из плетня, кирпичом, бутылкой или ногами. Судебно-медицинская экспертиза гласила: тело покрыто ссадинами и кровоподтеками, при вскрытии обнаружено повреждение легких, плевры; черепная коробка имеет трещину; смерть последовала от кровоизлияния в мозг.

Судья Раевский вел допрос с большой важностью, строгостью и придирчивостью. Он старательно выяснял обстоятельства дела: кто привязал, кто бросил бутылкой, кто бил сапогом, кто кирпичом. Но никак ему не удавалось установить, кто расколол череп, так как никто из обвиняемых в этом не сознавался, а свидетелей, которые присутствовали бы в этот момент, не было. Тогда судья Раевский вынес такой приговор: «Именем РСФСР выездная сессия Краснодарского краевого суда, заслушав в открытом судебном заседании дело по обвинению по ст. 17 и 142 УК РСФСР и принимая во внимание, что смерть последовала от кровоизлияния в мозг из-за трещины в черепе, между тем как судом установлено, что обвиняемый Иванов (муж) бил только голой рукой по лицу, что обвиняемая Иванова (жена) ударила палкой по плечу, что обвиняемый Петров бросил только бутылкой, а Сидоров — ударил сапогом, что суду при самом тщательном разборе дела не удалось установить, кто нанес удар по голове, в результате которого треснул череп и последовало кровоизлияние в мозг, Краснодарский краевой суд приговорил признать всех обвиняемых виновными по ст. 146 УК РСФСР и в качестве меры социальной защиты подвергнуть их принудительным работам сроком: Ивановых (мужа и жену) на шесть месяцев, а Петрова и Сидорова — на три месяца каждого. Ввиду того, что обвиняемые находятся под стражей два месяца, зачесть им один день содержания под стражей за три дня принудительных работ и из-под стражи немедленно освободить.»

Обвинение было предъявлено правильно, по ст. 142 УК РСФСР, которая говорит о тяжких телесных повреждениях, в результате которых следует смерть. Это квалифицированное убийство, соединенное с истязаниями и мучениями. Кроме того, там же была добавлена и ст. 17 УК РСФСР, также правильно; она говорит о соучастии нескольких лиц в одном преступлении. Так или иначе, смерть последовала, и в силу ст. 17 УК РСФСР все преступники отвечали солидарно за убийство. Переход к ст. 146, как это сделал судья Раевский, был недопустим, так как эта статья говорила о «побоях», не опасных для здоровья и жизни (два соседа поругались и один другого побил). А «вывезли» обвиняемых десять лошадей, данных в виде взятки.

Дня через два я встретил в станице своего приятеля адвоката. Он мне рассказал, что, возвращаясь поздно домой, видел, как приезжий защитник, проводивший и выигравший дело, выходил с заднего крыльца «духана», бережно поддерживая под руки члена Краевого суда Раевского. Оба они, сильно покачиваясь, скрылись в глухой темной улице станицы.

Я лично проиграл дело у того же Раевского в ту же сессию. Мой клиент обвинялся в убийстве из дробового ружья через окно. У него действительно был дробовик, но при обыске оказалось, что ствол чист. Следователь решил, что обвиняемый его вычистил, и в основу обвинения была положена «экспертиза». Следователь взял дробь номер 5, зарядил ею ружье обвиняемого и выстрелил в кирпичную стену. Собрав затем с земли деформированную дробь, он сличил ее с дробью, извлеченной из стен хаты и тела убитого, и сделал вывод, что преступление совершено из ружья обвиняемого. Я доказывал, что эксперт должен быть независимым. Раевский грубо меня прервал и к следующему делу даже не допустил, вопреки закону о том, что обвиняемый может иметь защитника по своему выбору. После всего этого я понял, что Раевский не только берет, но и вымогает от защитника взятки путем нажима и незаконного ограничения прав защиты.

Взятки при этом не в одной лишь глуши были обычным явлением. То же самое происходило и в крупных городах. Так, народный судья 4-го участка Екатеринодара (Краснодара) Данилов брал деньгами, водкой, хорошо очищенным самогоном, продуктами, а с женщин — натурой. Защитник В., красный партизан гражданской войны, решил его изобличить. Но обвинение во взяточничестве опасно тем, что может повлечь встречное обвинение в ложном доносе по ст. 95 УК РСФСР. Так оно и случилось, тем более что два следователя, допрашивавшие свидетелей, указанных защитником В., прибегали при допросе к помощи наганов, и свидетели отказались от всего им известного.

Кроме того, председатель Краснодарского краевого суда вызвал к себе в кабинет защитника В., запер на ключ дверь и, сев за письменный стол, выдвинул боковой ящик. Это всегда так делалось, для убедительности (дверь на замке, а в ящике револьвер): «Как ты смеешь марать нашего судью, члена партии, да я тебя…» — дальше следовала брань. Дело дошло до того, что председатель выхватил револьвер, а защитник схватил со стола чернильницу, бросил в белый костюм председателя, воспользовавшись растерянностью залитого чернилами председателя, выпрыгнул в окно и отправился на телеграф посылать телеграмму прокурору республики: «Прошу немедленно прислать следователя по важнейшим делам».

Приехал следователь. До его приезда защитник В. скрывался. Следователь, просмотрев производство по делу, тоже стал склоняться к «ложному доносу». Тогда защитник В. принес ему альбом с фотографиями входной двери дома, где жил судья Данилов. (Защитник жил напротив.) «Почему эта женщина выходит из дверей дома судьи, когда она живет совершенно в другом месте? Фамилия ее такая-то, и ее дело, за номером таким-то, о варке самогона находится в народном суде 4-го участка. А этот мужчина, входящий в дверь, обвиняется в растрате. Номер его дела такой-то. Еще двое мужчин. Их дело тоже в народном суде. И еще одна женщина, с делом за номером таким-то…»

Теперь уже колесо завертелось в обратную сторону. Председатель был переведен на ту же должность, кажется, в Томск или Омск. Защитник В., впрочем, тоже скоро куда-то переехал, и о нем больше ничего не было слышно. Судья был предан суду и осужден на четыре года. Но такие как он и в местах заключения, и в концлагерях, как бывшие судебные работники и члены партии, занимают привилегированное положение, тем более что они «бытовики», а не «политические». Зачастую они получают оружие и командные должности, продолжают вымогать взятки с заключенных или просто крадут посылки.

Сколько же просидит этот судья в тюрьме? Во-первых, ему, как бытовику, будут зачтены два дня за три, во-вторых, просидев половину этого сокращенного срока, он будет освобожден по условно-досрочному освобождению. Итого получается максимум 16 месяцев, а то и меньше, если он своим жестоким отношением к другим заключенным заслужит особое расположение начальства.

3. Другие типы

Идеи правды и добра — слишком абстрактные понятия для судебных работников советской юстиции, которые проводят в жизнь директивы партии или так называемую «судебную политику», проявляя при этом максимум подхалимажа и шкурничества, но вместе с тем «рвут» там, где можно, и усердно служат богам Госспирту и Пищевкусу. Взятка вообще предрасполагает к «роскошному» образу жизни, а роскошь, в понятии некультурного человека, это водка. Судья Черкезов просто «не просыхал» и утверждал, что без водки у него не работает «пищеварение». Разумов всегда требовал додачи в виде бутылки. Раевского волок под руки из трактира защитник. Гофман устраивал пьяные оргии. Народный судья гор. Краснодара брал даже самогоном.

На судью Колина секретарь выливал ведро холодной воды перед разбором дел, чтобы привести его в чувство. Еще один судья, Николенко, запирался с секретарем в кабинете, и они проводили там целые сутки, не уходили домой спать, отменяли судебные заседания. Приехавшие десятки подвод из соседних станиц уезжали обратно, а наутро уборщица мыла полы и убирала нечистоты. И эти два алкоголика вершили суд и расправу в нашей станице в течение девяти месяцев, пока их не перевели в другое место. Судью Кондратьева неоднократно пьяного убирали с улицы, так как он спал где-нибудь на тротуаре. И это был народный судья 1-го участка областного города, имевший заслуги перед революцией, орден Красного знамени и звание старого заслуженного партизана.

Такого пьянства, как в СССР, я не видел ни в Азии, ни в Европе, ни в Америке. А главное, я нигде не встречал, чтобы за лишний кусок съеденного хлеба правительство штрафовало, а за пьянство — выдавало премию. При перерасходе хлеботоргующими организациями муки сверх утвержденного плана организации уплачивают штраф. При перевыполнении плана по продаже водки они получают премию-бонус. Госспирт омывает берега Румынии, Венгрии, Польши, докатывается даже до Америки. Пищевкус же бедный: он ютится в артелях, носящих его имя, в разных харчевнях и обжорках советского «общественного питания». Если у Посейдона в руках трезубец, которым он пронзает служителя своего культа, и от удара живительная влага растекается по всем жилам, в особенности если человек пьет одним залпом «командировочную», т. е. чайный стакан, то у Пищевкуса в одной руке корочка черного хлеба, а в другой — соленый огурец…

Не могу все же не упомянуть о судьях-«бессеребренниках», но спешу оговориться. Они рады были бы взять, но никто им не давал, так как это было совершенно бесполезно. Например, судья Федорова. Это была партийная дура с судебной нагрузкой по партийной линии. Она, видимо, чему-то училась, на каком-нибудь рабфаке, вступила в партию. Ходила в черном платье с кружевами. Будучи совершенно неграмотной и невежественной в судебном деле, она «зарылась» окончательно в юридических вопросах и судебных производствах. Дело дошло до того, что она не успевала выходить из своего судебного кабинета, а потому завела какое-то грязное ведро, и кабинет время от времени запирался. Ведро накрывалось какой-нибудь перепиской и ставилось в шкап. Присутствие его, конечно, весьма ощущалось посетителями.

Федорова затягивала разборы дел до невероятности. Суд, не закончив, обычно, всех назначенных к слушанию дел, расходился, когда начинался в станице утренний базар. Вела она дела скучно, монотонно, и часа в два или три ночи уже все засыпали. Спала и публика, дожидаясь своего дела, кто на лавке, кто на полу. Засыпали народные заседатели, склонив голову на стол. Заснул однажды и прокурор. Не спала только Федорова, мучавшая допросами свидетеля, дремавшего и едва стоявшего на ногах. Временами она начинала с ожесточением чесать пятерней то голову, то различные части тела, так как ее заедали вши.

Я подошел к прокурору и разбудил его. Он сказал: «Я вопросов не имею», — и склонил опять голову. За что же ей было «давать», когда она писала такое в своих решениях и приговорах, что ни в какие ворота не влезало, а лучше она написать не могла. И это было не в начале революции, а в тридцатые годы, т. е. уже после создания собственных пролетарских кадров интеллигенции.

Следующий «бессеребренник» — судья Михайлик, мальчишка 22–23 лет. Я приехал к нему по делу в станицу Тульскую в 1935 году. В суде заканчивался ремонт полов. Я обратил внимание на то, что они какие-то мозаичные. Всмотревшись, я увидел, что в дело пошли большие и малые иконы, может быть — местного храма, а может быть — и церквей соседних станиц. На этом мозаичном полу около кабинета судьи лежал какой-то человек, исхудалый обессиливший крестьянин. Возле него стояло двое часовых. Судья спокойно перешагнул через него и вошел в свой кабинет. Лежавший на полу недобитый в коллективизацию классовый враг обвинялся по ст. 61 УК РСФСР в неуплате налога и несдаче 50 пудов хлеба государству. Часовые подняли его под руки и посадили на скамью подсудимых. Начался суд.

— Что вы имеете сказать в своем последнем слове? Что вы просите у суда? — спросил Михайлик у обвиняемого.

Обвиняемый поднял глаза к небу и ответил:

— У суда я ничего не прошу, а у Господа Бога прошу смерти…

Суд удалился на совещание для вынесения приговора. В это время застучали опять молотки плотников, загонявших гвозди в иконы.

От местных защитников я узнал, что они не выступают в суде, так как это совершенно бесполезно. Зато они выигрывают все дела в кассационной инстанции, так как ни одно решение или приговор не утверждаются в силу своей глупости, малограмотности и бессвязности. Между тем судья дважды оканчивал юридические курсы в Ростове-на-Дону. И защитники говорили о нем: «Это наш подлец и кормилец».

Всмотревшись в лицо обвиняемого, я узнал его. Как-то я пробирался пешком из хутора Романовского (ныне город Кропоткин) домой. После коллективизации все «опешили» ввиду массовой гибели лошадей. Ездили только «головки» и уполномоченные разных мастей. Я присел отдохнуть под большой придорожной вербой. Вскоре ко мне подошел какой-то благообразный старик, рослый, с красивой седой бородой, и с ним мальчик-подросток. Одеты они были очень бедно. Разговорились. Кругом ни души, одна степь с жидкой колхозной пшеницей да жаворонки в небе.

— Разве у меня пшеница была такая? Сейчас они объявили борьбу за 100-пудовый урожай, а у меня по 250 пудов родила. И пшеница-то была — стекло, и тяжелая, как золото, и цветом на него похожая. А у них пухлая да рыхлая, с бурьяном пополам.

— А помногу вы сеяли? — спросил я.

— Помногу. Приходилось сеять и по 300, и по 400 десятин. Пять сыновей у меня было да пять невесток. Да мы с женой. Бывало, как выйдем пахать — двадцать пар волов, не налюбуешься. В Ставропольщине там быки красные, и рога в разные стороны, круторогие. А у нас — нет. У нас были серые, рога по козлиному, вверх. А большие быки, как гора, и идут нога в ногу, как солдаты, сытые, здоровые. А в колхозе нынче что? Бык, бедняга, лежит и не может даже голову поднять, наголодался за зиму. А его из база за хвост тянут — план пахоты выполнять.

— А где же ваши сыновья нынче, в колхозе?

— Нет, отделил я их, стали они сами хозяйствовать. Старший помер. Увидел он из хаты через окошко, что его быков уводят в колхоз, как закричит: «Повели, повели!» Упал на пол и больше не встал. А остальных хозяин забрал на работу.

— Какой хозяин?

— А что ж, разве вы не знаете, у нас теперь один хозяин, что в Москве живет. Попали в первую же высылку.

— А это ваш внучек с вами?

— Нет, работник у меня был, Федор. Хороший был человек. Я его тоже отделил, как сына, худобу дал, лесу на хату, оженил, гуртом пособили ему построиться, гуртом же запахали и засеяли на первый год. Пропал он из-за крыши. Цинковую крышу ему захотелось на хату. Это Федор в мою честь захотел: пусть, мол, люди видят, как работники от добрых хозяев отходят. Так вот эта крыша станичному Совету понадобилась — колхозный амбаришко покрыть. Мои попали в первую высылку как кулаки, а он — во вторую как подкулачник. А крыша-то по мирным ценам всего 36 рублей стоила. Я амбар свой крыл, знаю. Жена Федора в то время была в положении. Как стали их тащить из хаты да пихать на подводы, ей нехорошо сделалось. А в это время снег да дождь, укрыться нечем. Наскочили они враз, список у них секретный. Одну хату проходят, в другую ломятся. Все обшаривают, золото в крестьянских сундуках шукают, подушки, перины переворачивают. Борщ из печки вытащили и по полу разлили. Ругаются. Вскинули беременную на подводу, успел ее Федор кожухом прикрыть, а себя с сыном — дерюжкой. В это время стали детей тащить из соседней хаты. Суматоха, дети кричат, старуха Емельяновна обхватила руками столб на дворе, не идет, упирается, ее бьют по рукам, чем ни попадя, а из хаты пихают хозяина и хозяйку взашей… А я тут же стою, не попал в список. Федор поднял дерюжку и говорит мне: «Василий Иванович, были вы мне отцом, будьте теперь моему сыну дедом». А сам плачет. «Возьмите Петруньку, пропадет он вместе с нами, жалко сына». В это время подскакивает «ахтивист»: «Куда ты, паскуда кулацкая, с подводы слазишь?» А Федор говорит: «Да это не мой сын, это парнишка со стариком ведра чинить к нам приходили, парня и схватили в суматохе». Отказался, бедняга, от сына. В это время подводы тронулись на станцию железной дороги. «Прощай, мамка, прощайте, папаня!» «Прощай, сынок!» Только и всего. Вот я и взял его за руку, и пошли мы по станицам кормиться: «Корыта, ведра починяем!» А то мышеловки делаем, тогда на базаре кричим: «Кому крыса, мыша надоела?!» У меня и патент на ремесло есть. Без этого нельзя, а то фининспектор на базаре схватит. Я и налог плачу за свою работу.

— А хозяйство ваше, земля? — спросил я.

— Все бросил. Пахать-то чем? Была лошадь, и ту отняли. Жена умерла. Задания дают и по пахоте, и по хлебозаготовке, и по сельскохозяйственному налогу, и по самооблогу, и по займу.

То был тип «беглого крестьянина». Но власть настигла его. Землю бросать нельзя: коллективизация земли имеет свои законы, она превращает вольного хлебопашца в раба. Его поймали и предали суду за невыполнение государственных заданий. Бесплатная земля обходилась не дешевле платной. Теперь это знал любой колхозник.

И вот этот крестьянин предстал перед пролетарским судом, истощенный, замученный тюрьмой и допросами. Я вспомнил во время его горькой повести, как при отступлении Белой армии люди, поддавшиеся советской агитации, говорили: «А що вы мне говорите? Мене с хаты выженут? Да це генеральска брехня. Это идут наши браты, що воны с рогами що ли? У них ныне порядочек…» Были и «политические деятели», которые говорили то же самое, только в других выражениях: «Лучше Ленин, чем Деникин». Между тем они сидели в тылу Белой армии (хотя иногда подымали против нее оружие). Многие из них с легким сердцем пишут теперь в эмиграции мемуары и до сих пор ни в чем не раскаялись.

Я подошел к Василию Ивановичу и поздоровался с ним. Оторванный от всего мира, одинокий, замученный голодом и грубостью тюрьмы, лишенный какой бы то ни было помощи и надежды, он посмотрел на меня, защитника, как смотрит, должно быть, умирающий больной на доктора: какой-то луч надежды. Он узнал меня.

— Вот дело-то какое вышло, — прошептал он.

— А где же ваш Петрунька? — спросил я.

Старик молчал. Потом с трудом выдавил:

— Не уберег я его, утонул он. Настигли нас около Федоровской переправы. Меня схватили, а он бросился в Кубань и поплыл. Стрелять они стали, и он утонул.

Что мог просить этот человек у Бога, кроме смерти? Я сказал ему, что подам кассационную жалобу от его имени.

— Не трудитесь, — ответил он, — я вам премного благодарен, что вы подошли ко мне. Ведь мы теперь последние люди, хуже воров и убийц.

Я подал жалобу. Она была оставлена без последствий. Я обратился в Верховный суд в порядке надзора. Я указывал, что обвиняемый — сельский бобыль, бессемейный одинокий человек преклонного возраста (60 лет), не имеющий инвентаря. Ввиду этого ему не под силу ведение сельского хозяйства, и если бы он вступил в колхоз, то стал бы для колхоза бременем. Он уже несколько лет не живет в деревне, и сельсовет начисляет на него повинности автоматически, несмотря на то что осужденный занимается ремеслом, имеет патент, платит налоги, причем на все это он имеет право согласно ст. 5 Гражданского кодекса, где сказано, что каждый гражданин РСФСР может избирать любое не запрещенное законом занятие и свободно передвигаться по территории республики. Я писал, что ничего предосудительного в занятии ремеслом нет, так как и это — общественно полезный труд. Москва затребовала дело, но приговор утвердила и вернула дело в народный суд.

Некоторые определения Верховного суда печатаются и периодически издаются брошюрами. Но это только для лиц, изучающих «теорию и философию советского права». А вот дело Василия Ивановича напечатано не будет. Судья Михайлик, вынесший приговор по его делу, так же как и все другие судьи, получал общие директивы из райкома партии. Но Михайлик не довольствовался общими директивами. Он просто забирал дела и отправлялся с ними в райком на консультацию, по каждому конкретному делу. Там он их и «проворачивал» до публичного разбора. В зале судебного заседания справа и слева от него сидели два барашка, совершенно бессловесных. Они назывались народными заседателями и по закону считались равноправными с председателем судьями.

Такой порядок директив и прямого давления на суд, зачастую по конкретным делам, в сущности введен по всей служебной лестнице советской юстиции, начиная от народных судов и кончая различными спецколлегиями военных трибуналов и специальных сессий Верховного суда. Поэтому можно сказать, что в СССР нет суда, а есть технические исполнители судебных заседаний по приговорам, вынесенным заранее. Поэтому, например, вполне понятны пункты 4-й и 5-й постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года по делам о террористических организациях и покушениях на работников советской власти, которые гласят, что кассационное обжалование и подача ходатайства о помиловании не допускаются и приговор приводится в исполнение немедленно после его вынесения. Это объясняется не тем, что закон абсолютно доверяет непогрешимости суда, а тем, что приговор уже вынесен Сталиным. Судебная процедура является лишь техническим оформлением, а потому жаловаться или просить о помиловании уже нечего, так как вопрос решен до судебного разбора дела[2].

К числу «судей-бессеребренников» можно отнести и народного судью, а затем члена Краевого суда Хейлика. Он был красивым мужчиной и по советским понятиям хорошо одевался, был чисто выбрит, носил черные усики, подстриженные шнурочком, говорил на хорошем русском литературном языке, особенно красиво и благозвучно говорил по-украински. Он с наслаждением выносил крестьянам смертные приговоры. В его присутствии мне всегда становилось как-то жутко. Я слышал, как он сам рассказывал, что «подсаживался» в камеру осужденного к расстрелу, уже измученного до крайности всеми переживаниями и тюремным режимом, и своими руками душил его. При этом рассказе присутствовали кроме меня защитники Щ-ин и П-ий.

4. Последствия советского бессудия

Я принял к своему производству дело по обвинению одной женщины в убийстве мужа и в нанесении тяжких ран и увечий сестре, которая была его любовницей. Изучив дело, я пришел к выводу, что доказательства вины моей клиентки отсутствуют. Скорее можно было заключить, что преступление совершено на любовной почве соперником убитого, так как любовница его «пошаливала».

Ни в милиции, ни у следователя обвиняемая в преступлении не созналась. Она не была под стражей, купив свободу уступкой своей женской чести и бутылкой водки милиционеру, который рассказывал мне впоследствии об этом со смехом и ужимками.

Я спросил свою клиентку, она ли совершила убийство. «Да, я, но на суде я в этом не признаюсь». И она рассказала мне все как было.

Муж ее, человек большой физической силы, вернувшись из Красной армии, заподозрил ее в неверности. Сняв с себя казачий пояс, он избил ее в кровь до неузнаваемости. Затем он привел к себе какую-то женщину и провел с нею ночь, а жену заставил все это время стоять голой на коленях около кровати. Жизнь стала адом. Ежедневно жестокие побои, новые и новые любовницы. Так прошел год или полтора. Однажды во время страшных побоев малолетний сын их вступился за мать. Отец убил его, но судом был оправдан, так как действовал, по мнению суда, в пределах допустимой самообороны.

— Суд решил, что он защищался от нас, — сказала мне обвиняемая.

— А кто судил Вашего мужа? — спросил я.

— Судья Черкезов, — ответила женщина.

Это был тот самый Черкезов, у которого цыгане украли шкап. Мне все стало ясно.

После суда побои участились, а любовницы чередовались одна за другой. Клиентка моя показала пачку медицинских справок о синяках, кровоподтеках, ссадинах, о неудержании мочи в результате повреждения почек. Эти справки и осмотры врачей ей казались каким-то утешением и защитой в ее тяжелом положении.

Подросла дочь и нашелся жених, стали справлять свадьбу. Пьяный муж явился и разогнал всех, срезал качели ножом, перевернул стол с едой и угощением, избил жену и дочь. Невесту отправили в больницу, где у нее был обнаружен перелом ребра. Был суд, судил судья Щёкин. Но подсудимый опять был оправдан. Кулачное право и безудержный произвол окончательно воцарились в этом крестьянском доме.

Наконец, муж взял в любовницы молодую сестру обвиняемой. Она была уже продуктом нового времени, ходила в кожаных штанах, играла на гармонии и курила папиросы. Дочь вышла замуж и ушла со двора, а мою клиентку муж выселил в землянку в огороде. Как-то ночью он вошел к ней, плеснул на нее ведро керосина и попытался поджечь. Жена убежала и спаслась у соседей.

Подошло время молотьбы маслянки (это мелкий подсолнух, идущий на масло). Муж ее и сестра поехали на хутор молотить. Дождавшись ночи, обвиняемая спрятала безмен под одеждой и вышла из дома. Она нашла их спящими рядом на току, высоко подняла безмен и со словами «Боже, поможи!» ударила по голове сначала мужа, потом сестру, потом опять мужа, потом опять сестру. Сколько раз она опускала безмен, она не помнит.

Судебно-медицинская экспертиза «угадала», что удары нанесены каким-то тупым тяжелым орудием, но ни следов ее ног, ни крови на одежде, ни тупого орудия найдено не было, так как после убийства женщина бросилась бежать, кинула безмен в какое-то болотце и вернулась домой никем не замеченной.

— Ему все с рук сошло: убил сына — оправдали, скалечил дочь-невесту — оправдали, а меня досмерти забивал и живую сжечь хотел. Где я найду защиту? Я видела, что мне от него идет смерть, так лучше тюрьма.

Муж был убит. Этот самосуд был необходимой самозащитой против советского бессудия. Сестра оказалась раненой. Ей сделали операцию, извлекли кусочки раздробленной кости с поверхности мозга. Обвиняемая навещала ее в больнице, передавала ей продукты, а затем, взяв ее домой, ухаживала за нею и не позволяла работать. Все сельские работы она закончила сама, а затем с помощью соседей управилась и с пахотой, и с севом.

По моему настоянию обвиняемая на суде созналась. Это вызвало недоумение у судьи. Обычно, получив взятку, судья вместе с защитником и обвиняемым совместными силами обманывали правосудие, и дело проходило гладко, а если к тому же «подмагарычены» были свидетели, то блестяще. Здесь же произошло какое-то недоразумение: обвиняемая нигде не признавала себя виновной, улик против нее не было, а на суде она созналась в содеянном. Правда, я дал по этому делу взятку моральную: сказал, что это признание указывает на высокое доверие народа к советскому суду. Положение мое в этом деле после признания подсудимой было очень сильным, так как я мог развернуть всю картину жизненной правды. И дело я выиграл.

Суд признал мою клиентку виновной и дал ей пять лет лишения свободы условно с пятилетним испытательным сроком, т. е. оставил ее на свободе с тем, что, если она в ближайшие пять лет совершит аналогичное дело, она будет отбывать пять лет в совокупности с вновь назначенным наказанием.

По советскому закону при определении наказания «по совокупности» сроки не суммируются, а высший срок поглощает более короткий. Так, если имеются два приговора — один на пять лет, а другой на восемь лет, осужденный отбывает только восемь лет. Впрочем, если принять во внимание всю бесчеловечность и жестокость советской пенитенциарной системы и то, что для многих оказываются смертельными даже двухгодичные сроки пребывания в концентрационных лагерях, — о гуманности тут говорить не приходится.

Советский народный суд состоит из председателя — народного судьи, обязательно партийца, и двух народных заседателей, которые избираются различными профсоюзными организациями, колхозами и пр. и отбывают эту повинность по очереди. Народные заседатели существуют, в принципе, «для мебели». Они подписывают все, что дает им судья. В совещательной комнате они равноправны, но, если кто-нибудь из них остается при своем мнении, он должен подписать приговор, а свое мнение изложить отдельно в письменном виде, чего он не может сделать по своей малограмотности или из-за боязни, в особенности, когда речь идет о «политических», т. е. крестьянских делах. За всю свою многолетнюю практику я не видел ни одного «особого мнения». Кроме того, все народные судьи связаны тайной совещательной комнаты, т. е. не смеют говорить о том давлении, которое производил на них судья.

Народный суд, кроме того, — формальный суд. Он не может вынести приговора «по совести», без объяснения формальных причин, как это делал дореволюционный суд присяжных заседателей. Он должен в описательной части приговора изложить события, соответствующие протоколу судебного заседания, который ведет малограмотный секретарь. Затем должна последовать резолютивная часть приговора, начинающаяся словами заклинательного характера: «а потому и руководствуясь статьями 319–320 УПК РСФСР, суд приговорил обвиняемого такого-то на основании статьи такой-то подвергнуть мере социальной защиты сроком…» и т. д. Этим заканчивается резолютивная часть приговора с упоминанием, что на кассационное обжалование дается две недели.

В старое время правительство доверяло народу в лице двенадцати присяжных заседателей, слушавших в окружном суде дела, и приговор их, вынесенный «по совести», без объяснения формальных причин, обжаловать, опротестовать или отменить было фактически невозможно, так как «внутреннее убеждение» судей никакому правительственному контролю не подлежало.

При советской же власти — наоборот, никакого доверия со стороны правительства к суду нет, хотя везде председателями поставлены свои партийцы. По закону дело подлежит проверке только в кассационном порядке для рассмотрения вопроса о том, не нарушены ли обряды и формы судопроизводства, гарантирующие правильность разбора. Любое дело после его кассационной проверки может быть той же кассационной инстанцией и в том же заседании рассмотрено «в порядке надзора», и по существу приговор может быть отменен и отослан на новое рассмотрение, или же может быть изменено наказание, и даже вовсе прекращено дело. По существу же кассационная инстанция дела не рассматривает, и в этом смысле «внутреннее убеждение судей» проверке тоже не подлежит.

В дореволюционной России невозможна была дача взятки, так как неизвестно было, кто будет судить, ибо присяжные заседатели выбирались по жребию и после этого были так изолированы, что даже в уборную ходили под конвоем. Теперь же цыган приходил к судье и договаривался с ним о краже шкапа, а судья Гофман указывал, кому «дать» в кассационной инстанции.

«Берут» ли в Верховном суде? Да, дают и там, как мне говорили мои коллеги, которым приходилось выступать в Верховном суде в роли защитников. Но там дают крупно: осетровыми балыками в рост человека, бочками икры и пр. Где же взять такую взятку, когда Россия голая и босая? Колхозник, приговоренный к смерти, такой взятки действительно дать не может, а директор какого-нибудь Госрыбтреста на Каспийском море может заплатить не только балыками, но и золотом, и бриллиантами.

5. Еще из времен НЭПа

Я не буду описывать жизни «золотого века» советской власти — эпохи НЭПа, но сказать о нем кратко необходимо в связи с появлением в свет свода законов РСФСР о едином сельхозналоге. Все застучало и загремело, так как была объявлена свобода промыслов и торговли. Был брошен лозунг французской буржуазной революции: «Обогащайтесь!». Люди стали обогащаться от труда рук своих, а судьи, председатели и члены разных комиссий от «безгрешных доходов». Царские запасы и оборудование пошли в ход, крестьяне стали ремонтировать молотилки и инвентарь, кожевники извлекли из хранилищ кожу, краски и экстракты, правительство стало возвращать крестьянам сады, дома, мельницы и крупорушки, некоторые «совсем», а некоторые на правах аренды бывшим собственникам.

В Ростове-на-Дону была образована краевая комиссия по демуниципализации. Я сунулся как-то в нее по делам одного моего клиента. Меня не стали слушать. Оказывается, комиссия рассылала своих инспекторов для составления актов на месте о состоянии того или иного предприятия. Эти инспектора и договаривались об угощениях, магарычах и кушах. Поэтому мое обращение непосредственно в комиссию было просто наивным. Обращение в суд по вопросу о демуниципализации было бесполезным, так как дела эти судебному рассмотрению по закону не подлежали.

Как-то, будучи в Екатеринодаре, я примерно в это время столкнулся в краевом суде с таким делом: у одного казака сельсовет отобрал хату и виноградник размером в десятину. Суд ему в иске отказал. Я слышал, как он давал объяснения в краевом суде в кассационной инстанции:

— Я, — сказал он, — служил у генерала сторожем. Раз вечером я стал закрывать ставни, а ему показалось, что лезут воры. Он выстрелил и попал мне в руку. Руку пришлось отрезать.

Судьи слушали с наслаждением про то, как генерал искалечил своего рабочего.

— Тогда генерал сказал: «Раз ты через меня лишился руки, возьми этот виноградник с хатой», и дал мне «нутуральную» бумагу. Вот она.

Судей передернуло, и в иске казаку отказали.

— А бумага? — спросил казак.

— Она не действительна.

И судья вернул нотариальный акт истцу. «Спасибо, что бумагу не отобрали», — промолвил казак.

Далее был открыт сельскохозяйственный кредит, организованы выставки по сельскому хозяйству, где хозяевам выдавали дипломы с золотой каемкой и советским гербом. Зашумели ярмарки, сократился террор ГПУ. Появилась устойчивая валюта: червонец. До него были «совзнаки», и ежедневно на базаре стала выставляться доска и на ней мелом писался курс «совзнака» по отношению к червонцу. Если память не обманывает, он дошел до 250 миллионов «совзнаками» за один червонный рубль. Затем в один прекрасный день «совзнак» лопнул и был объявлен недействительным, и у крестьян остались подушки и матрасы, набитые уже ничего не стоящими деньгами.

Червонец и его курс держался тем, что он разменивался на товары. В кооперативных магазинах все товары были расценены на червонную валюту, и цена не повышалась ежедневно, как это было при «совзнаках». Однако ввиду постепенного исчезновения товаров курс червонца неизменно падал и превратился в конце концов, еще до начала советско-германской войны, все в тот же «совзнак». Корова опять стала стоить до 30 тысяч рублей, кусок мыла на базаре — пять рублей и т. д.

На червонце было напечатано, что он будет размениваться на золотую валюту и что о начале размена будет издан специальный декрет. Это был один из очередных обманов советской власти: никакого декрета издано так и не было.

Появляется «рыковка», водка, названная народом в честь председателя СНК Рыкова, начинается раздача национализированной земли, и вместо продразверстки издается закон о едином сельскохозяйственном налоге. У крестьян теперь не отнимают зерно насильно; они привозят его на ссыпку сами. Государство планирует, сколько ему нужно на этот год хлеба для удовлетворения «крупожоров» Красной армии, городов, промышленности и экспорта. Этим ведает Госпланкомиссия в Москве в составе пяти тысяч человек. Она получает данные с мест о предполагаемом урожае. На местах в партийном восторге данные всегда преувеличивают. Комиссия по этим данным сводит «хлебофуражный баланс», т. е. смотрит, у кого и сколько можно хапнуть, и разверстывает затем «контрольные цифры» по краям и областям. Намеченный план грабежа крестьян утверждается Совнаркомом и с этого момента становится законом. Краевые и областные исполкомы разверстывают контрольные цифры по районным исполкомам, а те уже доводят план до «низовки», т. е. до сельских Советов, которые разверстывают уже по дворам, доходят таким образом до крестьянских закромов и выдают окладные листы: сколько кто должен вывезти и в какие сроки. Кто не вывезет, того судят по ст. 61 УК РСФСР, как судили Василия Ивановича в станице Тульской.

В связи с общим экономическим подъемом, раздачей земли в единоличное пользование и сельскохозяйственным кредитом началась тяга к земле. Сапожники, плотники, разные мастера, кустари, батраки и другой «иногородний» элемент, местный и приезжий из городов, потянулись к благодатной кубанской земле. В судебно-земельных комиссиях начался ряд дел с требованием земли от местного земельного общества. Обычно дела эти люди выигрывали. В степи наскоро вырастали хутора, обсаженные быстро растущей вербой. Таких хозяев называли «новые казаки». Но вот спустя четыре-пять лет люди эти проклинали эту национализированную землю и не знали, как ее сбросить с себя, когда их загнали вместе с этой землей на принудительные работы в колхозы, поломали их хаты на хуторах, разрезали сады при размежевании. Многие заплатили за эту бесплатную землю своею жизнью или ссылкой в Сибирь. И разницы между старыми и новыми казаками тут не было.

В общем НЭП походил на историю, как на войне драгун, присев на корточки, одной рукой сыпал зерно, а другой держал наготове шашку, и когда курица подходила клюнуть зерно, рубил ей голову.

Я слышал, как нарком внутренней торговли Микоян говорил на одном митинге с сильным армянским акцентом: «Вы знаете, это мы будем кормить барана, а потом, знаете, будем ножом сало резить, резить сало».

Но никто не думал, что так быстро настанет страшный конец.

Появились кодексы: Уголовный, Гражданский, Земельный, Трудовой, Кодекс о браке, семье и опеке, Положение о трудоустройстве, процессуальные кодексы. Я не знаю, кто составлял их, но видна была опытная рука, ясность мысли в каждой статье, отчетливое расположение материала, общая стройность. В Гражданском кодексе видны следы нашего дореволюционного десятого тома и сенатских разъяснений по принципиальным вопросам. Над Земельным кодексом, несомненно, работали столыпинские сотрудники. В общем, это была кодификация наших старых законов с некоторыми надстройками и перестройками, а некоторые старые статьи вошли в советские кодексы даже и без переделки, например, ст. 5 российского Устава уголовного судопроизводства гласила, что никто не может быть взят под стражу иначе, как в случаях, законом определенных. В точно таких же тонах и даже под тем же номером 5 изложена эта мысль в УПК РСФСР: «Никто не может быть лишен свободы и заключен под стражу иначе, как в случаях, указанных в законе, и в порядке, законом определенном». (Хотя в советском законе и написано, что ссылка на законы свергнутых «народом» правительств запрещается.)

Появились кое-какие исследования по вопросам права, например, очень интересная объемистая книга А. Г. Гойхбарга «Сравнительное семейное право» (Москва, 1927), а также хорошо комментированные кодексы, журнал «Еженедельник советской юстиции» под редакцией Я. Н. Бранденбургского. Это был руководящий для судебных работников орган. Впрочем, Бранденбургский вскоре был объявлен врагом народа и бесследно исчез. Стал выходить сборник «Бюллетени финансового и хозяйственного законодательства». Это было прекрасное пособие, так как бюллетени давали исчерпывающий систематический материал по всем вопросам права для юристов и были снабжены указателями. Вышел сборник под редакцией бывшего профессора церковного права Московского университета П. В. Гидулянова под названием «Отделение церкви от государства в СССР» (Москва, 1926). В нем были собраны декреты, циркуляры, директивные письма и решения Верховного суда по этому вопросу. Эта последняя книга была интересна не только для лиц, изучающих теорию и философию советского права, или для пропагандистского экспорта. Она нашла и своего внутреннего потребителя. Многие священники, отправлявшиеся в Сибирь или в ссылку, везли с собой эту книгу в надежде на то, что культурные и гуманные циркуляры советского правительства о веротерпимости, опубликованные в этой книге, защитят их от произвола и помогут им при написании жалоб.

6. Уголовный кодекс 1926 года. Общая часть

Советский Уголовный кодекс, принятый в 1926 г. и введенный с 1 января 1927 г., распадается на две части: Общая часть, где трактуются разные принципиальные положения, и Особенная часть, т. е. прейскурант преступлений с указанием цен за каждое из них. Статья 6 Общей части гласит: «Общественно опасным признается всякое действие или бездействие, направленное против советского строя или нарушающее правопорядок, установленный рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени». Отсюда вытекает и преступность, которой при коммунистическом строе, согласно большевистской теории, не будет. Далее в Уголовном кодексе идут статьи о целях наказания и видах его, причем понятия «наказания» нет, а есть — «меры социальной защиты». Общество вовсе не наказывает, а только защищается от неустойчивого и преступного элемента, причем целью мер социальной защиты является «перевоспитание человека».

Из года в год вводятся все более и более суровые меры «социальной защиты», а обычные преступления переводятся соответствующими декретами в квалификационные деяния, караемые смертью. Вводятся специальные суды с жестокими расправами вроде транспортных судов, военных трибуналов (коим подсудны не только дела военнослужащих, но и гражданских лиц), спецколлегий и особых сессий разных наименований. Расширяют, вплоть до расстрелов, права народных судей. Параллельно с этим сужаются процессуальные права и судебные гарантии лиц, имеющих несчастье попасть под эту колесницу: в специальных судах отменяется право обвиняемого ознакомиться с материалами предварительного следствия; судам разрешается не вызывать свидетелей, даже допрошенных на предварительном следствии, не говоря уже о вызове новых свидетелей по просьбе обвиняемого; отменяется закон о вручении обвиняемому копии обвинительного заключения за три дня до слушания дела; вместо этого может быть вручена за день «выписка» из обвинительного заключения, любого объема, по усмотрению суда. Широко практикуется обычай слушания дела «при закрытых дверях», не потому, что дело связано с чем-нибудь безнравственным или с государственными тайнами, но для того, чтобы не стеснять судей общественным контролем присутствующих в зале. Вводится порядок слушания дела «без сторон», т. е. без прокурора и без защитника. Правильнее, конечно же, считать, что без одного лишь защитника, поскольку прокурор принимает активное участие в деле во время предварительного следствия и ведет не только надзорное производство за ним, но и в любой момент может по закону затребовать еще не оконченное дело и дать соответствующие указания. Кроме того, прокурор утверждает обвинительное заключение. Наконец, вводится закон по политическим преступлениям, лишающий обвиняемого права подать кассацию или даже ходатайствовать о помиловании.

Политические преступления изложены в первой главе Особенной части УК РСФСР. Начинается эта глава 58-й статьей, в которой дается общее определение контрреволюционных деяний. Затем идут статьи 58–1, 58–2, 58–3, 58–4 и т. д. Смертью по кодексу караются не только контрреволюционные преступления, такие как служба на ответственных и секретных должностях при старом режиме, служба в Белой армии, шпионаж, бандитизм, но также вредительство (58–7), экономическая контрреволюция (58–14) и т. д. Применение 58-й статьи все время расширяется, и любое бытовое преступление так или иначе может быть подведено под смертную казнь. Для этого судебная власть придает этим преступлениям вид политических или пользуется статьей 16 Уголовного кодекса, которая позволяет судам квалифицировать преступление и применять наказание по аналогии. Например, изнасилование, предусмотренное ст. 153 Уголовного кодекса влечет максимальное наказание в пять лет лишения свободы. Однако случай в Чубаровском переулке в Ленинграде, где пять человек изнасиловали какую-то партийку, послужил сигналом к проведению целой кампании и привел к ряду процессов под названием «чубаровщина» или «половой бандитизм», каравшихся смертью по 59-й статье УК РСФСР. Несчастный случай при автомобильном движении советским законом считается убийством по неосторожности и карается легко. Но то же самое преступление может быть названо «автомобильным бандитизмом», и шофер, наскочивший на скользком петербургском шоссе на группу красноармейцев, шедших в строю, платит за это своею жизнью. По этому поводу и в других городах также проводят в судах кампании борьбы с «автомобильным бандитизмом». Смертную казнь, как за «политический бандитизм», дают даже за убийство сторожевой собаки, немецкой овчарки (об этом могут рассказать бывшие политзаключенные). Убийство истощенной, полу дохлой, уже неработоспособной колхозной лошади и дележ костей и кожи между умирающими от голода колхозниками есть «колхозный бандитизм», также наказываемый смертной казнью.

«Вредительство» получило такое широкое применение и толкование, что за крушение товарного поезда без умысла и контрреволюционных целей виновный получает расстрел. Так было, например, на станции Пропасти к западу от Ростова-на-Дону, когда дежурный по станции пустил по ошибке поезд на тот путь, где для ремонта была снята часть рельс. Карают начальников станций, дежурных по станции, стрелочников, машинистов, а те бегут сейчас же после крушения, не попрощавшись с семьей, скрываются и переходят на нелегальное положение.

Три весовщика — приемщика зерна в государственных амбарах в гор. Майкопе, Армавире и Кропоткине — были расстреляны, так как в зерне, принятом ими, был обнаружен «клещ». Судебная власть нашла, что это с их стороны было вредительство. Это было в то время, когда коллективизация была уже закончена и на страницах «Известий» и «Правды» велась очередная скучнейшая и нудная кампания по подъему сельского хозяйства, в частности, о борьбе с «вредителями сельского хозяйства» в виде клеща, долгоносика, черепашки, пьявицы, красноголовки и тому подобных врагов советской власти. Эти же нудные темы «проворачивались» и на колхозных собраниях. Очевидно — по директиве из Москвы, процессы в трех городах вспыхнули неожиданно и одновременно, а следственной власти, прокуратуре и судам на местах было предложено «включиться» в эту кампанию. Клеща можно увидеть только через увеличительное стекло, вывести же его в советских условиях невозможно, так как он гнездится в трещинах земляного пола и в щелях деревянных стен. Нужна предварительная, а затем и постоянная дезинфекция амбаров, в то время как необходимых средств нет. И за это весовщики заплатили жизнью. Верховным судом приговор был утвержден: проводилась кампания по борьбе с вредителями сельского хозяйства.

Клещ, конечно, не исчез после газетных статей, колхозных собраний и расстрелов. Им заражены не только амбары, но вагоны и пароходы, как заражены эти транспортные средства специальной плесенью, поражающей сливочное масло, что приводит к уменьшению экспорта и увеличению масла на внутреннем рынке.

Но о клещах слышно больше не было: кончилась кампания, кончились и суды.

Необходимо упомянуть и про «черепашку». Она имеет вид домашнего клопа, но коричневого цвета и с более прочной спинкой; она сравнима с саранчой и охватывала огромные территории. Был пущен слух, будто в степи на подводе задержали как-то женщину с полным чемоданом черепашки, которую она разбрасывала по полям. На допросе женщина, дескать, созналась, что она жена эмигранта и приехала из Америки с черепашками с вредительской целью — срыва колхозов; при обыске у нее нашли, кроме того, револьвер и прокламации. Крестьяне, впрочем, этой басне не верили.

Для борьбы с черепашкой мобилизовывалось население колхоза, дети, учителя. Вывозили в степь колхозных кур, которые ее поедали. Люди собирали ее в бутылки. Однако количество черепашки достигает нескольких тысяч на квадратный метр, и осенью она улетает в ближайший лес и прячется под сухие листья, где и зимует. В старое же время был известен лишь один «вредитель» — «долгоносик», напоминающий по виду блоху, и крестьяне легко с ним справлялись.

Нужно отметить, что советская мука была довольно плохого качества, у нее не было клейкости. Монополия хлебной торговли принадлежала в СССР организации под названием «Заготзерно». Если посмотреть в сертификат, который прилагался к той или иной партии муки, направляемой оптовым покупателям, торгующим мукой или выпекающим хлеб, можно было увидеть разные графы о качестве муки: крахмалу столько-то, глюкозы столько-то; но в графе «клейковина» значилось: «клейковина отсутствует». Говорили, что клейковину высасывает черепашка. Будучи юрисконсультом одной из хозяйственных организаций, я как-то сказал, что нужно предъявить иск к «Заготзерну» за поставку некачественной муки. Мне ответили: «А ты знаешь, на какой улице НКВД?». А когда-то русская пшеница и мука славились в Европе и даже в Америке.

Но вернемся к теме о расширительном толковании статьи 58–7 — вредительство. Сюда относится, например, изменение в направлении ветра во время сжигания сорняков в степи, в результате чего сгорает стог колхозного сена. Судья Хейлик, о котором я уже упоминал, согласился с квалификацией предварительного следствия (контрреволюционное вредительство с целью подрыва колхозного животноводства) и приговорил колхозника Майбороду к расстрелу. Он же приговорил в станице Воздвиженская старика-статиста к расстрелу за ошибки и неправильности в статистических данных о количестве запаханной и засеянной земли, посчитав это контрреволюционным вредительством.

На станции Гулькевичи Владикавказской железной дороги есть большая мельница, производящая комбинированные корма для скота. На ней произошел взрыв мучной пыли, висящей в воздухе. Большого ущерба нанесено не было, но сейчас же были арестованы директор, инженер, секретарь партийного комитета и… юрисконсульт. Обвинение было предъявлено во вредительстве, что каралось смертью. В преступлении все «сознались», даже юрисконсульт, признавшийся, что он с вредительской целью, дабы подорвать финансовое положение мельницы, пропустил срок по какому-то иску и неправильно оформлял бумаги. Он отделался легко и получил только десять лет лагерей.

Смертью карали, кроме того, за падеж телят в колхозе, за «разбазаривание», за крещение ребенка в церкви и за многое другое.

Говоря о смертной казни в СССР, необходимо особо остановиться на декрете от 7 августа 1932 года. Он создал целую эпоху в советском «правосудии», он расширил применение смертной казни до беспредельности за так называемую кражу социалистической собственности. И надо было видеть, с какой жадностью советские судьи набросились на истощенных голодом и нуждой обреченных людей. В это же время расстреливали обезумевших от голода людей за трупоедство и за людоедство как за «бандитизм».

Самому людоедству всегда находилось оправдание. В 1922 году его оправдывали революционной разрухой, в 1932–33 — реконструкцией сельского хозяйства, в 1943 году — войной, в 1947 — послевоенной эпохой. Расстреливали и за «черные амбары», т. е. за две-три тысячи пудов зерна в колхозе, не значащихся по книгам бухгалтерии, и за несдачу зерна государству в установленном по плану количестве, и за то, что колхозник замахнулся вилами на председателя. Расстреляли в 1937 году двух извозчиков в Краснодаре за то, что у одного нашли 350, а у другого 500 рублей мелкой серебряной советской монеты (в тот год советский рубль как-то особенно заколебался и пошел вниз). Расстреливали за «вредительство» в золотой промышленности и в железнодорожном деле. Прошел также громкий процесс о вредительстве в каменноугольном деле, знаменитый Шахтинский процесс, где обвинителем выступал Крыленко, позже репрессированный.

Наконец, судили за то, что провалилась сталинская пятилетка. Это было организованное во всесоюзном масштабе театрально-судебное зрелище — процесс Промпартии. Через весь Колонный зал Дома Советов был поставлен бесконечный стол и на нем лежали, как колоды карт, бесчисленные тома «судебного дела». За столом сидели судьи. Обвинение поддерживал Вышинский.

По существу это была та же басня о женщине с черепашкой, та же связь с заграницей, то же вредительство, то же желание разрушить социалистическое хозяйство. Но если «черепашка» была состряпана малограмотными провинциальными сельскими энкаведистами, то тут участвовали уже лучшие силы центрального органа НКВД. И картина «преступлений» против рабочего класса всего мира была развернута во всю ширину. Это театральное зрелище должно было объяснить всем трудящимся причины «неполадок» социалистического строительства, т. е. все тяготы населения при советской власти должны были быть переложены с правителей на обвиняемых и на Запад.

В составлении обвинительного материала принимали, конечно, участие профессора и инженеры, состоящие на службе в НКВД, так как требовались для подтасовки фактов знания инженерного искусства, тем более что развертывалась картина вредительства в грандиозных всесоюзных масштабах. Одним из главных консультантов по фабрикации обвинения был сам обвиняемый инженер Рамзин, директор тепло-технического научно-исследовательского института. На первом же заседании суда он в красиво сложенной речи заявил, что готов отдать все силы на служение социалистическому отечеству, и в дальнейшем всячески способствовал суду в разъяснении всей сущности «вредительства» и «связи с заграницей».

Остальные обвиняемые, частью под физическим давлением, частью под психическим, частью при помощи медицины, «чистосердечно признались». Только один из них не признал себя виновным, отрицал какую бы то ни было организацию, вредительство и диверсионные замыслы. Он твердо парировал все удары суда и Вышинского. Но и его сломили. После одного из перерывов он первый попросил слова и заявил, что безоговорочно признает себя во всем виновным. Больше он ничего не сказал до самого конца процесса.

По всем фабрикам, заводам, деревням были проведены митинги в связи с этим процессом. В резолюциях «народ» требовал для вредителей смертной казни. И суд вынес смертный приговор. Осужденные подали ходатайство о помиловании. ВЦИК помиловал их ввиду раскаяния обвиняемых и возможности использовать их как крупных специалистов. И по всем фабрикам, заводам и деревням снова прокатились митинги, теперь уже с резолюциями другого содержания: «Правильно! Помиловать, использовать на работе!».

Огромные налоги, бесконечные принудительные займы, нищенская оплата труда, вечные лишения, нищета и голод — все это население должно было терпеть в ожидании расцвета жизни в результате сталинских пятилеток. Между тем этого результата не наступило. Нужен был какой-то обман во всесоюзном масштабе. Поэтому и был поставлен процесс Промпартии, следственное производство которого составляло более 400 томов. Был пущен в ход весь государственный пропагандный аппарат, чтоб разъяснить населению грандиозность и великолепие пятилеток, ведущих к благоденственному и мирному житию страны. Заработало все: газеты, журналы, радио, митинги… В деревню также была пущена упрощенная агитация: «Мы еще не видели, — говорила на базаре активистка, — что такое советская власть. Это разные генералы да инженеры-вредители позасели за столами и пакостили. Теперь будет иначе!» Это была та же самая «черепашка». Крестьяне, безусловно, в это не верили.

Эту же «черепашку» разыграли в 1953 году в отношении Берии и компании: опять связь с заграницей, срыв колхозной системы, создание продовольственных трудностей, саботаж мероприятий партии и правительства по общему улучшению благосостояния советского народа. Опять митинги, опять резолюции: «Смерть вредителям!». И та же присказка: теперь, при Маленкове-Хрущеве, будет иначе, они обещали поднять сельское хозяйство, создать «крутой подъем», увеличить производство пищевой и легкой промышленности, намечены реальные мероприятия в ближайшем же будущем для полного материального обеспечения населения и т. д.

Эти периодические партийные склоки тоже подводятся под статьи Уголовного кодекса и не под одну, а под несколько, чтоб крепче было. Под Берию подведено было четыре статьи Уголовного кодекса: 58–1(6), 58–8, 58–13, 58–11 и, кроме того, добавлена еще пятая статья: декрет от 1 декабря 1934 года, лишающий обвиняемого права на обжалование.

Ликвидация крупных энкаведистов вошла прочно в практику советского государственного управления. После Ягоды был ликвидирован нарком НКВД Ежов, имя которого незадолго до этого на всех митингах, собраниях и заседаниях произносилось не иначе, как с добавлением титулов «верный друг и соратник тов. Сталина, железный нарком тов. Ежов…». Вдруг, в один прекрасный день, все портреты его на всех фабриках, в колхозах, в учреждениях, в школах и прочих местах были мгновенно сняты. Он исчез без какого-либо судебного процесса и без шумных митингов. В народе его обвиняли в жесточайшем предвыборном терроре, когда в СССР впервые были введены всеобщие прямые, равные и тайные выборы в верховные органы государственного управления, но этот «перегиб» был, конечно, продиктован партией и правительством и «лично тов. Сталиным», и только он дал полную победу на выборах «блоку коммунистов и беспартийных» на 99,9 %. И наконец, предвоенный триумф: дело Тухачевского, когда были расстреляны тысячи советских офицеров.

Смерть Сталина, естественная или насильственная, арест, а затем и ликвидация семи крупнейших энкаведистов, обещания вслед за этим со стороны правительства подъема сельского хозяйства и общего улучшения благосостояния народа — все это чем-то напоминало суд над Тухачевским. Дело 1953 года слушалось по декрету от 1 декабря 1934 года, то есть без участия сторон в лице защиты и прокурора. Оно и понятно: защите в таких делах просто нечего делать, так как вопрос предрешен заранее, а прокурор уже участвовал в стадии предварительного следствия, наблюдая за его производством, и, кроме того, он же утвердил обвинительное заключение. В таких делах особенно рельефно выделяется роль председательствующего и носит определенно обвинительный уклон. Я думаю, что маршал Конев, председательствовавший на этом закрытом процессе, припомнил обвиняемым гибель офицеров Красной армии и свел от имени армии счеты с палачами.

Наш старый дореволюционный закон — «Уложение о наказаниях» — знал лишь одну статью со смертной казнью: карантинные преступления — нарушение карантина при холере, чуме и т. д. Эта статья была умершей. В новом «Уголовном Уложении 1903 года» было два случая: покушение на особ царствующего дома, а также способствование и содействие властям и войскам неприятельской армии. Обе эти статьи были введены в действие. Правда, в местностях, объявленных на положении чрезвычайной охраны, дела об убийстве, разбое, грабеже, нападении на часового, преступления общеопасные, типа взрыва, поджога и потопления, могли быть изъяты из общей подсудности и переданы в Военно-окружной суд, который мог применить ст. 279 22-й книги Свода Военных Постановлений, карающую смертной казнью. Но при старом режиме в период с 1826 по 1906 год, согласно вышедшей в 1913 году книге Н. С. Таганцева «Смертная казнь» (СПБ, 1913), в России было присуждено к смертной казни 1630, а казнено 1247 человек. В это число входят участники декабрьского восстания 1825 года, цареубийцы Императора Александра Второго, революционеры 1905 и 1906 годов. И даже это вызывало резкий отпор со стороны русского общества. Ныне, когда в России казнены миллионы, никто не кричит Сталину: «Сталинский галстук»! В Государственной думе бросать это в лицо Столыпину было даже безопаснее, чем сегодня в Париже.

Катынские убийства расследованы. Вскоре должны быть расследованы такие же убийства в Виннице. Но об убийствах в России молчат. О смертной казни, как системе государственного управления, как о государственном институте, как об указанном массовом убийстве правительством своих подданных, о цифрах казненных, которые должны потрясти весь мир, о невинности казнимых, о бессудности органов юстиции — об этом никто не слышит. Понятие «террор» слишком отвлеченно и не дает правильного представления о зверствах коммунистов.

Смертная казнь, однако, приняла размеры, угрожающие социалистическому строительству. Дело в том, что в послевоенный период требовались миллионы рабочих рук для восстановления разрушений и опустошений, а также для подготовки к возможной будущей войне с капиталистическими странами. Поэтому, после двух лет судебного безумствования в послевоенный период, 26 мая 1947 года в ознаменование победы над немцами был издан декрет об отмене смертной казни в мирное время и замене ее сроком в 25 лет. А поскольку 25-летних принудительных работ в советских условиях перенести почти никто не может, такое «смягчение» было равносильно введению квалифицированной смертной казни, то есть казни с истязаниями и мучениями. Зачем убивать человека, когда с него можно содрать шкуру, а там он пусть и околеет. Только по этим соображениям и была заменена смертная казнь каторгой. К тому же в дальнейшем оказалось, что отменена она только «временно», так как 12 января 1950 года был издан декрет о восстановлении в СССР смертной казни.

Характерны мотивы восстановления этого жесточайшего наказания. Делалось это, якобы, не по инициативе правительства, а по требованию народа. (Точно так же, конечно, сам народ просил ежегодно о самоограблении, то есть о выпуске займа в миллиарды рублей, а деревня просила кроме того еще о «самообложении» на местные нужды, превышающем государственный налог; и правительство лишь уступало всем этим просьбам.) Так оно было и в данном случае. Декрет о восстановлении смертной казни гласит: «Ввиду поступающих от национальных республик, профсоюзов, крестьянских организаций, а также от культурных деятелей заявлений… Президиум Верховного Совета постановил: разрешить применение смертной казни к предателям родины, шпионам и вредителям».

Я не буду подробно останавливаться на жизни заключенных. Но жестокость, поругание человеческой личности, страдания, голод, тяжкий труд, превышающий человеческие силы, пытки, истязания, беззакония, обкрадывание и произвол администрации над этими, обреченными на гибель людьми — превосходит все нам известное. Кодекс законов о труде на них не распространяется, и время работы их не ограничено никакими часами. Вот они работают, доставленные на баржах, поездах, пешим строем, изнуренные месячными переходами и переездами, в нечеловеческих условиях, изнемогая от голода, болезней и лишений где-нибудь в непроходимых сибирских болотах и лесах, заедаемые миллионами комаров, а зимой в жалкой одежде по пояс в снегу. Они работают и добывают золото в Якутии. Или глауберову соль на восточном берегу Каспийского моря при жгучем ослепительном солнце, без питьевой воды.

А вот казаки, вероломно выданные в Австрии в гор. Лиенце, — они за Полярным кругом в вечной мерзлоте на тяжких подземных работах, оборванные, голодные, цинготные, закованные в железные цепи, молча роют под землей каменный уголь. Пленные немцы, вернувшиеся затем из Сибири в Баварию, рассказывали нам, когда мы были там в лагерях для «Ди-Пи» (перемещенных лиц), что их видели где-то в районе Омска, в лохмотьях, истощенных, закованных в железные цепи, в товарных вагонах.

Вспоминаю, что за Ваганьковским кладбищем в Москве были казармы 1-го Донского казачьего полка и казармы 1-й Гренадерской артиллерийской бригады, где мы с историком Сергеем Петровичем Мельгуновым отбывали воинскую повинность. Ныне эти казармы, отделенные друг от друга большим полем, разрослись в тюремный город. Это — транзитная тюрьма.

Еще одной «мерой социальной защиты» является объявление вне закона. Эта мера была введена декретом от 21 ноября 1921 г., кажется, еще и как способ борьбы с невозвращенцами. Наказание по этому декрету: расстрел через 24 часа после установления личности и конфискация имущества. Члены семьи виновного по постановлению НКВД лишаются политических прав, имущество их также конфисковывается, и они ссылаются в отдаленные местности СССР, в концлагеря, сроком от 5 до 10 лет, в порядке ст. 58–1в Уголовного кодекса, причем не требуется доказательств того, что родственники знали об умысле невозвращенца. В этой части декрета нет презумпции, т. е. предположения наперед, что родственники знали или должны были знать о намерениях бежавшего. Наказание направлено против самого обвиняемого путем нанесения тяжких ударов близким и дорогим для него людям. Таким образом, следует двойное наказание: расстрел виновника и гибель семьи. Кроме того, в этой части закона по существу применено и заложничество, неизвестное ни одному законодательству цивилизованных стран.

Так как приговор выносится по этим делам заочно военной коллегией Верховного суда СССР, для приведения его в исполнение в части, касающейся самого осужденного, нужно лишь установление его личности после поимки. Человек, оказавшийся вне закона, может быть убит любым лицом, если он окажется на территории СССР, или же агентами НКВД — за границей. Декрет этот распространяется на всех советских должностных лиц, отказавшихся вернуться. Под него подпадают и все военнопленные, оставшиеся на Западе, а также гражданские лица, ушедшие за границу при отступлении немцев из СССР, т. е. все «Ди-Пи». Рассматривается это деяние как измена Родине.

Поскольку советские агенты проникали в канцелярии лагерей для перемещенных лиц и получали доступ к спискам, то многие «Ди-Пи» имеют вымышленные фамилии, имена, годы рождения, а также вымышленные подданства и места рождения. Принося неоднократно присягу, хотя и на непонятном для них английском языке, они понимали, что совершают клятвопреступление, но это было неизбежной самозащитой гибнущих невинных людей перед призраком надвигающейся смерти, называемой на дипломатическом языке «репатриацией». Может быть, многим из них был уже вынесен заочный приговор военной коллегией Верховного суда, но советские агенты, кроме того, имея списки, занимались не только расшифровкой псевдонимов, но и розыском членов семей Ди-Пи, имевших несчастие остаться в СССР.

«Меры социальной защиты» сведены в 20-й и 21-й статьях УК РСФСР и предусматривают следующее:

1. Расстрел.

2. Объявление врагом трудящихся с лишением гражданства и обязательным изгнанием из СССР.

3. Лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях в отдаленных местностях СССР.

4. Лишение свободы в общих местах заключения. Это краткосрочное пребывание в тюрьме с более легким режимом, обычно для преступников бытового характера.

5. Исправительно-трудовые работы без лишения свободы (осужденный должен являться на работу по указанию бюро принудительных работ) и «принудительные работы по месту службы» с удержанием определенной судом части из жалованья осужденного. Так, за опаздывание на работу обычно применяются судами принудительные работы по месту службы с удержанием 25 % жалования в течение 6 месяцев.

6. Изгнание из пределов СССР. Это, когда-то наиболее суровое наказание, стало ныне на шестом месте. Но почему-то советские судьи никогда не пользуются этой мерой, и статью можно считать мертвой.

7. Ссылка с исправительно-трудовыми работами или без них.

8. Высылка, т. е. удаление из пределов данного района.

9. Поражение в правах. Обычно эта мера сопровождает основную, т. е. лишение свободы и лишь в связи с этим — поражение в правах.

10. Конфискация имущества. Тоже, дополнительная мера.

11. Запрещение занимать определенные должности (например, хозяйственные), или заниматься промыслом.

12. Увольнение от должности.

13. Возложение судом обязанности загладить причиненный вред.

Для военных предусматриваются еще и дополнительные наказания:

1. Казнь через повешение, причем, поскольку в законе не говорится, что вешать должны за шею, применялся более мучительный вид казни: подвешивание за ребро на крюке. Так были казнены генералы Власов и Краснов.

2. Содержание в дисциплинарном батальоне или отбывание наказания в штрафном батальоне. Это наказание существует лишь во время войны. Фактически оно равносильно смертной казни. Опыт минувшей войны показал, что люди штрафных батальонов используются для взрывания минных полей, как прогоняемое через них стадо, или для штурма заведомо неприступных позиций противника, не получая к тому же никакой поддержки, а подчас даже и оружия.

Ряд обычных преступлений переводится в разряд квалифицированных деяний: кража государственного, колхозного и общественного имущества карается смертью по декрету от 7 августа 1932 года.

Мелкие кражи на производстве (кража десятка гвоздей рабочим для починки каблуков или кража «обмылка» с умывальника при окончании работ девушкой-работницей на макаронной фабрике) — просто не содержат состава преступления. Между тем, по декрету от 10 августа 1940 года за них как обязательное наказание вводится один год тюрьмы. Эти дела рассматриваются немедленно после обнаружения «преступления» дежурными камерами народных судов, куда обвиняемые доставляются под стражей. Обнаруживаются эти «преступления» путем обыска в проходных воротах всех выходящих с завода рабочих дежурными вахтерами.

Я привел эти два примера, так как был очевидцем разбора этих дел в народном суде города Майкопа. Обвиняемый в краже гвоздей был старик 70 лет, одетый в какие-то опорки на босу ногу и в рваный пиджак на голое тело. На судейском столе лежали «вещественные доказательства» — обмылок и десяток небольших тонких гвоздей, которыми сколачивают макаронные ящики (часть гвоздей была погнута). Не успел судья закончить эти дела, как привели еще двух «преступников» — подростков лет по 16 или 17. Они обвинялись в том, что, работая на вареньеварочном заводе, зашли в цех, где стояло готовое уже варенье, черпнули горстью из бочки малинового варенья и стали его есть. Домой они больше не вернулись, а прямо из суда были отправлены на вокзал и поехали с первым же поездом в тюрьму в Армавире, в чем были: полуголый старик, девушка в ситцевой кофточке с синим платочком на голове и двое мальчишек в штанах и рубашках без поясов.

Подача кассационной жалобы по таким делам бессмысленна. Из этих дел видно, до какой нищеты дошло советское государство и до какого нравственного падения дошел советский суд.

Самовольный уход с работы или переход на другую работу, а также опоздание на работу прежде не карались вовсе, однако по декрету, вышедшему 26 июня 1940 года, самовольное оставление работы или переход на другую работу карается тюремным заключением на срок от двух до четырех лет, а опоздание — принудительными работами до 6 месяцев. В военное время оставление работы карается концлагерями от 5 до 8 лет.

Эта дата — 26 июня 1940 года — хорошо сохранилась в моей памяти, так как немцы прилетали бомбить наш город ежедневно в 7 часов утра. Однажды они прилетели в 8 часов и вместе с бомбами бросали листовки: «Просим не судить нас по Указу Верховного Совета от 26 июня 1940 г. за опоздание на работу, так как мы были заняты на другом участке фронта».

Знаменателен также и 1947 год, когда вышло два указа Президиума Верховного Совета, оба помеченные одним и тем же числом, 4 июня 1947 г.: «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Об усилении охраны личной собственности граждан».[3] По первому декрету предусматривалась мера социальной защиты — концлагеря — сроком от 5 до 25 лет, по второму — от 5 до 20 лет. Наказания эти должны были назначаться судами независимо от характера и тяжести совершенного преступления. Между тем, по смыслу статьи 162 Уголовного кодекса о краже, действующей до издания этих указов, за хищение государственного или общественного имущества полагалось максимум 10 лет лишения свободы, а кража у частных лиц могла наказываться принудительными работами без содержания под стражей сроком не выше трех месяцев, если кража была совершена впервые и из-за тяжелых жизненных обстоятельств.

Хотя статья 162 Уголовного кодекса со всеми ее пунктами не отменена и хотя не отменен декрет о мелких кражах на производстве — наоборот, он вошел в ст. 162 как пункт «е»[4] — эта статья ныне не применяется; и суды обязаны пользоваться только указами Президиума Верховного Совета от 4 июня 1947 г. Таким образом, за кражу десятка гвоздей давалось минимум пять лет концлагерей.

К мерам усиления судебных репрессий надо отнести также учреждение специальных судов: спецколлегий и военных трибуналов всех видов и наименований. Первоначально военные трибуналы ведали лишь делами военнослужащих. В дальнейшем им были подсудны дела и гражданских лиц по обвинению в контрреволюции, шпионаже и т. п. Для спецсудов были введены и специальные законы, ограничивающие процессуальные права и судебные гарантии для обвиняемого, вводилась практика слушания дел при закрытых дверях, проходя мимо которых можно было слышать душераздирающие крики. Наконец, в рамках усиления репрессий были расширены права народных судей, получивших полномочия слушать дела от имени краевого суда и приговаривать к расстрелу.

7. Уголовный кодекс 1926 года. Особенная часть

Особенная часть УК РСФСР распадается на несколько глав: 1. Контрреволюционные преступления. 2. Преступления против порядка управления. 3. Должностные преступления. 4. Преступления против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности. 5. Имущественные преступления. 6. Действия против отделения церкви от государства. 7. Воинские преступления. 8. Преступления хозяйственные. Начинается Особенная часть Уголовного кодекса статьей 58–1, где дается общее понятие о контрреволюционных преступлениях: это деяния, направленные к подрыву или ослаблению власти трудящихся или внешней безопасности СССР. Затем следует статья 58 со значками 2, 3, 4, 5 и т. д., где указаны уже конкретные случаи преступлений, имеющие указанную цель.

За всю свою многолетнюю практику я знал лишь два дела, когда обвиняемый действительно ставил своей целью «свержение власти трудящихся»; но в каждом так называемом политическом деле обвиняемому эти мотивы «пришивались». Например, юрисконсульт пропустил срок для предъявления иска. Ему ставятся в вину контрреволюционные мотивы, т. е. желание подорвать экономическое состояние предприятия с целью восстановления власти буржуазии, а вовсе не халатное отношение к своим обязанностям. Падеж телят в колхозе: пришивается также контрреволюционный умысел подрыва советской экономики с целью восстановления власти буржуазии и свержения власти трудящихся. Амбарный клещ в зерне — то же самое. И везде обвиняемому предъявляется один из пунктов 58-й статьи Уголовного кодекса.

Два случая прямых контрреволюционных действий, которые я знал, следующие. Есаул Кубанского казачьего войска Рябоконь несколько лет сидел в камышах и плавнях в районе ст. Черноцерковной, Гривенской и хутора Лебеди и с верными ему друзьями уничтожал коммунистов, являясь неожиданно или на заседания станичного Совета, или в кино, или перехватывая их на дорогах. По своему геройству, отваге и мужеству это был легендарный человек. Он погиб от руки предателя, проникшего в его небольшой отряд и ранившего его в обе руки из револьвера, когда к месту стоянки Рябоконя подходил отряд чекистов. Рябоконь был схвачен и увезен в Москву вместе со своим сыном на муки и казнь.

Другой случай. Казак Кубанского казачьего войска Козлов, также вместе со своей дочерью скрывавшийся несколько лет в горах возле гор. Майкопа. От их руки легло немало коммунистов. Эти люди, отрезанные от всего мира, вдвоем вели борьбу против организованного государственного бандитизма. Их предал пасечник, к которому они иногда заходили, считая его верным человеком: недоносительство по политическим делам также наказывалось, причем исключений не делалось даже для ближайших родственников.

Впрочем, близкие родственники иногда доносили добровольно. На железнодорожного машиниста Фунтикова, ведшего по приказу англичан поезд с 26-ю бакинскими комиссарами из Красноводска вглубь закаспийских песков, где комиссары были расстреляны, донесла дочь. Защищал обвиняемого перед революционным судом присяжный поверенный Михаил Александрович Кланк. Не знаю, уцелел ли он после этого процесса, но бесследно пройти для него он не мог.

Пароход вышел из Баку, держа курс на Астрахань, где были в это время большевики, но матросы, не желая попадать в руки большевиков, потребовали повернуть на Красноводск, где в это время были англичане, которым и выдали комиссаров. Конечно, Фунтиков, простой машинист ст. Красноводск, не имел отношения к этому событию, но беда его была в том, что он в свое время был меньшевиком. И за это он заплатил жизнью.

58-я статья карает за службу в Белых армиях, службу на ответственных и секретных должностях при старом режиме, шпионаж, бандитизм, саботаж, вредительство, экономическую контрреволюцию и антисоветскую агитацию. Этими «агитаторами» заполнена, наверное, половина всех советских концлагерей.

Есть определение Верховного суда о том, что 58-я статья распространительному толкованию не подлежит. Между тем, по этой статье отправляли в Сибирь за рассказ антисоветского анекдота, за слушание радиопередач из-за границы, за выражение неудовольствия в очередях, за ссору с председателем… Один продавец ларька был осужден за то, что завернул селедку в кусок газеты, где был напечатан большой портрет Сталина. Был и такой случай. В окнах библиотеки были выставлены две картины: на одной изображалась семья голодного немецкого рабочего, сидящая за столом перед пустыми тарелками, на другой — довольная, сытая, хорошо одетая семья советского рабочего, а на столе перед ней — полные тарелки дымящейся пищи. Внизу надписи: «У них», «У нас». Один прохожий сказал: «Надписи перепутали». За это он получил 8 лет лагерей. Около таких картин дежурят энкаведешники в штатском и «ловят рыбку». Еще ловят людей гадалки (им разрешается ругать в разговорах с клиентами советскую власть, чтобы заслужить доверие посетителей). Иногда этих предсказателей будущего арестовывало НКВД, для камуфляжа, и затем освобождало.

На заседании сельсовета один крестьянин не выдержал и пустился в критику. Может быть, он где-нибудь слышал, что Сталин поощряет критику и самокритику. Он сказал: таких, как у нас, председателей три: один сидит под мостом, другой у кобылы под хвостом, а третий у нас за столом. Он был тут же схвачен и затем осужден на 10 лет. Никакого призыва к свержению советской власти не было: он критиковал личность председателя.

Как только человека сажают, начинает собираться «материал». Первое — это социальное положение. Оказывается, в эпоху НЭПа он торговал на базаре иголками, камушками для зажигалок, таблетками сахарина, т. е. выбирал патент на нетрудовое занятие. Второе — связь с заграницей: оказывается, и тут неблагополучно: какой-нибудь племянник во Франции. Третье — на производстве не выполнял норм выработки, не посещал профсоюзных собраний. Имеет выговор за опоздание на две минуты на работу. Подписался на заем в меньшем размере, чем постановлено на общем собрании коллективом рабочих и служащих. Соблюдает религиозные праздники: Рождество, Пасху. Не имеет в своем жилище портретов вождей. А тут еще какой-нибудь сексот из сослуживцев подкинет «материал» — вот вам и личность контрреволюционера, вполне установленная.

В эпоху НЭПа статьи 58–7 (вредительство), 58–14 (контрреволюционный саботаж), 58–10 (агитация) были заморожены и не применялись. Но затем, отогретые восходящим солнцем социализма, эти страшные удавы поднялись во весь рост. Притаилась также до поры до времени и статья 61 Уголовного кодекса из отдела преступлений «против порядка управления». Она преследует за неплатеж налогов и невыполнение государственных обязательств. Этот вид змеи нападает на человека всегда втроем: одна самка и два самца. Самка — это фининспектура, самцы — это сельсовет и нарсуд. Укусы их не вызывают мгновенной смерти, она наступает после продолжительных мучений, как мною было описано в случае с Василием Ивановичем в ст. Тульской. Единственное средство против их укуса — это потерять личную свободу и свободу труда, т. е. поступить в колхоз или артель. Но есть люди, которые не могут воспользоваться этим лекарством: это кулаки и лишенцы — они гибнут. Ст. 61 распадается на три части, по третьей части определено наказание в два года лишения свободы и ссылка после этого сроком на 5 лет. Эта часть применяется, когда преступление признается «злостным».

Однако позволительно спросить: раз человек не уплатил налога, или не выполнил плана поставок хлеба, молока, мяса, яиц или шерсти, не запахал положенной ему по плану земли — то почему, как только человек представляет справку в суд, что он вступил в колхоз, дело прекращается? Ведь крестьянин преследовался за задания, невыполненные в прошлом.

Далее идет ст. 74 Уголовного кодекса, также из отдела преступлений «против порядка управления». Она говорит о действиях, сопряженных с явным неуважением к обществу, т. е. о хулиганстве.

Представьте себе, на первый день Пасхи по главной улице города едет извозчик. Калека лошадь припадает на одну ногу и еле-еле тащит дрожки, в которых сидят три священника в церковном облачении. У всех у них растрепаны бороды и волосы, носы и щеки горят, они пьяны, клобуки и скуфьи сбились набок, в руках — крест и Евангелие. Один горланит «аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя», другой вопит «Христос Воскресе из мертвых», третий тоже что-то кричит. Они машут крестами и Евангелием, как бы благословляя идущий по тротуару народ. Привлек ли прокурор, этот «блюститель законности», кого-нибудь за хулиганство, то есть за действия, сопряженные с явным неуважением к верованиям народа? Нет. Согласно главе Уголовного кодекса «Об отделении церкви от государства», объявлена свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды. Вот эту свободу антирелигиозной пропаганды и защищает прокурор. Если бы настоящие священники позволили себе идти или ехать и благопристойно благословлять народ, с ними поступили бы совсем иначе, несмотря на закон о «свободе религиозной пропаганды».

Мне не известны случаи, чтоб прокурор привлек партийцев, комсомольцев и комсомолок к ответственности за хулиганство, за то, что они в Светлое Христово Воскресенье, когда весь народ стоит в церкви и дожидается торжественного момента, идут вокруг церкви с факелами, бьют в сковородки, кастрюли и ведра палками, горланят, свистят, мяукают — это тоже называется правом на антирелигиозную пропаганду. И в обязанности прокурора входит защита этого права.

Я не говорю о мелких бытовых делах, которые разрешаются «по закону» только в том случае, если судья не получил взятки или телефонного звонка из вышестоящей организации, — я говорю об общей системе советских законов и судопроизводства. По закону прокурор может вступить в любое гражданское дело на стороне истца или ответчика, когда этого требуют интересы государства или трудящихся. Приведу такой пример. В народном суде 2-го участка города Екатеринодара разбиралось алиментное дело. Истица требовала с крупного партийца средства на содержание прижитого от него ребенка. Тот отрицал отцовство. Для защиты партийного тунеядца, т. е. на стороне ответчика, выступал прокурор, подвергая истицу оскорбительным допросам и издевательствам. Суд в иске, конечно, отказал. Истица, придя домой, отравилась и оставила записку: «На суде я говорила правду. В смерти моей прошу винить прокурора».

Или когда из мужика нужно выпить последнюю каплю крови — прокурор тут как тут. Да оно и понятно. Поскольку по «учению» Маркса — Ленина — Сталина крестьянство является классом, в руках которого находятся орудия и средства производства: лошади, волы, телеги, бороны, сохи, а главное — земля, то крестьянин, как представитель класса мелкой буржуазии, враждебен пролетарской «философии». Отсюда вся ненависть и жестокость коммунистов к этому классу.

Приезжает прокурор «тов. Доценко», бывший сотрудник НКВД, в колхоз. Как во всяком другом колхозе, здесь прорывы: или весенняя, или осенняя пахота сделаны не вовремя, или зерно не протравлено формалином до посева, или падеж телят, или инвентарь не отремонтирован, или же, обычно, всё вместе. А еще хуже, если первая заповедь не выполнена: хлебозаготовка!

Так как он с дороги голодный, ему сейчас же подают, смотря по сезону, либо яблоки и мед, либо яичницу в десять глазков, либо жареную баранину. Пожирая все это, он требует статистические и бухгалтерские данные, он уже знает «слабину», присущую каждому колхозу. Тычет пальцами в графы, обнаруживает отставание, невыполнение, прорывы и нагоняет на всех холоду. Правлению и бухгалтеру уже мерещится если не 58–7, то во всяком случае ст. 109 Уголовного кодекса, т. е. должностное преступление. Закончив эту протирку с песком, он спрашивает:

— А я слышал, у вас поросята продаются. Почем живой вес?

— Как же, как же, товарищ прокурор, продаем 2 руб. 50 коп. за килограмм живого веса.

— Ну, так отберите мне килограмм десять, да получше.

Он платит под квитанцию 25 рублей. Поросенка он не берет. Неудобно: скажут — прокурор взял взятку поросенком. Прокурору его привезут. И действительно, месяца через два ему привозят резанного, откормленного и отделанного уже кабана пудов на шесть. Ему по крайней мере девять или десять месяцев. Он на базаре стоит три или четыре тысячи рублей. Прокурору, чтоб заработать эти деньги, служить нужно не менее полугода.

— Сколько я вам должен заплатить за корм?

— Помилуйте, ничего. Он у нас в колхозном стаде гулял в степи.

Что это, злоупотребление властью, вымогательство или взятка? То же самое и с мануфактурой. Через задние двери, вне очереди набирается в «раймаге», т. е. в районном магазине, рублей на двести-триста мануфактуры, затем она реализуется на базаре в городе, через тещу или мамашу, и выручается тысячи две или три. А как хорошо одеваются все арбитры, сравнительно с остальным населением! И костюмчики, и обувь приличная, и белье. Просто они разбирают споры между хозяйственными организациями, а потому «задние двери» для них везде открыты. Это не взятки, это просто любезность со стороны хозяйственников.

Я не ставлю себе целью полный анализ советского Уголовного кодекса, но касаюсь лишь наиболее ходовых статей и стараюсь их иллюстрировать случаями из моей судебной практики. Остановлюсь еще на главе «Отделение церкви от государства». Религия объявлена частным делом каждого. Никаким покровительством от государства она не пользуется. Церковь лишена прав юридического лица, не может иметь никакого имущества. Всякие публичные религиозные церемонии возможны лишь с разрешения местного исполкома, которое получить, конечно, нельзя. Службы совершаются в храмах, являющихся собственностью государства. Они сдаются группам верующих в бесплатное арендное пользование. Однако священник обычно облагается таким неимоверным налогом, что прихожане должны собирать для него деньги, чтобы он не был предан суду по ст. 61 УК за неуплату налога, что карается тюремным заключением и закрытием храма. В сельской местности, если священник имеет неосторожность завести десяток кур, он получает на них и «задание». Один мой клиент, дьякон, принес мне окладной лист на сдачу пяти тысяч яиц. У него было десять кур. Обычная норма налога для крестьянина 150 яиц с курицы в год; с него же брали — 500 штук. В сельском Совете ему сказали, что если его куры не несут по 500 яиц, пусть, мол, заводит больше кур, но задание снизить отказались. Нужно ли говорить, что если бы он завел сто кур, то получил бы задание на пятьдесят тысяч яиц? Таким образом, недостающие яйца он должен был собрать с прихожан, с тех самых, с которых он собирал и недостающие деньги для налога. Так что церковь играла при этом еще и роль сборщика налогов.

Я не буду рассказывать о том, что всем известно, — что все священство в конце концов было убито, замучено или сослано; что в станице Дондуковской, например, священник был поставлен зимой в отхожее место и его поливали водой до тех пор, пока он не превратился в бесформенную ледяную массу. Храмы были частью разрушены, частью превращены в клубы и зернохранилища. Однако кое-где уцелели часовни на кладбищах, чтобы люди не закапывали где попало покойников. В этих часовнях уцелели священники, но почти все они сотрудничали с НКВД. Расскажу известные мне случаи.

В станице Медведовской был убит местный активист-коммунист. Исчез он бесследно. Каких-либо следов преступления не было обнаружено. Прошло 5 лет. Все забыли об этом событии. Но вот к священнику при кладбищенской церкви пришла одна женщина исповедаться. Она сказала, что ее мучит один грех, и созналась, что она участвовала в убийстве активиста. Священник выспросил, кто были соучастники, и на следующий день все были арестованы, а затем казнены.

В почтовом отделении Кореновского района ввиду зимней распутицы скопилось много почты. На помощь почтальонам были мобилизованы несколько учеников местной школы для ее разбора. Один из учеников принес мне выкраденное им письмо, адресованное в местный НКВД. Мы его, конечно, вскрыли. В нем была информация об общем состоянии умов в одной из станиц, перечислены поименно неблагонадежные лица. Автором был священник кладбищенской церкви, он перечислял, кто говел, кто прикладывается всегда к кресту, кто усердно посещает церковь и т. д. Впрочем, и эти чудом спасшиеся священники платили высокие налоги, которые перекладывали на прихожан.

Но я видел и других священников, замаскировавшихся в разных бухгалтеров, парикмахеров, продавцов… Я видел одного священника, который просидел под полом в коровнике 9 лет, не видя божьего света. Это был редкий случай конспирации. Несколько верующих женщин свято хранили эту тайну.

Делами церкви — конечно, кроме НКВД ведал официально пятый отдел НКЮ, а ныне — министерства юстиции. Одним из консультантов его является бывший профессор Московского университета Гидулянов. Я у него сдавал государственный экзамен по церковному праву. В 1913 году он был даже ректором Московского университета. Он на меня производил впечатление робкого и безвольного человека. Как я уже упоминал, под его редакцией вышла довольно объемистая книга. Это был сборник циркуляров, разъяснений, декретов и решений Верховного суда по религиозным делам. Если судить по этой книге, в основу советской политики по религиозным делам положены разумные гуманные взгляды и принципы полной свободы и веротерпимости, но если взглянуть на разрушенные и оскверненные храмы, если вспомнить всех замученных и убиенных служителей Христа, вспомнить всех сосланных в Сибирь на тяжкие работы, которые так и поехали, держа в руках эту книгу профессора Гидулянова, тщетно надеясь, может быть, с места ссылки обжаловать приговор тройки, пятерки или суда, — то станет ясно, что все эти циркуляры, решения, разъяснения существуют только для экспорта и пропаганды.

* * *

Заканчивая повесть об Уголовном кодексе, я хочу остановиться еще на двух статьях: 107-й и 169-й УК РСФСР. Статья 107 преследует спекуляцию. В законе она определена так: «Скупка и перепродажа частным лицам в целях наживы (спекуляция) продуктов сельского хозяйства и предметов массового потребления» карается лишением свободы на срок не ниже пяти лет с полной или частичной конфискацией имущества. Верховный суд разъяснил в одном из своих определений, что статья 107 должна применяться лишь в тех случаях, когда установлено, что обвиняемый занимался этим как промыслом, что эти деяния были источником его существования, что единичные случаи перепродажи трудящимся не содержат состава преступления. Казалось бы — логичные и стройные рассуждения. Однако из судебной практики видно, что статья 107 применяется судами вовсе не в случаях спекуляции, а по совершенно другим поводам. Задачей ее является ликвидация остатков «единоличного сектора» и перевод населения на социалистические рельсы. Впрочем, в эпоху НЭПа она не применялась. Эта статья есть детище зрелого социализма.

Перед судейским столом стоит бедно одетый рабочий без пиджака, в одной рубашке и бумажных брюках. Рядом с ним его жена, босая, в ситцевой юбке и кофточке, на руках у нее грудной ребенок, завернутый в разное рванье; другого ребенка, также босого, она держит за руку. Сзади них на скамье подсудимых сидит старая и глухая женщина с костылем в руках. Она тоже бедно одета, на голове у нее белый платок. На судейском столе лежат вещественные доказательства совершенного преступления: железная кастрюлька емкостью в 2 литра, деревянная доска размером в шахматную доску, деревянная круглая каталка (скалка), несколько маленьких жестяных формочек в виде лошадиной головы (коники), стручкового перца и т. д.

Сущность дела такова: рабочий местного металлургического завода, получая 150 руб. жалования и не имея поэтому возможности прокормить семью, возвращаясь с работы домой, делал из сахара и муки с добавлением краски подобие конфет (так называемые марафеты) в виде коников, перчиков и других изображений. Жена его, выходя на улицу, ставила табуретку, раскладывала на ней товар и продавала эти «кондитерские изделия» на окраине города местным детишкам. В то время, когда она лежала в родильном доме и разрешилась ребенком, которого и принесла в суд, «реализовывала продукцию» их соседка, старуха 84 лет. Вслушиваясь в разбор дела и отстраняя рукой платок от уха и опираясь на палку, она не могла понять, в чем она обвиняется, и старалась доказать, что она не обманывает своих доверителей и, продавая коников по 10 коп. и перчики по И коп., она правильно сдавала выручку своим хозяевам, удерживая в свою пользу лишь по одной копейке. Все трое обвинялись в спекуляции, и им грозило лишение свободы на срок не менее 5 лет с конфискацией всего имущества, так как они не имели патента на кондитерское ремесло и на право торговли и использовали, кроме того, для своих изделий «дефицитные товары» — сахар и муку, как значилось в обвинительном заключении. Рабочий не имел никакого имущества, кроме орудий и средств производства, лежавших на судейском столе как вещественные доказательства, а соседка их имела крытый камышом домишко на окраине города.

Суд не удаляется на совещание и приступает к слушанию следующего дела. Хотя в законе и указано, что это недопустимо, так как обстоятельства одного дела могут оказать влияние на исход другого, в задачи советского суда не входит установление справедливости; ему лишь нужно провести известную судебную политику, согласно директивам партии, да и времени у советского судьи нет, так как на столе лежат еще 30–40 дел. Поэтому суд и выносит приговоры пачками, заслушав подряд 6–10 дел. И таких участков народных судей в городе с населением в 40 000 человек было всего четыре. Мне пришлось в них работать. Это был не суд, а судебные молотилки на четырех токах, где следователи и прокуроры, подхватывая людей на вилы, бросают их в молотильный барабан.

Следующее дело. Сапожник. Кому подкинет пару подметок, кому исправит каблуки, кому — заплатку. Все, конечно, вручную: шило с деревянной ручкой, молоток, нож, деревянные гвозди, дратва, ни одной машины. Не имеет патента на ремесло, не вступил в артель сапожников, не обобществил своих орудий и средств производства, и, главное, у него при обыске нашли четыре пары новых кожаных подошв, три пары стелек и одну выделанную баранью кожу. Спекулянт.

Суд удаляется на совещание. Обвиняемый простирает к уходящим руки и, растопырив пальцы и показывая ладони, восклицает:

— Товарищи судьи! Я трудящий человек, посмотрите, у меня все руки в мозолях!

— Суду понятно. Садитесь. Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

И это не были дела давно минувших дней, а случаи, имевшие место незадолго до войны, когда я посещал суд уже не в качестве защитника, а по должности юрисконсульта, ведя различные хозяйственные дела. И я был в душе счастлив, что, будучи исключенным из коллегии защитников, не должен уже становиться между судом и обвиняемыми, защищать этих несчастных и подвергать себя опасности быть обвиненным в срыве политической кампании, проводимой судебными органами.

Ко всему этому надо добавить еще и внесудебные расправы, учиняемые финансовыми инспекторами. Обнаружив «спекулянта», финансовый инспектор штрафует его за неподачу декларации, а затем исчисляет его доходность за прошлое и настоящее время, причем он не связан никакими реальными соображениями, но дело зависит исключительно от его усмотрения. Исчислив налог в десятках тысяч рублей, он обирает свою жертву до нитки, описав и продав его имущество, и отпускает его, голого и босого. И этот нищий уходит от него, оставаясь неоплатным должником, так как его жалкого имущества никогда не может хватить для погашения искусственно исчисленного чрезмерного налога. Иногда жертва остается на свободе, иногда ее еще привлекают к суду.

Однако мне могут отметить, что все же в двух описанных мною случаях — кондитера и сапожника — они виноваты в том, что, занимаясь ремеслом, не выбрали патента и не платили налога, за что карают и в странах Запада. Правда, но не надо забывать о разнице двух систем. В цивилизованных государствах налог является справедливой мерой, она заставляет людей делиться частью своих доходов в общих интересах, и государство при этом защищает и охраняет права налогоплательщика и гарантирует свободу его промысла. Кроме того, налог может содействовать развитию торговли и промышленности, т. к. он стимулирует ускорение оборота капитала и побуждает к введению различных усовершенствований в производстве. Кроме того, налог определен заранее, и будущий размер его примерно известен налогоплательщику.

В Советском Союзе налоговая система имеет совершенно другие цели: в задачу ее входит не исчисление справедливого налога, а ликвидация частного предприятия или промысла, равно как и ликвидация самой личности налогоплательщика, зараженного частно-капиталистическими инстинктами. Поэтому финансовому инспектору предоставлено широкое право «усмотрения» при исчислении налога. Таким образом, выборка патента и подача декларации о доходах связана с опасностью для имущества и жизни человека. Отсюда, как неизбежное следствие, — подпольный тайный труд. Новый вид преступления, известный только Советам: «спекуляция трудом», не наемным, а своим собственным. Обжаловать исчисление налога финансовым инспектором можно только по вышестоящей финансовой линии, но не в суде.

Каковы размеры «усмотрения» финансовых инспекторов при исчислении налога, и к чему приводят жалобы? Приведу два примера из моей практики. Один относится к 1933 году, а второй — к 1940-му. Первый случай. Деревенская семья (муж, жена и две девочки, 8-ми и 10 лет) погибала, как и все остальные, от голода. Единственным спасением была покупка коровы, так как, хотя корм был очень дорог, молоко стоило еще дороже, а потому можно было бы прокормить и семью, и корову. На покупку нужно было 5000 руб. Семья мобилизовала все «внутренние ресурсы»: проданы были все вещи, вся обстановка, кровати, столы, стулья, одеяла, пошли в ход обручальные кольца, ризы с икон, нательные детские золотые крестики, вырваны золотые коронки изо рта… Наконец, 5000 руб. собраны. Жена зашивает их на груди и отправляется на станцию, чтобы поехать в станицу и купить корову. Она берет с собой две бутылки керосина, чтоб продать их на базаре и на вырученные деньги купить железнодорожный билет.

Финансовый инспектор застигает ее на месте преступления, когда она получает деньги за проданный керосин. Тут же ее отводят к нему в контору. Финансовый инспектор налагает на нее штраф за невыборку торгового патента на продажу керосина, также и за неподачу декларации о доходах, исчисляет ей налог в сумме 10 000 руб. и выдает ей квитанцию на 5000 руб., которые были обнаружены у нее при обыске. Он считает, что это деньги, вырученные от продажи керосина, они идут в счет уплаты налога. На остальную сумму он описывает их домишко, состоящий из двух комнат и кухни, и назначает его к продаже. Все мои жалобы остались без результата, и дом был продан с торгов (находятся люди, которые покупают такое имущество). В результате муж и одна из девочек умерли с голоду.

Второй случай. Рабочий служит в одном из предприятий города кузнецом по ремонту конного транспорта и ковке лошадей. Состоит членом профсоюза уже десять лет. Имеет очень ветхий дом на глухой улице города. При доме небольшая кузница, в которой работал когда-то его отец. Семья состоит из самого рабочего, его жены и четырех малолетних детей.

Разыскав у себя во дворе в хламе старые дрожки (линейку), рабочий отремонтировал ее, оковал, достал новые колеса и продал на консервный завод за 700 рублей. Финансовый инспектор, рассматривая платежные документы завода, обнаружил его расписку за полученные деньги. Он вызвал рабочего к себе, вручил ему патент на личное промысловое занятие, наложил штрафы и исчислил ему налог в размере 30 000 руб. (подоходный налог плюс культналог), исходя из того, что тот имеет кузницу и занимался изготовлением экипажей в прошлом и в этом году.

Все мои жалобы в районную и краевую налоговые комиссии и, наконец, в народный комиссариат финансов остались без результата. Везде признали, что налог исчислен правильно. Я доказывал, что доверитель мой рабочий по найму уже десять лет, состоит членом профсоюза, кустарным ремеслом не занимается, что кузница эта не работает уже двадцать лет, что ремонт и продажа линейки — одноразовое мероприятие. Относительно всего сказанного мною были представлены справки с соответствующими печатями. Я просил об исчислении налога с этого единичного и случайного заработка в 700 руб. Но развалившаяся кузница и хата на куриных ножках были назначены к продаже за неплатеж налога. Затем последовали бы суд и тюрьма по ст. 107 УК РСФСР или по ст. 61 того же кодекса, так как продажа дома не покрывала исчисленного налога, даже в десятой его доле.

Что было делать? Все законные инстанции были пройдены; в суде доказывать неосновательность налога было нельзя… Директор завода, где работал мой доверитель, узнав об этой истории, уволил рабочего «по сокращению штатов». Профсоюз, конечно, не оказал ему никакой помощи, хотя он обязан был это сделать. Я предложил своему доверителю вступить в колхоз, хотя бы для видимости, и принести мне об этом справку. Тот согласился: «Отчего же нет? У меня за Лабой (рекой) есть черкесы приятели, они дадут какую угодно справку, да кроме того я и поработаю у них в колхозе по ремонту инвентаря, как раз сейчас сезон».

Через два дня фининспектору была представлена справка о вступлении моего доверителя в колхоз, и, так как дом колхозника ни за какие долги описи и продаже по закону не подлежит, арест с дома был снят и торги отменены. Однако ввиду того, что вступление в колхоз было фиктивным, надо было добиться все же отмены налога.

Я подал жалобу вне всякого законного порядка в Верховный Совет, уже от имени кузнеца-колхозника, и просил об исчислении налога с суммы случайного заработка в 700 руб. Пришел ответ: «Обложение фининспектора признать неправильным и предложить исчислить налог с суммы заработка от продажи одной линейки, т. е. с 700 руб.» В итоге оказалось, что рабочий был переобложен в 500 раз. Доверитель мой был настолько беден, что за мою работу принес мне вместо гонорара две соленых рыбы, которые мы с ним тут же и съели за бутылкой безалкогольного пива.

Я не хочу всем этим сказать, что в Советском Союзе нет спекуляции. Наоборот, спекулируют все: кто своей совестью и честью, кто товарами, кто тем и другим. Но ни одного человека, который бы перепродал по повышенной цене товар, купленный в магазине, я не встречал. Основным же спекулянтом является советское государство. Так, табак покупается в колхозах за бесценок, в порядке обязательной госпоставки, и папиросы (например, «Беломорканал») обходятся фабрике по 8 коп. пачка в 25 штук. Продаются же они в магазинах Главтабак по 2 рубля пачка. Однако 1 рубль 92 коп. не считаются спекулятивным барышом, но «отчисляются в бюджет». Литр водки обходится Госспирту по 9 коп. за литр, а продавался до войны по 10 рублей за литр. Итого в госбюджет — 9 руб. 91 коп. То же самое и с основными продуктами питания: хлебом, мукой, крупой, сахаром, жирами, одеждой и обувью: скупка и перепродажа по повышенным ценам, не снившимся никаким коммерсантам в мире.

Есть, конечно, и профессиональные спекулянты. Вот идет женщина через горы за 15–20 километров в станицу и покупает там сотню яиц, десяток кур, пуд кукурузы и несет все это на себе в город, чтобы перепродать «по повышенным ценам». В горах ее застигает гроза, гром, молния, но она преодолевает все стихии. Другие едут в Донецкий каменноугольный бассейн (Донбасс), который снабжается в плановом порядке «по первому поясу», а потому там можно купить две-три дюжины чулок, несколько пар обуви, калоши, мануфактурки. Все это они везут за тысячу километров в какую-нибудь трущобу Калужской или Рязанской губернии, где нет никакого снабжения.

Есть и еще один вид спекулянтов. Был в Советском Союзе известный знаток полярных областей, исследователь их и участник научных полярных экспедиций профессор Самойлович. Имя его упоминалось так же часто, как и имя другого полярного исследователя — О. Шмидта. В один прекрасный день фамилия Самойловича исчезла. Что с ним произошло, никому не было известно. Позже на одной из станций Ворошиловской железной дороги была задержана женщина. Она выходила из вагона, и у нее случайно раскрылся чемодан, из которого выпало несколько пар чулок и два-три куска мануфактуры. Это и послужило причиной ее ареста. Женщина оказалась женой профессора Самойловича и объяснила, что хотела обменять в станице чулки и мануфактуру на хлеб. За это она была предана суду и осуждена по статье о спекуляции.

* * *

Я перехожу к статье 169 УК, помещенной в главе «Имущественные преступления», и ввиду применения ее к религиозным делам изложу ее в отдельном очерке. Текст ст. 169 гласит: «Злоупотребление доверием или обман в целях получения имущества или иных личных выгод (мошенничество)» — карается лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией всего или части имущества. Статья эта ныне умерла, не потому, что преступления эти не имеют места в социалистическом государстве, а потому, что вместо нее издан другой закон и суды должны применять теперь законы от 4 июня 1947 года.

Дело, о котором я буду повествовать далее, было в 1940 году; и суд мог применить тогда только ст. 169 УК. В это время я уже не состоял членом коллегии защитников, так как был по требованию областного прокурора «вычищен». Я стал юрисконсультом одной из хозяйственных организаций, но получил от местного городского коллектива защитников в виде «общественной нагрузки» поручение выступить в качестве адвоката по религиозному делу, так как сами защитники, видимо, не хотели выступать в этом носящем «актуальный характер» деле.

Дело слушалось в станице, т. е. на месте преступления. Обвиняемыми были местные жители — двое мужчин и две женщины преклонного возраста, уже за 50 лет. Суть дела была такова. Церковь в станице была закрыта. Для открытия ее по закону требовалось заявление с подписями не менее 50 человек. Мои подзащитные набрали такую группу верующих и собрали подписи. Это было, конечно, нелегкое дело, так как дать свои подписи в атмосфере советского гонения на церковь и общего террора вообще было крайне рискованно. Будучи малограмотными, обвиняемые неправильно написали фамилии, перепутали несколько имен, и в списках против некоторых фамилий оказались расхождения с подписями.

Список был представлен для регистрации в станичный Совет, который сейчас же передал его в партийную ячейку. Затрещал телефон в районный комитет партии, оттуда в областной партийный комитет, в областной исполком, областному прокурору, и машина заработала… Скандал во всесоюзном масштабе: на 23-м году советской власти народ требует открытия церкви!

На специальном заседании областного партийного комитета вышестоящие товарищи объявили строгий выговор районному комитету партии, поставили вопрос об исключении из рядов партии станичных «барашков» и предложили областному прокурору немедленно привлечь к уголовной ответственности составителей списка, взяв их сейчас же под стражу.

Совершенно ясно, что в данном деле не было никакого преступления и даже проступка. Ввиду неточностей и неясности списка, он должен был быть возвращен составителям для уточнения и надлежащего оформления. В крайнем случае, подписавшимся просто могло быть отказано в ходатайстве, так как, формально говоря, список не был удовлетворительным. Однако областной прокурор и суд стали, как обычно, проводить партийную судебную политику и привлекли обвиняемых к суду по ст. 169 УК.

Суд состоялся в станице в народном доме при переполненном зале. Густые толпы стояли и снаружи, у каждого открытого окна. У меня сложилось впечатление по некоторым жестам, выражению лиц, вздохам, что это не праздная толпа зрителей, но что народ как-то надвинулся на суд, желая своим присутствием, хотя бы и молчаливым, оказать пассивное сопротивление власти или давление на нее и выразить вместе с тем свое сочувствие невинным людям.

Зал был, конечно, набит энкаведешниками, одетыми в форму или в штатское.

Против меня в этом процессе были: суд с готовым приговором, продиктованным областным партийным комитетом, областной прокурор, бывший чекист, ставший затем членом коллегии защитников, местные станичные партийные головорезы, районные и областные головорезы и вообще весь партийно-правительственный аппарат. За меня был только закон, но он не обязателен для суда. Я пытался доказать, что в данном деле нет состава преступления, предусмотренного ст. 169 УК, так как нет корысти, что мошенничество — это есть незаконное приобретение каких-либо материальных выгод.

В последней главе Уголовного кодекса перечислен ряд статей, предусматривающих мелкие правонарушения и проступки, как-то: несоблюдение санитарных правил, нарушение правил о содержании паровых котлов, нарушение правил о регистрации различных обществ, союзов, организаций и т. п. Эти статьи карают незначительным штрафом. Хотя и это подходило с большой натяжкой, так как в деянии обвиняемых вообще отсутствовал состав преступления, я, ссылаясь на эти статьи, хотел дать суду какой-то выход из положения при создавшейся ситуации, так как суд не смел оправдать обвиняемых. Всем это было ясно — и суду, и прокурору, и всем присутствующим. Это последнее обстоятельство особенно бесило прокурора: «Защитник срывает показательный процесс»…

В своей ответной речи прокурор поэтому обрушился уже не на обвиняемых, а на меня и моего коллегу, который, будучи юрисконсультом, также участвовал в этом деле по поручению коллектива защитников. Прокурор доказывал, что при позиции, занятой мною, процесс этот перерастает из мошенничества уже в открытую контрреволюцию, так как защита внушает присутствующей «массе» недоверие к советскому суду, к прокурору и т. д. Он весьма определенно указал суду, что в такой ситуации суд может взять защитников под стражу немедленно, выделить дело о них в особое производство и передать по инстанции (т. е. в НКВД), а по делу обвиняемых вынести приговор теперь же…

Мое положение осложнялось тем, что я уже был раз «вычищен» из коллегии защитников и являлся поэтому «рецидивистом». Правда, я был «вычищен» по требованию другого областного прокурора, который был уже к тому времени расстрелян как крупный растратчик и враг народа — но ведь все это надо доказывать, находясь уже под стражей, в подвале, откуда нет возврата.

От меня потребовалось большое самообладание, чтобы не впасть в панику, которая охватывает в таких случаях советских защитников, и они сейчас же умолкают или торопятся согласиться с доводами прокурора, забывая о своем долге и о полученном от клиента гонораре. Потребовалось большое искусство речи, чтобы сохранить свое человеческое достоинство и не пойти на компромисс с прокурором в части признания вины за подсудимыми.

Когда суд удалился на совещание, мой коллега по защите шепнул мне: «Знаете, я похолодел во время речи прокурора, но вы — настоящий Цицерон и спасли нас от верного ареста. Вот подлецы адвокаты, какое всучили нам дельце».

Обвиняемые были признаны судом виновными в «мошенничестве» и приговорены к пяти годам лишения свободы каждый. А так как лишение свободы свыше двух лет отбывается в концлагерях, то они, в сущности, были приговорены к этому наказанию.

Хотя это дело было бесплатное, проведенное мною в виде «общественной нагрузки», и я был обязан вести его только в первой инстанции — я все же подал кассационную жалобу и, когда она была оставлена без удовлетворения, я обжаловал это дело в порядке надзора в Верховный суд. Но и Верховный суд признал приговор правильным.

Мне возразят: церкви открыты и переполнены молящимися. Да, церкви открыты как орган фиска и как орган сыска, а почти все служители культа — начиная от патриарха и кончая последним дьячком — сотрудничают с НКВД.

8. Гражданский кодекс 1922 года

Как я уже говорил, Гражданский кодекс РСФСР, утвержденный в 1922 году и введенный в силу 1 января 1923 года, составлен опытными юристами. Это наш кодифицированный 10-й том Свода Законов старого времени. Принята во внимание и кассационная практика нашего Сената. Она ярко выражена, например, в ст. 403 и последующих Гражданского кодекса об обязательствах, вытекающих из причинения вреда. Наш Сенат твердо держался презумпции об ответственности предприятий с источником повышенной опасности. Так же и в советском законе ответственность эта предопределена наперед.

Материал расположен в Гражданском кодексе РСФСР систематически. В вводной части указано действие Гражданского кодекса во времени и пространстве, а именно: никакие правоотношения, возникшие до 7 ноября 1917 года, судами к своему рассмотрению не принимаются. Правоотношения, возникшие с момента революции и до издания первого Гражданского кодекса, т. е. до 1922 года, рассматриваются на основании советских законов, изданных в то время. Ссылки на законы «свергнутых правительств» запрещены. Действие Гражданского кодекса распространяется на всю территорию РСФСР.

Общая часть Гражданского кодекса трактует гражданские правоотношения. Обращает на себя внимание ст. 1. Она гласит: «Гражданские права охраняются законом за исключением тех случаев, когда они осуществляются в противоречии с их социально-хозяйственным назначением». Так же интересна ст. 5: «…Каждый гражданин РСФСР и союзных советских республик имеет право свободно передвигаться и селиться на территории РСФСР, избирать невоспрещенные законом занятия и профессии, приобретать и отчуждать имущества с ограничениями, указанными в законе, совершать сделки и вступать в обязательства, организовывать промышленные и торговые предприятия с соблюдением всех постановлений, регулирующих промышленную и торговую деятельность и охраняющих применение труда». В эту статью был, собственно, вложен смысл новой экономической политики.

НЭП, однако, кончился в 1928 году, о чем было объявлено в газете «Правда». Государство постепенно увеличивало налоги, дошедшие в конце концов до сверхъестественных размеров и поглотившие не только доходы, но и основной капитал, дореволюционное имущество и даже самих нэпманов, которые не в состоянии были расплатиться за объявленную свободу промысла, а потому на основании статей 61 или 169 УК РСФСР пошли в тюрьму и ссылку. Были и внесудебные расправы. Об одном из таких случаев я мимоходом расскажу.

Ликвидация нэпманов проводилась систематически, но были и облавы. Мелкие торговцы приезжали из станиц в город и покупали в государственных магазинах товар (он еще тогда был в них), а затем продавали его в своих мелких сельских лавчонках. Я зашел как-то в Екатеринодаре в такой большой магазин. Там, оказывается, была засада. НКВД высматривало таких торговцев, и когда он, расплатившись в кассе, подходил с большим пакетом к выходным дверям, «гороховое пальто» преграждало ему путь и направляло к задним дверям вместе с покупками. Среди задержанных таким путем я увидел одного своего клиента. Подойдя насколько было возможно ближе к нему, я сказал: «Скажи, что украл». Он не понял. Я повторил: «Когда будут допрашивать, скажи, что украл». Потом он мне рассказал следующее:

«Всех задержанных привезли на грузовых машинах в НКВД. Набралось уже человек сто. Меня спросили:

— Торгуешь?

— Никак нет.

— А товар?

— Виноват, гражданин начальник, польстился, украл. Человек отвернулся, а я взял пакет и пошел к дверям, меня и задержали.

— А, черт бы тебя взял, бытовик — у нас кампания, а ты вертишься тут под ногами!

Начальник позвонил и приказал выгнать меня в шею. Меня подвели к задним дверям и дали хорошего тумака в спину. Тогда я понял слова: «лучше воровать, чем торговать.»

Остальные получили кто минус пять, кто минус десять, т. е. высылка в административном порядке в 24 часа с запрещением проживать в пяти или десяти перечисленных в волчьем билете городах: Москва, Харьков, Баку, Одесса, Киев и т. д.

Возвращаюсь к изложению Гражданского кодекса. Субъекты прав. По советскому закону, субъектами прав являются юридические и физические лица. К первым относятся различные государственные учреждения, кооперации, колхозы и различные хозяйственные организации типа артелей и пр. Церковь не является юридическим лицом и лишена каких бы то ни было гражданских прав.

Из дальнейшего читатель увидит, что все, в сущности, поглощено государством и оно везде является субъектом прав. Кооперация лишена какой бы то ни было самостоятельности, так как вся ее работа производится под руководством и надзором партийных руководителей, слепо выполняющих директивы «партии и правительства». Кроме того, все изделия и товары торговой, а также и промысловой кооперации прокредитованы госбанком до 80 %, так что фактическим хозяином является государство в лице прикрепленных к той или иной группе кооперативных предприятий инспекторов государственного банка. К ним почти ежедневно, а иногда и два раза в день являются главные и старшие бухгалтера предприятий с докладами. Я уже не говорю о сельскохозяйственной кооперации, т. е. о колхозах, где земля принадлежит государству, орудия и средства производства — тоже (например, в виде машинно-тракторных станций), семена даны в форме государственной ссуды и все работы выполняются по государственным планам и заданиям подсобными рабочими, которые называются колхозниками. Однако, чтобы они все же считали себя субъектами прав, их мучают на ночных общих собраниях, где обсуждаются вопросы о выполнении обязательства по социалистическому соревнованию, о покупке бугая и пр.

Наконец, частные лица — физические лица — являются также «субъектами прав». Права этого «субъекта» ограничены предметами личного потребления. Даже самая рваная калоша, брошенная посреди улицы, принадлежит государству, так как «ничьей вещи», согласно Гражданскому кодексу, не существует, а потому нет и права «первого прикоснувшегося».

Далее идет глава «Объекты прав». Из перечня предметов, изъятых из гражданского правооборота, видно, что, в сущности, изъято все: земля, леса, воды, недра принадлежат государству. Изъяты также из правооборота железные дороги, водный транспорт, телеграф, телефон, аэропланы, взрывчатые вещества, нарезное огнестрельное оружие, сильнодействующие яды — это прерогатива НКВД, спиртные напитки, драгоценные металлы в слитках и иностранная валюта.

Хотя табак, кожа, хлеб и фураж не перечислены в перечне изъятий, однако и на них существует государственная монополия. Керосин, бензин, смазочные масла, каменный уголь, соль как добываемые в недрах — тоже принадлежат государству. Глина и песок, не только сахарный, но и речной, дрова и лес, грибы и ягоды в лесу — все государственное, и на право их сбора надо брать у лесника за плату билет. Частных банков или кредитных товариществ не существует, и все финансовые операции — в руках государственного банка. Никаких частных страховых обществ тоже нет.

Что же может быть объектом прав? Какие предметы не изъяты из гражданского правооборота? Все остальные, не перечисленные в перечне.

Может ли частное лицо иметь лошадь? Если этот «субъект прав» крестьянин, то Боже упаси! Это грубейшее нарушение сталинского образцового колхозного устава. Еще бы! За один сезон крестьянин заработает на ней больше, чем за десять лет в колхозе. Не может он также иметь и двух коров, согласно уставу. На основании этого незадолго до войны многие колхозники были раскулачены, и вторые и третьи коровы у них были сведены со двора. В то время как корова стоила на базаре 5–6 тысяч рублей, она пошла под нож в Главмясо из расчета 15 копеек за килограмм, что едва составляло 50 рублей. Ныне Маленков обещает увеличить заготовительные цены на мясо в пять раз в целях стимулирования колхозников к разведению скота. Но и эта увеличенная в пять раз цена за мясо является грабежом. Стимулом к разведению скота будет лишь установление такого режима, при котором будет признаваться, уважаться и защищаться частная собственность.

Может ли извозчик иметь лошадь? Если он не сдаст ее в артель «Гужтранс», т. е. не «обобществит», то он получит такой налог, что не хватит ни лошади, ни повозки, ни его хаты, чтобы расплатиться, и сам он будет на основании ст. 61 УК РСФСР работать в отдаленных местностях СССР. Возможно, что он и там будет возчиком, но уже на сапных лошадях, так как ныне этих больных лошадей в СССР не пристреливают, а отправляют в места ссылки ввиду недостатка там транспортных средств.

Таким образом, лошадь также не может быть предметом частной собственности, хотя она и не упомянута в списке предметов, изъятых из гражданского правооборота. Штаны, рубашка, сподники, примус, будильник — эти вещи, конечно, не изъяты из правооборота, хотя карманные часы или часы-браслет «изъяты» в другом смысле, еще на базе, до поступления в торговую сеть, и «распределены» между «присными» по цене в 400 руб. Те их носят по несколько раз на базар, пока не продадут за полторы тысячи.

Однако могут возразить, что советский гражданин может иметь на правах частной собственности дом. Да, этой солидной вещью он может владеть. Сам Сталин, делая доклад о конституции, говорил об этом. Но как же построить дом, когда гвозди, железо, цемент, доски, кирпич, известь — «планируемые товары» и отпускаются лишь по нарядам, а песок и глину не на чем привезти?

Между тем, все партийцы после доклада Сталина бросились строить дома. В Гражданском кодексе нет никакого специального упоминания о праве на домовладение, а в конституции есть особое об этом указание. Это была уступка «мелкобуржуазной стихии», однако этой уступкой могли воспользоваться только партийцы, так как все строительные материалы забронированы. Но и для них не все было просто. Директор мебельной фабрики имел большой запас досок, но у него не было цемента. Гвозди и цемент имеются у директоров соответствующих заводов; кровельное железо есть у директора консервной фабрики. Все эти товары «планируемые», т. е. отпускаются по весьма низким ценам для нужд социалистического производства. Автотранспорт, хотя и «хромой», имеется на каждом заводе, как и строительные рабочие по низким расценкам. Тогда начинается оживленный товарообмен между всеми заинтересованными лицами. Выписываются фактуры, накладные и наряды на работы. Иногда деньги платятся, иногда дело идет в счет «расчетов» между предприятиями. Материалы списываются на нужды производства или на строительство для рабочих. Обороты у всех учреждений огромные, бухгалтерия в большинстве случаев запущена и отстает на несколько месяцев. Если все же начинает пахнуть паленым — можно внести деньги, и счет автоматически закроется.

Немалую роль играют здесь и завхозы. Обычно там, где имеются материальные ценности, завхозы — партийцы, как лица, заслуживающие большего доверия. У них всегда есть какая-нибудь «экономия», сделанная на обмане и обвесе. Он рад, конечно, услужить директору, а тот ему за это «помогает».

Партийное строительство идет полным ходом, дома растут, как грибы. В это же время полным ходом идет погром хуторов в деревне. Он начался давно. Это сселение деревни в одно место, в кучу, для лучшего «культурного обслуживания», а на самом деле — для облегчения надзора, так как на хуторах люди еще чем-то дышат.

Покончив с субъектами и объектами прав, перехожу к следующим разделам Гражданского кодекса. «Сделки и договоры». Этот раздел разработан очень хорошо: все ясно, отчетливо и стройно, даже красиво. Но — имеет лишь академический или теоретический интерес. Какие же договоры заключает частное лицо, этот субъект прав? Например, он садится в поезд, у него в кармане билет, т. е. он заключил с государством договор о перевозке и едет. Или он вносит в торговую кооперацию членский взнос и становится пайщиком кооперации, т. е. он участвует в договоре товарищества на паях и может как полноправный член общества покупать в кооперативной лавке керосин, спички, мануфактуру. Но вот в один прекрасный день правительство выносит постановление: ликвидировать городскую торговую кооперацию и передать ее со всем активом и пассивом в Госторг! Деятельность этой организации не приостанавливается, она передается «на ходу». А паи? Они зачислены как актив Госторга. Это случилось в 1935 году, т. е. через тринадцать лет после издания Гражданского кодекса, где наряду с государственной собственностью признается и кооперативная. Или «субъект прав» покупает молоко на базаре. Это — «разовая сделка». В законе указаны последствия на тот случай, если товар окажется недоброкачественным. И так далее.

Затем в Гражданском кодексе идут статьи о праве собственности, залоге имущества и праве застройки. В каком же положении в Советском Союзе право собственности, эта основа всех гражданских правоотношений? Главная статья этого раздела — 59-я. Она гласит:

«Собственник вправе отыскивать свое имущество из чужого незаконного владения и требовать от недобросовестного владельца возвращения или возмещения всех доходов, которые он извлек и должен был извлечь за все время владения; от добросовестного же владельца всех доходов, которые он извлек и должен был извлечь со времени, когда он узнал или должен был узнать о неправомерности владения или получил повестку по иску собственника о возврате имущества…».

Но уже в первом примечании к этой статье сказано: «Бывшие собственники, имущество которых было экспроприировано на основании революционного права или вообще перешло во владение трудящихся до 22 мая 1922 г., не имеют права требовать возвращения этого имущества» (Гражданский кодекс был принят 31 октября 1922 года и введен в действие с 1 января 1923 года).

Однако не надо думать, что с введением Гражданского кодекса изъятие имущества в силу «революционного права» прекратилось. Изъятие домовладений, например, продолжалось все время и после издания Гражданского кодекса, под видом «муниципализации». То есть подлежали изъятию домовладения, превышающие определенную страховую оценку. Так как местные Советы не успели оформить эту операцию, они продолжали и после издания Гражданского кодекса заносить в списки муниципализированных домовладений все новые и новые строения. Владельца из дома выгоняли, и имущество его поступало в муниципальный жилищный фонд данного Совета.

Собственник был лишен права судебной защиты против нарушения его собственности, так как дела эти не подлежали разбору в суде, но могли быть обжалованы лишь в вышестоящий Совет. Жалобы эти заставляли вспомнить басню «Волк и ягненок».

Таким образом, независимо от того, было ли имущество изъято в силу «революционного права» до 22 мая 1922 года, как об этом гласит примечание первое к ст. 59 ГК РСФСР, или после этой даты, — собственник лишен был судебной защиты.

Кроме недвижимости изымали еще и золото. Хотя дореволюционная «николаевская» золотая монета и золотые изделия не были упомянуты Гражданским кодексом в списке предметов, изымаемых у граждан, конфискация золота продолжалась. Мой клиент Моисеенко рассказывал мне:

«Меня взяли ночью. После длинных подъемов и спусков по лестнице в совершенно темных подвалах НКВД меня посадили в абсолютно темный каменный мешок и закрыли тяжелую дверь. Помещение было совершенно пустое и настолько маленькое, что в нем нельзя было лечь ни вдоль, ни поперек. Сколько я пробыл там, не могу сказать, так как скоро потерял счет времени. Не могу даже сказать, сколько раз мне давали по кружке воды и по куску хлеба. Однажды дверь открылась, и меня стали в темноте нащупывать, а затем вытолкали из мешка и стали пихать в спину, ведя по какому-то темному коридору. Затем меня посадили на стул и привязали сзади руки. Вдруг темноту и тишину прорезал яркий электрический прожектор, направленный мне в лицо, и я услыхал голос:

— Ну, как насчет золота?

У меня радостно забилось сердце. Слава Богу, это только золото! А мне уже казалось и мерещилось предъявление какого-нибудь тяжелого контрреволюционного дела, и все эти дни и ночи я трепетал, ожидая смерти. Ну, теперь я уйду отсюда живой.

— Золото? Конечно, у меня есть золотые часы.

Я стал уже цепляться за мое имущество и добавил:

— Но ведь они у меня одни!

— А цепочка, а обручальные кольца? — услышал я в ответ.

Меня привезли ночью домой. Перепуганная жена достала и отдала наши обручальные кольца и мои часы с цепочкой, но меня все же увезли обратно в каменный мешок.

Сколько времени продолжалось это мое второе сидение, я также не могу сказать. Но вот опять меня повели по темным коридорам, и я почувствовал, что меня взяли под руки и стали опускать в яму. Когда я освоился в ней, я понял, что здесь есть еще несколько человек. Люди отправляли свои естественные потребности тут же, на кирпичном полу ямы, и сидели на нем же, опираясь спиной на кирпичные стенки. По зловонию я догадался, что люди сидят здесь уже несколько дней. Кто они были — неизвестно, так как все молчали.

Через некоторое время я почувствовал под ногами большую сырость, она все увеличивалась, и можно было догадаться, что откуда-то просачивается вода. Она все прибывала и стала достигать уже колен, затем дошла до пояса, до груди и стала подступать к горлу… «Да неужели смерть пришла?» Никто не кричал о помощи, все молчали… Стены толстые, а яма глубокая. Никто даже не молился, и я тоже… Однако вода остановилась и стала медленно убывать. Подошли люди и стали вытаскивать нас мокрых из ямы. Все делалось в полной темноте.

Меня снова посадили на стул, под прожектор, и задали тот же вопрос:

— А как насчет золота?

Мокрый, грязный, дрожа от холода, я пропищал:

— Возьмите все, отдам все, что только есть, не губите меня, невинного человека, — и я заплакал.

— Вот так невинный человек, и еще плачешь, а золото прячешь от советской власти.

Меня отвезли домой. Я, мокрый, грязный, обросший и одичалый человек, выломал кирпич из-под печки и отдал 180 руб. николаевскими золотыми монетами и три золотых креста: мой, жены и умершего сына. С меня взяли подписку под страхом ответственности вплоть до расстрела, что я буду молчать. Всего я отсутствовал из дома 21 день.»

Описанные мною события произошли спустя восемь лет после издания Гражданского кодекса. Потерпевший был мелким торговцем при НЭПе и ничего государству не был должен, так как ему удалось расплатиться и уйти вовремя, бросив торговлю. Происходило это в гор. Екатеринодаре.

Я лечил зубы у одной женщины-врача. Это была солидная, очень интеллигентная пожилая женщина. В один прекрасный день ее «взяли». Было совершенно ясно, что «за золото». Вернувшись, она стала проявлять признаки ненормальности, ее преследовала какая-то мысль о воде. Прием больных она прекратила. Она бросилась в реку Кубань и утонула. Это произошло также после издания Гражданского кодекса, примерно в 1930 или 1931 году.

Я не вижу никакой разницы между приходом красноармейца, который разрушает все преграды и запоры, взламывает штыком сундуки, забирает все «объекты прав», а затем выгоняет из дома «субъекта прав» и по дороге его пристреливает, и фининспектором, который приносит окладной лист по налогу. Он тоже может сломать все замки и двери и унести описанное им имущество или выгнать «субъекта прав» на улицу, где его подхватит «на вилы» прокурор и бросит в судебную молотилку по ст. 61 Уголовного кодекса: два года лишения свободы и пять лет ссылки.

В первом случае действует «революционное право», т. е. примечание 1 к ст. 59 ГК РСФСР, или инстинкт личного грабежа: «имущество вообще перешло во владение трудящихся», как говорит это примечание; во втором случае действует уже «революционная законность» или инстинкт государственного грабежа — статья 61 УК РСФСР. Разница только та, что здесь присутствует ярко выраженный элемент государственного мошенничества в лице фининспектора, в обязанности которого входит исчисление заведомо ложного налога, не соответствующего ни фактическому заработку, ни доходу.

Я спросил как-то знакомого инспектора: «Неужели тебе не стыдно исчислять такие сумасшедшие налоги?» Он мне ответил: «Ничего не поделаешь, такая директива, ведь мы теперь не финансисты, а ликвидаторы».

При коллективизации право собственности было совершенно аннулировано. Осталась лишь одна насмешка над нормами Гражданского кодекса. «Обобществленное» крестьянское имущество, сданное в колхоз в принудительном порядке, заносилось по книгам бухгалтерии колхоза частью в основной неделимый капитал, частью в паевой взнос. Последний можно было будто бы получить в случае выхода из колхоза. Таким образом соблюдались в теории нормы Гражданского кодекса, гласящие о договоре «товарищества на паях». Но назад, конечно же, никто ничего не получал, да и сам выход из колхоза был невозможен. Неделимый капитал включал скот и инвентарь. Скот весь подох, инвентарь был поломан. Паевые взносы — зерно, фураж и деньги — также сгинули, а потому ни в одном колхозе уже давным-давно нет тех книг, куда записывались эти данные.

О принудительности, зверствах и неслыханном в истории насилии при коллективизации писалось достаточно, мне хочется только добавить, что кроме надругательства над личностью человека было также совершенно разрушено понятие о праве собственности. А ведь право собственности есть один из элементов человеческого достоинства. При отсутствии этого права человек превращается в ничто, т. е. в колхозника.

К вещному праву относимся также «залог имущества» и «право застройки». Залог имущества в Советском Союзе производится посредством ссудных касс (государственных, конечно), выдающих ссуды под заклад движимости. Таковые имеются в Москве. В других городах я их не видел. Залог недвижимого имущества не практикуется, т. к. нет частных банков, которые могли бы дать ссуду, а Госбанк не кредитует эти операции. Частное лицо никогда ничего не даст, так как оно рискует сейчас же попасть в число нетрудового элемента со всеми вытекающими последствиями. Сделок и операций, которые гарантировались бы залогом имущества, между частными лицами конечно, никаких нет. Поэтому статьи о залоге имущества — мертвые.

Между прочим, в Гражданском кодексе нет понятия движимого и недвижимого имущества. Просто имущество. Дома называются «строениями». Может быть, этим составители хотели подчеркнуть отмену права собственности на землю. Пароход тоже являлся недвижимым имуществом, но ныне право собственности на него тоже отменено, как и на весь транспорт. Таким образом, осталось только «имущество».

Право застройки. Как я указывал, этим правом широко воспользовались партийцы. Однако в 1940 году вышел декрет, карающий пятью годами лишения свободы за разбазаривание «планируемых и фондируемых материалов». Некоторые директора попались и сели в тюрьму, остальные стали воровать осторожнее. Однако пять лет для директора — это только немногим больше, чем полтора года привилегированного положения под стражей: два дня засчитываются им за три, так как они часто работают на ответственных должностях в тюрьме, и после отбытия половины этого сокращенного срока они выходят по условно-досрочному освобождению.

Гражданский кодекс РСФСР включает так называемое «Обязательное право», в частности — «Обязательства, возникающие из договоров», «Обязательства, возникающие вследствие причиненному другому вреда» и «Обязательства, возникающие вследствие неосновательного обогащения».

Все эти разделы составлены отлично, отброшено все ненужное, нет затемняющих фраз, все ясно, лаконически выражено и читается с удовольствием, как юридическая геометрия. Но все это носит теоретический характер, все это академические рассуждения, так как в стране нет развитых гражданских правоотношений. Какие могут быть договоры и какие обязательства могут из них вытекать, когда вся торговая и промышленная деятельность человека парализована? Например, ст. 404 Гражданского кодекса:

«Лица и предприятия, деятельность которых связана с повышенной опасностью для окружающих, как-то: железные дороги, трамвай, фабрично-заводские предприятия, торговцы горючими материалами, держатели диких животных, лица, возводящие строения и иные сооружения и т. п. — отвечают за вред, причиненный источником повышенной опасности, если не докажут, что вред возник вследствие непреодолимой силы либо умысла или грубой небрежности самого потерпевшего».

Кто же эти содержатели диких животных и торговцы горючими материалами? Кто возводит сооружения или владеет автомобилем, что является источником повышенной опасности? Кто владеет мельницами, крупорушками, лесопилками, паромными переправами и тому подобным? Никто. Про кого же написана эта статья? Про государственные учреждения и предприятия.

Эта статья интересна лишь тем, что она выражает презумпцию об ответственности владельцев источников повышенной опасности. Они отвечают наперед во всех случаях и освобождаются лишь при трех условиях, указанных в законе. Это практика, установленная нашим дореволюционным Сенатом.

Последняя глава Гражданского кодекса — наследственное право. Например, человек умер, а похоронить его не на что. Тогда предприятие приказывает сделать гроб из старых досок от забора, дает дроги, в них втыкается какой-нибудь красный флаг с надписью мелом, разведенным в воде: «Пищепродукт» или «Кожкоопремонт» — это знамя, под которым работал покойный. Гроб накрывается красной ситцевой скатертью, снятой с письменного стола, а потому покрытой чернильными пятнами, и процессия трогается. За гробом идет вдова, ведя за руку сынишку или дочурку. Они нищие. Они горько плачут: завтра им нечего будет есть, не с чем пойти на базар. За гробом идет также завхоз предприятия. Его обязанность — следить, чтоб не украли знамя и скатерть, так как из них можно сделать наволочки и кальсоны.

Завхозов называют по-разному. Если это солидное предприятие с большим количеством материальных ценностей и, как всегда, с многомесячной отсталостью и путаницей в учете, так что можно кое-что «потянуть», их называют «начальник тяги чужих вещей». Если же предприятие мизерное вроде Кожкоопремонта, где кроме обрезков от заплаток кожи ничего нет, их называют «начальник мусор-движения». Есть и такие завхозы, которым делать нечего: они смотрят только за зданием, конторой, конюшней, но занимают при этом какой-нибудь партийный пост. Их называют «начальник атмосферного давления».

Но вот умер богатый человек, доктор Федоров. Он окончил в свое время Императорский Московский университет и прибыл на Кубань. Здесь все обильем дышит, и, хотя доктор не имел штанов и ходил в крашеных подштанниках, он быстро нажил практикой два кирпичных дома в городе, хотя и одноэтажных, но весьма солидной постройки. В местном музее я видел разные документы и, между прочим, прокламации, из которых видно, что он баллотировался в Государственную думу как социалист-революционер. Пришел «новый режим». Федоров решил и от него все взять, и сохранить ранее нажитое, а потому вступил в партию большевиков. Дома его не были «муниципализированы», как трудовые, и фининспектор относился к его частной практике снисходительно, так как к нему обращались за медицинской помощью и сами «головки», и их жены с расстроенными нервами.

И вот он умер. Дубовый гроб, прекрасно обитый внутри шелковой мануфактурой. Жена одела покойника в лучшее его белье, шерстяной новый костюм табачного цвета, новые ботинки, вложила ему в жилетный карман его любимые золотые часы с такой же цепочкой и надела ему золотое обручальное кольцо.

Итого: обивка в гробу — 150 руб., белье — 50 руб., костюм — 4000 руб., ботинки — 300 руб., часы — 2000 руб., цепочка — 1500 руб., обручальное кольцо — 200 руб. В общем, по базарным ценам товару на 8200 руб. За эти деньги рядовому рабочему надо работать два с половиной года. Но прошли упорные слухи, что покойника выкопали, раздели и опять закопали. И мне стало ясно, что это «работа» местной кладбищенской власти.

Во что же, однако, превращается в советских руках Гражданский кодекс, это писанная юридическая геометрия? В ничто. Гражданские правоотношения возможны лишь при твердом и широком праве частной собственности, при устойчивости его и при прочной защите закона. Гражданский кодекс нужен при свободном развитии частной инициативы, предпринимательства, торговли и промышленности. Гражданский кодекс есть спутник и руководитель частного капитала во всех его видах развития. Он есть символ свободы. В первобытном обществе зулусов и в социалистическом государстве ему делать нечего.

Советский Гражданский кодекс нельзя изучать отвлеченно вне его применения в жизни. Некоторые статьи Гражданского кодекса используются советскими судами прямо-таки злокачественно. Так, например, ст. 1 гласит, что «гражданские права охраняются законом за исключением тех случаев, когда они осуществляются в противоречии с их социально-хозяйственным назначением». Разумная статья, против нее спорить нельзя. И в нашем старом законе иски, основанные на безнравственном основании, удовлетворению не подлежали; всякие споры по игре и для игры также не имели защиты в суде.

Советская же практика иная. Квартирант-партиец попросил у своего хозяина большой ведерный самовар. Прошло две-три недели — самовар не возвращается. Его приспособили для варки самогона, и он постоянно нужен. Хозяин просит вернуть.

— Да разве это твой самовар?

— Как же, он у меня уже 25 лет.

— Ну, отлично, теперь моя очередь, и я буду им пользоваться 25 лет.

Хозяин обращается в суд. Ответчик говорит на суде: «Да он ему и не нужен». Судья спрашивает у истца:

— А вы чай имеете?

— Откуда же теперь чай, его и в продаже нет.

— А сахар?

— Да и сахару негде купить.

— Значит, вы чай не пьете, — делает вывод судья.

Именем РСФСР народный суд такого-то участка, заслушав дело по иску о самоваре и руководствуясь ст. 1 Гражданского кодекса, решил: в иске отказать, т. к. истец не пользуется самоваром в его социально-хозяйственном назначении. Судебные издержки возложить на истца.

Между тем ст. 59 ГК РСФСР все-таки гласит: «Собственник вправе отыскивать свое имущество из чужого незаконного владения…».

Еще пример. Сельскохозяйственные молотилки были в начале НЭПа освобождены от всяких налогов. Владельцы кинулись ремонтировать и пускать их в ход. Позднее был введен громадный налог хлебозерном. Мой клиент, видя такое дело, не пустил в этот сезон свою машину, и она стояла дома. Члены сельсовета заехали к нему во двор с шестью парами лошадей и увезли молотилку в степь, а затем отказались вообще ее вернуть. В суде я проиграл дело на основании ст. 1 Гражданского кодекса, и молотилка стала собственностью станичного Совета.

В дальнейшем налог был увеличен еще больше. В дополнение к этому владельцы стали заноситься на черную доску как кулаки. До коллективизации это практического значения не имело, но владельцев обязывали работать своими машинами и уплачивать налог, превышающий доход. Мой клиент был доволен, что я дело проиграл. Люди стали тогда разбивать свои машины и сдавать лом в металл-сырье. Молотилка, стоящая три или пять тысяч рублей золотом, пошла за 60–70 советских бумажных рублей.

Не могу не описать чрезвычайно любопытного применения ст. 1 ГК РСФСР еще в одном случае. Станица Полтавская (ныне Красноармейская) была вся поголовно выселена за противодействие коллективизации и населена демобилизованными красноармейцами. Один из этих новых поселенцев, женатый, получил чужую хату, хозяйство, огород и зажил новым хозяином. Но у него не было детей, он был бесплоден. У соседа же дети были. После обсуждения с женой они пригласили соседа, зарезали курицу и приготовили выпивку. За столом зашел такой разговор: «А что, товарищ, я тебе скажу, у тебя детей богато, а у меня нет ни одного. Не потрудишься ли ты и для меня? Жинка моя на это согласна». И сосед согласился.

Был заключен трудовой договор. Кроме ужина и самогона сосед получил авансом за труды 10 рублей деньгами и два отреза материи на штаны и на рубашку. Прошло девять месяцев. Результата не последовало. Был предъявлен иск в суде о возврате 10 рублей и двух отрезов материи, а также стоимости магарыча. Ответчик иска не признал, ссылаясь на то, что работал добросовестно, в доказательство чего попросил допросить в качестве свидетельницы свою жену, которая за тот же период времени родила ему мальчика. Дело разбиралось в народном суде станицы Полтавской при большом стечении новых поселенцев. Суд в иске отказал на основании ст. 1 Гражданского кодекса, так как истец использовал свою жену в ее «социально-хозяйственном назначении». Такова была мотивировка суда, конечно, ошибочная.

Этот процесс в станице Полтавской весьма исключителен и показателен по своему содержанию: он освещает нам высокий моральный уровень красноармейцев, прошедших политическое воспитание в рядах «рабоче-крестьянской Красной армии». Кроме того, самый факт вселения демобилизованных красноармейцев на чужие хозяйства показывает, что есть люди — не единицы, не десятки, а тысячи, — которым ничего не стоит воспользоваться чужим трудовым имуществом. По крайней мере, в станицу Полтавскую они приезжали эшелонами с песнями и гармониями. Да разве эта станица одна? А что произошло в Эстонии и Латвии в 1945 году, после окончания войны?

В детских домах, в школах, в Красной армии, в профсоюзах, в газетах, кино, театрах, по радио, на митингах и собраниях всех видов и по всем поводам воспитание «масс» основывается исключительно на идеях классовой борьбы, классовой ненависти как к своим, так и к заграничным классовым врагам. За 36 лет она переросла просто в ненависть человека к человеку: эгоизм, зависть, злоба, подхалимство перед сильными и какой-то садизм в отношении слабого — вот картина морального разложения, на котором вырастает новая мораль.

Однако возвращаюсь к статьям Гражданского кодекса. Я уже упоминал, что ст. 5 давала право свободного передвижения, селения в любом месте республики, выбора промысла и занятий. Она быстро отмерла. В 1932–33 годах, с введением паспортной системы и прописки по месту жительства, всякое передвижение для колхозников было окончательно запрещено, так как им паспортов не выдавали. Это было окончательное прикрепление к национализированной земле. Правда, за 100 рублей (а иногда и за литр водки) было возможно в милиции получить подложный паспорт, написанный по всем правилам особыми чернилами и с настоящей печатью, но надо было знать, где дать и как. Были и случаи убийства с целью кражи подходящего по возрасту паспорта. Мне известен случай такого преступления на станции Курганная Ворошиловской железной дороги, когда один из пассажиров был убит ночью в станционной уборной.

Отказ в прописке паспорта в больших городах — Москве, Ленинграде, Харькове, Одессе, Баку и пр. — также лишил многих свободы передвижения. Все были загнаны по социальным стойлам: крестьяне в колхоз, ремесленники в артели, адвокаты в коллективы, рабочие прикреплены к предприятиям и производству. Правда, вопреки всем этим распоряжениям, тысячи людей мотались по поездам с детьми и стариками, ища лучшей доли, проедая в пути последние гроши и продавая с себя барахло. Они оседали там, где истратили последнюю копейку на поиски. Какой-нибудь кондитер, распродав свое имущество, с женой и новорожденным ребенком едет из Омска в Сочи на берег Черного моря, так как он слышал, что там курортное снабжение и много сахара. Оказывается же, что Сочи полно кондитерами, и он вынужден поступить в леспромхоз на тяжелую, непосильную для него работу лесоруба.

Или старичок-бухгалтер из города Спас-Клепики Рязанской губернии едет на последние гроши в Святой Крест Ставропольской губернии, так как он получил письмо в прошлом году, что там в колхозах бухгалтерам кроме жалования выдают вино, соленую рыбу и баранье сало. Он прощается с голодной семьей, а на месте оказывается, что в этом году неурожай, а потому ни вина, ни соленой рыбы, ни сала не выдают. Он идет пешком за 50–60 километров в совхоз копать картошку, что едва ли даст ему возможность вернуться домой.

Смельчаки ехали ночью товарняками или на «бочкарях», рискуя быть убитыми или ограбленными урками. Вдруг телеграмма-молния по всем станционным ОГПУ: всех едущих товарными поездами снимать и без судебного разбора немедленно отправлять в концлагеря сроком на три года. И что же случалось? Один знакомый бухгалтер, получив сверхударное задание по составлению баланса, вскочил на такой поезд и вместо Ростова-на-Дону прислал через три месяца письмо из Владивостока, из концлагерей, так как его захватила в пути телеграмма-молния.

А вот целые три семьи крестьян-колхозников Воронежской губернии, когда-то плодороднейшей в России. С дедами, бабками, младенцами, все грязные, в рванье, с крестьянским скарбом. Они говорят, что у них в колхозе три года подряд неурожай. Коров они давно проели, окна в хатах забили досками и вот теперь едут искать работы, так как их председатель разрешил им ехать на отхожие заработки. Не верьте им: это беглые крестьяне, а документы им сделал какой-нибудь добрый человек. Я видел их на другой день в городе: они стояли и просили милостыню, пока их не «замели».

И такие картины можно было наблюдать до самой войны.

При столь ограниченном праве частной собственности, при отсутствии свободы для промысловой и производственной деятельности, при отсутствии свободного товарообмена, при таком стеснении права передвижения и свободного селения Гражданский кодекс превратился в ничто.

Хотя Гражданский кодекс и указывает три вида собственности: государственную, кооперативную и частную, — однако все поглотило государство, даже кооперацию, в которой 80 % государственного капитала. Все торговые и промышленные предприятия находятся в государственных руках. Все они связаны друг с другом стандартными договорами, все распланировано, регулируется циркулярами, инструктивными письмами и ведомственными распоряжениями, вплоть до норм припека из кукурузной, ячменной и пшеничной муки и определения естественной убыли при перевозке по железной дороге или гужевым транспортом яиц, о чем есть специальный закон, которым руководствуются суды и арбитражи.

Ссылаться поэтому в арбитраже на нормы Гражданского кодекса считается неприличным и просто непозволительным, так как все регулируется ведомственными и правительственными распоряжениями. А потому большой труд кодификаторов, работавших над Гражданским кодексом, пошел впустую. И вообще, много ли их уцелело, после того как в специальной юридической литературе было брошено две-три фразы о том, что Гражданский кодекс носит следы буржуазного права?

Оказывается, что при социализме Гражданский кодекс отмирает, а Уголовный — расширяется до невероятности. Если вдуматься, так оно и должно быть: всю тяжесть инициативы, производства, распределения, снабжения, удовлетворение всех нужд и потребностей государство берет на себя, все частное вытеснено; и людям остается только наслаждаться жизнью на свободе или в тюрьме — разница в социалистическом государстве небольшая.

Почему распухает Уголовный кодекс, тоже понятно. Служение какому-то коллективу, принесение ему в жертву сил и знаний ради того, чтобы дети или внуки получили что-то непонятное в будущем, — это порабощение личности в пользу отвлеченного будущего чуждо природе и психологии человека. Значит, нужно эту психологию перевоспитать. Поэтому и переполняются тюрьмы. Кроме того, так как никто не имеет никакой личной заинтересованности в деле и каждый относится ко всему формально, нужно заставить работать «с душой». Отсюда борьба судебных органов с халатностью, за качество, за экономию, за количество, за сроки, за нормы, за план — все это предусмотрено статьями УК РСФСР 109–112 (должностные преступления) 58, и т. д.

Раз нет заинтересованности, значит, нужен кнут; и время от времени вспыхивают кампании за проведение того или иного мероприятия партии и правительства, и кнут хлещет по спинам 180 миллионов согнувшихся рабов. Возьмем крестьянина-хлебороба. Прежде он сам планировал, что посеять и где: капусту сажал в низине, пшеницу на пригорке, решал, что купить, что продать. Каждый жеребенок или теленок был радостью в семье. Жизнь была наполнена интересом. Теперь же какая-нибудь свинарка, босая, по пояс в грязи, возится целый день с рассвета и до вечерней зари с колхозными свиньями и поросятами.

Заканчивая с Гражданским кодексом, я должен остановиться на минуту на Гражданском процессуальном кодексе. В нем указаны обряды и формы судопроизводства по гражданским делам, гарантирующие правильность разбора дела. Советские судьи любят козырять фразой: «У нас нет состязательного процесса, это свойственно только буржуазным судам». Я несколько раз, притворяясь, что не понимаю этого, просил судей разъяснить мне и расшифровать эту фразу, но никогда не получал ответа.

Сущность ее заключается в ст. 5 Гражданского процессуального кодекса:

«Суд обязан всемерно стремиться к уяснению действительных прав и взаимоотношений тяжущихся, почему, не ограничиваясь представленными объяснениями и материалами, он должен посредством предложенных сторонам вопросов способствовать выяснению существенных для разрешения дела обстоятельств и подтверждению их доказательствами, оказывая обращающимся к суду трудящимся активное содействие к ограждению их прав и законных интересов, дабы юридическая неосведомленность, малограмотность и подобные тому обстоятельства не могли быть использованы им во вред…»

Таким образом, не состязание ответчика и истца или их адвокатов играют решающую роль в исходе дела, а активность самого суда: не удовлетворившись доводами и доказательствами сторон, суд может и даже обязан предложить или потребовать от той или иной стороны новые документы, доказательства, свидетелей и т. п., если та или иная сторона не догадается или не умеет их представить сама. Суд, следовательно, является не равнодушным зрителем состязания сторон, а активным их помощником.

Откуда же появилась такая прекрасная идея в советском законодательстве об активности суда, дабы ловкий истец не смог бы использовать юридическую неграмотность и неосведомленность ответчика и выиграть таким образом неправое дело? В воспоминаниях сенатора А. Кони «На жизненном пути» есть несколько страниц, посвященных бывшему присяжному поверенному, а позже сенатору Боровиковскому. Идеи об активности суда, о помощи юридически неосведомленному лицу, выступающему в суде, принадлежат сенатору Боровиковскому, который посвятил этому вопросу несколько литературных трудов и проводил их в жизнь в своей судебной работе, о чем в восторженных словах и вспоминает Кони.

Вот каким образом «буржуазно-судебно-бюрократическая» идеология прокралась в советское законодательство. Однако эта юридическая активность не под силу малограмотным и невежественным советским судьям, а потому они вместо 5-й статьи ГПК чаще пользуются 6-й, которая гласит:

«Всякие злоупотребления и заявления, имеющие целью затянуть или затемнить процесс, немедленно пресекаются судом». Вот это по плечу советским судьям. «Пресечение» — любимое дело всех советских работников суда. Оно считается «активностью» в разборе дела.

Эта статья — бич для адвокатов: всякая состязательность их, ходатайства об отложении дела для представления документов, приведение новых доказательств на суде «пресекаются в корне как попытка к затяжке дела и затемнению правоотношений».

В античном мире в судах были поставлены песочные часы — клепсидра, — и адвокат должен был прекращать речь, когда песок высыпался. Вот эта ст. 6 ГПК является советской «клепсидрой», и хотя время для произнесения речи по советскому закону не ограничено, как указано в одной из статей, судья, проявляя «активность во время разбора дела» и руководствуясь вместе с тем статьей 6, «вежливо» говорит вам, в то время когда вы развиваете свои доводы: «Закругляйтесь, товарищ защитник, закругляйтесь».

Однажды я выступал в качестве защитника по уголовному делу о покупке краденой лошади. Вдруг прокурор, обратившись к суду, заявил: «На основании ст. 6 ГПК я прошу занести в протокол, что защитник затягивает процесс и затемняет правоотношения, а потому я прошу пресечь это в корне», — и для убедительности он огласил эту статью.

В цивилизованных обществах законы развиваются частью путем более культурного толкования их и применения в судебной практике, частью ввиду научных изысканий в этой области, а также ввиду общественной критики, в результате чего появляются новые прогрессивные законодательные акты. Вместе с этим возникает и судебное мировоззрение, воспитанное поколениями в лучших, возвышенных идеалах правосудия. В Советском Союзе указанные в Гражданском кодексе права воскреснуть не могут. В СССР, как сказал Сталин, «кадры решают все». Это надо понимать в том смысле, что все решают партийные работники, поставленные на всех ответственных постах.

Чтобы получить инженерную специальность, надо учиться и положить много труда в течение четырех-пяти лет. А вот для того, чтоб стать судьей, не надо никаких стараний и знаний, нужно лишь пройти трехмесячные курсы. Туда идут партийцы, которым не даются науки и даже русская грамматика: требуется быть лишь политически подкованным. Так же получают образование и прокуроры. Эти кадры и решают все до тех пор, пока не попадутся и не будут сняты с работы за пьянство и моральное разложение, за слишком откровенные взятки, за растрату, за двоеженство или за искривление классовой линии. И сколько таких «кадров» прошло перед моими глазами.

9. Земельный кодекс 1922 года

Земельный кодекс тоже умер быстро, хотя на составление его было потрачено немало сил, причем хороших сил. В особенности, в отделе землеустройства видна была опытная рука, может быть даже бывших столыпинских работников.

Формально земля, воды, леса, недра объявлялись достоянием трудящихся. На самом деле все эти дары природы являются просто партийной кассой. Если какая-нибудь консервативная партия в Англии имеет в кассе миллион фунтов стерлингов, то ВКП(б) имеет в своем распоряжении нефть, каменный уголь, все минералы и металлы, золото, серебро, леса, моря, железные дороги, пароходы, фабрики, хлеб и 180 миллионов бессловесных рабов, часть которых работает в местах заключения бесплатно, а остальные — за фальшивые деньги, т. е. за необеспеченные советские бумажки. Крестьяне же не получают и этого, а платят своим трудом за право влачить на национализированной земле полунищенское существование.

Право собственности на землю и право аренды упразднено. Одна из статей Земельного кодекса гласит, что все строения, сооружения и насаждения, соединенные с земельным участком пользователя, принадлежат последнему. Он может их продать, а новый пользователь должен предварительно испросить у местного земельного общества согласия на пользование земельным участком. Если оно откажет, дело разбирается в Земельной комиссии — это специальный земельный суд по всем земельным спорам, а также по разделам крестьянских дворов, когда один из членов семьи выделяется из двора, требуя себе доли. Обычно выходит из двора женатый сын с семьей, забирая себе значительное количество земли и имущества.

В дополнение к Земельному кодексу была издана «Инструкция о разделе крестьянских дворов». В ней указано с первых же слов, что целью ее является установление «устойчивого» землепользования и создание «прочных товарных крестьянских дворов», т. е. создание крепких крестьянских единоличных хозяйств, дающих продукцию на рынок, — по более поздней советской терминологии, «кулацких хозяйств», на разрушение которых была брошена в скором времени вся сила большевистской государственной власти.

Не является ли эта «инструкция» продолжением мысли Столыпина о создании «крепкого мужика» как опоры государственного строя? Может быть, авторы думали, что сильный, крепкий, новый крестьянин воспрепятствует дальнейшему углублению революции, приведет в равновесие общественные силы и положит преграды дальнейшим социалистическим опытам. Так или иначе, все составители заплатили за эти мечтания своей головой.

Попытку приостановить измельчание и оскудение крестьянских хозяйств, укрепить их и придать им «товарности» можно видеть в одной из статей Земельного кодекса, которая гласит: «Требовать раздела двора могут лишь лица, достигшие совершеннолетия и пробывшие в дворе не менее двух севооборотов, а при отсутствии правильного севооборота пробывшие не менее 6 лет». Кроме того, «Инструкция о разделе дворов» ставит некоторые преграды растаскиванию двора, который может быть объявлен недробимым в земельном отношении в случае выхода из него какого-нибудь члена семьи. В этом случае последний получает только долю имущества в зависимости от времени, проведенного во дворе, земельный же надел он должен получить от местного земельного общества.

Однако то, что хотела дать правая рука, очень быстро было отнято левой. «Партия и правительство» увидело «товарность» в другой системе — в коллективизации. Удар, же был нанесен не только по крестьянину, но и по теоретикам единоличного хозяйства.

Одновременно с грандиозным процессом «Промпартии», о котором я говорил, подготовлялся к постановке на судебной сцене советского правосудия процесс «Крестьянской партии, во главе с Кондратьевым и Чаяновым. Спектакль этот не состоялся: «виновные» были просто расстреляны в подвалах. Сталин боялся, что эти мужественные люди на суде подвергнут жестокой критике гнилую систему коллективного хозяйства. А это могло оказать губительное влияние на колхозы, только что начинающие «процветать». Таковы были слухи и разговоры, проникавшие в юридическую среду.

Мне случайно попала в руки объемистая книга Кондратьева по крестьянскому вопросу. Я не смог ее прочесть всю, но помню, что в ней указывалось на быстрый рост, подъем и развитие единоличных крестьянских хозяйств в России в дореволюционный период в связи с дешевым кредитом сельскохозяйственных товариществ, работой земельных банков, земств и других мероприятий. Видимо, Кондратьев был крупный авторитет в крестьянском вопросе. И вот его расстреляли.

Все это право собственности на строения, сооружения, все это устойчивое землепользование, товарность дворов — исчезло, как только началась коллективизация. Прекратились иски о разделе дворов, так как нечего уже стало делить: земля отошла к колхозу, лошади, коровы, телеги, сеялки, веялки, бороны, хомуты, вожжи и даже кнуты — все было отнято. Наступило сразу полное оскудение крестьянского двора, которому осталась одна телка, но и ту кормить было нечем. О том, чтобы построить новую хату, и мечтать было уже нельзя: все рабочие руки семьи в будни и в праздники заняты на бестолковой колхозной работе, так что некогда помыться и постирать белье, а привезти столбы, хворост, глину не на чем, так как колхоз вечно в «прорыве» по выполнению плана и даже не может дать подводы, чтоб отвезти роженицу в больницу.

Земельные комиссии, разбиравшие споры о земле и о разделе имущества, куда-то исчезли так же, как вдруг исчез и сам Земельный кодекс со всеми крестьянскими правами. Исчезло и право собственности у крестьянина вообще. У него остались одни лишь обязательства всех видов поставок, вплоть до поставки своего голоса при выборах в Верховный Совет.

При внутриселенном и межселенном размежевании земель для колхозов поступали все строения, сооружения и насаждения в степи на хуторах; межи зачастую проходили через сад или хату, и эти еще дедовские постройки ломались, насаждения выкорчевывались, колодцы заваливались. Владельцы не получили никаких компенсаций. Впрочем, некоторые получили ссылку в Сибирь.

Раз ко мне пришел клиент, древний старик из станицы Ионивка (так старые люди называют станицу Ивановскую), и жаловался, что у него хутор в степи разрушен. Он мне рассказывал:

— Сколько мне лет, я уже не помню, но когда я был подростком, мы как-то пахали в степи, конечно, с винтовками. Налетели черкесы, завязался бой, и меня взяли в плен. Они ускакали со мной за Кубань, а затем в своем ауле посадили в глубокую яму, на ногах у меня были деревянные колодки. Мне бросали в яму кукурузные лепешки и опускали воду в кувшине. Затем стали меня брать на работу. Не помню, сколько времени прошло, но потом меня оженили и дали хату. Перед свадьбой меня окрестили в турецкую веру. Я уже имел двух детей, но решил бежать. Бывало, ночью выйду за саклю, упаду на «уколюшки» и прошу Господа Бога простить мне, что я обасурманился. Я убежал и вышел в то место на Кубани, где теперь станица Троицкая, а тогда там были большие камыши. В это время меня настигла конная погоня, но на другом берегу Кубани на большой белолистке сидел дозорный казак, а под деревом был пост и привязаны байдаки. Я бросился в воду и закричал по-русски: «Ратуйте, братья казаки, ратуйте, кто в Бога верует!» Дозорный поднял тревогу, казаки вмиг открыли огонь по камышам, а другие отвязали байдак и подобрали меня из воды. Я вернулся в свою станицу и вот уже больше 50 лет занимаюсь хлебопашеством. Ныне пришли какие-то чужие люди, ругаются непотребными словами, гонят меня с земли и поломали весь мой хутор в степи. А ведь эта земля наша, она полита казачьей кровью и потом, везде были плавни, камыши, неудобица, мы ее обжили, распахали, обстроили и завели садочки. Пусть они идут и обживают плавни: их от Темрюка до Ейска 300 верст. А они берут наше, готовое. Сколько наших померло здесь от лихорадок и других болезней, пока мы эту землю привели в порядок и в жилой вид, а ее отдают ныне каким-то людям из Рязанской губернии.

Что я мог ему сказать? Что он снова в плену, что опять его хотят «обасурманить»? Что во время гражданской войны казаки снова хотели его спасти, но красная сила одолела их?

Итак, Земельный кодекс исчез, как исчезли и земельные суды, т. е. земельные комиссии. На смену им явился сталинский «Образцовый колхозный устав», согласно одной из статей которого председателю разрешалось даже налагать штраф в административном порядке на неисправных членов. Вместе с тем каждый колхоз получил огромную толстую книгу, размером в окно, в красном коленкоровом переплете, с тисненным золотом советским гербом. В этой книге изображены и расчерчены в красках все земельные угодья. На книге также напечатано тисненым золотом: «Земля на вечность такого-то колхоза». «Земля на вечность» — это подделка под крестьянскую психологию. А колхозники говорят: «Это не земля, это наше рабство на вечность».

10. Кодекс законов о труде 1922 года

Хотя этот кодекс представляет из себя небольшую книжку, однако изучить его нет никакой возможности, так как к нему имеется бесчисленное количество разъяснений и дополнений в виде постановлений Всероссийского центрального совета профессиональных союзов (ВЦСПС), Наркомтруда, общих постановлений правительства, директивных статей в газете «Труд» и, наконец, даже постановлений партии ВКП(б). К последнему относится, например, декрет об оплате труда трактористов. Он подписан генеральным секретарем партии ВКП(б), Сталиным, хотя по конституции партия не является законодательным органом. Все это разбросано по различным ведомственным органам печати и весьма пестро.

Этот кодекс вышел как-то в комментированном издании под редакцией какой-то женщины, видимо, знатока рабочего законодательства, был большого формата и толщиной в ладонь, но вскоре оказалось, что комментаторы его — уклонисты, а поэтому было опасно не только пользоваться им и ссылаться на него, но и вообще держать в руках. Поэтому даже профессиональные адвокаты часто спотыкались на этом кодексе, не говоря уже о малокультурных работниках профсоюзов. Простой рядовой рабочий и вовсе лишен был возможности его постичь, хотя ему и принадлежат в теории все фабрики и заводы и даже государственная власть.

Кроме того, в Кодекс законов о труде «вкрались» статьи из Уголовного кодекса, а именно указ Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г.: опоздание или прогул, караемые принудительными работами до шести месяцев, уход с работы или самовольный переход на другую работу, караемые тюрьмой от двух до четырех лет; а также указ Верховного Совета СССР от 10 августа 1940 г. о мелких кражах на производстве, караемых годом лишения свободы. Эти проступки не рассматриваются как общие, свойственные всем гражданам, но относятся исключительно к рабочим, и два их них являются нарушением трудовой дисциплины, как ее понимают Советы, а потому место всем этим законодательным актам не в Уголовном кодексе, а в Кодексе законов о труде.

Если принять во внимание эти моменты, а также проследить за развитием других положений, как, например, постепенно, но твердо установившийся порядок оплаты труда на производстве в виде сдельщины, т. е. введение системы и культивирование ударничества и стахановщины и систематическое повышение норм выработки; связанное с ними выматывание сил при помощи социалистического соревнования, облеченного в форму договора; твердо укоренившаяся система снижения заработка при помощи займа, вследствие чего рабочий получает в год зарплату лишь за 11 месяцев, а не за 12; и, наконец, отказ профсоюзов от защитных функций и переход их исключительно на воспитание рабочих в коммунистическом духе, то можно будет увидеть совершенно ясно систематический поход хозяина, т. е. государства, против рабочих. В тексте же Кодекса законов о труде есть много хорошего, только в жизни все преломлялось иначе.

Кодексом установлен восьмичасовой рабочий день, а на тяжелых предприятиях и подземных работах — семичасовой, ограничен труд несовершеннолетних, даны различные гарантии и компенсации, введен оплачиваемый отпуск в течение 12 рабочих дней после года работы, проведено социальное страхование на случай болезни, безработицы или инвалидности, причем страховые взносы делает лишь «хозяин», рабочие от этих взносов освобождены. Предусмотрена охрана прав матери и охрана труда в целом. Так, ст. 133 УК РСФСР, защищающая жизнь и здоровье рабочего, указывает, что «поставление работника, с нарушением правил об охране труда, в такие условия работы, при которых он утратил или мог утратить свою трудоспособность», карается лишением свободы.

К одной из гарантий следует отнести ст. 47 Кодекса законов о труде, которая лишает нанимателя права увольнять рабочих без уважительных причин:

«Трудовой договор… может быть расторгнут по требованию нанимателя… лишь в следующих случаях:

а) в случае полной или частичной ликвидации предприятия, учреждения или хозяйства, а равно в случае сокращения работ в них;

б) вследствие приостановки работ на срок более одного месяца по причинам производственного характера;

в) в случае обнаружившейся непригодности нанявшегося к работе;

г) в случае систематического неисполнения нанявшимся без уважительных причин обязанностей, возлагаемых на него договором или правилами внутреннего распорядка;

д) вследствие совершения нанявшимся уголовно преследуемого деяния, непосредственно связанного с его работой и установленного вступившим в силу приговором суда, а также в случае пребывания нанявшегося под стражей более двух месяцев…»

Таким образом, добропорядочный рабочий получает гарантию и обеспеченность работой. Но ныне рабочие не знают, как избавиться от этой гарантии после того, как вышел декрет от 26 июня 1940 года, карающий за уход с работ тюрьмой до 4 лет.

Конечно, громадное значение имеют в трудовом законодательстве вопросы социального страхования. Однако в советской действительности оно выглядит так. Например, бесплатное лечение. Действительно, врач бесплатно констатирует у больного ту или иную болезнь и выписывает лекарство. Но больной в аптеке должен платить за лекарство наличными деньгами. Правда, несмотря на дороговизну лекарств, выходит дешево, так как аптекарь вычеркивает из рецепта все и оставляет лишь «аква дистилята» и «натрум-бикарбоникум», т. е. оставляет лишь воду и соду, остальных входящих в рецепт медикаментов «в настоящий момент», по словам аптекаря, нет. Если вы протягиваете ему рецепт на аспирин, он отвечает: «Что вы, что вы, аспирина давно уже нет».

Хина продается только по рецептам малярийных станций. Между тем, малярия охватывает такие пространства, что это отзывается на уплате сельхозналога, так как население лежит вповалку больное. Так было и в том районе, где жил я, на хуторе Скобелевском, и где я попал во вспышку тропической малярии, занесенной на Кубань из Сочи, с Черного моря. Я свалился и от приступов болезни терял сознание. В нашем районе малярийных станций никаких не оказалось, а кроме того, адвокаты и крестьяне не охвачены были социальным страхованием: оно распространялось только на наемных рабочих.

И вот рабочему нужно сделать, по определению врачей, рентгеновский снимок с легких. Превозмогая болезнь и тратя последние гроши, он должен ехать за 1000 километров в гор. Ростов-на-Дону. Оказывается, там очередь на снимки, и до него она дойдет только через месяц или полтора. Он вторично приезжает в срок, но рентгеновский кабинет закрыт на ремонт, и когда откроется, неизвестно, может быть, через месяц, может быть, через два.

И тогда возникает вопрос, где же это социальное страхование и бесплатное лечение и где все достижения советской медицины? Мало провозгласить принцип социального страхования и козырять им, нужно его осуществить и провести в жизнь. У Советов же все остается на бумаге. Они любят хвастаться: «До революции в нашем городе было только 36 кроватей в госпитале, а сейчас 360!» Но они не упоминают, что эти 36 кроватей стояли пустыми, а сейчас все 360 заняты и больные кроме того лежат в коридоре, дожидаясь очереди.

Однако мне могут возразить, что есть же в СССР прекрасные санатории в Крыму, в Сочи и Минеральных Водах, где рабочий в порядке социального страхования может лечиться и отдыхать, и есть же научные учреждения, где советская медицина развивается и шагает вперед на благо трудящихся. Но ведь дивная южная природа, солнце, морские купания, пятигорские источники, и нарзан были и будут независимо от советского социального страхования, а строения и сооружения, дворцы, дачи, гостиницы на 90 % являются награбленным добром.

Пусть так, но этой природой, купаньем, дворцами и минеральными источниками пользовались купцы, «графья и князья», а ныне рабочие и служащие? Нет. В первую очередь едут туда, конечно, кремлевские владыки и их прихлебатели с женами и любовницами, затем опора и защита власти и режима — энкаведисты и военные, затем ответственные партийные работники с таким же женским ассортиментом, затем просто партийцы, и в них вкраплены для коллекции какой-нибудь знатный сталевар, или стахановец-доменщик, или углекоп, конечно, все тоже партийцы, или, наконец, Маруся-трактористка, принятая самим Сталиным, как побившая рекорд в посадке свеклы. Словом, «новая аристократия».

Для рабочих мне известны другие курорты. Так, около станицы Абадзеховской из земли бьет небольшой фонтан воды, издающей серный запах. Какой-то добрый человек поставил около него корыто, сколоченное из досок. Рабочие приходят из города, наполняют это корыто серной водой, накаливают на костре большие камни и бросают их в воду. Когда вода нагреется, они садятся в ванну и говорят, что это помогает от всех болезней.

В жизни приходилось встречаться и с другими картинами. Я приехал как-то по делам кооперации в глухую горную станицу и остановился у знакомого человека. Пришло несколько женщин соседок. Разговорились. Все, конечно, жаловались на колхозную жизнь и на отсутствие товаров в кооперации.

— Но ведь вы же здесь хорошо зарабатываете помимо колхоза, дичкой?

— Да, ходим в горы и собираем и кислицу, и грушу в лесу, — ответила одна из женщин. — Вот я на прошлой неделе несла мешок на спине, устала и села отдохнуть на мосту. Смотрю, дождик идет. Я протянула руку, а она сухая, дождя нет; а это у меня в глазах сечет, и я вижу дождь. Я пошла к доктору, он сказал мне: «Если будете ходить еще собирать груши, то ослепнете».

— И мне то же сказал, — отозвалась другая женщина, — но только у меня в глазах был не дождик, а темные пятна, куда ни посмотрю, везде вижу черное пятно.

Тут же они мне рассказали случай, когда женщина сломала себе ребро: у нее сполз со спины мешок, желая его поправить, она слегка его подбросила и тут же упала с переломленным ребром.

— Но ведь в старое время вы так же занимались сбором и груши, и кислицы и сушили их, а затем возили целыми фурами в хлеборобные станицы и меняли на пшеницу пуд за пуд? — заметил я.

— Так что же вы равняете? Тогда человек запряжет пару быков в фуру и едет в горы, пока дорога есть. Три-четыре раза обернулся, и фура полная. Работали всей семьей, и харчи были, и обувка была, а сейчас в нашей кооперации пустые полки, и я должна десять раз ходить в лес, чтоб купить на базаре ботинки, вот мы и работаем сейчас вместо быков и босые ходим по камням острым и колючкам, тряпок нет даже, чтобы обмотать ноги.

Я как-то поделился этими своими впечатлениями со знакомым доктором, жившим в районном центре. Он мне ответил: «Я скажу вам больше: 100 % замужних женщин в колхозах больны женскими болезнями, разными приращениями, искривлениями, опущениями, встречаются даже случаи выпадения прямой кишки от натуги. Ведь они ворочают пятипудовые мешки с пшеницей, а мешок фасоли весит даже семь пудов».

Продолжая разговор, он достал с полки книгу и прочел мне, что в каком-то районе, не упомню сейчас, в каком именно, все животные и все люди поражены глистами любых видов, начиная от кишечных и кончая глистами, гнездящимися на задней стороне глазного яблока.

«У нас пока этого нет, — сказал мой собеседник, — но если будет, я не знаю, как мы будем с этим бороться, ведь вы знаете, что с медикаментами у нас весьма слабо. Впрочем, я думаю, что эту книгу написал какой-нибудь враг народа или уклонист», — с улыбкой добавил он.

По одной из статей Кодекса законов о труде запрещается ставить женщин на такие работы, где им пришлось бы подымать тяжести свыше 50 килограммов (трех пудов). Поэтому администрация приказывает такие тяжести подымать двум женщинам. Однако, в спешке и желая перевыполнить нормы, женщины двигают и в одиночку тяжести, которые превышают эту норму. Администрация, зная об этом, смотрит сквозь пальцы. К тому же этот закон на колхозниц не распространяется, так как они работают не по найму, а как бы являются хозяевами.

Хочу отметить еще один случай труда, на который не распространяется трудовое законодательство. Один из американских журналистов сообщил недавно, что, будучи в Москве зимой, он был удивлен большим количеством женщин, которые чистили снег на улицах столицы скребками, метлами и лопатами. Они были одеты бедно, у многих не было перчаток, и бросались в глаза красные руки. Он заметил, что одна женщина плакала, и подумал, что это, может быть, провинциалки, т. е. женщины из деревень, которые соблазнились работой в Москве, где все же можно кое-что купить и «подбарахлиться», т. е. вырвать кое-что из одежды. На самом деле это была «трудгужповинность», не оплачиваемая зарплатой, на своих харчах и на своей одежде, не нормированная Кодексом законов о труде, предусматриваемая только для крестьян. Мужчины не старше 55 лет и женщины не старше 45 лет обязаны отбыть «трудгужповинность» в течение двух недель в продолжении каждого года. Возраст этот фактически не соблюдается. Учреждения, находящиеся в сельской местности, и колхозы обязаны выделять на эти работы автомашины и конный транспорт.

И вот этих женщин грузят в кузов открытой грузовой машины и гонят в Москву за 50–60 километров, в зависимости от потребности рабочей силы. Так как машин мало, а женщин много, то едут они, стоя в кузове, плохо одетые, обдуваемые «ветерком», а вечером они возвращаются домой, голодные, прозябшие, измученные работой и ездой.

Они же расчищают снег на железнодорожных станциях и на путях в случае снежных заносов.

Но почему эта тяжесть падает на женщин? Да потому, что еще до войны в деревнях преобладающим населением были женщины: мужчины или сидели в тюрьмах, или разбежались на «производство», а оставшиеся занимали должности председателей, бригадиров, учетчиков, завхозов, кладовщиков и заведующих различными сельскохозяйственными производствами.

Мне лично в 1940 году пришлось принять участие в такой «трудгужповинности». Хотя я не был крестьянином, а состоял юрисконсультом в учреждении, я вынужден был в порядке социалистического энтузиазма присоединиться ко всей нашей конторе для работы по предложению профсоюза. Стоя в кузове машины и держась за спину и плечи соседа, чтобы не упасть, мы лихо вкатывали в станицу с пением советских «бодрилок». Мы исправляли шоссе протяжением в 12 километров; приходилось работать, ломая камень такой тяжелой киркой, что ею можно было вывихнуть руку в локте или в плече. Кому пожалуешься? Профсоюзу? Но ведь мы же все добровольно приняли его предложение «включиться в порядке социалистического соревнования» в эту работу и быть даже ударниками дорожного строительства.

Согласно статье 48 Кодекса законов о труде рабочий может уволиться по своему желанию:

а) вследствие неполучения им в срок установленного вознаграждения;

б) вследствие нарушения принятых нанимателем на себя по договорам обязанностей или законов о труде;

в) вследствие грубого обращения с нанявшимся со стороны нанимателя, представителей администрации или членов их семей;

г) вследствие изменения в худшую сторону санитарно-гигиенических условий работы;

д) во всех других случаях, специально предусмотренных законом.»

Но разве не является жестоким обращением то, что хозяин издал закон, по которому за опоздание к нему на службу он наказывает рабочего принудительным трудом, а за переход на другую работу — тюрьмой? В какой капиталистической стране даны такие права капиталисту? Ни в какой. И разве ВЦСПС или местный профсоюз встает на защиту, ограждая рабочего от такого бесчеловечного отношения?

Опоздание хотя бы на одну минуту влечет за собой выговор в письменном приказе. Опоздание на 21 минуту карается принудительными работами. И это в стране, где у 99 % населения нет часов!

Чтобы стало понятно, что из себя представляют эти «прогулы», т. е. опоздания, я приведу два-три случая. Иногда в них встречается и комический элемент. Как-то утром я зашел в канцелярию народного суда 4-го участка. Меня поразил тяжелый воздух. Я увидел, что под стулом секретаря какая-то лужа.

— Шура, — спросил я его, — в чем дело? Что случилось?

— А что, разве ты не знаешь декрета от 26 июня за прогул?

— При чем же тут декрет? — возразил я.

— Ну, понимаешь, у меня схватило живот, когда я шел в суд, не могу же я возвращаться домой, а зайти некуда, да и времени в обрез…

В это время в канцелярию вошла судья-женщина.

— Фу, какая гадость, почему здесь так воняет?

Когда выяснилось, в чем дело, она сказала:

— Иди сейчас же на реку, выкупайся. И возьми стул с собой, вымой его и штаны и убери за собой на полу.

— А вы не пришьете мне прогул за купанье?

— Конечно, если ты будешь купаться больше 21 минуты, но ты постарайся уложиться в 15 минут, и я объявлю тебе только выговор.

Он вернулся, бедняга, в мокрых штанах. Да и дома ему переодеться было не во что. Вообще, его преследовали неудачи. Он женился и дал своей молодой жене 30 руб. на «перманентную» завивку, а она его бросила. В счет завивки он отобрал у нее подушку и одеяло. «Теперь будет у меня, на чем спать, а то ведь я пиджаком укрывался, а под голову клал ботинки, ты ведь знаешь, на наше жалованье в 150 руб. не разживешься, а она последние 30 руб. у меня выманила.» Однако не пришлось Шуре долго спать под одеялом и на подушке, вскоре его нашли в лесу повесившимся: он остался должным по авансу в суде 20 руб., которые брал на свадьбу.

Еще пример. В нашем учреждении, где я работал юрисконсультом, была уборщица. Она жила на краю города и тратила на дорогу к месту работы 35 или 40 минут ежедневно. Как-то утром разразилась гроза с ливнем и крупным градом, который побил стекла во многих домах. Все служащие явились на работу мокрые, как курицы, и развесили свою одежу на стульях. Она же не смогла вовремя прийти, так как на перекрестках образовались на краю города крупные потоки воды и, кроме того, она пряталась от града. Словом, опоздала она на 22 минуты, придя промокшая до костей и босая, так как от грязи и воды у нее развалились ее старые ботинки. Тут же, усталая и мокрая, она была отправлена в дежурную камеру народного суда по декрету от 26 июня 1940 года за прогул и осуждена на три месяца принудительных работ по месту службы с удержанием 10 % из ее зарплаты.

Она получала 115 руб. в месяц. От налога эта зарплата освобождается, но от займа нет. Поэтому контора с нее удерживала 11 руб. 50 коп. в течение 10 мес., чтоб погасить ее подписку на заем в размере месячной зарплаты, так же, как это делается и с остальными рабочими и служащими. Кроме того, она ежемесячно уплачивала в профсоюз 1 %, так что оставалось ей на руки 102 руб. 50 коп. Килограмм черного хлеба стоил 90 копеек — это составляет в мес. 27 руб. Остается 75 руб. В государственных магазинах десяток яиц стоит 5 руб. Таким образом, килограмм черного хлеба и десяток яиц поглощают весь ее заработок. На одежду, квартиру и прочие расходы не остается ничего. Эта ставка уборщицы установлена так же по коллективному договору ВЦСПС повсеместно.

Основными вопросами для рабочих являются, конечно, заработная плата и рабочее время. По Кодексу законов о труде условия эти оговариваются в договорах по найму, которые могут быть личные и коллективные. Первые из них занимают незначительное место. Большинство же рабочих и служащих «охвачены» коллективными договорами. От имени рабочих ВЦСПС заключает их с наркоматами тяжелой, легкой или пищевой промышленности. ВЦСПС — это профсоюзные самозванцы, профсоюзные аппаратчики. Фактически ни один рабочий не принимает участия в выборе этого верховного рабочего органа. Его «выбирают» по инструкциям и указаниям партии такие же низовые аппаратчики-партийцы, будучи сами навязаны рабочим партией под видом тех же выборов. ВЦСПС фактически и всецело является отделением той же коммунистической партии, но одетой в одежды будто бы общественной рабочей организации. Поэтому рабочие и служащие фактически не организованы, а подчинены коммунистической партии, т. е. правительству. Профсоюзные организации являются паразитом на рабочем теле, так как они содержатся и живут за счет рабочих отчислений из зарплаты в размере 1 % и проводят не рабочую политику, а правительственную. Другими словами, партия содержит один из своих аппаратов, удерживая непосредственно с рабочих деньги на его содержание. Поэтому вполне естественно, что основной задачей профсоюзов является воспитание рабочих масс в коммунистическом духе и содействие в поднятии производительности данного производства, как об этом и сказано в положении о профсоюзах.

Совершенно ясно поэтому, отчего коллективные договоры содержат максимум требований со стороны хозяина и минимум со стороны рабочих. Не было ни одного случая, чтобы ВЦСПС поставил вопрос о сокращении рабочего времени, т. е., например, о переходе с шестидневной рабочей недели на пятидневную с сохранением, конечно, той же зарплаты или об автоматической прибавке зарплаты пропорционально росту цен. Правда, в последнее время говорят и пишут, что правительство снижает цены и будто бы за последние годы снижало их несколько раз. Но никто не говорит, сколько раз правительство повышало цены и в каком размере. Так, например, килограмм хлеба стоил 90 коп., а стал 3 руб., яйца были 5 руб., а потом стали 12 руб., литр водки был 10 руб., а затем 50 руб., велосипеды стоили 250 руб., но в один прекрасный день их стоимость повысили до 450 руб., табак стоил 5 руб. килограмм и вдруг стал стоить 50 руб. и т. д. И вообще, какое значение имеет снижение цен, когда, например, гречневая крупа — пища бедняка — стоила в старое дореволюционное время 4 коп. фунт, т. е. 10 коп. килограмм, а сегодня в СССР она стоит 4 рубля килограмм! Или сливочное масло. В старое время оно стоило 40 коп. фунт, т. е. 1 рубль за кило. А теперь оно стоит 25 руб. килограмм 1-го сорта и 22 руб. 50 коп. — 2-го сорта. При снижении цен на 10 % оно все равно недоступно.

Цены вообще настолько вздуты, дороговизна жизни настолько велика, что ее нельзя излечить мерами снижения цен на какие-нибудь 10–15 %. Необходима крупная валютная реформа и общее оздоровление народного хозяйства, так как страна обнищала до крайности, товаров нет, производительность труда низкая, а главное, сельское хозяйство в полном упадке.

Снижение цен, а также их повышение дает выгоду и приносит обогащение только заведующим магазинами. Как это происходит? Очень просто. О снижении или повышении цен на тот или иной товар дается из главной конторы торгующей организации телеграмма или передается по телефону заведующему магазином. Он сейчас же вызывает ревизионную комиссию и совместно с ней «снимает натурные остатки» снижаемого или повышаемого товара, т. е. перевешивает или пересчитывает этот товар, имеющийся налицо в магазине. Если, например, водка была 10 рублей за литр, а по телеграмме стала 15 рублей, до прихода ревизионной комиссии заведующий прячет 50 литров и продает их затем по 15 руб., а отчитывается перед бухгалтерией, как если бы он продал водку по старой цене, еще до получения телеграммы. Иногда это делается совместно с ревизионной комиссией, которая вместо 100 наличных литров вписывает в акт только 50 и тут же получает свою долю.

Обратный случай: цены на водку снижены: до телеграммы была 15 руб. за литр, а после — 10 руб. В магазине, допустим, налицо 100 литров. Ревизионная комиссия вносит в акт не 100, а 200 литров, т. е. 100 литров, проданные уже ранее по 15 руб., показываются, как подлежащие продаже по сниженной цене, т. е. по 10 руб. Опять 500 руб. барыша, который тут же делится.

Но вернемся к профсоюзу. Каждый его член имеет на руках членскую книжку, где написано о задачах профсоюза. Там сказано, что кроме коммунистического воспитания и подъема производительности производства в задачу профсоюза входит защита интересов рабочих и служащих во всех случаях труда и быта всеми законными средствами вплоть до забастовки. Конечно, никаких забастовочных фондов в ВЦСПС нет. Да и сама забастовка по советским взглядам и понятиям является тяжким государственным преступлением. Получается, что рабочий, будучи сам хозяином, не может бастовать против самого себя. И кто может организовать забастовку? ВЦСПС или местные профсоюзы? Но они состоят исключительно из партийцев.

Профсоюз «защищает» интересы рабочих и служащих не только путем заключения коллективных договоров, но и другими способами во всех случаях труда и быта. Однако я никогда не видел, чтобы представитель профсоюза явился в суд для защиты интересов трудящегося по какому-нибудь трудовому конфликту, или по жилищному делу, или по делу рабочего, впавшего в преступление. Между тем, местные совпрофы зачастую имеют своих юрисконсультов. Я был юрисконсультом в большом леспромхозе с многомиллионными оборотами. Организация эта валила лес, сплавляла его по реке или отправляла по железной дороге, поставляя древесину по договорам различным древообделочным фабрикам и заводам. Одновременно она занималась и насаждением леса вместо срубленного. Операции по рубке леса шли полным ходом, но, конечно, всегда отставали от плана, древонасаждение же было больше на бумаге. При конторе у нас был рабочий комитет, охватывающий около 7000 рабочих леспромхоза. Он состоял из председателя и членов. Все они числились рабочими леспромхоза и получали зарплату, но, как выбранные представители от рабочих, были освобождены от своих прямых обязанностей. Увольнение такого члена «рабочкома» со службы карается в уголовном порядке по одной из статей закона; это является как бы гарантией в интересах защиты труда рабочих.

Все они были партийцы. Отдельная комната, которую им был обязан предоставить директор леспромхоза и где они заседали, имела пролетарский вид: вечно грязная, заплеванная и закуренная до невозможности. Председатель с опухшим от пьянства лицом и осипшим голосом не признавал никаких законов, кроме «Инструкции о применении Кодекса законов о труде в лесной промышленности» — тощей брошюрки, изданной по согласованию между наркомтрудом и наркомлесом. В ней, между прочим, был разъяснен неблагоприятно для рабочих вопрос о командировках. По Кодексу законов о труде рабочие и служащие получают в случае командировки кроме основного жалования и командировочные деньги в размере 1/25 своей зарплаты в день. Если командировка не далее 25 км — суточные не выдаются, так как предполагается, что командированный может вернуться домой в тот же день. Рабочие леспромхоза зачастую работают на расстоянии 25 км. от своего жилья в лесу месяцами, и само собой понятно, что не могут ежедневно возвращаться домой, делая пешком по горному лесному бездорожью по 50 км в сутки. Казалось бы, что соображение о возможности командировочному вернуться в данном случае отпадает, однако инструкция разъясняет, что работа за 25 км не считается командировкой и никаких компенсаций за нее не полагается.

На всех заседаниях и совещаниях по вопросу о выполнении плана заготовки леса и вывоза его для погрузки, а также о сплаве обязательно присутствует председатель «рабочкома», который является правой рукой дирекции. Он, конечно, «бьется» за выполнение и перевыполнение плана, так как в задачу рабочкома входит содействие производительности предприятия при помощи коммунистического кнута или, по советской терминологии, «воспитания рабочих в коммунистическом духе». А закон, карающий дирекцию за увольнение со службы члена рабочкома, является чистой мистификацией.

Партийный директор и партийный рабочком. Что может ожидать от такого союза рабочий? Мне приходилось выступать в качестве юрисконсульта со стороны леспромхоза по искам к нему рабочих по разного рода трудовым делам, но ни разу я не встречал в суде в виде своего противника со стороны рабочих представителя рабочкома. Они предпочитали отсиживаться в своем кабинете. Между тем дела, бывало, касались полученных увечий, и часто положение истцов было шатким, а потому выступление было прямой и святой их обязанностью. Приведу как пример один такой случай.

Кряжи, т. е. бревна, сплавлялись по реке, а затем вытаскивались из воды на отвесный берег стальным тросом. Он наматывался на большой барабан, приводимый во вращательное движение локомобилем. На барабане работал парень и забавлялся тем, что подкладывал под идущий на барабан трос камни-голыши. Стальной трос дробил их с большим треском, и получалось нечто вроде взрывов или выстрелов. В какой-то момент он не успел убрать вовремя пальцы, и трос прихватил их. Он инстинктивно ухватился одной рукой за стальной канат, желая освободить придавленные пальцы, и обе его кисти рук оказались оторванными. Разумеется, с его стороны это было грубой небрежностью. А согласно ст. 404 Гражданского кодекса предприятия в этом случае не отвечают за причиненный вред.

Я, однако, с иском согласился и признал вину предприятия, так как оно не оградило опасного движущегося механизма. Правда, он был на расстоянии полутора метров от тех рычагов, с которыми работал парень, и ему было совершенно не для чего ходить к барабану, а тем более подкладывать камни. Но парень без рук на всю жизнь…

Директор был возмущен исходом дела, и мне пришлось защищаться уже от него. Я указал ему на ст. 133 УК, карающую лишением свободы за создание условий, в результате которых рабочий теряет или может потерять трудоспособность. И директор замолчал. Представитель рабочкома на суде отсутствовал. Я указывал ему и дирекции на необходимость оградить барабан во избежание дальнейших несчастных случаев. Однако он так и остался не огражденным.

Суммируя сказанное о трудовом законодательстве, я прихожу к выводу, что мало написать законы о труде и социальном страховании, — нужно их выполнять и надо, чтоб в рабочем вопросе кто-нибудь стоял на страже их и, конечно, не прокурор, представитель партии или государственного капитала, а прежде всего рабочие организации. Советские рабочие бессильны, бесправны и беззащитны против администрации и против своего рабочкома, они фактически не организованы, лишены на практике права забастовок и являются покорными рабами в руках партийной организации и партийного рабочкома, будучи связаны коллективными договорами и опутаны уголовными законами.

Конечно, нужно было бы упомянуть в этой главе о пособиях в порядке социального страхования: 1) в случае безработицы, 2) в случае потери трудоспособности временно, по болезни или другим причинам, 3) о пенсиях вследствие полной утраты трудоспособности. Однако это весьма сложный вопрос, и без пособий, на память я этого сделать не могу.

Я знаю только, что пособий по безработице не выплачивается вовсе, так как считается, что человек не хочет работать, а потому через два месяца безработицы его могут просто исключить из профсоюза. Пособия при временной утрате трудоспособности выплачиваются в процентном отношении к заработку и в зависимости от времени нахождения в профсоюзе. Пенсии по старости — насколько помню — выдаются в случае 25-летнего трудового стажа; пенсии вследствие несчастного случая на производстве — в зависимости от среднего заработка и других вычислений. Но так или иначе, пенсия эта так мала и выплачивается, конечно, в обесцененных советских деньгах, что лица, получающие ее, вынуждены из-за нищеты спекулировать на базаре безакционным табаком или самогоном или попрошайничать на улицах и в поездах в качестве слепых, безруких и безногих певцов, делясь своей выручкой с вагонными кондукторами.

Чтоб закончить этот очерк, скажу несколько слов о рабочем домостроительстве. Предприятия строят общежития с дешевыми квартирами для рабочих. Таковые, например, я видел в станице Апшеронской для рабочих Апшеронских нефтяных промыслов. Это так называемый «социалистический городок», состоит из нескольких двухэтажных домов, построенных из дерева, в которых проведено электричество и газ. На фотографии это выглядит очень привлекательно, но на самом деле это грязные трущобы и настоящие клоповники.

В леспромхозе, где я работал, дирекция отпускала рабочим в долгосрочный кредит лес и строительные материалы на постройку собственного жилища, однако этим правом пользовались лишь те рабочие, которые проработали там не менее 10 лет и которых предприятие хотело закрепить для дальнейшей работы. Таких договоров на постройку, которыми я должен был ведать, было около 200, а рабочих всего около 7000 человек.

11. Кодекс законов о браке, семье и опеке 1926 года

Кодекс законов о браке, семье и опеке написан всецело и исключительно в интересах защиты матери и ребенка как слабейшей стороны в житейских конфликтах с мужчиной. Например, внебрачных детей по закону как бы не существует, они приравнены во всех правах к законным детям. Регистрация рождения, брака и смерти производится в отделах Записи актов гражданского состояния при местном исполкоме, сокращенно — в ЗАГСе. Там же находятся все старые метрические книги, изъятые из церквей.

Женщина имеет право записать рожденного ею ребенка на любое лицо. ЗАГС его об этом уведомляет. Если от этого лица не поступит возражений, ЗАГС формально регистрирует его отцом новорожденного. Споры об отцовстве и связанных с этим алиментах, расходах по беременности и родам разрешаются в народных судах весьма просто, почти автоматически, путем элементарного опроса свидетелей о совместных прогулках, посещениях кино и т. д. В задачу суда входит установление «естественного хода вещей». Исследование крови не применяется, так как принадлежность крови отца и ребенка к одной группе еще ни о чем не говорит, да и лаборатории такие существуют только в крупных городах.

Алименты присуждаются по закону в размере 1/4 заработной платы ответчика, рабочего, служащего или колхозника, на каждого ребенка. Однако более 50 % общей зарплаты не может быть присуждено, сколько бы детей ни было, так как ответчик, лишившись своей зарплаты, может стать «социально опасным элементом».

«Многоотцовства» не существует. Так, если ответчик ссылается, что женщина в период зачатия была в близких отношениях не только с ним, но и с другими лицами, суд вызывает этих лиц, и если путем судебной проверки факт этот подтверждается, суд все же признает отцом кого-нибудь одного и присуждает с него алименты. Право на алименты имеют также престарелые, нетрудоспособные и неимущие родители, а также дед и бабка.

Дела об отцовстве и алиментах имеют широкое распространение. Редко они носят драматический характер. Обычно это имеет вид какого-то бытового события, подчас и комического. Суд слушает их в большинстве случаев подряд, без перерыва, пачками, и иногда получается нечто вроде водевиля.

Женщина, держа ребенка на руках, обычно выступает с победоносным видом, как бы подчеркивая, что теперь «совецка власть», и она может хоть тут отыграться на ком-то. Ответчик — парень в советском национальном костюме, т. е. в какой-нибудь канареечного цвета рубашке навыпуск, с поясом, надетым не на талию, а через плечо, в штанах «галихве» навыпуск, застегнутых на икрах пуговицами для красоты, без ботинок, но в калошах. Он треплет себя по коленке бархатной фиолетовой кепкой, сделанной из старого дивана, и пренебрежительно смотрит на истицу. Он не признает отцовства.

«Хай кровь оследствуют», — говорит он суду, желая сразить истицу своей образованностью, и, чтоб окончательно убить ее, добавляет: «Не я один ходил, там и другие ребята паслись, и Петька Кишкодавленко, и Федор с Поповой гребли, и Ванька с Соленых Хуторов»…

«У, бесстыжие твои глаза, — отвечает в таких случаях истица, — ты посмотри на ребеночка: вылитый твой портрет».

Ответчик отворачивается, у него на лице едва заметная улыбка. Ему все же лестно, что у него есть портрет и что вообще он играет на суде роль героя-любовника и может хоть немного покуражиться. Ему не хочется только платить алименты. Но бывает, что истица не отрицает посещение ее другими лицами, однако доказывает, что это было уже после зачатия. В таких случаях положение будущего отца печально.

Редко дела оканчиваются примирением, т. е. согласием ответчика вступить в законный брак с истицей; это бывает обычно перед разбором дела или если на суде будет доказано, что действительно Ванька с Соленых Хуторов не ходил к истице, так как у него была своя «барышня».

Но вот перед судейским столом стоят три истицы с новорожденными детьми, а ответчик один. Никаких доказательств у них нет. Одна из них живет в станице Тихорецкой и родила ребенка 2 января, другая в станице Кавказской и родила 3 января и третья живет в станице Гулькевичи и родила 4 января. Все эти населенные пункты расположены вдоль железной дороги, на небольшом расстоянии друг от друга. В деле имеется командировочное удостоверение ответчика, полученное из конторы по месту его службы, с отметками, что в Тихорецкой он был 2 апреля, в Кавказской 3 апреля и в Гулькевичах 4 апреля, т. е. ровно за 9 месяцев до родов каждой из этих женщин. «Естественный ход вещей» не в его пользу: природа сыграла с ним шутку, прямо как по часам… Ответчик не признает отцовства ни в одном случае, он говорит, что он женатый человек, имеет троих детей, очень хорошо живет со своей женой, что, действительно, он был в названных станицах в командировке по закупке скота, был перегружен работой и никогда не позволил бы себе «заниматься такими глупостями», тем более в служебное время; истицы просто хотят расстроить его семейную жизнь. А они наперебой доказывают и рассказывают все обстоятельства дела.

Заслушав несколько таких дел, суд удалился на совещание. В первом ряду в публике сидел старик казак, опершись подбородком на палку. «И куда это стыд ныне девался?»… — произнес он.

Браки заключаются простой регистрацией в ЗАГСе, так же просто они и расторгаются, по заявлению в ЗАГС хотя бы одной из сторон, причем мотивы указывать не обязательно. Я как-то дежурил в «избе-читальне», где мы, адвокаты, писали бесплатные заявления. Ко мне обратился один человек и попросил написать ему заявление о разводе. Текст его был очень прост: «В ЗАГС. От гражданина такого-то, живущего там-то. Прошу мой брак с гражданкой такой-то, заключенный тогда-то в ЗАГСе таком-то, расторгнуть, предоставив моей бывшей жене право носить ее девичью фамилию. Адрес ее такой-то. Подпись. Дата. Приложение: брачное свидетельство». Если оно утеряно — дается подписка.

Я спросил его:

— Как зовут вашу жену?.

— Жену? Что-то я не упомню, вот забыл… Никак на память не идет.

— А сколько же времени вы были женаты и когда разошлись?

— Да женаты мы месяца три, а разошелся я недавно.

— А сколько раз вы были женаты?

— Четыре раза.

— И все четыре раза неудачно? А имена тех трех жен вы помните?

— Тех будто помню, а вот эту забыл.

— Как же вы ее называли, когда жили совместно? Катя, Фрося, Маня, Даша?

— Просто звал: жинка или жена.

Так как брачное свидетельство он утерял, а назвать жену свою не мог, я не имел возможности написать ему заявление.

Бывают случаи, что человек не знает имени своей матери или отца, так как он их рано потерял, например, в голод или вырос в детдоме. Здесь же человек просто растерял имена своих жен. И это не был какой-нибудь прожигатель жизни или человек из подонков города. Это был рядовой колхозник. Хотя были неоднократные циркуляры о приведении комнат ЗАГСов в приличный, уютный и меблированный вид, в сельской местности они выглядят просто по-свински: в грязном помещении, вместе с другими отделами, где шумно и накурено, свидетели, жених и невеста наваливаются животами на стол, повернувшись спиной к публике, и диктуют свои имена писарю, а кругом заглядывают любопытные и делают замечания.

Брачный возраст по Кодексу снижен до 16 лет (по более раннему кодексу он начинался с 18-ти). Кроме зарегистрированного брака, существует понятие еще и «фактического брака». Он, по просьбе заинтересованных лиц, устанавливается народным судом и в таких случаях имеет все последствия зарегистрированного брака. Церковные браки, заключенные после революции, не порождают никаких юридических последствий, тем более что и священники лишены права выдавать какие бы то ни было документы. Однако стороны могут впоследствии, не упоминая о церковном обряде, зарегистрироваться в ЗАГСе или доказывать фактический брак в суде.

Свадьбы совершаются очень бедно. Нет больше свадебных поездов, когда расписные тачанки катили на резвых лошадях, разукрашенных цветами и лентами. Во-первых, нет цветов, во-вторых — лент, а в третьих, нет лошадей и тачанок, — все обобществлено, т. е. в колхозе, и на них ездят ныне разные председатели, судьи и прокуроры. Ни один председатель не даст лошадей на такие пустые дела, как свадьба, когда у него всегда и всюду «прорывы»: и по пахоте, и по севу, и по подвозке семян, и по вывозке хлебопоставки. Кроме того, он должен дать конный транспорт на вывозку леса для леспромхоза согласно постановлению Северо-Кавказского краевого исполкома, где будут в горах калечиться и убиваться лошади, рваться сбруя, ломаться колеса и фуры, не приспособленные к перевозке громадной тяжести буковых кряжей, тем более по горному бездорожью. Затем, он должен отрядить еще больший транспорт на постройку водохранилища на реке Белой для регулирования течения этой реки; это дело имеет «оборонное значение», так как вода будет использована не только для орошения кубанских земель, но и как огромнейший аэропорт для посадки гидропланов Красной армии. Водохранилище это гигантских размеров, сносятся для него целые станицы, осушаются болота, насыпаются многокилометровые дамбы, и все вручную, первобытными орудиями и конным транспортом. Постановление о его постройке и об участии в этом колхозов подписано самим Сталиным. Так что если председатель колхоза даст лошадей на свадьбу, это будет одним из главных пунктов обвинения, когда его будут судить за невыполнение планов; и поэтому жених, невеста и свидетели приходят и уходят пешком.

Отошли в вечность и все свадебные обычаи и обряды: засылание сватов, перевязанных через плечо вышитыми полотенцами, провожание подругами невесты, посещение родителями жениха и невесты друг друга, свадебные пиры, подарки, выкуп на воротах, — все это можно видеть ныне только в украинских пьесах в театре. Молодые потолкутся в грязном исполкоме в толпе посетителей, никто не предложит им сесть, никто не встретит их с улыбкой, не скажет ни приветственного, ни напутственного слова и никто не будет держать над их головой короны и не наденет обручальных колец. В пиджаке с оббитыми рукавами или в грязной «толстовке», небритый писарь, или, как говорят, «советский архиерей», выдаст им грязными прокуренными пальцами «свидетельство о браке», и они уйдут домой к новой, радостной и счастливой жизни, т. е. в беспросветный мрак советской действительности.

Нет ни радости на лицах гостей, родных и самих молодых, нет той окружающей обстановки и приготовлений, нет торжественности в свадебном обряде, которые порождали мысль об ответственности и серьезности нового жизненного пути. Регистрация брака производится в той же обстановке в исполкоме, как и регистрация скота, покупка или продажа коровы или лошади.

Как хорошо и торжественно было сказано в нашем старом 10-м томе Свода Законов об обязанностях супругов, муж обязан любить свою жену, как себя самого, извинять ее недостатки, облегчать ее немощи… Жена же обязана повиноваться своему мужу как главе семьи и пребывать к нему в неограниченном послушании и преданности. Над этим смеялись и досмеялись до того, что ныне неизвестно, кто глава семьи: то ли дочь-комсомолка, то ли сын-пионер, которые могут донести на родителей. А жена вместо «неограниченной преданности» может сообщить в НКВД, что ее муж служил в Белой армии.

Смеялись и над тем, что собственность должна быть священна и неприкосновенна, и досмеялись до того, что остались без штанов. Смеялись и над религией, и вот человек стал человеку волком.

Брак считался серьезным гражданским актом, по учению Церкви он был даже одним из семи «таинств» наряду с таким, как, например, крещение. Большевики направили три удара на разрушение общественного строя: на семью, на собственность и на религию — и создали социалистическое общество, в зловонии которого люди задыхаются. Поэтому брак и считается маловажным делом, которое можно расторгнуть одним заявлением в две строчки.

Взаимные права супругов по имуществу определяются так: имущество, нажитое до брака, является личной собственностью каждого, все, что приобретено при совместной супружеской жизни, считается общим. Кажется, это справедливо. Более того, если муж работает, а жена ведет хозяйство по дому и даже не имеет детей — все нажитое в это время считается общим имуществом.

На этом закончим изложение Кодекса и сделаем некоторые выводы и заключения. Конечно, нельзя отрицать, что уравнение в правах внебрачных или так называемых «незаконнорожденных» детей является гуманным и цивилизованным законодательным актом, так как дети не виноваты в своем незаконнорожденном происхождении. Но позволительно спросить: уравнение в каких же правах, когда и законные дети и их родители не имеют прав? Нет у них ни земли, ни фабрик, ни заводов, ни торговых, ни промышленных заведений, ни капиталов, ни доходов, ни звания, ни состояния — остался лишь голый советский гражданин, с единственным правом и даже обязанностью голосовать на выборах в Верховный Совет. Может быть, наследственные права? То есть, на какую-нибудь 1/5 часть примуса наравне с другими наследниками или на ведро, кастрюльку или часы «ходики». А домовладение? Но какой же процент граждан владеет на праве собственности домами, и у какого количества этих домовладельцев есть незаконнорожденные дети? Поэтому надо говорить не о единицах, а об общем имущественном бесправии. Не уравнением в правах, а общим бесправием уравниваются законные и незаконные дети. Поэтому провозглашение этого гуманного принципа в Кодексе есть пустой и фальшивый звук.

А в крестьянском быту это не имеет никакого значения, так как членами крестьянского двора считаются лишь лица, совместно проживающие в этом дворе. Лица, проживающие вне его, никаких прав в отношении крестьянского двора не имеют, даже наследственных.

Алименты? Горькая доля тех женщин, которые имели внебрачных детей или разошлись с мужем, имея на руках ребенка. Четверть оклада плательщика алиментов не может покрыть тех расходов, которые связаны с покупкой еды, одежды, воспитанием ребенка и отрывом самой матери от работы. Это не значит, что нужно присуждать половину или больше зарплаты ответчика, а то, что при общем нищенстве и заработной плате самого плательщика, не покрывающей даже его прожиточного минимума, один принцип алиментов не возмещает того урона, который несет женщина от создавшегося положения. С голого, что со святого. Что можно взять с колхозника, который сам получает горсть зерна и пук соломы один раз в году после подсчета бухгалтерией колхоза всех прибылей и убытков, или с рабочего или служащего, которые вынуждены спекулировать, махинировать и даже красть, чтоб прокормиться?

Аборт по Уголовному кодексу карался лишением свободы до 5 лет как для женщины, так и для лица, производящего его. Но закон этот был приостановлен, а аборты разрешены как по медицинским соображениям, так и по бытовым причинам, причем приобрели весьма широкое распространение и превратились в социальное явление. Тогда закон был восстановлен и аборты снова запретили,[5] что легло всей своей тяжестью на женщину. Обманутая мужчиной или брошенная мужем, она идет на страдание и муки к подпольному абортмахеру, к какой-нибудь грязной и невежественной бабке, подвергая свою жизнь и здоровье опасности и огромному риску. Иначе она должна принять на себя непосильную тяжесть содержания и воспитания ребенка.

Далее, встает вопрос о раздельности добрачного имущества и общности нажитого в браке. Какое может быть имущество до брака у молодых людей? Только нажитое их родителями, но оно давно отнято, а при совместной жизни ничего нельзя нажить. В старое время работал глава семьи и кормил четыре-пять человек, а ныне, при советской власти, все пятеро в семье работают и не могут прокормиться, где же здесь думать об имуществе, нажитом в браке? Между тем, этот закон якобы охраняет интересы женщины, чтоб муж не рассчитывал и не посягал на приданое жены, он ставит будто бы даже женщину в привилегированное положение, так как она имеет равную долю в заработках мужа.

Было время, когда молодые получали во время свадебного пира подарки. «Дарую вам порося», а другой говорит: «Дарую вам теля», а там какой-то дед разошелся и говорит: «Дарую тебе на посев пшеницы 10 мешков», а другой добавляет: «А чтоб было, чем пахать, дарую пару волов», и серебро сыпалось на тарелку, попадались и золотые монеты. И отец давал лесу на хату, и мать готовила приданое. Что же ныне могут подарить молодым гости? Курицу, пяток яиц, пуд картошки или носовой платочек? Чем могут теперь отец или мать колхозники помочь своему сыну? Только горькими слезами. Вот вам и раздельность добрачного имущества и общность нажитого в браке.

Раскрепощение женщины. Отныне она равноправна и полноправна и в семье не является более послушной рабой мужа.

В любой момент она может порвать брачные цепи, и нет закона, который мог бы удержать ее возле мужа вопреки ее воле. Однако практика показывает, что легкое расторжение брака ложится всей своей тяжестью именно на женщину, и мужья выгоняют своих жен без всякого стеснения.

В газете «Правда» появился как-то фельетон под названием «Гривенник». Содержание его таково. Крупный партиец добивался «руки и сердца» девушки. Она колебалась. Родители не были согласны на брак. Но в конце концов все обошлось, и они зарегистрировались в ЗАГСе. Молодые отправились на собственную квартиру, принадлежавшую мужу. Наутро он сказал ей: «Знаешь, милая, видимо, мы не сойдемся характерами, а потому вот тебе гривенник на трамвай, поезжай к своим родителям».

В обиходе имеется слово «попрыгунчик», оно относится к тем мужчинам, которые, не задумываясь долго, заключают, а затем расторгают браки один за другим, не считая случаев «фактического брака».

В прежние времена в России в основе брака лежали религиозные принципы. Ныне царит упрощенчество во взглядах на брак и семейную жизнь и вообще отсутствует какая-либо мораль в этой области. Старое разрушено, а нового не дано, нет ни у кого чувства ответственности перед обществом. Взгляд социалистов на семью, как на какой-то пережиток в общественных отношениях, терпимый лишь в переходный к коммунистическому строю период времени, — является вообще не раскрепощением, а развязыванием половых инстинктов, которые обрушиваются всей своей тяжестью на женщину.

Чтоб не быть голословным, я отсылаю читателя к книжке рассказов Пантелеймона Романова под названием «Без черемухи», где с потрясающей реальностью описаны отношения среди советской молодежи, и к пьесе Катаева «Дорога цветов». Первый писатель был объявлен советскими критиками клеветником, пьеса второго была снята с репертуара советских театров.

Свобода любви и брака при снижении брачного возраста до 16 лет, раскрепощение женщины, упразднение понятия незаконнорожденности, узаконение внебрачных отношений под термином «фактический брак», алименты — все это лозунги за чужой счет, так сказать, «без расходов для казны», когда же дело доходит до ее интересов, то «раскрепощение» женщины имеет несколько другой вид. Так, по Кодексу законов о труде беременные женщины освобождаются от работ с выплатой им зарплаты в течение полутора месяцев до родов и полутора месяцев после родов. Позже срок этот был сокращен до одного месяца до родов и одного после родов.

8 марта каждого года в СССР празднуют как женский день. Но женщина так же, как и в обычные дни, должна встать рано утром и явиться на работу. Она освобождается, проработав полдня, для того, чтобы иметь возможность хоть раз в году сварить мужу кисель к обеду, когда он вернется с работы, а затем, вечером, на мучительно длинном профсоюзном собрании смотреть, как некоторых ударниц награждают красными косынками.

Нужно ли говорить об опеке, когда нечего опекать? Упомяну лишь о том, что опека в случае надобности назначается местным исполкомом из родственников опекаемого или лиц, по мнению исполкома заслуживающих доверия.

Кодекс законов о браке, семье и опеке был утвержден позднее других, в 1926 году, и введен в действие с 1 января 1927 года на смену более раннему, изданному в 1918-м. Появление его на свет было обставлено необыкновенно «демократично»: проект его был «поставлен на всеобщее народное обсуждение». Избы-читальни и театры набивались публикой; адвокаты, судьи и прокуроры растолковывали новый закон народу. Он был, конечно, принят везде, «единогласно». А вот Уголовный кодекс был пущен в ход без плебисцита.

12. Работа адвокатов

Деятельность адвоката в эпоху НЭПа была относительно спокойной. Наряду с выходом в свет кодексов появилось и «Положение о судоустройстве». В нем была предусмотрена и адвокатура. До этого были «правозаступники», т. е. такие же чиновники, как и судьи. Они получали жалованье от государства, назначались судом на защиту и равнодушно взирали на события. Согласно «Положению», адвокаты выделялись в особую корпорацию со своим президиумом, областным или краевым: коллегию защитников. Президиум имел дисциплинарные права, вплоть до исключения из коллегии. Право «надзора» также принадлежало исполкому, который мог «отвести» защитника. Конечно, фактически это право принадлежало прокурору, который действовал через исполком. Для поступления в коллегию требовался стаж: не менее года работы судьей, секретарем суда, прокурором, агентом НКВД или даже милиционером. При отсутствии стажа сдавался экзамен.

В дальнейшем стала проводиться «проверка личного состава адвокатуры». Она велась комиссией из таких тузов, как председатель краевого суда, председатель президиума коллегии защитников, представители краевого ГПУ, краевой прокуратуры, краевого комитета партии. Задавались главным образом политические вопросы. Как пособие к этому экзамену рекомендовалась толстеннейшая книга, которую с трудом можно было поднять одной рукой. Мне лично были заданы три вопроса: 1. Каковы причины Наполеоновских войн? Я ответил по этой книге, что французский нарождающийся финансовый, промышленный и торговый капитал искал рынков и купался в крови. 2. Каковы задачи советских профсоюзов и отличие их от американских и европейских? Я снова ответил, как надо было ответить по толстой книге: «Ввиду того, что фабрики и заводы в Советском Союзе принадлежат рабочим, в задачу профсоюзов входят не защитные функции, а воспитание в духе преданности рабочих своей коммунистической партии, авангарду рабочего класса, а также способствование к поднятию производительности данного предприятия. Заграничные же профсоюзы охватывают незначительный слой рабочих, являются замкнутой кастой, получающей подачки от капиталистов, это рабочая аристократия, в нее проникнуть рядовой рабочий не может, он не организован, бесправен, и поэтому наличие профсоюзов, послушных капиталистам, только облегчает угнетение предпринимателями рабочих».

Затем меня спросили, кто был первый русский либерал. Я не помнил, что было написано по этому поводу в политграмоте, и хотел назвать Екатерину Великую, но побоялся и сказал, что первым либералом был Милюков: все лучше, чем упоминать императрицу. Оказалось, нет. Первым русским либералом был Катков, основатель «Московских ведомостей», сначала либерально мысливший, а затем ставший реакционером.

Первоначальный состав коллегии защитников был более или менее удовлетворительным, так как в нее вошли главным образом старые судебные работники и они старались поддержать это сословие на известном моральном уровне. Способствовало этому и постановление Центрального комитета партии о том, что «нахождение в рядах членов коллегии защитников недопустимо для членов партии как носящих это высокое звание». Таким образом, мы были гарантированы от проникновения к нам «чуждого элемента». Однако это продолжалось недолго.

После «исторических» шести пунктов тов. Сталина, среди которых было и изречение о том, что «кадры решают все», советская юстиция стала обязана иметь свои кадры в адвокатуре, куда и ринулись проворовавшиеся прокуроры, судьи с подмоченной репутацией, рядовые милиционеры и, конечно, работники НКВД, сейчас же захватившие в свои руки все президиумы. Адвокаты на местах были сбиты в юридические «артели» или «коллективы» и обычно сидели в одной комнате за разными столиками, принимая клиентов: один истца, другой ответчика. В такой юридический застенок должен был прийти «пациент» и доверить свои тайны неизвестному человеку среди шума, тесноты, телефонных звонков, суеты и спешки. Среди адвокатов царила склока на почве дележа добычи. Клиент вносит деньги в кассу под квитанцию. Делить поровну? Это неприемлемая «уравниловка». Установить «марки», как в театральном деле? Но каждый претендует на ведущие роли и требует высших марок. Установить дежурного, к которому поступают все сегодняшние дела? Но на следующий день могло быть только одно дело.

В некоторых коллективах было так: к кому подойдет клиент, тот им и овладевает. В 1-м коллективе города Армавира я видел, как столики были поставлены полукругом на равном расстоянии от входной двери. При появлении клиента каждый адвокат приподнимался со своего стула, кланялся и делал движение в сторону клиента, как бы приглашая его к себе. Мне это напомнило дореволюционную адвокатуру в Москве. Стоя в ряд под стенкой городской думы, они делали шаг или два в сторону проходящей толпы и говорили: «Я пишу прошения, прошения я пишу», а затем возвращались на место. Если клиентов нет, все удаляются в заднюю комнату покурить и поболтать. Оставаться в зале никому нельзя, так как может зайти клиент и стать жертвой оставшегося. Некоторые друг с другом уже не разговаривают. Раз открылась дверь. Я не удержался и воскликнул: «Девочки, гость приехал, пожалуйте в залу!». Все рассмеялись, но каждый с поспешностью и с серьезным лицом занял свое место. Оказалось, что вошел клиент всего на три рубля. Все успокоились и вернулись в заднюю комнату докуривать папиросы.

В 3-м коллективе защитников в гор. Ростове-на-Дону, с которым я имел постоянную связь, после пяти часов вечера и до глубокой ночи шел как бы предпраздничный базар. Часть клиентов сидела снаружи на лавочке, дожидаясь очереди, внутри давка, накурено, как в биллиардной, шум, у каждого столика тоже очередь. Одна клиентка плачет, другой смеется, третий что-то говорит, перегнувшись через столик, адвокату, трещит телефон, стучат пишущие машинки. Неожиданно вывешивается табличка: «Касса закрыта, сегодня приема больше нет»…

Коллективы носят разные названия. Иногда номерные, иногда «Октябрьский» или «Имени Дзержинского» и пр. (Звучит: «адвокатура имени палача Дзержинского».) Я предлагал назвать наш коллектив, где было трое судебных работников старого времени, «Утоли мои печали».

Если принять во внимание отвратительную постановку адвокатского дела, когда всякая моральная связь и доверие между клиентом и его защитником разрушены и адвокат превращается в вокзального носильщика «бляха номер такой-то», что в «коллективах» за прилавком стоят люди зачастую не только весьма сомнительной политической и моральной честности, а иногда — просто агенты НКВД; если принять во внимание, что многие адвокаты ведут дела с помощью подхалимства перед судом, взяток, тайного распития водки и угощения судей и прокуроров; если принять во внимание, что каждый честный и не идущий на компромиссы адвокат зависит не только от судьи, прокурора и исполкома, которые терпят его только до поры до времени, но даже от какого-нибудь малограмотного секретаря суда, который просто может не дать дела для ознакомления, так как ему «некогда», что каждое слово адвоката, публично или не публично сказанное, берется «на учет» и даже записывается, как материал против него, — станет совершенно ясным, что русская свободная и независимая адвокатура, эта прекрасная вольная профессия, носительница идеалов правды и добра, превращена и выродилась в унизительное и отвратительное ремесло, подчас весьма опасное для честного адвоката. Решительная, смелая, настойчивая, независимая и свободная защита в советском суде — несбыточная мечта.

Но все же в 1920-е годы, в связи с общим подъемом жизни и оживлением в промышленности и торговле, раздавалась кое-где и независимая адвокатская речь. Преобладали хозяйственные и бытовые дела. (При ликвидации НЭПа всем им была придана политическая окраска.) Заработки адвокатов, сравнительно с окладами служащих, были приличными и во всяком случае выше, чем жалованье судей или прокуроров, а потому адвокаты могли делиться своими гонорарами с этими служителями советского правосудия.

В дальнейшем, при коллективизации адвокатуры, была введена «такса оплаты юридической помощи». Такса была очень низкая. По ней клиенты разбивались на три категории в зависимости от их имущественного положения и получаемой зарплаты: до 150 руб., до 250 руб. и до 500 руб. и выше. Так, за написание кассационной жалобы по второй категории адвокат мог получить лишь 5 руб., между тем это большой труд, требующий изучения дела. Была еще и четвертая категория: «нетрудовой элемент». С этих лиц адвокат мог брать за свою работу столько, сколько захочет, т. е. «по соглашению».

Когда клиент приходил в коллектив, он старался «прибедниться» и умалчивал, что он имеет корову или кур, кормит кабана и продает сало или имеет огородик, которые дают ему втрое больше, чем его заработная плата, а защитник должен был, делая вид, что он интересуется главным образом обстоятельствами дела, выявить также и эти источники его дохода, чтобы определить удельный вес посетителя. Затем он назначает ему гонорар за все виды «юридической помощи», т. е. за выступление в первой инстанции, за написание кассационной жалобы, за выступление в кассационной инстанции, за подачу жалобы в порядке надзора. Может быть, дело будет выиграно в первой же инстанции и не потребуется кассации или жалобы в порядке надзора. Но адвокат дает ему «гарантию», что он дело проведет «во всех инстанциях».

В своем кругу адвокаты называли это «молебен с акафистами». Без акафистов невыгодно было брать дело.

Крупные дела были только уголовные, когда на скамью подсудимых садились 20 или 30 человек, а то и все 50. Это были какие-нибудь хищения, растраты и комбинации в Главмясе, в Маслотресте, на хлебокомбинате и в прочих хозяйственных государственных организациях. Тут уж дело ни в коем случае не обходилось без акафистов, и, кроме того, была пятая инстанция — ходатайство о помиловании.

Крупных гражданских дел не было. Миллионные иски слушались только в арбитражах между государственными или кооперативными организациями — там переливали из пустого в порожнее юрисконсульты, а адвокаты в этом участия не принимали. Но, может быть, железнодорожные катастрофы могли породить крупные иски потерпевших? Когда-то, действительно, такие иски бывали. Однако при советской власти дело обстоит иначе. Место катастрофы сейчас же оцепляется, и «первую помощь» оказывает прибывающее НКВД. На железной дороге оно называется ТГПУ. Помощь его заключается в том, что оно высматривает лежащих под вагонами и пристреливает тех, кто, по их мнению, безнадежен или слишком сильно кричит. Только после этого приползает «вспомогательный» поезд с допотопными кранами первобытными орудиями и медицинским персоналом, но тяжелораненых уже нет.

Что же все-таки может получить пострадавший, но уцелевший пассажир? В стоимость железнодорожного билета включена страховка, поэтому пассажир, получивший увечье, получает пенсию в зависимости от процента утраченной им трудоспособности и его среднего месячного заработка, исчисленного за последние 10 лет. Капитализированная сумма не выплачивается ни в коем случае. Если пассажир погиб, то пенсию получают лица, бывшие на его иждивении, если они узнают об этом и не пропустят срока на претензию к железной дороге.

Ни одна газета не смеет писать о железнодорожной катастрофе и о количестве жертв. Никогда и нигде вы не услышите ни от одного участника катастрофы рассказов об этом. Факты расстрелов под обломками вагонов известны многим, но об этом, конечно, все молчат, так как от всех свидетелей железнодорожного несчастья НКВД отбирает подписку о неразглашении под угрозой наказания. Во всяком случае дела эти в судах не проходят.

Я как-то беседовал с моим приятелем, юрисконсультом Ворошиловской железной дороги, обслуживавшим участок дороги Армавир-Туапсе. Он высказал мысль, что расстрелы пассажиров под вагонами не самочинные действия, а производятся, видимо, в соответствии с инструкциями НКВД и с согласия заинтересованных наркоматов: путей сообщения, юстиции и, конечно, здравоохранения. Все, что в лучшем случае получает потерпевший, это пенсию. Но советская пенсия в вечно падающих в цене рублях превращает человека в отбросы общества если тот не имеет других источников дохода.

13. Несколько случаев в конце НЭПа

В городе Темрюке мне пришлось защищать молодого человека, только что окончившего гимназию. Он обвинялся в убийстве. У него была невеста. Как всегда, сначала нежная переписка, затем дивные встречи, катание на лодке по Кубани ночью при обжигающей своими лучами кубанской луне. По делам он уехал на три дня в гор. Екатеринодар. Вернувшись, он узнал, что его невеста живет не только с ним, но и с его товарищем по гимназии. Следует бурное объяснение, слезы. Она говорит, что тот ее обманул, что все было против ее воли, что она любит только его. В общем, она говорит то, что в таких случаях обыкновенно говорят женщины. И они решают товарища по гимназии убить, устроив ему ловушку. Девушка назначает свидание жертве ночью за оградой церкви, они встречаются, располагаются под каменной стеной, и тогда обвиняемый перепрыгнул через ограду и схватил лежавшего соперника за горло. Он душил его до тех пор, пока тот не перестал хрипеть. А девушка стояла подле, приводя себя в порядок, оправляя белье и платье, и оправдывалась тем, что «ловушка» слишком долго тянулась.

Фамилия убийцы была Панюшкин. Он получил 10 лет лишения свободы. Она — три года. Фамилию ее я забыл.

Некоторые подробности процесса для характеристики советской адвокатуры. Дело тянулось два дня. Невесту защищал адвокат 3-ко. Процесс подходил к концу и после перерыва должны были начаться прения сторон. Вдруг защитник 3-ко встал и в очень развязной форме заявил, что имеет вопросы, «очень много вопросов», к свидетелям и даже к суду. Он был совершенно пьян и еле держался на ногах. Председатель суда предложил ему удалиться. Он вступил в пререкания, и милиционер стал его «вежливенько» подталкивать. Тот начал цепляться руками за публику, в это время у него из раскрывшегося портфеля выпали кодексы и бутылка водки, которая разбилась об пол. Мне же пришлось защищать обоих подсудимых, хотя интересы их были противоположны.

Однажды под вечер пришел ко мне на прием человек. Я знал, что он без определенных занятий, и подозревал в нем агента ГПУ. Он стал у меня просить юридического совета относительно спорной коровы, а затем перевел разговор на военные темы. Я насторожился, так как понял, что это экзамен ГПУ, и смело пошел навстречу. Я стал доказывать ему всякие нелепости с точки зрения военного дела. Он возражал, я горячился (для вида), упрекал его в военной безграмотности, он тоже вошел в азарт и заявил мне в конце концов, что я ничего не понимаю в военном деле. Наконец, я окончательно с ним разругался, и он ушел, забыв о спорной корове. Через три года я узнал от него, что «экзамен» в тот вечер выдержал. Но все это произвело на меня тяжелое впечатление. Я понял, что ГПУ меня прощупывает. Кроме того, на базаре поползли слухи, что я полковник и живу под чужой фамилией. Это мне по секрету сообщали знакомые, передавая затем из уст в уста эти слухи друг другу, как бы выражая тем самым симпатию. Возможно, что посещение меня агентом ГПУ было проверкой этих слухов.

В это время начали чувствоваться уже «подземные удары». Было опубликовано постановление коллегии ГПУ о расстреле Пальчинского и других в связи с раскрытием вредительства в золотой промышленности, затем — о расстреле Фон-Мека, бывшего директора Московско-Казанской железной дороги, с еще большим списком лиц, ликвидированных за вредительство и заговор. Затем последовало объявление о расстреле финских шпионов во главе с бывшим офицером русской гвардии Э., а потом неожиданно прокатились аресты бывших царских офицеров вообще, а также лиц, вернувшихся из-за границы. Раскрыт был заговор якобы с целью взрыва завода «Треугольник», снабжавшего Красную армию резиной для автомашин: уже были проведены бикфордовы шнуры к главным цехам и подожжены для взрыва мин, но в этот момент влетело ГПУ и перерезало все шнуры. Мы знали все, конечно, что это была «липа», но от этого было не легче. Участники заговора, организованного самим ГПУ, были арестованы и расстреляны. Кажется, к этому времени относится и процесс немецких студентов-террористов, проникших в СССР с револьверами и деньгами. Видимо, это было организовано также самим ГПУ еще в Германии, вроде «Братства немецкой правды». Один из защитников, назначенных по этому делу, отказался на суде от защиты и присоединился к прокурору! К этому же времени относится и дело князя Андроникова и одной женщины, фамилия которой стерлась в моей памяти. Их обвиняли в том, что они белые «шпионы», проникшие из-за границы.

Словом, атмосфера становилась тяжелой, и я решил «эвакуироваться». Я передал все мои дела коллегам, сказал им, что еду подлечиться, собрался в одну ночь и махнул в Закаспийский край. Когда я пересек Каспийское море и добрался до Ашхабада, у меня в кармане осталось 50 копеек, что не смущало меня, так как я рассчитывал на поддержку бывшего присяжного поверенного А., имевшего в Ашхабаде большую практику.

Оставив жену и двенадцатилетнего сына на вокзале с вещами, я пешком по раскаленным плитам города под азиатским солнцем добрался до квартиры своего знакомого. Я назвал свою фамилию, и меня впустили в полутемную прихожую, где шепотом сказали, что Федор Николаевич за границей, он эмигрировал. Что было делать? Чужой край, незнакомый город, неизвестный язык, чужие обычаи, 50 коп. в кармане и семья на вокзале. А в станице я все же имел прочную практику, мог вернуться туда и сразу найти квартиру и клиентов.

Я выпил у А. стакан холодной воды и вернулся пешком на вокзал. Мы продали наши обручальные кольца, и их едва хватило на обратный путь. Я вернулся в станицу и прожил благополучно в ней еще два года. Я видел, что население мне доверяет. Так, например, ко мне пришла Анна 3. с просьбой похлопотать о демуниципализации их дома. Она рассказала мне, что у них в саду при доме зарыт клад: золотые вещи и разные ценности, и поэтому ей особенно хотелось бы получить дом обратно. Дело это оказалось безнадежным, так как дом был записан на полковника Кубанского войска, эмигрировавшего за границу с Белой армией. Но чем больше мне доверяло население, тем больше я чувствовал недоверие со стороны власти и суда, и, в конце концов, с началом коллективизации, я снова бежал из станицы в другой район.

После введения НЭПа многие, особенно за границей, посчитали, что началось перерождение большевизма. Лично я никогда в это не верил и оказался прав. Сигнал к разрушению и грабежу деревни был дан директивным письмом Центрального комитета партии «О работе в деревне», напечатанном в газете «Правда» в 1928 году. В нем было указано, что ликвидация капиталистических форм в промышленности и торговле подходит к своему завершению и заканчивается полным торжеством социалистической системы, что ныне предстоит большая работа по ликвидации сельской буржуазии и капитализма в деревне и что от работников требуется вся сила и воля к победе над этой стихией.

При встречах с моими клиентами, зажиточными хозяевами, которым я абсолютно доверял и которые доверяли мне, я советовал им ликвидировать все свое хозяйство, продать все, что только можно, не дорожась ценой, и уехать, затеряться среди необъятных просторов России, купить хатенку, корову и промышлять, чем Бог послал. Я предупреждал их, что надвигается страшное, и разъяснял им, что такое «ликвидация буржуазии», что будет уничтожен не только капитал, но и личность. Для меня было ясно, что надвигается всероссийский погром и что тому или иному моему клиенту грозит гибель.

— Ну как я продам? — отвечал мне один из моих клиентов. — У меня 12 десятин виноградника (он обрабатывал их сам с семьей), пять тысяч ведер вина, дом каменный, кирпичная винодельня, и кто купит?

— Продайте вино, а остальное все бросьте. Поймите, что вы будете первой жертвой, — говорил я ему.

Он не послушал меня: как бросить хозяйство, созданное еще его дедом, в которое вложил столько труда не только он, но и целое поколение? Он рассчитывал, что откупится вином и деньгами, как приходилось ему уже не раз. Я говорил ему, что на этот раз нельзя откупиться, так как у него хотят взять не часть его добра, а все целиком. Разумеется, он погиб в тюрьме. Тогда жена его решила бежать. Все было благополучно, она уже взяла билет на станции железной дороги, уже стала садиться в вагон, но в этот момент у нее лопнул пояс на юбке, и из него посыпались на ступеньки вагона и на перрон золотые «николаевские» деньги. Она, пожилая женщина с больными ногами, тут же была схвачена, и никто ее уже больше не видел.

Как-то на станции Кавказская — это большой железнодорожный узел — подошел ко мне человек, вымазанный нефтью и сажей, и протянул руку.

— Не узнаете? А помните, я приезжал к вам из станицы Старомышастовской? Я вас послушался: молотилку продал, коров, лошадей тоже, амбар рубленный под цинком «загнал». Что нельзя было продать — бросил, землю тоже. Жинка моя не хотела: умру, говорит, а из хозяйства своего не пойду. А ныне я во сне вас часто вижу, и не знаем мы, как и благодарить вас.

— А что же вы теперь делаете?

— Работаю я здесь на нефтекачке. Я уже и членом профсоюза стал, приняли. Пришлось, конечно, магарыч поставить, что делать, без этого нельзя. У меня и фамилия теперь другая, — сказал он вполголоса, — здесь есть человек, за червонец любую печать может вырезать. Тяжело хозяйство было бросать, лучше кусок мяса от себя оторвать, но ничего не поделаешь, такая линия подошла, жизнь надо спасать. А теперь я думаю «податься» на Урал, на Кузнецкострой, а то здесь все-таки близко от станицы. А документы теперь у меня чистые, можно с ними ехать хоть куда.

Однако для меня лично дела опять стали складываться неблагоприятно. На базаре поползли новые слухи, что я граф Бобринский, что я был секретарем Второй государственной думы. Мои знакомые нашли якобы мой портрет в старом журнале «Нива» и участливо, «под секретом» спрашивали меня, правда ли это. А тут еще ряд дел таких неблагополучных, вроде отправки детей эмигранта в Америку. К тому же один из моих коллег, живший в соседней станице, уже получил 10 лет, а другой вызывался в ГПУ уже второй раз, и я решил снова «смотать удочки». Давши большой крюк уже не на Каспийское, а на Черное море, я все же опять вернулся на Кубань, но в другой район, подальше. Нельзя долго находиться в поле зрения начальства, обязательно выходят какие-нибудь осложнения. И не дай Бог где-нибудь осесть, купить или построить домишко. Нет, нищему ничего не страшно: за котомку да в другое село. А умереть можно и на квартире, не обязательно в собственном доме.

Между прочим, позднее, переселившись на новое место, я узнал, что был все-таки приговорен судом заочно к трем месяцам принудительных работ, так как за мной осталась недоимка по налогу в сумме 13 руб. 75 коп.

Я приехал к месту моей новой жизни и работы в октябре 1929 года. Прежде всего меня удивило то, что каждое утро вдоль забора моей квартиры (я жил в центре станицы) выстраивались в большом количестве обывательские подводы, а затем постепенно разъезжались по станице. В тот же день мне шепотом рассказала хозяйка моей квартиры, что они каждый день ездят на грабежи, или, говоря официально, на изъятие имущества у недоимщиков.

К этому времени было произведено повсеместно сельскими советами так называемое «классовое расслоение» деревни, в соответствии с заветами Ильича: возьми у кулака, дай бедняку, не обидь середняка, т. е. не бери всего себе, а поделись награбленным и с бедняком, и с середняком, заинтересуй грабежом большее количество лиц, а затем ты ограбишь и их самих. В грабеже деревни принимали участие вся «партийная прослойка» деревни, весь аппарат сельсовета вместе с «избирательной комиссией», налоговым отделом и беспартийными активистами обоего пола.

Социальное положение крестьян определялось по разным признакам: по количеству лошадей и коров, по найму работника или хотя бы «погоныша», т. е. какого-нибудь соседского мальчика в сезонное время, по цинковой крыше на амбаре, по кулацкой психологии, по службе в Белой армии, по нахождению родственников за границей, по пению в церкви на клиросе, по нетрудовым доходам (например, сельская баня: комнатушка размером шесть на шесть шагов, где моются вместе мужчины и женщины в дыму от лопнувшей «каменки», в полутьме и в пару, а затем выскакивают на двор одеваться).

Фамилии всех этих лиц, отнесенных к кулацкому элементу, а потому лишенных избирательных прав, выставлялись вместе с именами их семей на черной доске в сельсовете. Они облагались налогом не по нормам, т. е. по количеству земли и скота, как все остальные крестьяне, а произвольно, в зависимости от «удельного веса» каждого, так называемым «индивидуальным» налогом — или, как говорили крестьяне, надувательным налогом. На уплату этой суммы не хватало не только наличных денег в хозяйстве, но и всего хозяйства с его хатой, коровой и лошадьми. Поэтому сельсовет ежедневно наряжал подводы из обывателей, и активисты, вооруженные револьверами, делали изъятие имущества за недоимки. Часто это сопровождалось сопротивлением и, соответственно, жестоким судом: человек терял не только имущество, но и свободу.

В моей практике помню случай, когда были занесены на черную доску две сестры-крестьянки, одной было 98, другой — 99 лет. Жили они в станице, на хорошем усадебном участке с небольшим фруктовым садом и виноградником в несколько десятков кустов, постройки были крыты железом, правда, уже состарившимся. При доме огород и прекрасные черно-красные розы, крупные и ароматные. Все это поддерживалось трудом внуков и правнуков; кто-нибудь из родственников постоянно жил при них для ухода за ними. По мнению Совета это хозяйство было кулацким. Я доказывал, что нет оснований заносить их на черную доску, так как эта мера есть борьба с активным классовым врагом, контрреволюционными избирателями и кулацким элементом, что женщины эти по своему возрасту и умственным способностям не могут даже понять смысла голосования и поэтому не должны быть лишены избирательных прав по классовому признаку со всеми вытекающими последствиями, но должны быть исключены из списков по старческому слабоумию, наряду с душевнобольными, как это и разрешает закон, что нет и материальных признаков для отнесения их к кулацкому элементу, так как они никого не эксплуатируют, но доживают свой век, пользуясь поддержкой своих ближайших родственников, что последние даже обязаны делать по закону. Но подворье это нужно было сельсовету, и поэтому все мои жалобы не принесли результатов ни в сельской избирательной комиссии, ни в районной, ни в краевой. Районный прокурор жалобу мою отклонил, предложив обращаться по линии избирательных комиссий, так называемых «избиркомов». В один прекрасный день, пока жалобы мои ходили по инстанциям, пришли из сельсовета и выгнали женщин из дома. Затем подошла фура, и этих беззащитных крестьянок посадили в нее и вывезли к родственникам, где старухи вскоре и умерли.

Молодым везде у нас дорога,

Старикам везде у нас почет…

Подворье пошло, конечно, не к родным, а было передано сельсоветом под правление колхоза имени Ленина. Кора на деревьях была объедена голодными колхозными лошадьми, виноградник не был на зиму укрыт и вымерз в первый же год, весь двор был завален колхозным ломаным хламом и зарос бурьяном, ворота упали и пошли на топку, входная дверь повисла на одной петле, а внутренние были сняты, многие стекла почему-то полопались и были заменены картоном или фанерой. Внутри загажено, заплевано и закурено махоркой, словом, «не твое, не мое, а наше», типичная картина правления колхоза. Да, ворованное и награбленное никогда впрок не идет.

Дело этих старух поставило меня уже в щекотливое положение в отношении стансовета и прокурора. Это был первый звонок. Скоро моему поезду опять отходить к следующей станции.

14. Еще картинки революционной законности в деревне

Не избегли изъятия имущества за недоимки и середняки с бедняками, но только уже по другим причинам. Политика вообще была направлена к тому, чтобы налогами доказать крестьянину невозможность ведения хозяйства единолично. Закон о сельхозналоге был построен в это время таким образом. Учитывалось количество пахотной земли, независимо от того, засеяна она или нет — это в поощрение хозяина, чтобы заставить его сеять. Учитывались затем сады, виноградники и огороды, а также поголовье скота по состоянию на 1 мая текущего года. Затем, по указанным в законе нормам для данного края или области, определялась доходность каждого из этих источников. Например, бахча или баштан, т. е. посев арбузов и дынь дает доходу 800 руб. с гектара, гектар виноградника — 2800, лошадь — 18 руб. и т. д. Потом с суммы всех этих доходов исчисляется по шкале налог. В таком же размере автоматически проводилось и «самообложение», т. е. повторение еще раз того же налога, но под другим названием. Первый идет на общегосударственные нужды, а второй — на местные: мосты, больницы, школы и т. п. Этот налог крестьяне будто бы добровольно на общем собрании постанавливают ввести как «самообложение» каждый год.

Все это было бы еще полбеды, если бы к этому исчислению не добавлялись еще доходы двух видов: от неземледельческих заработков, например, если человек сапожничал или плел верши из лозы и продавал, плотничал, рыбачил и т. п.; и от продажи продуктов на рынке. Эти два вида доходов исчисляются уже не по нормам, а «глазомерно» налоговым отделом сельсовета. Оспорить их невозможно, так как закон предоставляет в этих случаях право определения налога за сельсоветом. Таким образом, одни и те же объекты облагаются дважды: корова и молоко, бахча и арбузы, сад и яблоки и т. д., а если принять во внимание и «самообложение», равное налогу, то все облагается вчетверо и ведет к недоимкам и изъятию имущества. Кроме того, крестьяне обязаны также уплатить обязательную страховку строений и скота — это уже Госстрах.

Кулаки, т. е. лица, занесенные на черную доску и лишенные избирательных прав, облагаются уже без всяких норм, произвольно, с таким расчетом, чтобы выкорчевать это хозяйство окончательно и с корнем, это уже не налоговое обложение, а политика ликвидации кулака как класса. Но это все же называется «индивидуальным налогом», исчисляется обычно в десятках тысяч рублей и превышает всегда в несколько раз не только доход, но и основной капитал, т. е. стоимость всего хозяйства. Фактическая и физическая невозможность выплатить этот налог влечет изъятие имущества за недоимку, а затем предание суду и ссылку на 5 лет.

Закон о сельхозналоге издается каждый год с некоторыми изменениями и дополнениями. К закону прилагается также и инструкция о его применении. Всего примерно 40 страниц печатного текста, из них половина посвящена «льготам» по налогу и освобождению от него. Если внимательно прочесть, то видно, что льготы и освобождение касаются лишь тех лиц, с которых положительно и совершенно невозможно ничего уже взять: например, хозяйство с одним нетрудоспособным членом, не имеющее ни пахотной земли в степи, ни инвентаря, а именно — старик 80 лет, имеет 2–3 улья с пчелами, клочок картошки в огороде, лук и помидоры. Сослать его в Сибирь за неуплату налога невыгодно, отобрать у него хату нет смысла, она уже развалилась. Тут как раз место для льгот. Лица, изучающие советское право, видят только льготы на 20 страницах, и им не приходит в голову вопрос, чем же живет этот старик и какова роль государства в обеспечении его старости. Благотворительных организаций в СССР нет никаких. Был в деревне КОВ — Крестьянское общество взаимопомощи, но и оно быстро исчезло, еще до НЭПа.

Правда, в образцовом сталинском Колхозном уставе, принятом повсеместно, есть статья И, согласно которой колхоз должен делать отчисления в фонд для престарелых и нетрудоспособных, но отчисления эти могут быть произведены лишь после погашения всех долгов перед государством, как денежных, так и натуральных, после засыпки зерна в разные фонды, после уплаты машинно-тракторной станции натурой, после всех прочих платежей и повинностей и, конечно, после хлебопоставок государству, что пожирает все доходы колхоза. А так как колхозы вечно в долгах перед государством (и никогда не расплатятся) по всякого рода семенным, продовольственным и др. ссудам, то в фонд нетрудоспособных отчислять нечего.

Если оторвет руку или ногу или изувечит на молотилке, тракторе или комбайне, потерявший трудоспособность становится просто нищим при правлении колхоза. Социальное страхование на колхозников не распространяется, никто из них, конечно, не застрахован, потому что страховых обществ в СССР вообще нет.

На уплату налогов и различного рода повинности обычно дается несколько сроков. Как только наступает первый срок, начинается кампания по выкачиванию и выколачиванию: телеграммы из районного центра, телефонные звонки, заглядывание прокурора в финансовый или налоговый отдел сельсовета. Если платеж в срок не поступил, назначается административная мера: изъятие имущества. При неуплате в следующий срок — суд по статье 61 УК РСФСР, тюрьма или ссылка, так как неплатеж считается уже «злостным».

Самыми важными в крестьянском хозяйстве считаются, конечно, лошадь и корова. «Корова во дворе, харч на столе». Началось массовое изъятие у бедняков и середняков коров за недоимки, вопреки прямому указанию в законе о том, что одна корова или одна лошадь не подлежат изъятию ни за какие долги. Я стал писать массовые жалобы прокурору, указывая на прямое нарушение закона и на «коровий подход» вместо классового. Прокурор не поднял никакого шума в связи с массовым и систематическим нарушением закона. Результат моих жалоб был очень незначительный, а прокурор в личной беседе резко указал мне, что я срываю финансовый план и мероприятия партии и правительства.

Изъятие лошадей у бедняков и середняков-единоличников было бы уж очень издевательским делом: с одной стороны дают задание по пахоте и севу, а с другой — берут лошадь. Да и закон это запрещал. К тому же это давало повод обвиняемому на суде ссылаться на фактическую невозможность выполнить данное сельсоветом задание. Выход, впрочем, был найден: лошадей у единоличников не изъяли, а мобилизовали в помощь колхозам, этим идеальным хозяйствам, имеющим якобы все преимущества перед единоличниками. Часть лошадей подохла в колхозах, а часть с набитыми холками и плечами, в истощенном виде была возвращена хозяевам, когда поздно было уже пахать, и над крестьянами нависли грозные последствия невыполнения плана: теперь уже они становились злостными неплательщиками налога и срывщиками посевного плана. А если принять во внимание, что крестьянин получал также задание по хлебопоставке, мясу, молоку, шерсти, яйцам и т. д., то его можно было сравнить только с перепелом, попавшим в сеть.

За сдачу госпоставок — мяса, шерсти, молока, хлеба и пр. — крестьянин получал от правительства деньги по «твердым» ценам, не существовавшим в действительности. Так, например, выплачивалось 15 коп. за литр молока, в то время как оно на базаре стоило 2 руб.; 1 руб. 3 коп. за пуд пшеницы при базарной цене ее в 20 руб. Получив деньги за все это в одном окошке, он подходил к другому и не только отдавал их все, но и приплачивал свои за налог, страховку, самообложение, облигации и пр.

Поскольку цель советского правительства заключалась в том, чтобы путем высоких налогов и госпоставок убедить крестьян в невозможности вести сельское хозяйство единолично, тяжесть государственного давления испытывали все слои крестьян-единоличников, независимо от того, были ли они кулаками, середняками или бедняками. В конце концов настало время, когда не было уже ни одного единоличного крестьянского двора, на который не была бы наложена какая-нибудь репрессивная мера. Поэтому естественно, что все мои жалобы на превышения, беззакония и злоупотребления властью оставались безрезультатными: закон отступил перед политической кампанией. Прокуроры обязаны были поддерживать «революционную законность», но они попирали ее ногами в угоду проводимой линии. Другими словами, никакой, даже «революционной законности» в СССР уже не было. Осталось безнаказанным даже вот какое событие. В станице Темиргоевской председатель сельсовета, мальчишка 23 лет, ударил ногой в живот беременную женщину, когда она пришла к нему требовать возврата незаконно отнятой у нее коровы. В результате ребенок погиб, и на этом все дело кончилось — против виновного даже не было возбуждено уголовное дело.

В связи со всеми этими изъятиями имущества, служебными процессами, всевозможными репрессиями и штрафами началось в станице какое-то смятение: все чувствовали гнет государственной власти, от которой нет защиты, нет спасения. Большой двор при нашем станичном совете был завален и заставлен изъятыми крестьянскими вещами: скамейками, плетенными из лозы стульями, крашеными крестьянскими кухонными столиками, сундуками, старыми бочками, кадушками, попадались и швейные машины. Работники сельсовета и разные активисты подменивали хорошие вещи старой рухлядью. Время от времени назначались аукционы, но покупатели находились лишь на одежду. Начались дожди, затем снег завалил это крестьянское добро. Грабеж превратился просто в самоцель.

Был и такой весьма характерный случай. Один из недоимщиков выдавал дочь замуж. Шел свадебный пир или, правильнее сказать, пирушка: это не была, конечно, такая свадьба, какую справляли прежде на Кубани: с убранными в цветах конями, весельем и гуляньем, продолжавшимся не один день и не два, а целую неделю. В это время нагрянула комиссия по изъятию имущества. В советском законе есть перечень имущества, не подлежащего изъятию: один стол, один стул, смена белья, одно пальто и т. д. Так как в законе ничего не сказано про свадебную фату, надеваемую на невесту, то ее сняли с головы новобрачной; взяли также и ее приданое, как превышающее норму, указанную в законе. Через полчаса фата и приданое были вывезены для аукциона на площадь, и вот люди расхватывали все это за бесценок, зная, что покупают человеческое несчастье.

Я указывал, что у недоимщиков снимались с хат крыши из оцинкованного железа. Мало этого, снимали и соломенные. Существует специальный бюллетень наркомфина, в продажу он не поступает и рассылается только по ведомственной линии. В нем помещаются циркулярные письма, инструкции и т. д. Мне приходилось читать его. Помню циркулярное письмо, относящееся к этому времени, в нем приводилось несколько случаев снятия соломенных крыш сельскими финансовыми агентами и указывалось на «нецелесообразность» этой практики ввиду малоценности соломы. Про железные и оцинкованные крыши вообще не упоминалось.

Жизнь в деревне становилась невыносимой. Постоянные митинги на тему о сплошной коллективизации с выступлениями местных и приезжих ораторов, с угрозами врагам и прямыми указаниями на тех или иных лиц персонально.

— Бабочки, гражданочки, вы послухайте, что я вам скажу, — надрывалась во весь голос какая-то активистка, или, как их называют, «змейка». — Вот вы говорите, что при старом режиме сахара было много, а теперь его нет. А я вам скажу, почему это было так: этим сахарком царское правительство хотело вашу горькую жизнь подсластить и тем обмануть вас, чтобы вы, попивая чаек с сахарком, про нужду вашу и жизнь горькую забыли. Или, вот, некоторые бабочки говорят, что мануфактуры не стало, а в старое время ее было много, а знаете, для чего они эту мануфактуру выпускали, — для того, чтобы хвосты себе длинные сделать и кровавые следы свои заметать. Вот вчера на базаре я слыхала, как Марфа Пантелеева говорила, что в кооперации товара нет, а кто она такая — кулачка, муж и отец ее кулаки, у нее в сундуке 15 юбок, три шали да подшальников с десяток, а кем все это нажито, все нашими мозолями…

Но эта демагогия и расчет на глупых людей — уже не действовали.

«Товарищи из центра» и различные уполномоченные, тоже по списку, данному им в сельсовете, разоблачали, унижали и занимались травлей крестьян поименно, намечая жертвы.

15. Расправы

Наконец, в станице вспыхнуло восстание. Но что может сделать неорганизованная и невооруженная толпа? Поводом к этим событиям послужил созыв митинга на церковной площади для разрешения вопроса о слиянии колхозов в один «Гигант». (Это — советская гигантомания. А в дальнейшем было проведено «разукрупнение», тоже в порядке проведения очередной политической кампании.) Митинг открыл секретарь станичной партийной ячейки, рассказывая басни о будущей зажиточной жизни в колхозах и о противодействии этому счастию со стороны кулаков. Его сменяли активисты и члены совета, а затем был поставлен вопрос на голосование о вступлении всех в колхоз «Гигант». Трибуну обступали толпы крестьян, они что-то говорили и возражали, но их на трибуну не пускали. Вдруг кто-то ударил в набат, люди стали тянуть секретаря ячейки с трибуны за фалды кожаной тужурки и взбираться на трибуну. Поднялся крик и хаос, власти стушевались и исчезли. Какой-то старик, согнувшись в дугу, кричал с трибуны: «Братцы, у всех у нас животы подвело, некуда поясок уже подтягивать, а теперь в этом «Жигале» (в «Гиганте») совсем подохнем от голода». Перебивая его и торопясь, какая-то женщина, стараясь, чтоб и ее все услышали, кричала о том, что на маслобойке обмеривают и обвешивают и выдают постное масло с таким осадком, что на нем нельзя ничего жарить: оно пенится и пузырится. Красный партизан Сероштан, пробиваясь к перилам трибуны, кричал: «Позор партии и правительству, до чего крестьян довели»… Словом, каждый хотел высказаться об обидах и несправедливости. В это время из ворот одного дома на площади вылетели на толпу шесть конных красноармейцев в фуражках с черными околышами. Женщины бросились на них и стали хватать лошадей за повода, и толпа оттеснила их обратно во двор.

Набат все гудел, и толпа увеличивалась. Вскоре примчалась легковая автомашина с вооруженными энкаведистами. Один из них, мордастый, толстый, в кожаном пальто, взобрался на трибуну и стал что-то в общем крике говорить. В это время из толпы был брошен большой кусок грязи, залепивший ему всю физиономию. Он выхватил огромный маузер и, размахивая им, сел в машину и уехал. Стало темнеть, ораторы продолжали что-то кричать, но вскоре площадь опустела.

В ту же ночь энкаведисты и вооруженные активисты арестовали 120 человек, считая женщин и детей, — целыми семьями. Они исчезли бесследно. Через несколько дней мне рассказывал об этих арестах красный партизан и бандит Кононенко, который участвовал в этой экзекуции. По его словам, это «восстание» организовали кулаки, но главным образом группа адвентистов, которая явилась с топорами и ножами, спрятанными под одеждой. Они же, по его словам, напоили пьяным красного партизана Сероштана.

Как видит читатель, никакого восстания, в сущности, не было. Это было обсуждение текущих вопросов сельской жизни. Но с точки зрения советов за эту критику должны были заплатить не только мнимо виновные, но и их жены и дети своей свободой и жизнью. Вместе с тем из станичной общественности была изъята группа честных тружеников, верующих в Бога. Во время рассказа Кононенко, который назвал их «беспоповцы проклятые» и приписывал им замыслы перерезать и перебить всю советскую власть в станице, я вспомнил их духовную песнь:

Я усталый, изнуренный,

Я, Господь, к Тебе иду,

И, грехом обремененный,

Я к ногам Твоим паду.

Я, несчастный мира житель,

Где покой душе найду?

Я пришел к Тебе, Спаситель,

От Тебя я не уйду…

Вскоре после этого события я приехал на свидание к своему клиенту в Армавирскую тюрьму. Перед тюрьмой была огромная площадь. Она вся была уставлена подводами и полна народу, как будто здесь была ярмарка. На самом деле это люди привезли «передачу» и надеялись повидать своих родных и близких, когда их будут прогонять на работы: на кирпичный завод, на колку льда на Кубани и т. д. Часто они простаивали по несколько дней, тщетно ожидая увидеть родное лицо. Так как я имел от суда разрешение на свидание, меня впустили через дверцу в тяжелых деревянных тюремных воротах. Я вошел под длинный грязный кирпичный свод, ведущий во двор тюрьмы. Здесь мне приказали сесть на садовую скамейку под стенкой свода. Передо мной была небольшая дверь в облупившейся садовой стенке с надписью «канцелярия». В это время к воротам подошел автомобиль. Три здоровых ключника распахнули ворота, и машина (это был маленький фордик с парусиновым верхом) въехала задним ходом. Из нее выскочили два молодых краснощеких чекиста с малиновыми околышами на шапках, в «галифе» и коротких дубленых полушубках. Они вошли в канцелярию. Через некоторое время один из ключников стал выводить через двор из камер мимо моей скамейки в канцелярию по одному человеку арестованных «с вещами» — всего шесть человек.

Мне запомнился высокий стройный старик с большой белой бородой, он шел без вещей, в черном поношенном пальто, без шапки, руки он держал крестом на груди и, подняв глаза к небу, видимо, молился. После него провели человека с темно-синим, опухшим лицом и с одним длинным усом, вместо другого у него был сгусток крови. Он был в барашковой шапке, надвинутой на глаза, по облику — казак. «Это Иван, глухонемой… Ох, и били же его…» — сказал один ключник другому вполголоса.

«Иван глухонемой» — это человек, который не может открыть своего имени и места жительства советской власти. Идя на пытки, муки, побои, истязания и «медицинские» испытания врача НКВД, он думает спасти себя ценой страданий и молчания. Он не может обратиться к адвокату (да адвокат тут был бы бесполезен, так как он судится в «суде», где допускается только обвинение и нет места для защиты). Он попал в такое положение, что смог только уничтожить свои документы, а новых не сумел достать; вот и стал «Иваном глухонемым». Это было для него той соломинкой, за которую он схватился перед лицом смертельной опасности.

Через пять минут их всех стали выводить из канцелярии со связанными сзади руками в локтях и кистях и впихивать в маленькую машину. Чекисты небрежно играли наганами вокруг лиц и голов арестованных, видимо, «по инструкции», чтоб парализовать волю и ум человека. Ворота открылись, и машина ушла. Повезли на казнь. Из канцелярии пронесли жалкую верхнюю одежду и мешки с «вещами». «Ох, и чисто работают: ни шухеру, ни крику», — обменялись одобрительно между собой мнением привратники. Машина умчала на смерть шесть человек пожилого возраста.

Через некоторое время привели ко мне моего клиента, хлебороба. Хотя после суда прошло всего несколько дней, я его с трудом узнал. Это был какой-то съежившийся человек, с ввалившимися глазами, почерневший, безучастный и плохо отвечавший на мои вопросы. Из беседы выяснилось, что прошлой ночью из их камеры брали осужденных. Назвали по списку и его фамилию: «Козлов Петр».

— А я — Василий.

— Ну, тогда собирай вещи, да поскорее, и подожди, — сказал мне ключник; и всех одного за другим увели, а я остался сидеть на вещах, ожидая, что придут и возьмут меня. И так я сидел всю ночь до тех пор пока опять не появился ключник и не назвал мою фамилию и имя правильно… Ну, смерть моя пришла, подумал.

А его вызывали на свидание со мной, адвокатом. Я понял, что вызов этот причинил ему невыносимое страдание. Насколько мог, я успокоил его, дал ему копию приговора с печатью суда, по которому он осужден был лишь на пять лет, оставил ему копию кассационной жалобы, чтоб он мог предъявить эти документы в случае недоразумения, и убедил его, что его не могут взять, так как, видимо, в тюрьме был какой-то другой Козлов.

— Ну, слава Богу, не меня… а все может случиться, ведь народу сидит здесь много и разбираться некогда.

Прощаясь со мной, он снял шапку, и я увидел, что одна сторона головы его стала седой. А несколько позже, как сообщила мне потом его жена, он умер в тюрьме, так и не дождавшись рассмотрения его кассационной жалобы.

Когда я выходил из тюрьмы, к воротам опять подъехал автомобиль, ворота распахнулись, и задним ходом вошел грузовик, в кузове которого в полушубках сидели молодые чекисты. Двоих из них я узнал…

Я ночевал на Кубанской улице. Это последняя улица, идущая параллельно реке Кубани, дальше идет скат к реке, где берут глину и песок. Когда я подходил к дому, меня обогнал этот самый грузовик. По углам кузова сидели четыре чекиста с револьверами, направленными внутрь кузова, где сидели люди, согнувшись так, что видны были только шапки, натянутые на самые уши, и глаза. Машина спустилась по склону к реке. Уже сгустились сумерки. Я остановился и стал слушать. Насчитал 18 выстрелов.

В Екатеринодаре в последнее время такие «дела» были упорядочены и даже механизированы. Там осужденного вызывали в приличную комнату, где стоял один стол небольшого размера. Чекист, сидящий за ним, объявлял своей жертве, что приговор вошел в законную силу, а поэтому через полчаса он будет «физически уничтожен». Затем он указывал ему на небольшой коридорчик, через который была видна другая светлая комната с окнами без решеток. Там стоял стол с письменными принадлежностями. Чекист разъяснял осужденному, что тот может пройти к столу и написать письмо и все, что он пожелает, или просто посидеть и подумать наедине. Невольно человека тянули эти окна без решеток и возможность опуститься на стул после страшных услышанных им слов. Он вступал в коридор, пол под ним проваливался, и он падал в бездну, на дне которой была мясорубка. Она дробила, ломала и резала его на куски, и вода выносила остатки в Кубань. Когда во время Второй мировой войны Красная армия оставила район и его заняли немцы, они обнаружили эти комнаты и открыли их для публичного осмотра.

(Перед отступлением Красная армия заминировала все главные здания и сооружения Екатеринодара. Мины были соединены проводами с электростанцией. Инженер станции по приказу чекиста, который неотлучно находился при нем, должен был включить рубильник в надлежащий момент. Приказ был отдан. Рубильник включен. Мгновенно весь свет в городе погас, но взрыва не последовало. Чекист понял, что это «измена», выхватил револьвер и выпустил в инженера все семь пуль. Спасти его не удалось: он умер. К стыду моему, я забыл фамилию этого человека, отдавшего жизнь для спасения города и людей. По национальности он был армянин. Уцелела от взрыва и описанная мною комната с мясорубкой.)

16. Высылка. Расширение прав народных судов. Судьи-гастролеры

В станице как-то ранним утром разнеслась жуткая новость: «Началась высылка». Никто не знал, что его ждет. Списки высылаемых были секретные. Базар мгновенно опустел, на улицах также никого не было видно, и люди прислушивались со своих дворов к крику и плачу, раздававшимся то тут, то там. Высылок было три; в них попали «кулаки». Затем была еще и четвертая, в нее пошли и бедняки, и середняки, и вообще все, кто не выполнил госзаданий и мешал коллективизации. Вторая высылка проходила при особенно неблагоприятных условиях погоды: распутица, грязь, холод, снег, гнилая кубанская зима. Жалкие, худые, голодные колхозные лошади, выбиваясь из сил, тащили тяжело нагруженные подводы к ближайшей станции железной дороги, за 36 километров.

На следующий день мне пришлось добираться пешком из нашей станицы на эту станцию железной дороги. Путь напоминал отступление противника: валялись дохлые лошади, фуры со сломанными колесами, некоторые предметы домашнего обихода, сброшенные для облегчения груза. Не доходя до станции Старо-Михайловской, в глухой степи я увидел женщину, сидящую на мокрой земле, и прижавшуюся к ней девочку. Они накрылись какой-то мокрой одеждой и барахлом. Возле стояло на земле небольшое корыто из оцинкованного железа, в нем лежал мертвый ребенок. Оказалось, что на их фуре сломалось колесо и всех погнали пешком, а муж ее был на другой фуре. Она взяла свою дочку за руку, а маленького ребенка положила в корыто и тащила за собой по грязи на веревке. Так они шли и остановились ночевать, где я их застал. Силы им изменили, и они не могли встать и идти дальше. Они погибали от голода, холода и сырости. Я не буду передавать слов этой женщины, но я видел, что чаша ее страданий переполнена и она уже не верит в милосердие и помощь Бога. Я отдал им все, что было со мной: кусок черного хлеба и полкило колбасы из конины, и обещал сообщить о них в сельсовет, чтоб им прислали помощь.

Не могу не остановиться здесь на этом ужаснейшем продукте советского питания: «кази-конь», то есть казанская конская колбаса, 7 руб. килограмм. Возле станицы Тульской, над рекой Белой, на живописной полянке расположилась конская бойня. К ней подгоняют палками и дубинами, с руганью тащат на веревках, иногда волокут прямо по земле жалкое подобие лошадей, с вытекшими глазами, в нарывах и гнойных язвах, хромых, с ранами на плечах и холках, с вытертыми тощими боками крестьянских помощниц, доведенных в колхозах до состояния крайнего изнурения, болезней и худобы. Их не режут, а наносят удар молотом между ушами, и еще живых, трепещущих подтягивают за задние ноги веревкой к верхней балке и начинают снимать с теплой кожу, так как с остывшей это требует больше труда и времени. Мне приходилось часто проходить на станцию железной дороги мимо этой бойни и слышать стоны, напоминающие детский плач и вопли.

7 руб. килограмм — это за мясо для питания советского обывателя. Кожа — для защитников советской власти, для командиров и бойцов Красной армии, а для колхозов — ни копейки: они получают только акт от бойни для списания лошади с баланса, так как Госстрах платит лишь в случае падежа от болезни, но не за убой по причине истощения.

В сущности, эту колбасу в цивилизованном государстве не допустила бы к продаже ни одна санитарная инспекция, так как бойня не имеет ни водопровода, ни вентиляции, ни холодильника. Я видел это мясо, срезанное и содранное с подвешенных конских туш: оно голубого цвета, все в пленках, его бросают кусками в деревянные бочки с рассолом, а кишки для колбасы промывают тут же в стоящих деревянных кадушках. Тысячи зеленых и черных мух крупного калибра роятся и гудят, как на пчельнике, над этим скользким синим мясом.

Если вы входите в магазин, когда туда привезли партию казанской конской, вас одурманивает тяжелый запах лошадиного пота и какого-то смрада. Но люди стоят уже густой очередью, и вы становитесь тоже…

И вот я отдал той женщине и ее дочурке полкилограмма такой еды. Ничего больше у меня не было.

Но это еще не был голод. Голод был еще впереди. Это были лишь зловещие предвестники идущего голода, друга партии и правительства и помощника их в мероприятиях по проведению сплошной коллективизации в деревне.

В сельсовете станицы Старо-Михайловской женщина-председатель на мой вопрос о несчастных сказала примерно следующее:

— Знаю и без вас. Да у нас у самих высылка, и лошадей нет, послать нечего. Да, кроме того, эта кулачка из станицы Темиргоевской, обращайтесь туда… Вон там на станции одному кулаку вагонной дверью руку оторвало, чего же я одна за всех должна отвечать?

Я зашел к секретарю станичной партийной ячейки. Он был всклокоченный, не спавший ночь, и грубо меня спросил:

— А вы кто такой, ваше социальное положение? Ну так вот: обойдемся и без защитников, революция не пострадает, если кулаки погибнут, хоть и все.

Казалось бы, что после такого расслоения деревни, бесчеловечно жестокого троекратного погрома, когда весь неблагонадежный элемент и кулаки были «изъяты», дело коллективизации деревни должно было бы идти успешнее. Однако нет: эта гнилая промышленно-экономическая система, хотя и насыщенная тракторами, комбайнами, агрономами, различными льготами и ссудами, могла возникнуть и существовать только под кнутом и насилием. Нажим администрации и судов на единоличников с целью разрушения их хозяйств и принуждения вступить в колхоз все усиливался, пощады не было и оставшимся после трех высылок середнякам и беднякам. Возникали дела об агитации против колхозов и о преступлениях внутри колхозов, а также «дела о ямах», в которые крестьяне прятали хлеб от ненасытного правительства.

Народные суды получили право вынесения приговоров наравне с краевыми судами, т. е. право расстрела (до этого они могли давать максимум 10 лет лишения свободы с последующей высылкой на 15 лет). В помощь местным народным судьям стали посылаться «гастролеры» — судьи из Ростова-на-Дону и Екатеринодара, натасканные и получившие «зарядку» в краевых центрах.

Четыре моих клиента обвинялись в агитации против колхозов в глухом хуторе Скобелевском. Дело разбиралось на месте преступления налетным судьей из Ростова. Обвинение было построено по ст. 58–10 УК РСФСР с лишением свободы до 10 лет, хотя, как я указывал ранее, в этой статье говорится лишь о «призыве к свержению, подрыву или ослаблению советской власти». Коллективизация на этом хуторе проходила следующим образом. Люди никак не хотели обобществлять своих лошадей и вступать в колхоз. Однажды глухой ночью вспыхнул огромный пожар: загорелся большой стог соломы в степи невдалеке от хутора. В церкви ударили в набат, сельсоветчики и активисты бегали по хутору с криками, увеличивая панику, и выгоняли всех на тушение огня. Когда солома благополучно сгорела и люди вернулись на хутор, они увидели, что лошади их «обобществлены» и стоят уже в изъятых крестьянских конюшнях, отведенных под колхозное хозяйство.

Прокурор, широко жестикулируя руками, громовым голосом требовал для моих клиентов 10 лет, указывая на их особую социальную опасность. Он громил этих несчастных крестьян, сидящих с опущенными головами на скамье подсудимых, называл их «позорными» именами кулаков, подкулачников, врагов и т. д. Процесс был так называемый «показательный», на страх всему хутору, собравшемуся слушать дело. Что можно было сказать в защиту этих людей, если они совершили «преступление» не против соседа или частного лица, а против государства? Это такой случай, что защитник обвиняемых может лишиться еще и своей головы, так как эти дела считаются делами особой политической важности.

Настроение слушателей, сидящих и стоящих густой толпой в помещении, в окнах и дверях, было мрачное и тяжелое. Мне казалось, что каждый думал: «Не только свели лошадей со двора, как конокрады, а еще и судят нас! Где же правда, где закон, где найти защиту, делают с нами, что хотят…»

Прокурор закончил эффектным жестом руки: я требую 10 лет!

Я решил действовать против «них» тем же оружием. Схема моей речи была примерно такова: «Прокурор утверждает, что это социально опасные люди… Это глубокая ошибка. Колхозное движение неудержимым потоком охватило крестьянство земли русской; крестьяне уже не спорят, что лучше: единоличное хозяйство или колхоз. Они спорят лишь о том, как лучше поставить дело внутри колхозов. Обвиняемые же подобны муравьям, пытающимся переплыть этот неудержимый бурный поток колхозного движения. Поэтому они не социально опасны, а социально смешны и все равно будут захвачены этим могучим течением крестьянской массы.»

Я делал вид, что говорю искренне и с воодушевлением, и продолжал так: «К тому прогрессу крестьянского хозяйства, о котором говорил тов. прокурор, я добавлю, что партия и правительство шлет в деревню невиданную до сих пор не только у нас, но и за границей механизацию и агрономическую помощь всех видов. Правительство помогает крестьянам поставить колхозное сельское хозяйство на высоту технических и научных знаний, а они, обвиняемые, все еще держатся за хвост слепой кобылы. Это деревенские комики. Правда, дураков и в церкви бьют, но здесь же советский суд! Я усматриваю в них не социально опасный элемент, а комический, а потому прошу оставить их на свободе, чтобы на колхозных собраниях можно было бы не только обсуждать серьезные деловые вопросы, но иногда и посмеяться над этими чудаками, желающими ковырять землю однолемешным плужком, когда трактор тянет 12 лемехов на любую глубину. Тем более что обвиняемые, будучи маломощными середняками, не могут по своему классовому положению быть противниками рабоче-крестьянского правительства».

Речь сложилась удачно, и я видел среди слушателей одобрительные улыбки; люди понимали, что тучи над головами обвиняемых рассеиваются. Но в душу мне закрадывалось сомнение, не «переборщил» ли я, не превратился ли я в колхозного агитатора. А что, если суд все же даст 10 лет и этим подчеркнет правдивость моих слов о «благодеянии» партии и правительства и об опасности подсудимых? Я хотел ценою своей лжи купить свободу моих клиентов. Если они будут осуждены, у них и у слушателей останется воспоминание о моей подлости, а у меня в душе осядет проклятая ложь. Совещание продолжалось недолго. Приговор оглашен: три месяца принудительных работ каждому, из-под стражи освободить, зачтя время, проведенное в тюрьме во время следствия. Толпа повеселела и хлынула вместе с обвиняемыми к выходу. Секретарь суда вызвал меня в совещательную комнату. Кроме судьи, я увидел там человека в какой-то мятой шапке и в старом грязном брезентовом плаще. Он протянул мне руку:

— Ну, брат, здорово же ты агитнул, вот спасибо тебе, это защитник настоящий, а я все думал, что же ты будешь говорить по этому делу. Молодец!

Обращение на «ты» означало особое расположение.

Это оказался заместитель председателя Северо-Кавказского краевого исполкома тов. Касилов. Он был в начале революции сапожником в станице Крымской, а сейчас находился на хуторе, проводя кампанию по коллективизации и пахоте, так же как и другие «головки» из Ростова, командированные на «работу в деревне». Пахота на хуторе подвигалась плохо, так как у трактористов износилась и разбилась обувь, а босым работать было нельзя, так как по утрам ударяли морозы. Тогда он созвал правление колхоза и актив на заседание в колхозную сапожную мастерскую. Перед ним лежала груда рваной, грязной, вонючей обуви. Он открыл заседание по текущим вопросам хозяйства и, в грязном фартуке, вооружившись ручным сапожным инструментом, стал выдирать клещами прелые стельки, кроить из старых голенищ новые, мочил «товар» в воде, стучал молотком, работал дратвой, шилом и рашпилем совместно с колхозными сапожниками — словом, к концу заседания были не только рассмотрены вопросы, стоящие на повестке дня, но и разрешена основная проблема: трактористы могли работать уже в обуви, отремонтированной самим зам. пред, краевого исполкома. В суд же он зашел послушать показательный процесс.

В 1937 году Касилова расстреляли. Но когда он возился с вонючей обувью, он был еще во всей своей славе и могуществе.

Были гастролеры-судьи и похлеще. Так, один мальчишка, комсомолец, вынес смертный приговор колхознику за то, что тот замахнулся вилами на председателя колхоза. Дело шло без прокурора и без защитника. Обвиняемый, видимо, не подозревал, какая судьба его ожидает. Когда судья вынес смертный приговор, часовые щелкнули затворами винтовок и взяли ружья наперевес, направляя штыки на обвиняемого. Толпа слушателей ахнула от неожиданности и ужаса и, думая, что осужденного сейчас же на месте будут расстреливать, бросилась к выходу, опрокидывая скамейки и стулья. Поднялся крик, плач и вопли.

Через некоторое время меня вызвал судья и предложил подать кассационную жалобу по этому делу. Это значит, что они будут нагонять ужас и страх, а защитник должен где-то в отдаленной кассационной инстанции, в Верховном Суде смазать это дело. Обвинение было построено как покушение на убийство с контрреволюционной целью, а на самом деле это была просто крестьянская руганка, во время которой председатель колхоза пригрозил обвиняемому кнутом, а тот вилами.

Однако возвращаюсь к прерванному рассказу о гастролере, вынесшем приговор по делу моих клиентов — антиколхозных агитаторов. Акции мои после разговора с Касиловым поднялись на 100 %, а потому судья предложил мне вернуться в станицу вместе с ним на тачанке. Дорога была очень плохая, глубокая грязь, огромные ухабы, местами болота, и лошади тянули с трудом. Судья, под впечатлением разговоров в суде о механизации сельского хозяйства, продолжал тянуть эту канитель. На одном из гиблых мест, когда казалось, что лошади дальше не вытянут, он промолвил:

— А знаете, через какую-нибудь пару лет, во всяком случае, к концу пятилетки мы будем ездить здесь уже по асфальтовым или бетонным дорогам.

— Да, — ответил я, — нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики.

Стало совсем темно, и с неба сыпался то дождь, то снег; вдруг сломалась задняя ось, и тачанка села. Темнота, глухая степь, грязь. Кругом стоят еще не убранная колхозная кукуруза и колхозный бурьян, и в них шелестит ветерок. В таких случаях выпрягают лошадей и едут верхом, а утром приезжают и забирают тачанку. Так и было решено. На лошадей навьючили постромки, вожжи, подушки от сидений, дела, портфель судьи и секретаря; кучер и я пошли пешком.

Судья был высокий тощий человек, близорукий, в больших роговых очках. Секретарь с горбом на спине и груди, с тяжелой одышкой… Словом, Дон-Кихот и Санчо Панса.

Вдруг раздался выстрел в степи, и пуля просвистела где-то близко, затем вторая и третья…

— Ох, я, кажется, буду первой жертвой, — пробормотал судья, нагнувшись к гриве лошади. — Неужели это террористический акт?

— Нет, товарищ судья, — сказал я, — должно быть, это кто-то отстреливается от волков, ведь здесь недалеко идет дорога на хутор Левандовский, а там большие прошлогодние стога колхозной соломы, где волки делают себе логовища.

— Но ведь волки могут прийти и сюда. Вы знаете, товарищ защитник, возьмите мой револьвер и стреляйте в них, а то мне с лошади неудобно. И что это они думают в Ростове, неужели я должен рисковать своей жизнью, чтоб провести пару каких-то паршивых дел!

— Это «работа в деревне», товарищ судья — ответил я.

В это время слева от нас, не очень далеко, замерцали зеленые огоньки и скрылись, затем снова и ближе. Так мерцают теплой летней ночью в воздухе Ивановы светлячки.

— Это, похоже, волки, — сказал флегматично кучер. — А ну-ка, товарищ защитник, попужайте их.

Я выстрелил подряд два раза. Лошадь судьи рванулась, и он свалился с нее и упал в грязь с портфелем, делами, вожжами, постромками и подушкой. Кучер бросился к лошади, чтобы она, освободившись от груза, не убежала домой, а я стал помогать судье. Все было у него в грязи: и шапка, и пальто, и портфель, и руки, и он запутался в вожжах и постромках. Кроме того, он обронил свои очки. К счастью, портфель его был набит туго номерами «Правды»: он предполагал вести еще в деревне культурно-развратительную работу. Мы зажгли один номер «Правды», затем другой и разыскали очки. В дальнейшем кучер взял всю пачку газет и, идя впереди, время от времени зажигал газету и размахивал ею в ночной темноте, отпугивая зверя. К счастью, до станицы оставалось недалеко, и путешествие наше окончилось без приключений.

— Вы знаете, товарищ защитник, я никогда не упал бы с лошади, это не в моих правилах, но мне показалось, что вы попали нечаянно в меня, — сказал судья.

Придя домой в разорванных калошах и с ботинками, полными воды и грязи, я свалился и заснул мертвым сном. Через некоторое время меня вызвал к себе прокурор и стал расспрашивать о нашем путешествии. Я рассказал.

— Значит, вы были обстреляны в степи неизвестными лицами, а затем отбивались от волков и разводили огонь? — сделал вывод из моих слов прокурор. Оказалось, это был запрос от Северо-Кавказского краевого суда по рапорту судьи о его «работе в деревне» с опасностью для жизни. Очевидно, это в его партийном деле было отмечено особо, как заслуга перед революцией. Допрашивались также кучер и секретарь.

У меня в душе все же было поганое чувство в связи с моей агитационной речью в пользу колхозов по делу на хуторе Скобелевском. Однако в один прекрасный день ко мне по маловажному делу с этого хутора пришел клиент. В разговоре он сказал мне:

— Уж очень нам всем на хуторе понравилась ваша речь: как вы ловко ихнее сало им же за шиворот вылили. Мы ведь тоже понимаем, что вам надо было людей спасать. А машины что? Они действительно и пашут, и косят, и молотят, но они же вслед и увозят все зерно от нас, а нам выточки остаются. Очень вы хитро подъехали к ним, а судья рот и раззявил.

Прощаясь с моим клиентом, мы крепко пожали друг другу руки, и на душе у меня просветлело.

17. Дела о ямах

В судах в эти годы начались дела о «ямах». В них крестьяне зарывали свое зерно, пряча его как последний кусок хлеба от ненасытного правительства, в страхе перед приближающимся голодом. Первым показательным процессом в нашем районе было дело в станице Старо-Михайловской. На скамье подсудимых сидел какой-то высокий и худой человек. Одет он был в старые рваные опорки на босу ногу, в короткие штаны и в неуклюжий, с дырками, овчинный кожушок, не подходящий к его большому росту. Он крепко им запахнулся и держал руки на животе, точно он у него болел. Всклокоченная борода и нечесанные волосы, нависшие на глаза, и вся его фигура напоминали забившегося в угол зверя.

Много я видел людей на скамье подсудимых, но этот человек произвел на меня впечатление доведенного жизнью и обстоятельствами до крайности. По делу выступал прокурор. В тех случаях, когда обвиняемый не имеет защитника по соглашению, суд дает ему «казенного» (каковым и был назначен я).

По советским законам расследование по делу производится народным следователем; он же пишет и «обвинительное заключение» как вывод из своего расследования. Хотя статьи 111 и 112 Уголовно-процессуального кодекса предписывают ему быть объективным, но само собой понятно, что все народные следователи страдают явно выраженным обвинительным уклоном. Прокуроры обычно утверждают это обвинительное заключение, и дело идет в суд. Мало того, тот же следователь, по поручению прокурора, может выступать на суде в качестве и обвинителя. Таким образом, об отсутствии объективности у советских народных следователей двух мнений быть не может.

Вообще, мало ли что по закону предписывается. Например, ст. 206 того же УПК, украденная Советами из дореволюционных сводов, предписывает следователю по окончании дела вызвать обвиняемого в свой кабинет и предъявить ему все следственное производство для ознакомления. Обвиняемый может прочесть все дело, сделать из него выписки, снять копии и т. д. Затем следователь обязан спросить обвиняемого, не желает ли он чем-нибудь дополнить следствие: вызвать новых свидетелей, приобщить к делу новые документы и пр. Если обвиняемый выразит такое желание, следователь должен его удовлетворить или, отказав, написать мотивированное об этом постановление, чтобы видно было, что это не произвол следователя, а решение, вызванное какими-то соображениями.

Но эта статья существовала только для изучающих советское право, а не для обвиняемых. Для последних были лишь типографские бланки с отпечатанным текстом: «Следственное производство мне предъявлено, и никаких ходатайств не имею» (место для подписи). За всю свою долголетнюю практику я не видел, чтобы обвиняемый возбуждал какие бы то ни было ходатайства у следователя или чтобы ему предъявлялось следственное производство.

В старое время следователь не писал обвинительного акта и все производство передавал прокурору, который мог действительно критически отнестись к чужому труду: он составлял обвинительный акт, если находил дело достаточно выясненным, или направлял его на доследование. Затем судебная палата, состоявшая из трех судей с многолетним опытом, утверждала обвинительный акт, направляла дело вновь на доследование или прекращала дело. В случае утверждения обвинительного акта дело поступало в Окружной суд, где обвиняемого судили 12 человек, не зависящих ни от партии, ни от правительства, но избранных по жребию. Судили по совести и человеческому разуму. Налицо были действительно судебные гарантии. Кроме того, весь судебный персонал был воспитан на прекрасных идеях либеральной эпохи императора Александра Второго, выведшего своими реформами Россию на путь свободного прогресса. Эти судебные работники, получая скромные оклады, как люди, преданные идее, твердо держали в своих руках чистое, ничем не запятнанное знамя, на котором красовались слова: «Правда и милость да царствуют в судах». Этим судом и этим знаменем Россия могла гордиться перед всеми странами мира.

Как написано в советских законах, так и случилось: в показательном процессе о «яме» в станице Старо-Михайловской против затравленного человека выступал в качестве обвинителя тот самый следователь, который вел дело. Судьей был партиец Филиппов, который по согласованию с районным партийным комитетом должен был провести этот первый процесс с шумом и треском. При нарсудье, конечно, как и положено, два народных заседателя. Зал местного клуба был переполнен.

— Подсудимый, встаньте! — сказал судья. — Встаньте, повторяю я вам!

Обвиняемый встал и, туго запахнувшись кожухом, нагнулся, как бы ожидая удара и прижимая руки к животу.

— Признаете вы себя виновным?

Он не ответил.

Началось очень короткое следствие, и для произнесения речи поднялся прокурор. С митинговыми приемами и выкриками, как всегда делается в таких случаях, прокурор неистовствовал:

— Товарищи, вы видите врага народа, он не выполнил задание и зарыл зерно в землю, чтоб оно там сгнило и не досталось трудящимся… И не один он, нам известны все, кто попрятал зерно, вот у этого оно под соломой спрятано, а у этого зарыто под печкой, — тыча пальцем в толпу, кричал оратор, — все будут выведены на свет, беспощаден пролетарский суд к преступникам против власти трудящихся…

Я видел, что одни слушатели прячутся за спину впередисидящего, а другие стараются наклонить голову, чтобы не было видно лица. Все сникли, так как, действительно, у многих был припрятан хлеб.

— От имени Страны Советов, от имени мирового пролетариата, я требую высшей меры социальной защиты, указанной в законе! — воскликнул прокурор и сел.

Он козырнул словом «высшая мера», т. е. расстрелом, чтобы напугать слушателей, в то время как по статье 61 УК РСФСР высшая мера — 2 года лишения свободы или ссылка до 5 лет.

Наступила моя очередь страданий и испытаний. Слышно было, как жужжит комар в этой большой и застывшей в страхе толпе. Желая изгладить тяжелое впечатление от неистовых выкриков прокурора, я повел свою речь спокойным, медленным и деловым тоном. Казалось, что люди как-то облегченно вздохнули.

В это время как раз появился ряд статей в «Правде» и в «Еженедельнике советской юстиции» о классовом расслоении деревни и об ошибках судов и партийных органов на местах в этом вопросе. У нас в районе было уже три высылки кулаков и неблагонадежного элемента, и остались лишь «лояльные» бедняки и середняки. Мой клиент относился к одной из этих категорий. Я использовал эти положения, доставал одну за другой свежие газеты и журналы и цитировал. Конечно, в каждой статье упоминалось имя великого Ленина и великого Сталина. Речь моя спокойно подходила к концу. Я почувствовал, что победа над судьей и прокурором будет за мною, и полез на них «с рогатиной», сказав так: «Конечно, товарищ судья может меня остановить, а товарищ прокурор может в ответной речи мне указать, что статьи в газете «Правда» неправильно оценивают положение в деревне, но для меня орган коммунистической партии является руководящим».

Я заметил, что судью всего как-то передергивало, но остановить или оборвать меня он не мог, так как я был строго выдержан; вместе с тем он видел, что вся эта стряпня в отношении бедняка есть, как они говорят, политический «ляпсус», хотя и соответствующий установкам райкома партии. Судья сам был женат на дочери кулака из соседней станицы, а потому не мог разойтись с приказанием райкома, так как могли докопаться и до его «социального положения»: процесс-то был показательный. К тому же я, заканчивая речь, обратился к прокурору со словами: «Вы требуете наказания от имени мирового пролетариата; тогда будьте любезны, предъявите этот мандат. Я думаю, что у вас его в кармане нет».

По залу прокатился смешок. Прокурор вскочил и потребовал занести мои слова в протокол судебного заседания: «Мы сделаем из них оргвыводы!» Суд удовлетворил его ходатайство.

Я понял, что попал впросак. Из моих слов можно было сделать любой вывод, например, такой, что советская власть не идет в ногу с мировым пролетариатом или что партия и правительство ошибаются — большего греха нет!

— Что вы имеете сказать в своем последнем слове? — обратился судья к обвиняемому.

Здесь разыгралась сцена, впечатление от которой трудно передать. Подсудимый вскочил и закричал:

— Товарищи, что же вы делаете? Я бедный человек, последнюю рубашку в тюрьме проел, переодеться не во что! — Он распахнул кожух и оказался голый по пояс. — Последний кусок хлеба отымаете, дети пухнут…

И он зарыдал (или закричал) и упал на скамью.

Через 10–15 минут был вынесен приговор: ссылка в отдаленные местности СССР без срока. Надо сказать, что ни в одной статье советского закона нет бессрочной ссылки. Суд знал, конечно, об этом и нарушал закон с целью угодить райкому партии.

Еще не успел народ разойтись, как судья вызвал меня и сказал: «Вашей речью весьма недовольна общественность, более того, она возмущена ею. (Под общественностью надо было понимать райком партии, районный исполком и сельсовет.) Это был показательный процесс, а вы пытались его сорвать. Ваша речь разлагательно подействовала на население, об этом будет еще заседание райкома партии».

В подавленном настроении я вернулся домой, понимая, что меня ждет арест. Ночью я обсудил с взволнованной женой план побега в ближайшие же дни, пока советская машина не успеет развернуться и поглотить меня. Но уже через день к моей квартире в станице подкатила тачанка на резвых конях. В ней сидело два молодых чекиста в форме и с оружием, а на козлах сидел третий. «Не успел», — подумал я.

Они вошли и сели перед моим письменным столом. Один из них расстегнул шинель и вынул из бокового кармана вчетверо сложенную бумагу и протянул ее мне. «Постановление об аресте», — мелькнуло у меня в голове. Я развернул и прочел: «Обвинительное заключение»… Как же так? Без допроса, без следствия, сразу… Я стал вчитываться и увидел, что один из прибывших, Воронин, обвиняется в превышении власти и в том, что во время обыска присвоил себе бочонок постного масла весом в три пуда и 43 метра мануфактуры. Гора, придавившая меня к земле, вдруг сразу свалилась, и я вздохнул полной грудью. Нарочно громко, чтобы стоящая за дверью жена могла услышать, я спросил:

— Так вы приехали ко мне как к адвокату для совета по вашему делу?

— Не только за советом, но я хочу поручить вам ведение этого моего дела.

Защищать по уголовному делу чекиста Воронина, члена оперативной группы ГПУ, убийцу невинных людей, разбойника и душегуба? Я сделал слабую попытку отказаться и сказал:

— Почему же вы обращаетесь ко мне, малоизвестному защитнику, когда у вас под боком город Армавир, где есть крупные силы, и, наконец, в вашем районном центре — три защитника?

— Видите ли, — ответил он, — я был на показательном процессе в станице Старо-Михайловской, где вы выступали. Был по приказанию нашего начальника ГПУ и по его же приказу записал вашу речь почти дословно и доложил начальству.

У меня в голове опять пошло все кувырком…

— Начальник, — продолжал он, — нашел, что ваша речь была классово выдержана и совершенно правильна. И мне лично она понравилась, я вижу, что вы человек политически подкованный, и я хочу, чтобы вы взяли мое дело. И начальник мой рекомендовал мне тоже обратиться к вам.

Другими словами, начальник ГПУ предлагал мне взять это дело.

Признаюсь, после тяжелых переживаний в связи с ожидаемым арестом моя воля была сломлена, и я принял это дело бесплатно, так как мне было омерзительно иметь какие бы то ни было денежные счеты с этим человеком. Вместе с тем я видел, что избежал смертельной опасности и что пока мне ничего не угрожает со стороны ГПУ. Отказавшись от ведения этого дела, я мог навлечь на себя подозрения и другие, может быть, более тяжкие последствия. Все же я задавал себе вопрос: неужели начальник ГПУ настолько справедливый человек, что разошелся с райкомом партии по моему вопросу, не смял меня, как ненужную бумажку, и не выкинул на свалку, раз я посмел поднять свой голос в момент обостренной политической кампании? Воронин, будучи уже моим клиентом, невольно для себя расшифровал мне эту «справедливость» начальника. Оказалось, что начальник ГПУ и секретарь райкома партии были врагами «из-за бабы», как он сказал. Заврайженотделом, размашистая, очень грубая, высокого роста женщина, член партии, переходила из рук в руки — то к начальнику ГПУ, то к секретарю. В тот момент она была любовницей секретаря, а потому начальник ГПУ был очень доволен, что я в своей речи в станице Старо-Михайловской посадил в калошу райком партии, и не согласился поэтому на мой арест.

Конечно, если не было бы между указанными лицами этой собачьей свадьбы, судьба моя была бы печальной и мне не помогли бы никакие правильные теоретические выводы из газеты «Правда», так же, как они не помогли моему клиенту, получившему бессрочную ссылку. Я не помню, по каким процессуальным нормам судился Воронин в народном суде, а не в военном трибунале, и как получилось, что он вообще был предан суду. Но процесс этот был результатом все тех же трений из-за «бабы». Впрочем, народный судья Филиппов, тот самый, что судил мужика в станице Старо-Михайловской, не посмел осудить Воронина, и дело кончилось оправданием: в суде над мужиком Филиппов пошел за райкомом, в суде над Ворониным — не посмел идти против ГПУ.

Думаю, что не часто адвокат испытывает угрызения совести, когда его клиента оправдывают, а мне пришлось это испытать и даже дважды. Второй случай был такой. Я был назначен казенным защитником по делу начальника уголовного розыска (УГРО) Адыгейской автономной области. Он обвинялся во взяточничестве. На скамье подсудимых сидело еще четыре человека, которые давали ему взятки. Они все четверо сознались, но начальник УГРО виновным в получении от них взяток себя не признавал. Дело слушал военный трибунал пограничных войск НКВД. В своей речи я ничего не утверждал, ничего не отрицал, а просто «лил воду». Обвинение поддерживал военный прокурор. Каково же было мое изумление, когда трибунал «лиходателей» признал виновными, а «лихоимца» оправдал. Я понял тогда, что значит в советском суде «равенство перед законом». Само собой разумеется, что начальник УГРО был членом партии, а остальные обвиняемые беспартийными. У советских судей нет ни совести, ни чести, и даже публичность разбора дела не останавливает их перед такими «логическими неувязками».

По другим делам о «ямах» обвиняемые вели себя пассивно, и создавалось впечатление, что они даже признают себя виновными, настолько народная душа была уже измучена, а ум одурманен. Обычно прятали 5 пудов, иногда 10, и лишь в одном случае мне было известно об укрытии 25 пудов зерна, так как в действительности ни у кого не было никаких «излишков». Кончались обычно эти дела пятью годами ссылки, т. е. разрушением крестьянского хозяйства. И осиротелая семья оставалась в это тяжкое время без всякой опоры.

Но вот на скамье обвиняемых сидит бедно одетая женщина, в ситцевой кофте и такой же юбке. Ей 35 лет. Муж ее умер три года назад. У нее девочка 12 лет и мальчик 14 лет. Она уже четвертый год воспитывает их одна. У нее нашли под стогом соломы во дворе сундук, а в сундуке 7 пудов кукурузы. Эта женщина славилась в станице варкой меда из сахарного тростника, так называемого «сорго», который сеяла обычно полдесятины. Всей семьей, т. е. с двумя детьми, они давили из него сок на вальцах и вываривали затем в степи в железных корытах. Кроме того, они собирали в лесу дикие яблоки — кислицу — и варили из них в этом сорговом меду варенье. С черными, липкими от сладкого сока руками, лицом и одеждой они работали в этот горячий сезон всю неделю в степи и приезжали домой только по субботам. Еще эта женщина сеяла одну десятину кукурузы, так как большего она не могла прополоть и убрать с детьми. Всей семьей они часто бывали у меня по воскресеньям, так как мой сын дружил с ними и целыми неделями пропадал в степи, помогая им в работе.

Она была казачка, кубанская красавица, настоящая хлеборобка. У нее было прозвище «карусельщица», так как в молодости она любила кружиться на карусели. Когда суд задал ей вопрос, признает ли она себя виновной, она быстро сделала несколько шагов к судейскому столу, положила на него ладонь и отчетливо, громко, так что слышал каждый человек, сказала:

— Как вы смеете судить нас, крестьян?! Кто вы такие? Захватчики власти, насильники.

Часовые бросились к ней и оттащили ее за руки на место. Я понял, что душа ее не выдержала, и увидел вместе с тем, что вся моя система защиты по ее делу рухнула.

— Вы, коммунисты, — звери, а не люди, — продолжала она, — не вы, а мы должны судить вас.

Волнение ее дошло до крайнего предела. Вдруг она остановилась и смолкла. Часовые выпустили ее из рук. Она стала жадно хватать открытым ртом и вытянутыми вперед руками воздух и вдруг рухнула на пол лицом. Народ загудел и зашумел. Из толпы протиснулись двое маленьких тружеников и упали на колени возле своей матери. Они хлопотливо и бережно повернули ее лицом вверх, ласкали и целовали ее, но она была уже мертвая. Смерть не исказила ее прекрасного лица, лишь струйка крови пробежала изо рта на ее щеку, шею и затем на пол.

— Посмотрите, у мамы кровь, — сказал испуганно, обращаясь ко мне, мальчуган…

Ночью я услыхал, что кто-то скребется в мою дверь и стонет. Это оказались дети: они боялись оставаться с покойницей в темной хате. Я не потерял и в дальнейшем с ними связи. Мальчуган уехал в Москву, где мне удалось устроить его у добрых людей. Он учился, затем окончил школу летчиков. Когда началась война, он сказал: «Ну, теперь я смогу рассчитаться. Я никогда не забывал и не забуду крови, которая капала на пол в суде». Он при первой возможности поднял оружие против Красной армии, защитницы советского режима, и надел серо-зеленую немецкую форму.

18. Кубань гибнет

Время шло, развал и разруха в деревне все увеличивались; в связи с этим еще больше обесценивался рубль, и без того уже обесцененный. Крестьяне стали разбазаривать свое имущество, резать скот, так как все равно рано или поздно он был бы у них забран в колхоз.

Убой скота разрешается только на бойне, с обязательной сдачей кожи в «заготкож» по казенной «твердой» цене, т. е. за бесценок и с «отовариванием» двумя или тремя парами подошв, в то время как кожа дает 50 или 60 пар и, кроме того, стельки. Кожи разделяются на категории в зависимости от веса и количества дыр от оводов, механических повреждений и прорезов — все согласно «инструкции» по «заготкож». На этой почве идет бессовестный обман сдатчиков в денежной и натуральной форме. Таким образом, с одной стороны грабит государство, а с другой — приемщик.

Сдача кож со свиней также обязательна. В одном законе и инструкции к нему я прочел, что продажа сала и окороков с кожей приносит такой убыток рабочим и крестьянам, что на эти деньги можно было бы построить 45 000 тракторов ежегодно, вспахать четыре с половиной миллиона гектаров земли и получить пятьсот миллионов пудов хлеба. Вот какая разумная основа подводится под кожевенный грабеж. Стали также облагать яичным налогом не кур, а землю. Такой налог ввели для того, чтобы крестьянин стал волей-неволей разводить кур. Или брали с крестьян обязательство отдать от своей коровы 45 килограммов мяса. Кажется, дико. Нет, разумно. Расчет был на то, что крестьянин пожалеет отрезать ногу от коровы и будет выращивать телят или кроликов и сдавать их государству.

Бойни стали отказывать в убое скота без разрешения сельсовета, а последний просто перестал их давать. Тогда животные стали «случайно» ломать себе ноги или преждевременно рожать, что и давало владельцу право на убой скотины. Кроме того, начался массовый тайный убой скота и свиней в степи, в оврагах и зарослях, и тайная выделка кож. В связи с этим прокатилась волна обысков и судов с изъятием мяса и кожи и осуждением на 5 лет с конфискацией всего имущества по ст. 107 УК, как за спекуляцию.

Статья эта к описываемым событиям не имеет никакого отношения, тем более что, по разъяснению Верховного Суда, для состава преступления требуется установление того факта, что это дело было профессией обвиняемого или источником его существования. Но у советского правосудия всегда под рукой ст. 16 УК, дающая право применения закона «по аналогии», а разъяснение Верховного Суда «не гласит», когда проводится какая-нибудь кампания.

Еще до первой высылки началось массовое бегство из деревни. А когда надвинулись уже тучи, крестьяне бросали свои хаты на произвол судьбы, запрягали лошадей и ночью уезжали. Суды и первая же высылка усилили это небывалое явление: крестьянин оставляет свою оседлость и имущество, нажитое трудом поколений, обжитую и окультивированную им землю, бросает родное гнездо на разграбление и уходит на неизвестную судьбу и скитание. Загорелые, мозолистые и обветренные руки крестьян вечно тянулись к земле. Ныне он бросает ее, как проклятое бремя: она сулит ему разорение, тюрьму, даже смерть или колхозную каторгу. Он не может легально отказаться от земли и заняться другим промыслом; его «социальное положение», клеймо «крестьянин» обязывает его вести сельское хозяйство или единолично, с невыполнимыми налогами и разорительными обязательствами, или, отказавшись от свободы, уйти в постылую и ненавистную гнилую колхозную систему на голодное нищенское существование.

Вот гримаса истории: крестьянин ныне проклинает землю, к которой вечно тянулся и за обладание которой он потрясал основы государства еще с пугачевских времен. Теперь же он никак не может сбросить ее с себя, она придавила его, как в могиле.

Большинство крестьян бежало на «Черный берег», т. е. в Абхазию и Грузию: Адлер, Сочи, Сухум, Поти, Батум и пр. Там еще не было коллективизации, так как в одной из своих речей Сталин сказал, что нельзя увлекаться и надо учитывать местные обычаи и нравы, а также национальные черты и характер народа. Все национальные особенности были в дальнейшем забыты, но тогда в этих районах еще оставалось единоличное хозяйство, вплоть до легальной варки самогона, данной целым народностям в виде взятки.

И вот кубанские хлеборобы, которые могли прокормить своим хлебом пол-России, шли в батраки к абхазцам и грузинам целыми семьями за кусок кукурузного хлеба и обесцененные советские деньги. Часть промышляла на черноморских пароходных пристанях, часть отправлялась на постройки в отдаленные города и на промыслы в Закаспийскую область, в какие-нибудь хлопковые совхозы, где добрые люди принимали их с фальшивыми документами или вовсе без документов, а затем «оформляли» их, так как и сами были из «беглых».

Вокзалы и поезда были забиты тысячами людей. Время от времени на больших станциях подавались пустые товарные составы, и они «подметали» сидевших и лежавших на грязных полах, эту толпу беглых. Без преувеличения можно сказать, что половина населения Северного Кавказа была на нелегальном положении с подложными документами.

Так как не все уходили с лошадьми, то брошенные на произвол судьбы животные бродили, голодные, по станице. Их собирали и продавали на аукционах за недоимки беглецов. Но лошадь в деревне никому уже не была нужна. Я видел парня, который продал балалайку за 75 копеек, а затем купил на аукционе за эти деньги трех лошадей. Он сел на одну из них и тройкой прокатился по станице, а затем бросил.

Да, это было наступление на деревню беспощадного врага. Люди бросали все, спасая жизнь. И крестьянин бросал своего друга, лошадь, которая помогала ему и в труде, и в беде.

Социализм уничтожал гражданские права, выводил из обихода Гражданский кодекс. В самом деле, при описываемом мною состоянии людей, какие могут возникать обязательственные правоотношения, вытекающие из договоров и сделок, какие могут быть купля-продажа, мена, дарение, завещание, залог имущества, товарищества на паях, товарищества на вере, товарищества с ограниченной ответственностью, право застройки, аренда, заем, договор поклажи, когда право собственности уничтожено и когда люди забыли вообще все свои права и только спасали свое тело и грешную душу? Значительная часть населения бросила свои родные места и оседлость, «эмигрировав» в более или менее отдаленные районы.

В станице в это время задолго до рассвета раздавался набат, а затем на паперти церкви начинал греметь местный оркестр. То будили станицу на колхозные работы. После этого активисты, сельсоветчики, партийцы и учителя шли и «стукотили» палками в заборы крестьян, выгоняя их в степь. Колхозная кукуруза убиралась в декабре и в январе по колено в снегу. Люди, как пленные французы, с ногами, обмотанными в тряпки, разводили костры из бутылок и грелись около них. Каждое правление колхоза, во главе которого стоял обязательно партиец, получив план от правительства по хлебозаготовке, выступало с так называемым «встречным планом», превышающим официальное задание. Эти «встречные планы» являлись доказательством успеха колхоза и патриотического восторга. Председатель и члены правления ничем не рискуют и не остаются в убытке. Они дают не из своего кармана и распоряжаются добром рядовых колхозников с целью получить вес и авторитет в партии. Кроме того, каждого колхозника на мучительных собраниях принуждали еще «продавать» государству часть хлеба, полученного за трудодни, и, конечно, не по базарной цене, а по «кооперативной», т. е. за бесценок. Примерно в это время вышли два новых закона в целях укрепления колхозов. Первый предусматривал тюремное наказание за нанесение повреждений рабочему скоту. Второй закон карал за угрозы по адресу активистов.

Голод уже стучался в ворота каждого. Ограбивши все слои населения до последней нитки, советское правительство стало опасаться, что доведенный до голода народ потянет обратно хотя бы часть своего добра. Во избежание этого был издан знаменитый декрет от 7 августа 1932 года.

Как противодействие общему катастрофическому падению жизненного уровня, правительством не были приняты какие бы то ни было экономические мероприятия и реформы: ведь у Советов только одно лекарство против всех социальных бед — террор, этим и был вызван декрет от 7 августа «Об охране социалистической собственности». Как и всегда, в вводной части к нему была формулировка «по требованию рабочих и крестьян»: за хищение — смертная казнь, при смягчающих обстоятельствах — не менее 10 лет лагерей.

В связи с этим в Армавире, как и в других местностях, было созвано секретное совещание судей округа под председательством члена Верховного Суда, приехавшего из Москвы. Оно было очень кратким. Как мне рассказывал один из судей: «Он нам прочел декрет и сказал: если вы не будете ставить к стенке, то мы будем ставить вас». Все они разлетелись после совещания по местам и «засучили рукава» для работы. Тут уж было не до взяток, только бы спасти свою шкуру.

Этот заговор судей очень быстро возымел свое действие на тех несчастных людей, которых нужда и нищета привели на скамью подсудимых. В моей судебной практике в деревне — а ведь к ней главным образом и относится этот декрет, имевший целью укрепление колхозов — я не видел крупных хищений и краж. Самой крупной кражей был мешок пшеницы весом в пять пудов, похищенный возчиком в станице Рязанской, самой маленькой — восемь початков кукурузы кладовщиком в станице Лабанской. По обоим этим делам был вынесен расстрел. 10 лет получила женщина в станице Петропавловской, набравшая себе в фартук чесноку с колхозного огорода, и т. д.

19. «Слом кулацкого саботажа»

В октябре 1932 г. на деревню обрушился еще новый закон. Северо-Кавказский краевой исполком в гор. Ростове-на-Дону вынес знаменитое постановление о «сломе кулацкого саботажа на Кубани». Это было сделано на расширенном заседании исполкома под председательством члена ВЦИК, прибывшего из Москвы. В постановлении указывалось, что все члены крестьянских хозяйств, не выполнивших государственных заданий, подлежат ссылке в Сибирь с лишением земельного надела и усадебной оседлости навсегда. Это была массовая расправа с единоличниками. Вместе с тем, в постановлении указывалось на саботаж внутри колхозов и на меры борьбы с ним. Три станицы Кубани были занесены на «черную доску» как особо злостные: Темиргоевская, Уманская и Полтавская. На них были натравлены двадцатипятитысячники (ленинградские рабочие), партактив из городов, комсомольцы, активисты и активистки из Ростова-на-Дону, а также уполномоченные всех рангов и видов. В дальнейшем эта же участь постигла и все другие станицы, но эти три подверглись «страшному суду» в первую очередь.

Я жил в одной из станиц, объявленных на «черной доске». Как-то утром мы проснулись от необыкновенного движения: на улицах появились два взвода кавалерии, в серо-зеленых шинелях и в такого же цвета фетровых касках. За спиной у них были ружья, у каждого — шашка. Вместе с ними появились автомобили с войсками НКВД (эти были вооружены огромными маузерами в деревянных чехлах); прибыла также автоколонна грузовых машин с мужчинами и женщинами: активисты, двадцатипятитысячники, комсомол, партийцы и пр. — все с револьверами. Рядом со станичным советом на дверях кулацкой избы появилась напечатанная крупными буквами вывеска: «Оперштаб ОГПУ», и около двери — два рослых часовых с винтовками со штыками.

Позднее мне пришлось видеть начальника этого «опер-штаба ОГПУ». Он был высокого роста, одет в военную форму, хорошо выбритый, румяный, сытый, с красивой волнистой шевелюрой и — что меня особенно поразило — с выхоленными руками и длинными ногтями на пальцах. Все это плохо совмещалось с деревенской бедностью, нищетой и грязной одеждой крестьян.

— Это бывший камер-паж, — сказал мне один из сотрудников ГПУ, когда допрашивал меня, — а теперь он работает у нас, — добавил он с гордостью.

По станице повели и повезли арестованных. Очень быстро были набиты целыми семьями церковь, амбары и пустые магазины. Так началась четвертая высылка, уже не кулаков, а бедняков и середняков. Судить их поодиночке было дело хлопотливое и не слишком эффектное. На всех дорогах были поставлены часовые, уйти было нельзя. Все прибывшие активисты, равно как и местные, присоединившиеся к ним ранее, слезли с машин и, рассыпавшись цепью, стали наступать на станицу. Кроме оружия, в руках у них были длинные железные палки с острым концом, «щупы», они ими тыкали в землю на каждом шагу направо и налево, ища зарытое зерно. В каждой хате они производили тщательный обыск: лазили по амбарам, сараям, чердакам, выстукивали печи и стены, разбрасывали дрова и солому и забирали все зерно и муку до последнего блюдечка фасоли как у единоличников, так и у колхозников и все увозили на машинах. Зашли и ко мне. Я уже два месяца не видел хлеба и заменял его картошкой. Смотрели под кроватью, в шкафу, обшарили все и у моего хозяина квартиры, слепого восьмидесятилетнего старика, прикованного к постели.

На станицу спустилась ночь. Казалось, все вымерло и опустело. Уныние и смятение охватило жителей. Заперев ставни и двери вечером наглухо, люди падали на колени и при зловещем свете какой-нибудь коптилки молились. С рассветом — та же картина: аресты и наступающая с другого конца станицы цепь. Явился красноармеец и ко мне, вручил повестку о явке в «Оперштаб». Я попрощался с женой (больше было не с кем: не так давно внезапно умер мой единственный сын; ему было 17 лет).

Я пришел в Оперштаб. В первой комнате штаба спали на полу рослые часовые, обнявшись с винтовкой. Во второй сидел следователь.

— Садитесь… Кто у вас знакомые в станице? Ну, а например, дьякон? Бывал он у вас?

Церковь в станице давно была закрыта. Священник «исчез». Дьякон влачил жалкое существование. Вскоре он был арестован и умер в тюрьме (в то время попал туда и я). Из вопроса следователя я понял, что создается какое-то дело: кулак, поп, защитник — красивый букет! Я ответил, что дьякон был у меня два раза: один по налоговому делу, а другой по уголовному, что, просмотрев его окладной лист, я увидел, что фининспектор обложил его налогом по таблице правильно, а что сама таблица для служителей культа высока и на это жаловаться нельзя, так как она издана самим Наркомфином. Что касается уголовного дела, ответил я, то я ничего не мог сказать ему, так как дело находилось еще у следователя, а потому я не мог с ним ознакомиться. (Он обвинялся в укрытии от описи фисгармонии и изъятии ее.)

— Ну, а вы у него бывали?

— Да, — ответил я, — его жена — портниха, и я провожал свою жену к ней, так как они живут на краю станицы. Моя жена оставила у нее материю на платье — можете проверить.

— О чем вы разговаривали с дьяконом в это время?

— Пока жена заказывала платье, мы разговаривали на террасе с дьяконом о кроликах, которые стояли тут же в клетках, — ответил я.

Следователь встал и, уходя в другую комнату, бросил мне:

— Подождите.

Начались минуты душевных страданий…

— Зайдите в ту комнату, — сказал он мне, вернувшись через полчаса.

Я вошел, передо мной сидел другой чекист, также в форме, с очень знакомым мне лицом. Это был тот самый агент ГПУ, который устроил мне экзамен по вопросам военного дела.

— А, так это вы? — сказал он мне. — Как вы тут живете?

— Да вот пришел в гости к вам, — ответил я.

— Ну и прекрасно! Вы свободны. Ведь о вас говорили, что вы офицер, но это оказалось чепухой. Кстати, это вы защищали нашего сотрудника Воронина?

Поболтавши еще две-три минуты, в частности, об их начальнике, бывшем камер-паже, я с удовольствием, и даже веселый, вышел из этого гостеприимного дома.

Но в станице в результате погрома одна часть арестованных была выслана, а другая, будучи освобождена из-под стражи, все же потеряла свободу и имущество, так как ей пришлось «раскаяться» и немедленно вступить в колхоз.

Таким образом была проведена «сплошная коллективизация» в станице. Но вместе с тем был отнят у каждого крестьянина и последний кусок хлеба, чтобы он отныне смотрел в руки правления колхоза и работал бы за подачку. Но так как у колхозов не было никаких ресурсов и все они были в долгу у государства, вскоре начался голод. Это и был «слом кулацкого саботажа на Кубани», в результате которого хорошо, если в той или иной станице осталась в живых половина жителей. Некоторые станицы вымерли вовсе. Так, например, в станице Прочноокопской под Армавиром, где мне пришлось быть с агитационной группой, о чем я расскажу позднее, я насчитал только четыре жилых дома: стансовет, пожарная команда без лошадей, аптека и милиция. Остальные дома лежали в развалинах, в мерзости и запустении, и кое-где ютились какие-то тени. Утром, чуть свет, я вышел на базар. Человек тридцать голодных, оборванных людей покупали и продавали кто одну картошину, кто половину сахарной свеклы, кто лепендики из дикой груши. На одном прилавке я увидел куски человеческого мяса. А ведь когда-то эта станица была одной из богатейших на Кубани и насчитывала не менее 10 000 человек.

Через день или два меня вызвали в суд: приехал член Северо-Кавказского краевого суда Чернышев, грузный мужчина, в кожаном пальто, с лицом барбоса и со стеклянными остановившимися глазами. Он протянул мне два тома судебного дела, толщиной каждый в ладонь.

— Сколько вам потребуется времени для ознакомления с этим делом?

Я посмотрел на обложку: «Дело по обвинению правления колхоза «Путь Ленина» и других», всего 18 человек. Статьи со смертным исходом.

Оказывается, это дело ГПУ оформило в последние три дня. То была борьба с развалом внутри колхозов, согласно упомянутому мною постановлению Северо-Кавказского краевого исполкома. Так как по делу предполагал выступать прокурор, то я был назначен судом «казенным защитником».

Чтобы вести защиту, надо прочесть дело, изучить его, сделать выписки с нумерацией страниц, чтобы можно было ссылаться на тот или иной материал как в судебном заседании, так и в кассационной инстанции, нужно обдумать и составить приблизительно список вопросов обвиняемым и свидетелям, а их не менее 30 человек, надо переговорить с каждым обвиняемым, чтобы обстоятельно ознакомиться с его позицией, обдумать различные ходатайства перед судом, добыть документы и справки, пережить и перечувствовать все обстоятельства дела, снова перелистать и прочесть дело, вдуматься во все события, разобраться в вопросах экспертизы и бухгалтерских данных, надерганных органами следствия, и, наконец, надо обдумать и составить хотя бы приблизительно план защиты и сделать хотя бы какой-нибудь набросок оправдательной речи.

До революции был случай, когда присяжный поверенный Спасович по делу графа Броницкого с крестьянами Киевской губернии о пользовании землей на основании «чиншевого права», т. е. вечной аренды, проиграв дело, ездил в Прагу и Вену и изучал вопрос в публичных библиотеках этих городов по средневековым рукописям, написанным на латыни, так как право это восходило к той отдаленной эпохе. Он составил научный труд и подал его как кассационную жалобу. Сенат, рассмотрев этот спор, в дальнейшей своей практике установил принципы, изложенные в кассационной жалобе присяжного поверенного Спасовича.

В советских условиях мне, во всяком случае, нужно было несколько дней для ознакомления с порученным делом. Я взял его в руки и медлил с ответом.

— Даю вам два часа на прочтение дела, — сказал мне Чернышев.

Я выторговал четыре часа.

Это был напряженный и мучительный умственный труд. При такой спешке и естественном волнении адвоката можно растерять всех обвиняемых на суде, перепутать их фамилии, не знать, какие факты относятся к тому или другому из них и кто в чем обвиняется.

Но вот начался процесс «О сломе кулацкого саботажа внутри колхоза». Судьба обвиняемых была предрешена. На какие-либо судебные гарантии надеяться было трудно. Станица была занесена на «черную доску», экзекуция шла полным ходом, и колхозное правление не выполнило план хлебного грабежа. Никакое красноречие Плевако, Урусова, Карабчевского или Маклакова не спасли бы обвиняемых от гибели. Они были заранее обречены еще тогда, когда член краевого суда Чернышев выезжал из Ростова-на-Дону поездом в станицу для выполнения постановления «расширенного пленума» Северо-Кавказского краевого исполкома «о сломе кулацкого саботажа на Кубани».

Процессы, аналогичные этому, являвшиеся «сугубо политическими», всегда проходили в атмосфере весьма тяжелого и угнетающего внутреннего и внешнего террора: станица была наводнена сотрудниками НКВД, в зале их тоже было много. Я знал защитника, который, просидев 10–12 часов на таком процессе, не промолвил ни слова, а когда дошла очередь до него и надо было произнести защитительную речь, встал и сказал: «Я вполне согласен с товарищем прокурором, но прошу о снисхождении к обвиняемым». Не хватало еще добавить: «Прошу также в отношении меня проявить снисхождение и под стражу не брать».

Я, конечно, понимал свое положение в этом деле. Изучая письменный материал и слушая дело, я отмечал все грубейшие нарушения процессуального и материального права, все противоречивые обстоятельства и факты, все извращения, все передергивания, путаницу в датах и событиях, которыми было полно это дело, и просто жульнические маневры, рассчитывая, что в кассационной инстанции по моей жалобе приговор может быть отменен или смягчено наказание. Сделал я усилия и для того, чтобы оспорить выводы обвинительного заключения на суде.

Но спасти мне никого не удалось. Все приговоренные к казни погибли.

В чем же они обвинялись? Несмотря на то, что дело содержало около 800 страниц «обвинительного материала», я не могу точно перечислить тех действительных, конкретных злодеяний, за которые обвиняемым грозила смерть. Это был набор фраз и надерганных выражений, а главным образом сила обвинения заключалась в величине и объеме следственного материала — в двух томах, каждый по 400 страниц, лежавших на судейском столе. Это было не легкомысленное и неосновательное обвинение на нескольких листочках, а что-то фундаментальное, подавляющее своими размерами. Сколько же совершено преступлений, если потребовалось такое количество бумаги, исписанной следователями ГПУ?

Плохая прополка и в результате — бурьяны и падение урожайности. Несвоевременная уборка с потерями. Падеж телят. Отсталость бухгалтерии. Отрыв от масс и неведение культурно-просветительной работы. Невыполнение заданий по хлебопоставке. Это и есть кулацкий саботаж, т. е. развал колхоза. По этой схеме и был «надерган» материал. Точно такие же фразы можно было надергать против любого колхоза.

Особый упор при разборе описываемого мною дела был сделан на факт продажи колхозом пяти гектаров пшеницы на корню артели инвалидов за 50 руб. Я представил суду справку за подписью комиссии с участием районного агронома о том, что этот кусок земли находился в особо неблагоприятных условиях солончака и дал при пробном обмолоте по 5 пудов с гектара. Я приводил соображения, что колхоз правильно учел нерентабельность затраты труда и времени на его уборку и представил другую справку: выписку из протокола заседания станичного совета по этому вопросу, разрешившего эту продажу за 50 руб. коллективу инвалидов. То есть дело было санкционировано высшей государственной властью в станице. Кроме того, я привел соображения, что при земельном массиве в 7000 гектаров этот клочок вообще не имеет значения. Между тем, этот пункт обвинения считался особо злостным и подводился под декрет от 7 августа 1932 года, карающий смертью за «разбазаривание» зерна при особо отягчающих обстоятельствах, т. е. при невыполнении хлебопоставки, и притом «организованно», с участием всего правления.

Я вел с этим пунктом обвинения борьбу, насколько позволяли мои душевные силы, тяжелая атмосфера террора в судебном зале и общий ужас, охвативший подавляющее большинство присутствовавших и обвиняемых. Я не смел открыто нападать на бессмысленное обвинение, так как оно было предъявлено следственными органами ГПУ и судом в рамках «слома кулацкого саботажа». Я лишь пытался расшатать это обвинение и постепенно разрушить его. Я указывал, что невыполнение плана хлебозаготовок обнаружилось лишь после уборки всего земельного массива в 7000 гектаров, вывоза зерна на элеватор и окончательной зачистки, поэтому мнение, что правление колхоза продало 25 пудов зерна на корню с умыслом не выполнить заготовку, лишено оснований, тем более что валовой сбор зерна равнялся около 500 тысяч пудов. Вторая мысль, которую я старался изложить с возможно более наивным видом, была та, что вопрос этот разрешается, в сущности, очень просто в гражданском порядке путем предъявления иска колхоза к артели о расторжении договора и о возврате 25 пудов зерна, с последствиями для сторон по статьям Гражданского кодекса, предусматривающим недействительность сделок, раз эта сделка, хотя и санкционированная в свое время стансоветом, ныне признается незаконной. На это мне председатель суда Чернышев бросил реплику:

— Советский защитник не должен так беспринципно смотреть на разбазаривание, тем более что оно связано с невыполнением гособязательств.

Это прозвучало грозно в переполненном зале при блеске штыков и внушительной группе вооруженных чекистов, стоявших возле председательского стола.

Итак, продажа 25 пудов зерна на корню квалифицировалась по декрету от 7 августа 1932 года. Между тем, он гласит о «хищении» государственного, кооперативного или общественного имущества, т. е. о краже. Здесь же была сделка гражданского характера — продажа за наличные деньги, санкционированная стансоветом. Но поскольку в правительственном и судебном лексиконе появилось слово «разбазаривание», преступление, караемое смертью, судьи помнили однажды им сказанное: если не будут ставить к стенке они — будут ставить их. И хотя «разбазаривание» ни в каком декрете не упоминалось, советские судьи приговаривали за него к смерти.

Впрочем, даже если бы декрет от 7 августа в силу приведенных мною соображений не был бы применен к данному делу, ничего бы, собственно, не изменилось. Обвиняемых все равно бы ждал смертный приговор, только по другой статье — за «саботаж», т. е. за невыполнение хлебопоставок в том количестве, в каком это было предписано планом. Саботажем считалось действие, направленное к срыву экономического благосостояния страны. Статья эта — 58–7 — помещалась в отделе контрреволюционных преступлений. Обвинение же тогда строилось бы так: правление не вело культурно-массовой работы просветительного характера, «оторвалось от масс», т. е. недостаточно и невразумительно рассказывало им басни о грядущей зажиточной и счастливой жизни, а потому колхозники плохо пололи и плохо работали при уборке, что и привело к невыполнению «контрольных цифр».

Вот так и плелась двойная паутина, от которой не было спасения: смертная казнь либо по декрету от 7 августа, либо по статье 58 УК РСФСР. При появлении в обвинительном заключении 58-й статьи дело принимает ярко политический характер и значение. Стало быть, мне предстояло опровергать еще и эту статью, так как для спасения обвиняемых недостаточно было оспорить лишь один декрет от 7 августа. Между тем, я получил уже первое предостережение от председателя суда; второго не бывает…

Для «состава преступления» обязательно не только само деяние, но еще и наличие умысла. В данном деле обвинению было необходимо доказать, что колхоз не просто не выполнил «контрольных цифр», но что обвиняемые действовали с умыслом, с контрреволюционной целью сорвать экономические планы страны. Кроме того, обвиняя не одного или двух членов, а все правление в целом, прокурору нужно было доказать, что имел место сговор. Между тем, ни в письменном следственном материале, ни в суде никто не касался этих вопросов умысла и сговора. Раз факт налицо — значит, «саботаж». Разговоры об умысле неуместны: речь идет о «сломе кулацкого саботажа на Кубани», согласно постановлению Северо-Кавказского краевого исполкома. Суды должны будут отчитаться перед партией и правительством о том, как они выполняли это постановление. При чем же здесь «умысел», «сговор», «состав преступления» и прочая юридическая «схоластика», когда уже общий приговор вынесен краевым исполкомом, а в суде идет только местное, «локальное» оформление приговора на тех или иных лиц, по указанию ГПУ? И при чем здесь вообще «правосудие»?

В очень деликатных и осторожных выражениях я говорил о составе преступления, умысле и сговоре, но судья в это время был занят составлением приговора и, к счастью для меня, уже ничего не слушал. Однако прокурор, когда суд удалился на совещание, сказал мне:

— И охота вам пускаться в какие-то юридические дебри, неужели вы не понимаете, что идет важнейшая в государственном значении кампания по слому кулацкого саботажа, а вы, вместо того, чтобы занять подобающее советскому защитнику положение, болтаетесь под ногами у суда?

Он был милостив ко мне, так как чувствовал себя победителем…

«Саботажниками», между тем, были простые землепашцы, семь членов правления, не сумевшие справиться с огромным и сложным хозяйством, тем более что самое колхозное дело было еще совершенно новое, многое зависело не только от их умения и знаний, но и от причин совершенно посторонних. Кроме огромного массива земли, постоянных перебоев с транспортом, сложного стойлового содержания скота в зимнее время, отсутствия материалов и средств и других бесконечных затруднений, правление имело дело с живым человеческим инвентарем, пассивно относящимся к ненавистной колхозной системе.

Еще одним тяжелым моментом в этом деле было крещение ребенка в церкви бухгалтером колхоза. Этим делу придавался какой-то религиозный колорит. Крещение было произведено где-то в отдаленной станице, под Екатеринодаром, и, конечно, тайно. Суд выяснял, кто присутствовал при крещении, кто был кумом, кто кумой, верует ли бухгалтер в Бога и почему. Бухгалтер отрекся от всего и сослался на желание жены крестить ребенка.

Сам бухгалтер не был членом правления, он был вольнонаемным в колхозе. Никакого отношения к продаже пяти гектаров хлеба на корню, к полке, к хлебопоставке, к падежу телят он не имел и ни в коем случае не мог быть привлечен к обвинению в «саботаже». Но он крестил ребенка, и выпустить его из рук значило лишить дело религиозного колорита, а это было для ГПУ и суда слишком заманчиво: религиозность, проникшая в правление колхоза, — одна из причин развала колхоза. Упустить антирелигиозную пропаганду и недосмотреть религиозную подкладку дела — значит проявить политическую слепоту. И бухгалтеру была «пришита» недостача с целью развала колхоза.

Советская бухгалтерия, прежде всего производственного типа, а тем более колхозная, это особая система. Счетные планы в 50–60 печатных страниц, которые нужно изучать месяцами, счета, к ним тысячи субсчетов, сложнейшие балансы по четвертям года, по полугодиям, затем и годичные, статистика с ведомостями размером в простыню с тысячами граф, процентами, различного рода сводки ежедневные, пятидневные, месячные, квартальные… Пример. Баба пришла побелить облупившуюся стенку и получила за эту работу один рубль. В смысле бухгалтерии это требует следующего: дебет бабе, кредит кассе, начисление в фонд социального страхования с этой суммы, две докладные записки завхоза — о необходимости ремонта и об окончании его (обе с резолюциями директора «разрешаю» и «уплатить», последняя, кроме того, с визой главного бухгалтера). И это при отсутствии писчей и копировальной бумаги и счетных аппаратов, при малограмотности и невежестве работников. При этом бухгалтер должен знать все советские законы — финансовые, трудовые, колхозные, следить за деятельностью ревизионных комиссий и инструктировать их, привлекать растратчиков к ответственности и оформлять на них дела, накладывать вето на незаконные финансовые и хозяйственные действия директора или председателя и вести все расчеты с государственным банком. И вот он сидит, не спавший уже несколько ночей, стучит на счетах косточками. В лампе нет керосина, лопнувшее стекло заклеено обгорелой бумагой, чернила замерзают, так как в комнате холоднее, чем на дворе: у него не сходится баланс, а срок давно уже истек. Да он и сам — малоквалифицированный работник, хотя и носит высокое звание, а помощники у него — счетоводы, вовсе невежественные люди: где же взять знающих, когда колхозы расплодились, а колхозная бухгалтерия находится еще в стадии изучения в «научно-исследовательских» институтах.

В связи с этим бывший наркомзем Юрикин предпринял целую аферу по изучению в «низовке» методов и способов колхозного учета и составлению образцовой системы, для чего им были разосланы наркомземовские бухгалтера-инструкторы в 25 губерний и областей. Была выпущена брошюра об учете в колхозах в количестве 10 миллионов экземпляров. Составители ее нарасхват приглашались для чтения лекций о «простейшем учете в колхозах» в различные институты, заведения и учреждения, получали огромные гонорары. Вдруг в газете «Известия» появилась статья с критикой этой брошюры, запахло «вредительством» в учете — «на этом важнейшем участке хозяйственного фронта». Сталин теперь приказывал ввести простейший учет, а в 10 тысячах колхозов применить двойную итальянскую бухгалтерию в виде опыта.

Казалось бы, что за плохую работу бухгалтера можно было бы уволить, и статья 47 Кодекса законов о труде оставляет за нанимателем право расторгнуть трудовой договор в случае обнаружившейся непригодности нанявшегося. Но нет! Этот конторский труженик заплатил своей жизнью за… крещение ребенка.

Отдал также свою жизнь во имя построения социализма и заведующий МТФ — молочно-товарной фермы — за падеж телят, вызванный отсутствием молока (которое все шло в госпоставку), прелым сеном, поскольку в колхозе не было сеновала (их вообще нет ни в одном колхозе), сквозняками и сыростью в развалившихся помещениях и отсутствием медикаментов. «Как, — восклицает прокурор, — при таких огромных возможностях колхоза не утеплить телятников? Это прямой саботаж!» Он умалчивает о том, что солому для утепления привезти не на чем: нет лошадей даже для того, чтобы доставить раненого или роженицу в больницу. Ведь все зерно забирает государство, в результате чего вымирают не только лошади, но и целые станицы. При этом в степи стоят колоссальные стога соломы, годной для утепления, на верхах их орлы вьют гнезда, а внизу волки делают логова. Беглые люди устраивают себе там жилища, разводят огонек и кипятят воду. Колхозники же топят хаты, ломая свою изгородь и надворные постройки.

Такие разнородные события, как хлебозаготовка и падеж телят, культурно-массовая работа и бухгалтерия, могли быть соединены в одно дело лишь при условии доказанности сговора, умысла и контрреволюционных целей. В таком случае действительно обвиняемые отвечали бы солидарно, как соучастники, и лишь в этом случае можно было бы говорить о «развале» колхоза как цели и результате преступной деятельности обвиняемых. А так как ни умысла, ни цели, ни сговора не было, то органы ГПУ и суд устранили эти вопросы из рассмотрения вообще и, взяв разрозненные голые факты, объединили их под статью 58–7 УК и под декрет от 7 августа, т. е. под саботаж и разбазаривание.

В своих аппетитах и требованиях к колхозам государство доходило до виртуозности: молоко должно быть не менее 4,9 % жирности, пшеница не менее 128 золотников «в натуре», не более 3 % засоренности и не более 14 % влажности. В случае нарушения этих норм оно увеличивало количество подлежащих сдаче продуктов (конечно, на этой почве происходит бессовестный обмер, обвес, обсчет). Колхознику остаются отбросы и «выточки» в размере, достаточном для голодного существования. И если государственное задание не выполнено, не может быть рассуждений ни об умысле, ни о целях, ни о «составе преступления». Поэтому все мои попытки в заседании краевого суда во время разбора дела и в Верховном Суде по моей кассационной жалобе, в которой я старался указать на принципы уголовного права и развивал указанные выше соображения, остались бесплодными и, должно быть, с точки зрения советских органов «правосудия», вредными, раз дело идет не о правосудии, а о судебно-политической кампании по «слому кулацкого саботажа на Кубани».

Вот другой пример. В районной станице Курганной мальчик 17 лет забрался в курятник и унес курицу-наседку, сняв ее с яиц. Через некоторое время его поймали. Милиционер, производивший дознание, написал так:

«В то время, как Партия, Правительство и лично товарищ Сталин принимают все меры к развитию животноводства и к зажиточной жизни колхозника, обвиняемый Сидоренко Иван забрался ночью в курятник колхозника Перчука и безжалостно снял наседку с яиц, из-за чего яйца остыли и 19 цыплят не вылупились, чем причинил вред плану развития животноводства и старался подорвать зажиточную жизнь колхозника. Обвиняемый скрылся, когда был пойман, виновным себя не признал, но ничего в свое оправдание не представил, а потому, руководствуясь статьями 105 и 106 УПК, дело направить районному прокурору».

Прокурор Кузнецов это обвинительное заключение утвердил, и дело рассматривалось в суде как политическое.

Уже два-три часа ночи. С наступлением темноты принесли лампу «молния» и поставили на судейском столе, покрытом красным кумачом с дырами и чернильными пятнами. Лампа то вспыхивает, то гаснет и коптит, так как стекло сломано, и неисправная горелка дает зловещие вспышки, освещая временами ярким светом и тенями лица судей и прокурора, сидящих за одним столом. Зал театра — бывшее помещение частного магазина — погружен во мрак и полон народа. Дышать уже нечем, с потолка начинает капать, на адвокатском столике, стоящем внизу под сценой, не видно никаких записей, и работать надо вслепую, на память. Процесс все идет, и не видно ему конца.

18 человек сидят на скамье подсудимых, кто в рваном кожухе, кто с соломой в бороде от грязной тюремной подстилки. С бесконечной тоской в душе они слушают, как петля за петлей на них накидываются выдуманные, нелепые обвинения, и сердца у них холодеют. Опустив голову, бессильные, юридически не осведомленные и неграмотные, не умеющие разобраться в сложном и нагроможденном на них ловкими шулерами обвинительном материале «следственного производства», они сидят, ожидая последнего удара, как вол обуха. Воля их к сопротивлению и самозащите уже сломлена в стадии предварительного следствия, внезапным ночным арестом, злобными угрозами озверелых следователей, смрадом, завшивленностью, грязью, голодом и жаждой в переполненной тюремной камере, тыканьем нагана в лицо при мучительных ночных допросах, а зачастую и жестокими побоями. В стадии предварительного следствия они подписали готовый печатный бланк о том, что следственное производство им предъявлено для ознакомления и ходатайств они никаких не имеют. В суд они поданы уже в обработанном виде.

За спиной у них целый оперативный сельскохозяйственный год со всеми навязанными им свыше невыполнимыми планами, составленными в канцеляриях и в партийных кабинетах, начиная от Москвы и кончая районом: по полеводству, животноводству, коневодству, овцеводству, садоводству, по птичникам, свинарникам и прочим видам сельского хозяйства. Возражения против реальности планов приравниваются к открытому срыву и саботажу мероприятий партии и правительства, и они должны покорно принять все приказы и директивы, зачастую вредительские по своей сельскохозяйственной невежественности: так, у них в колхозе уже третий год сеют пшеницу по пшенице, причем урожай падает, а задание по хлебопоставке увеличивается.

На тягостных общих собраниях им рассказывают басни о планах, преподанных в этом году колхозу, в результате которых каждый колхозник получит по 10 руб. деньгами на трудодень и по 10 килограммов одной пшеницы, не считая другого зерна.

Однако кончается год, и косточка на бухгалтерских счетах показала, что на трудодень падает только по 8 копеек и по четверти фунта пшеницы. Тогда те же самые уполномоченные начинают упрекать крестьян, грозить им и издеваться над ними: «Ныне вы сами себе хозяева, плохо работали — плохая и получка». А вот теперь их же еще и судят.

А когда-то они трудились на земле, и природа вознаграждала их труд. Они добывали, промышляли, продавали гулевой скот и хлеб и покупали на веселых ярмарках фуры, сбрую, домашний обиход. Лавки ломились от товаров, и купцы с поклоном зазывали каждый к себе. Всякий приплод от коровы, кобылицы или свиньи встречался всей семьей с радостью. Кур не считали, и наседки сами приводили цыплят из зарослей крапивы или из-под кизяков, сложенных пирамидой для просушки. С наступлением весны хата запиралась на замок, и вся семья с коровой и курами выезжала в степь, в летний курень. На вечерних зорях степь оглашалась долго не смолкающими песнями, веселая, здоровая молодежь танцевала, гуляла, но чуть поднимается солнышко — все на работе. В станицу приезжали лишь в субботу на воскресенье, привозили арбузы, масло, кислое молоко и пр. на базар. Заходили в церковь поставить свечку и обменяться добрым словом с родными и друзьями. Базар сообщал все новости и цены. Разговаривали друг с другом степенно, каждый пользовался уважением в своем кругу, и на «вы» обращались не только к посторонним, но и дети к родителям.

К 1 октября — праздник Покрова святой Богородицы — все работы закончены, все убрано и привезено домой «в срок и без потерь», земля вспахана под озимое, скот гуляет по степи. Хозяева будут отдыхать всю зиму. Начинаются свадьбы, гулянки. Батраки и поденщицы получили расчет, о котором они теперь с тоской вспоминают в колхозе. Проезжает по станице нищий «старец» на белой старенькой лошадке, запряженной в телегу. У передней грядки стоит икона, перед иконой свеча. Сзади иконы подвешен колокольчик. Он подъезжает к хате и звонит. Хозяйка выносит ему сала, сыплет в мешок белой муки, а также и пшенички, тяжелой, как золото, и овсеца для лошади. Он собирает столько, что передовому ударнику в колхозе не снилось. Ныне все ограблено, лошади сведены со двора, в закромах ни зернышка, на дворе хоть шаром покати. Магазины и лавки пустые, а бывший вольный хлебопашец с ржавой консервной банкой стоит в очереди у колхозной кладовой, ожидая получения четверти фунта постного масла авансом в счет трудодней. А вот теперь, и того хуже, сидит с поникшей головой на скамье, а за судейским столом — человек, ограбивший его до нитки. Судят честных тружеников, на которых надели хомут и не только стегают кнутом, но и предают смерти.

Наконец, суд удаляется на совещание. Начинаются для обвиняемых страшные минуты ожидания, для защитника — подчас разрешение и его участи. Через какое-то время раздается возглас: «Встать, суд идет!»

Барбос с отвислыми толстыми щеками и с оловянными глазами, освещаемый снизу зловещим светом гаснущей лампы, охрипшим баритоном оглашает, стоя, приговор. В зале никто не шелохнется. Толпа, вытянув шеи, насторожила слух. Руки у барбоса дрожат — но не от волнения: этими руками он убил своего отца выстрелом из дробового ружья в грудь во время религиозного спора, был судим, но оправдан, как действовавший в состоянии необходимой обороны, ибо, по советскому закону, «необходимая оборона» допускается также и для защиты интересов государства, а религия противоречит этим интересам. Руки у него дрожат от злобы, он озверел при составлении приговора, видно, что он ненавидит обвиняемых за совершенные ими злодеяния перед «государством трудящихся». Семь членов правления и бухгалтер приговорены к расстрелу, остальные — к десятилетней ссылке в отдаленные местности СССР. На подачу кассационной жалобы давалось 72 часа.

Как только раздались слова барбоса «к расстрелу», конвойный красный офицер топнул ногой, и мгновенно как из-под земли вокруг обвиняемых выросли красноармейцы в буденовках с винтовками в руках, и над поникшими головами осужденных в жуткой полутьме конвой, подняв ружья, наклонил веером штыки. Это было сделано трагически театрально, и стальная щетина придавила вниз осужденных. Толпа шарахнулась к выходу, поднялись вопли, крики, плач. Слышен был отчаянный возглас: «Прощайте, братцы, последние часочки наступили!» Чекисты тут же набросились в темноте на своих жертв и начали скручивать и связывать им за спиной руки и локти. Но чем же вязать, когда веревки нигде не купишь и не достанешь? Пошло в ход все: отрывали рукава на рубашках и скручивали из них жгуты, снимали с жертв «очкуры». Кое-какие обрывки веревок принесены были, видимо, из стансовета.

На улице уже ждал, громыхая мотором, грузовик. Не открывая бортов, осужденных за ноги и за голову побросали в кузов, как дрова. Машина рванула и умчалась в бесконечную темноту ночи.

20. Еще одно дело

Года за два-три до войны в советских юридических сферах и литературе началось обсуждение вопроса об издании нового советского Уголовного кодекса — без статей. Он был составлен, но не могу сказать, почему не был введен в действие. В это время началась чехарда со всякого рода вредительствами. Может быть, он был сочтен вредительским, а может быть, его нельзя было опубликовать, боясь критики остального мира. Так или иначе, суды применяли существующий Уголовный кодекс 1926 г., руководствуясь не смыслом статьи, а принимая в расчет размер наказания. Таким образом, действующий Уголовный кодекс превратился в «кодекс без статей», как, впрочем, и все остальные кодексы.

Я остановился так обстоятельно на описании процесса краевого суда потому, что он был типичен для подобных дел, прошедших в дальнейшем повсеместно. Об юридической бесчестности и бесстыдстве этих судов население правильно выражается так: «Пришили нахальное дело». И с внешней стороны это правосудие также типично: в жуткой темноте, в нервном напряжении, с дикой расправой чекистов с осужденными тут же, на глазах присутствующих зрителей. Слово «террор» не дает правильного представления о событии. Из описанного видно, что он проводится изощренно, изысканными методами, когда часами истязают обвиняемых в присутствии измученных слушателей и, наконец, выносят смертный приговор.

Были и раньше процессы в целях укрепления колхозов, кончающиеся смертной казнью. Так, например, дело в станице Воздвиженской. Там обвинение строилось главным образом на том, что в процессе хлебоуборки и вывозки на элеватор зерна в счет хлебопоставки правление колхоза выдало колхозникам голодный прожиточный минимум зерном, а хлебопоставка в конце концов оказалась частично не выполненной. Это и был «саботаж» — т. е. статья 58–7 УК: срыв государственного задания (караемый смертной казнью). Когда адвокат С-в, один из защитников в станице Баталпапинской, в аналогичном деле сказал, что он не видит ничего преступного в выдаче прожиточного минимума, так как без этого дальнейшая работа и существование колхоза немыслимы, он тут же был взят судом под стражу за антигосударственную агитацию, так как «первая заповедь» колхоза, как выразился вождь народов, — выполнение контрольной цифры по хлебозаготовке. Этот адвокат, С-в, продолжал вести дело и защищать своих клиентов, находясь в судебном заседании уже под стражей, а в дальнейшем предстал перед судом сам. Об этом случае было сообщено в журнале «Еженедельник советской юстиции», чтобы защитники знали свое место.

Дело в станице Воздвиженской слушал тот самый член краевого суда Хейлик, который своими руками душил осужденных. На скамье подсудимых было 22 человека. Двадцать третьим был председатель колхоза, член партии и красный партизан эпохи гражданской войны, но, когда его вели на последний допрос, он вырвал у конвоира винтовку, бросился в обрыв с крутого берега реки Лабы и скрылся в кустах и зарослях. Был он казак, и воля к свободе взяла свое.

Через три года, вспоминая с судьей Хейликом это дело, я услыхал от него фразу: «Ну и черт с ним, теперь и новых дел достаточно; если бы его поймали, я и судить не стал бы его: каждому фрукту свое время». Это означает, что казак тот преступления не совершил, но его надлежало судить, чтобы судья мог отчитаться перед партией, как он «проворачивал» на местах постановление краевого исполкома о сломе саботажа.

Слушание дела в станице Воздвиженской началось днем и продолжалось всю ночь в полумраке, при тусклой керосиновой лампе, в переполненном помещении клуба. Казалось бы, население должно было бойкотировать советский суд, так как всем известна его черная неправда. На опыте процессов, в которых мне пришлось участвовать лично и на которых я присутствовал в качестве зрителя, я пришел к твердому убеждению, что одной из главных причин ненависти населения к советской власти как раз и является советский суд: в нем кристаллизуется вся наглость власти, безнаказанность произвола, жестокость судей, отсутствие справедливости и закона.

Уже глубокой ночью Хейлик остановил слушание и назвал восемь фамилий. Люди встали: они думали, что уже осуждены. Хейлик приказал им выйти из-под стражи и отправляться домой.

Этим восьми трудно было что-нибудь «пришить». И Хейлик поэтому боялся, что в случае кассационного обжалования дело может провалиться и в отношении остальных четырнадцати подсудимых. Пятеро из них были приговорены к смерти. Остальные получили длительные лагерные сроки.

Среди приговоренных к смерти был старик-статистик в очках, привязанных веревочкой вокруг головы, плохо видевший, но выполнявший в колхозе работу статистика. Ему вменялись в вину ошибки в статистических данных, сообщаемых в районный исполком, о количестве запаханной и засеянной земли, вывозе зерна и т. п. Суд считал, что он делал их умышленно, как «кулак, пролезший в колхоз». В частности, некоторые данные должны были быть представлены в процентах сравнительно с прошлым годом и в различных дробях (о которых он и понятия не имел). На самом деле статистик кулаком не был, что я знал от местных жителей. И если бы мне удалось в суде установить его подлинное социальное положение, я, возможно, спас бы его от гибели. Я стал задавать статистику вопросы о его социальном положении. Но в это время Хейлик прервал меня и сказал:

— Гражданин защитник…

Я встал, думая, что он хочет сделать мне какое-то замечание, и своей почтительностью хотел смягчить ожидавший меня Удар.

— Суду очень не нравится ваше поведение, — ограничился он.

— Я принимаю во внимание замечание суда, — ответил я.

Но стало ясно, что, если я продолжу свои вопросы о социальном положении статистика, я буду арестован. И я замолчал.

Мне просто заткнули глотку. Точно так же сделал в свое время и судья Чернышев, только он указал на мою «беспринципность».

Когда на рассвете, после оглашения приговора, со старика сорвали очки и стали скручивать и вязать руки разными обрывками, его жена-старушка, обливаясь слезами, протиснулась с кастрюлькой сквозь стражу и стала совать ему в рот дрожащими руками ложку: в последний раз она принесла ему домашний борщ без хлеба, и он, голодный, только что приговоренный к смерти, жадно глотал еду, проливая половину на грудь.

Моя кассационная жалоба по этому делу была оставлена без внимания, и приговор был утвержден. Вскоре, месяца через полтора или два, еще до утверждения приговора, я снова встретился с этими обвиняемыми в сельской тюрьме, куда посадили и меня. Но они были «политические», а я, к счастью для себя, считался уголовным.

21. Голод 1933 года. Людоедство

Что может заработать адвокат, когда клиент его падает в изнеможении в кресло, кладет голову на стол и едва слышно шепчет: «Товарищ защитник, напишите прошение, чтобы меня поскорей на высылку, я сын кулака, в колхоз не принимают, работы нет, помираю с голода»?

Положение мое становилось все плачевнее. Я имел возможность покупать только один обед в кооперативной столовой. Этот обед мы съедали с женой вдвоем. Хлеба я давно не видел. Практики почти не было.

Голод подкрадывался постепенно. Это был не тот голод, который описан где-нибудь у Кнута Гамсуна, когда человек может на любой городской свалке получить если не первоклассные продукты, то во всяком случае приличный обед и, конечно, с хлебом. Это был «смертельный голод», безысходность которого заключается в том, что вы не имеете не только ничего съестного, но сознаете, что нигде и никак не можете его достать и что вас ждет истощение и ужасный конец.

Раз я шел по безлюдной улице, точнее — тропинке, заросшей бурьяном. Какой-то умирающий от голода человек попросил меня помочь ему встать. Я прошел мимо, так как боялся, что он обхватит меня и мы вместе уже не поднимемся с земли. На базаре лежали умирающие и мертвые. Целые кварталы вымерли, хаты были развалены, улицы заросли кустами акации и бурьяном. Люди ползли и кое-как плелись на кладбище, чтобы умереть там под крестами. На площади перед стансоветом умирающие лежали в бурьяне и взывали о помощи. Но стансовет остался к ним глух. По вечерам все боялись выходить из хат, так как можно было стать жертвой охотников за человеческим мясом.

«Клиническая картина» голода такова: сначала, когда человек еще движется, он добывает и ест всякие суррогаты: толчет кору с деревьев, траву, сушеные дикие груши, ест молодые побеги осоки, полевой чеснок, зловонную черемшу, земляную грушу, растущую в диком виде (топинамбур) и, видимо от недостатка витаминов, начинает распухать: лицо увеличивается и становится подобным полной луне, под глазами громадные мешки-отеки, руки в кистях и на пальцах как будто перетянуты ниткой. Все тело становится грузным и с него течет вода: когда какая-нибудь босая женщина стоит на базаре, после нее остается на земле два мокрых следа ног. Затем наступает второй период истощения, когда человек быстро худеет, кожа приобретает коричневый цвет, черты лица резко заостряются и глаза горят воспаленным огнем. В эти моменты он опасен: он может с отчаянием и последним остатком сил потянуться к вам и откусить часть вашего тела… Затем человек угасает.

Как семьи пчел умирают к весне, если злой и хищный хозяин не оставляет им запаса меда, так вымирали целые колхозные семьи. Тогда были организованы колхозные «санитарные» бригады для собирания мертвецов по хатам. Бригады проезжали по улицам, заглядывали в дома и вытаскивали трупы на подводу, а умирающие дожидались своей очереди. В детских домах и яслях трупами детей набивали мешки и наваливали так же на подводу. Но большинство лошадей вскоре передохло, и тогда бригады эти стали пешими. На кладбищах были вырыты большие братские ямы, куда сваливали трупы. Ямы эти не закапывались, пока могила не заполнялась доверху.

Мне пришлось однажды в это время проходить пешком через когда-то богатейшую станицу Дондуковскую, снабжавшую хлебом не только внутренний рынок, но и отправлявшую хлеб за границу, как и большинство кубанских станиц. Дорогу мне пересекла похоронная процессия: два еще живых, но истощенных до крайности человека с трудом, нагнувшись и перекинув веревки через плечи, тащили привязанного за ноги умершего. Это были кожа и кости. Он был босой, в портках и рубашке, она задралась и волочилась за ним по пыли и кочкам. Они доволокли его до края могилы на кладбище, отвязали веревки и с грубой руганью спихнули ногами в открытую «братскую могилу». Это было «последнее надгробное рыданье».

В то время процветали так называемые голодные кражи. Например, колхозный возчик из станицы Рязанской, везя зерно на ссыпку в счет хлебопоставки, спрятал по дороге в кустах мешок пшеницы с целью присвоить ее. Кражу обнаружили и приговорили колхозника к смерти. В станице Гиагинской четыре парня везли комбикорм, т. е. смесь отрубей, молотой люцерны, макухи, мучной пыли и т. п. для скота. По дороге они ели его пригоршнями, а затем похитили каждый со своей подводы примерно по пуду этой смеси. Всем им был вынесен смертный приговор.

Бывший священник станицы Белореченской, идя по дороге, срывал колосья пшеницы и, перетирая в ладонях, ел. В карманах у него во время обыска колхозный объездчик, комсомолец, также обнаружил колоски. Священник получил десять лет. На прокурорском языке такие похитители назывались парикмахерами: стригут колоски.

В станице Некрасовской исчез медный котел для варки пищи в степи. Подозрение в краже пало на бригадира, и он заплатил за это своей жизнью. (А несколько позже, во время пахоты, котел нашелся.) Хотя это не голодная кража, но интересный случай, образец применения декрета от 7 августа и поучительный пример советского правосудия.

Рядовая колхозница из станицы Петропавловской набрала себе в фартук чесноку с колхозного огорода — 10 лет.

Я ехал однажды с судьей на тачанке. Дорога шла между двумя стенами тощей колхозной кукурузы. Вдруг слева открылся баштан: крупные арбузы лежали около самой дороги. Судья Филиппов промолвил: «Добрые арбузы, надо один взять на дорогу». Кучер остановил лошадей, а судья соскочил с тачанки и выбрал арбуз побольше. Лошади тронули. Кража колхозного имущества была совершена.

В это время мы увидели, что к нам бежит со стороны баштана старик с седой бородой — колхозный караульщик. Стало всем ясно, что он был вооружен не только палкой, но и декретом от 7 августа, карающим смертью, а в случае смягчающих обстоятельств — 10 годами. Здесь были два отягчающих обстоятельства: член партии и судья. Кучер был тоже членом партии. Я его знал хорошо. По его словам и выражениям можно было судить, что он из «уркачей». Мужик он был ловкий и оборотистый: кукуруза, ячмень, овес для лошадей стансовета проходили через его руки, а это ценнее власти и золота при страшном народном голоде.

Увидав надвигающуюся катастрофу, он начал кричать караульщику:

— Поспешай, поспешай, старина, нам некогда тебя дожидаться, а то уедем, не заплативши. Вы, товарищ судья, дайте ему за арбуз, как на базаре, мы, мол, покупатели, а не воры.

Караульщик подошел вплотную, взглянул на арбуз, лежавший в тачанке, оперся грудью на палку и спросил:

— А кто ж вы будете, милые люди, и как с вами этот грех случился?

Однако судья сразу «взял его на басы», всучил ему деньги и приказал, чтобы правление колхоза выслало ему квитанцию в уплате денег.

— А если присвоишь, судить буду.

И тачанка покатила.

Вот этот самый судья в эту же поездку и присудил колхозницу к 10 годам каторги за чеснок с колхозного огорода.

В какой-то момент появились «зеленые» — в зарослях, в камышах, в подсолнухах. Одетые в рванье и вооруженные обрезами, они разводили костры невдалеке от дороги и варили себе пищу. Это были агенты ГПУ, вылавливающие неустойчивый элемент. Населению, впрочем, это было известно. Вместе с тем в станице начались ежедневные грабежи. Они походили один на другой. Как только наступала темнота, какая-нибудь хата подвергалась нападению. Грабители выбивали поленом окно и влезали внутрь. Они накрывали обессилевших от голода хозяев одеялами или каким-нибудь барахлом, обшаривали комнату и забирали все съестное. Вскоре бандитов поймали. Оказалось, что их было семеро, в том числе одна женщина. Судили их через два-три дня. Было это весной 1933 года. Они были настолько истощены, что некоторые не могли сидеть на скамье подсудимых и, лежа на полу, отвечали на вопросы суда не голосом, а каким-то писком. Жертвы их, выступавшие свидетелями, выглядели не лучше. По требованию прокурора суд вынес им за бандитизм расстрел. Но, не дождавшись результатов кассационной жалобы, поданной мною, все приговоренные умерли в тюрьме. Между тем, жалобы рассматривались быстро, так как в Ростов-на-Дону выехала постоянная сессия Верховного Суда для усиления впечатления от выносимых в это время судами приговоров немедленным их исполнением. (Все семеро осужденных были местными жителями и когда-то — честными и трудолюбивыми хлеборобами.)

Обвинение по этому делу поддерживал прокурор Кузнецов. В ту же сессию суда он поддерживал обвинение против группы активистов, красных партизан эпохи гражданской войны, которые с вечера ходили пьяные по станице вместе с местной акушеркой, вымогали самогон и закуску: огурцы, редьку, лук… Один из них во время этой прогулки «изнасиловал» акушерку. И прокурор предъявил всей компании обвинение в «массовых беспорядках», предусмотренных одним из пунктов 58-й статьи. Пункт этот указывал на разрушение толпой железнодорожных путей, погром общественных зданий и т. п. Прокурор насчитал за подсудимыми «массу преступлений» — у одного взяли огурцы, у другого свеклу и т. д. — и подвел их под статью 58 УК, помещенную в главе о контрреволюционных преступлениях. Вместе с ним в качестве общественного обвинителя выступал на суде и начальник политотдела машинно-тракторной станции (МТС). Как правило, эти люди были поставлены органами ГПУ и часто носили форму этой организации.

И вот «представитель государственной власти» — прокурор — и начальник политотдела МТС выступали в суде вместе и придавали делу политический характер, поскольку «массовые беспорядки» происходили во время «подготовки к весенней посевной кампании» и могли, по их мнению, сорвать это государственной важности дело. Суд согласился с ними и вынес смертный приговор.

Были в станице и другие грабежи: уводили ночью у крестьянина корову (кое у кого коровы еще оставались), и семья обрекалась на гибель. Тогда крестьяне стали ставить своих коров на ночь в комнате рядом с постелью.

Время шло, я с трудом уже подымался по трехступенчатому порогу своей квартиры, а надежд впереди не было никаких. Шесть серебряных столовых ложек, один половник и две небольших серебряных ризы с икон — это и был весь мой капитал. Его нужно было отвезти в «Торгсин» и там обменять на хлеб. Отправляюсь в Армавир. На витрине «Торгсина» свиное сало толщиной в две ладони, копченые рыбцы, белая пшеничная мука, сахар, крупы разные, сливочное масло, сыр, шоколад, конфеты, печенье, рыбные консервы, омары, колбасы разных видов и фасонов — все в огромном разнообразии и количестве, как при старом режиме. Во дворе магазина оборванная толпа с исхудалыми лицами зеленого, серого и коричневого цвета. То и дело какого-нибудь упавшего от изнеможения человека вытаскивают и волокут из толпы, обшаривая карманы. Я получил полтора пуда кукурузной муки, оказавшейся горькой, два кило сахара и килограмм постного масла. По ценам старого режима все это едва ли стоило полтора рубля.

В армавирском коллективе защитников меня соблазнили хорошей оплатой и командировками, и я отправился с «агитационной группой» по колхозам для популяризации нового закона о хлебопоставке, запрещающего так называемые «встречные планы». Эта «общественная работа» входила в обязанности коллективов защитников. Кроме того, мне обещали, что меня будут кормить на МТС.

«Агитационная бригада» наша состояла из парторга — молодого армянина, парикмахера с одними тупыми ножницами без бритвы и без машинки, для «обслуживания» колхозников, двух подозрительной профессии девиц-комсомолок, гармониста и юриста (т. е. меня). Мы по вечерам обходили степь, таская с невероятным трудом пудовики грязи на ногах, и останавливались около костров, на которых колхозники после тяжелого трудового дня варили какую-то кукурузную похлебку, пустую, без жиров и мяса.

Для меня это был тяжелый труд. Девицы под гармошку пели, осипшие и охрипшие: «Мы железным конем все поля обойдем…», парикмахер подравнивал кое-кому чересчур длинные волосы, а я брехал про новый закон. Вернувшись со степи, мы получали на квартире кукурузную кашу с подсолнечным маслом и ложились спать на грязной соломе на полу. Очень быстро у меня завелись вши. А хлеба не ели ни мы, ни колхозники.

В эту поездку я видел особенно пострадавшие и положительно вымершие станицы: Прочноокопскую, Дондуковскую и Гиагинскую. По возвращении из поездки парторг дал в газету «Армавирская правда» описание «работы» нашей бригады, которую колхозники встречали с энтузиазмом, благодарили мудрое правительство и лично тов. Сталина за новый закон, обещая выполнить все задания на 100 % и в срок. Но у меня впечатление сложилось иное: мне казалось, что они с удовольствием взяли бы оглобли и с энтузиазмом перебили бы всех нас.

Вернувшись в Армавир, я видел, как на базаре стояла какая-то женщина, ярко нарумяненная, с черными усами и волосами, растущими из ушей и из ноздрей, и держала в руках кошелку, накрытую тряпкой. Люди подходили и заглядывали с любопытством и страхом. Заглянул в кошелку и я: там лежала «человечина», и я ясно увидел исхудавшую, сморщенную женскую грудь с соском.

— Неужели люди покупают и едят?

— Нет, — ответил мне один из стоявших, — покупают и делают котлеты, а затем продают.

Женщина эта была на базаре «мясным ларьком».

Как-то возвращался я домой ночью поездом «Максим Горький». В вагонах нары в три яруса и полная темнота. Вдруг кто-то стал ругаться, так как на него с верхней полки что-то потекло. Чиркнули спичку, зажигалку — оказалось кровь. Подняли тревогу. На верхней полке лежала женщина, и у нее была отрезана и унесена голова. Спутницы ее рассказали, что у убитой были коронки на передних зубах, цветом похожие на золото, но не золотые. И, видимо, кто-то решил обменять их в «Торгсине» на продукты. Кажется, убийцу поймали. Он так и не успел спрыгнуть с поезда. Голова убитой была у него в мешке.

С вокзала я двинулся в правление нашего районного коллектива защитников, где давно уже не был, так как жил в другой станице. Когда я открыл дверь, то увидел следующее: на полу грязная, немытая посуда, обрывки газет и бумаг, дела свалены в кучу в углу, грязная скомканная постель, на письменном столе рваные ботинки и печати коллектива, все в пыли, в грязи, повсюду удушливый сладкий смрад разлагающегося трупа. Я открыл дверь в следующую комнату, где жили хозяева дома, хлеборобы: симпатичнейший старичок и милая, всегда приветливая его жена-старушка. На полу лежал в лохмотьях мертвый человек, и на исхудалое и искаженное до ужаса лицо мертвеца через тусклое окно падали лучи утреннего солнца. Я попятился назад, но услышал, что кто-то детским тоненьким голосом или, скорее, писком произнес, останавливаясь после каждого слова: «Хоть бы огурчика солененького…» Это была приветливая, всегда милая, чистенько одетая Дарья Ивановна. Она лежала также на полу, в грязи и рванье. Я как раз вез из Армавира домой несколько соленых огурцов. Я положил около нее две штуки на газетный лист, поставил около нее кружку с водой и открыл окно, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить страдания умирающей.

Проходя днем по дороге домой через станицу Петропавловскую, я зашел раз в станичный совет. Там было какое-то смятение и толпилось несколько человек. Из рассказов я понял, что женщина, мучимая голодом и жаждавшая поесть жареной печенки, зарезала свою восьмилетнюю девочку, разделала ее, как поросенка, на столе: ручки, ножки, головку, — вынула печенку и стала ее жарить на сковороде. Кто-то это увидел, прибежали из стансовета, арестовали ее и под конвоем с револьверами привели в станичный совет, а она по дороге грызла еще не дожаренную печенку.

Через некоторое время я подал следователю прошение от имени матери, прося его направить дочь-убийцу в психиатрическую лечебницу, так как преступление совершено несомненно в состоянии умопомрачения. Следователь на это ответил: «Мы следствия по делам о людоедстве не производим. Ваше заявление я направил в соответствующие органы, где ее несомненно вылечат». В дальнейшем я узнал, что «лечение» людоедов производилось все в том же НКВД.

Но откуда же берут «человечину», чтобы торговать ею? На этот вопрос я получил на армавирском базаре такой ответ: «Что ты, малохольный? Или из Москвы приехал? Не видишь разве, что кругом мертвяки лежат? А то бывает, что «пришьют» доходягу, — вот тебе и парная говядинка»…

22. Мой самый высший гонорар

Жизнь в станице стала невыносимой и с материальной, и с нравственной стороны. Кроме того, отношения с районным прокурором и местным народным судьей, беспробудным пьяницей, стали весьма тяжелыми. Мы с женой, обсудив положение, решили переехать в город.

Как-то, когда мы сидели за скудным вечерним чаем из сушеных стеблей малины, неожиданно пришел помощник начальника милиции. Он сел к столу и сказал:

— Вас вызывают в милицию.

Жена невольно спросила:

— Муж мой арестован?

— Да, — ответил милиционер равнодушно, — но вы не беспокойтесь, допивайте чай, я подожду.

Мы вышли в соседнюю комнату «собрать мне вещи» и как-то одновременно опустились на колени, прося друг у друга прощения за те невольные обиды, которые мы причинили друг другу за долгое наше супружество, и обнялись, расставаясь перед неизвестным будущим.

Меня посадили в бывший магазин, уже довольно плотно заполненный обывателями, в подвале его было совсем полно. Контингент арестованных состоял главным образом из «беглых» и «проверяемых», а также из уже осужденных. Везде на дорогах стояли заградительные отряды, которые и давали богатый материал. Никакого постановления об аресте мне предъявлено не было, так как я был не «арестован», а «задержан» по распоряжению из района. Когда вас арестовывают, вам обязаны предъявить постановление следователя, а когда задерживают, то постановления не требуется. Правда, закона такого нет, но такова практика. Просто по телефону: задержать такого-то и направить в мое распоряжение.

Утром нас, партию из пяти мужчин и пяти женщин, погнали в район. Когда мы прошли заградительный пост, сопровождавший нас единственный конвоир, крестьянин, сказал, что, ослабленный голодом, нести винтовку дальше не может, и мы должны были нести ее по очереди. Мы медленно брели. Бежать не было сил, да и куда бежать без денег и без документов — в лапы первому же заградительному отряду?

По дороге я взял у конвоира пакеты с делами и просмотрел, кто куда направляется. Оказалось — все в ГПУ, но на моем пакете значилось: «Народному следователю района». Я готов был закричать от счастья: «Ура! Я уголовный». И на душе у меня стало легко: значит, я не политический, а «бытовик», «уркач». Я тотчас написал записку и со встретившейся женой своего клиента, сидящего также в тюрьме, переслал домой. 36 километров мы шли два дня.

Когда меня посадили в бывший магазин, я понял внутреннее устройство человека: я ощущал ясно пределы и границы моего сердца, я чувствовал свою аорту, будто сам держал ее в руках, я чувствовал пульсацию в каждом члене моего тела и слышал, как кровь с легким шумом бежит по сосудам. Но как только я понял, что я «уголовник», я немного успокоился.

Тюрьма, в которую посадили меня, была тюрьмой сельской. В комнате размером в половину автобуса нас находилось 60 человек. Спал я под нарами, моментально завшивел, «заблохател» и «заклоповел» и, вылезая на рассвете из-под нар, переползал через трупы умерших за ночь. На 60 человек нам давали в день шесть кусочков черного хлеба, каждый размером в спичечный коробок, больше ничего. Районный центр имел много разных арестных помещений — разных складов, магазинов и т. п.; моя же тюрьма была ветхим домом бывшего кожевника, в одной из его комнат мы и сидели. Пол постоянно был мокрый от переполненной деревянной «параши», издававшей нестерпимое зловоние. И люди дрались за право вынести ее и подышать свежим воздухом.

Четыре кукурузные лепешки и десяток рыбок-«чернопузиков», взятых мною из дома, подходили к концу. Я положительно умирал от голода, как вдруг получил сказочный гонорар за написание кассационной жалобы. Это был «самый большой» гонорар за всю мою адвокатскую работу — он спас мне жизнь.

В нашу камеру посадили «сына кулака, пролезшего в колхоз». Он был приговорен к смерти. Вина его заключалась в том, что он вместе с другими колхозниками дорезал издыхающую, а может быть, и уже и сдохшую от истощения лошадь и участвовал в расхищении мяса и костей. Это было одно из «удачных» моих дел: смерть была заменена ему десятью годами, но, судя по его состоянию здоровья, он не дожил и до лагеря.

За мою работу он дал мне три вареных картошки, большую печеную красную свеклу и три соленых огурца. Держа этот ценный дар в руках, я вспомнил Дарью Ивановну и произнес про себя: «Рука дающего не оскудеет».

Мне было предъявлено обвинение в том, что я получил с одного клиента 50 руб., а выдал квитанцию, по которой адвокаты платили налог, лишь на 25 руб. Я объяснил, что я получил 25 рублей за работу, а 25 рублей — на расходы по поездке: железная дорога, гостиница и пр. путевые расходы. Клиент, допрошенный следователем, подтвердил это. Второе обвинение было то, что я получил ведро картошки, не расценил его и не выдал на эту сумму квитанции вовсе. Между тем, картошка была принесена клиентом, когда я был в Армавире с агитационной бригадой, и клиент должен был прийти ко мне позже. Это тоже подтвердилось. Тогда, неожиданно, при вторичном допросе следователь заявил: «Вы были начальником гаража при штабе 8-й советской армии в 1920 году и дезертировали». В это время по кабинету следователя шнырял туда и обратно какой-то тип, видимо, опознавая меня. Но и это обвинение оказалось ошибочным.

Так прошел месяц, я ждал новых обвинений. Я старался не двигаться, чтобы не расходовать сил, и большую часть времени сидел на полу, закрывши глаза, и старался ни о чем не думать, жизнь едва теплилась во мне. Дышать было очень тяжело, так как кислорода в воздухе было очень мало, стояло зловоние от параши и удушливый запах нафталина, которым некоторые хотели тщетно спастись от паразитов. Заключенные говорили, что в других тюрьмах этого районного центра было еще хуже.

Сидя в оцепенении, я вспомнил, как мне в старое время пришлось как-то быть на свидании с моим клиентом в уездной тюрьме города Ардатова Новгородской губернии. Начальник тюрьмы провел меня по чистым коридорам полупустой тюрьмы и открыл большую пустую камеру. Стены были выкрашены масляной краской до половины в серый цвет, остальная часть и потолки хорошо выбелены. Сюда привели моего клиента и закрыли дверь за нами. Мы имели возможность действительно наедине, как указано было в законе, беседовать о деле. Во время этих дум я услышал какое-то движение в камере и открыл глаза. Несколько человек столпились около двери, и в маленьком окошечке с решеткой в двери я увидел лицо моего коллеги защитника Д. Он беседовал «наедине» через это окошечко со своим доверителем. Это был тот самый адвокат, который, будучи назначен «казенным» защитником по массовым политическим делам крестьян, ограничивался фразой: «Вполне согласен с товарищем прокурором, но прошу о снисхождении к моим подзащитным». В эти моменты он ненавидел своих клиентов и говорил: «Они черт знает что понаделали, а я должен за них подставлять свою голову. Никогда!» Выступая по таким делам, он не читал их и ни одного вопроса на суде не задавал. В делах, принятых «по соглашению», т. е. за плату в качестве очередного защитника в коллективе, к словам «соглашаюсь и прошу снисхождения» он добавлял: «Прошу также учесть первую судимость обвиняемого и его семейное положение», и садился, поправляя на себе пальто или пиджак.

Платная практика сохранялась у него вот как. Клиент приходит в коллектив, поручает дело и вносит деньги в кассу под квитанцию. Коллектив назначает очередного носильщика юридических тяжестей. Правда, клиент может обратиться персонально к тому или иному защитнику в коллективе, но часто выбирать не из кого: один бывший чекист, другой бывший милиционер, так уж лучше пусть «защищает» бессловесный. Поэтому у населения весьма мало доверия к адвокатам, и оно вообще считает бесполезным обращение к ним: «Как прокурор скажет, так оно и будет». В этой фразе сказывается не только убеждение в бесполезности адвокатуры и недоверие к ней, но и полное сознание того факта, что в советских судах отсутствует правосудие и справедливость.

Я протискался к окошечку, и он увидел меня.

— А, и ты тут? Что ты тут делаешь?

— Как видишь, сижу, — ответил я, — попроси, пожалуйста, следователя ускорить мое дело.

— Что ты, что ты, не могу, у меня же нет доверенности от тебя.

И он скрылся, так как боялся, что нас увидят вместе. А я опять опустился на пол и закрыл глаза. Вспомнил я и совершенно пустую Петропавловскую крепость. Впрочем, после революции она стала быстро наполняться.

Экономя свои силы, я старался ни о чем не думать и отгонял от себя мысли и воспоминания, но они громоздились одна за другой, вспомнился и солдатский митинг на станции Молодечно во время развала русской армии и фронта: «Царско-татарский, самодержавно-крепостнический, бюрократическо-чиновничий, кнутопалочный, полицейский, дворянско-помещичий строй рухнул навсегда и безвозвратно! Крепче сжимайте, товарищи, винтовку в мозолистых руках для защиты революции!»…

Я вышел из тюрьмы с нарывами на пальцах ног и на животе. Согнувшись, совершенно истощенный, я брел 36 километров домой, то под снегом, то под дождем, в разорванных и вязнувших в грязи ботинках. Смеркалось, я подходил к одной из станиц, в это время из бурьяна и зарослей вылезли два человека: «Стой, откуда идешь? Что в кошелке?» Вид у них был разбойничий, оборванные, грязные, измученные голодом… «Людоеды», — мелькнула у меня мысль. В это время неожиданно появилась какая-то фура, и я, ухватившись за дробины, побрел рядом с ней. Я был «доходягой», а они добывали «парную говядину». Во время пути я видел, как люди, выползая и ковыляя из хат, растаскивали павшую лошадь и, лежа около трупа, замахивались друг на друга ножом или топором, чтобы отрезать себе кусок дохлятины побольше. Собак около мертвечины не было: их давно уже поели.

23. Беглец из ссылки. «Черные амбары»

Вернувшись из тюрьмы, я слег в постель, тяжело страдая от нарывов, которые меня мучили еще в тюрьме и которые я к тому же растер в дороге. Они плохо поддавались домашнему лечению при ослабевшем моем организме. Я пролежал месяц и за это время писал разные заявления, давал советы и получал ценнейшие гонорары: фунт пшена, блюдце фасоли, несколько картофелин. Один давний клиент принес мне даже полкурицы. Весть о моем аресте облетела моих клиентов, и должен сказать, что они старались помогать мне, чем могли, когда я лежал дома: каким-нибудь «лепендиком» или «латутиком» из дикой груши, поджаренным не на масле, а на воске, мочеными дикими яблоками, которые я ел с наслаждением, чашечкой арбузного меда, т. е. теми продуктами, которые правительство еще не отняло и которые они отрывали от своего голодного рта. Никогда я не забуду этих ценных даров, и облик этих добрых людей всегда будет стоять перед моими глазами.

За это время я написал две кассационные жалобы. Первое дело — самовольное возвращение из ссылки. Вообще это карается по советским законам легко, по ст. 82 УК, но с обязательным возвращением на место ссылки. Однако в моем случае дело оказалось сложнее.

Ловкий и статный казачонок 18-ти лет женился на одной из красивейших девушек станицы. Это была пара, которой можно было любоваться. Они были в это время еще единоличниками. Не прошло и двух недель после свадьбы, как разразилось несчастие: муж попал в первую же высылку, и его угнали куда-то под Владивосток. Жена, вышедшая из бедной семьи, осталась. Ее не тронули.

Муж пробыл в ссылке месяц-другой, затосковал по молодой жене и бежал. Без денег, без документов, он пробрался на Кубань, за 10 тысяч километров. Кое-где подвозили его на лошадях добрые люди, кое-где он нелегально, по ночам, ехал на товарных поездах, кое-где останавливался и работал, чтоб иметь хлеб и сменить одежду. Шел он несколько месяцев.

И вот, наконец, родная станица и крайняя хата, где он жил с молодой женой. Он перепрыгнул через плетень; в его садочке спелые вишни, он рвет их и ест на ходу. Какая радость: в хате сидит его милая жинка, пригорюнившись, и тоскует о нем. Хотя она потеряла всякую надежду, но не забыла его, и боль разлуки сменилась бесконечным счастьем. Казалось бы, что здесь можно было бы и подать занавес, как в украинских пьесах под веселые песни девчат.

Однако на следующий день на базаре Дарья говорит Марье: «Ванька пришел, я сама видела, как он вишни рвал в своем садочке, ты смотри, никому об этом не говори».

Молодые супруги ушли с глаз долой из станицы в далекую степь, жили там и работали вместе, смастерив себе в скрытом месте куренек. Так продолжалось до конца полевых работ, когда муж был арестован в степи. Его гнал в суд какой-то комсомолец. По дороге задержанный спросил его:

— А что мне теперь будет?

Тот ответил:

— Известно что: на мыло пойдешь.

Этим он, видимо, хотел показать свое знание советских законов и подчеркнуть тяжесть преступления, совершенного кулацким сыном.

Недолго думая, парень сшиб сопливого с ног, отнял винтовку и исчез. Покрутившись некоторое время около станиц, он ушел в город и в поисках работы и средств к существованию сошелся где-то около вокзала с городскими «уркачами», ловкость и оборотливость которых известна среди ссыльных. Со своими новыми покровителями он ночевал в надежных местах — на вокзальной крыше возле кирпичной кухонной трубы, в пустых пассажирских вагонах на запасных путях — и участвовал в разных кражах и проделках.

Наступили темные, ненастные зимние ночи, и он решил снова вернуться домой. Его товарищи дали ему деньжонок, а также и револьвер для самообороны, так как он был теперь уже дважды нелегальный. Был ли кто-нибудь из уркачей «сексотом» или же подвели болтливые соседи — неясно, но только как-то ночью хата была окружена. Парень выскочил в окно и бросился в садок, в него стали стрелять; он отстреливался, но, раненный в ногу, упал.

Краевой суд квалифицировал событие как бандитизм, по одному из пунктов 59-й статьи Уголовного кодекса, и приговорил паренька к расстрелу. Я приложил все силы, чтобы спасти этого юношу. Я подал кассационную жалобу, приложив к ней фотографию, где невеста была снята в подвенечном платье — правда, убогом, но все же вызывающем какое-то чувство сострадания к разбитой жизни. Я доказывал, что в данном деле нет контрреволюционных моментов, так как основное событие — побег, предусмотренный ст. 82 УК РСФСР, помещен в главе не контрреволюционных преступлений, а преступлений против порядка управления, что все последующие события носят характер бытовой, что в значительной мере развязке происшествий способствовало невежественное толкование гуманных советских законов малограмотным конвоиром, что ни одно из обстоятельств дела не затрагивало интересов коллективизации, проводимой партией и правительством в деревне, что револьвер, которым был вооружен обвиняемый, был какой-то допотопной конструкции и имел лишь три патрона, а потому обвинение в бандитизме является большой натяжкой и прочее. Я поручил своим коллегам выступить в выездной сессии Верховного Суда Ростова-на-Дону и поддержать мою кассационную жалобу. В результате дело окончилось «благополучно» — осужденный получил 10 лет лагерей.

Это дело является одной из многочисленных иллюстраций того, как советская власть делает из честных людей преступников. Нужно заметить, что по нашему старому закону простой побег из тюрьмы не наказывался вообще, так как наши законодатели стояли на той гуманной точке зрения, что каждому человеку свойственно желание быть на свободе.

Другое дело, по которому я подал кассационную жалобу в это время, было о «черном амбаре». В одном из колхозов град побил маслянку. Она была застрахована в порядке обязательного государственного страхования от градобития. Приехала комиссия из района: агрономы, метеорологи, парторганизаторы, коллективизаторы, исполкомовцы, госстраховцы и пр. Был составлен акт о гибели маслянки на 100 %, в результате чего колхоз получил от Госстраха возмещение за убытки. Между тем, маслянка оправилась и дала приличный урожай. Он был убран и сложен в амбар. Часть была вывезена в счет хлебопоставки по другой площади, не побитой градом, но осталось еще около 3000 пудов. Перед колхозом возник вопрос: как быть? Если показать урожай, то сейчас же потребуют назад деньги, уплаченные Госстрахом, а они уже издержаны на разные свинарники, телятники и пр. нужды. Кроме того, сейчас же дадут дополнительное задание по вывозу маслянки на элеватор, и его нельзя будет выполнить, так как она уже вывезена частично в счет другой площади, не давшей нужного урожая для выполнения «контрольной цифры». Правление боялось, что возникнет суд за мошенничество в получении денег и за невыполнение хлебопоставки. Несколько раз вопрос этот обсуждался на заседании правления, и люди никак не могли прийти к решению. А время шло.

Председателем колхоза был коренной сельский батрак. Партия выдвинула его, научила грамоте, политически «подковала», и из него получился преданный партиец, которого все время приучали к ответственной работе. Словом, это был парень «свой в доску», один из первых активистов в станице Лабинской и член районного исполкома.

Приезжает в колхоз комиссия из ГПУ для проверки степени выполнения хлебопоставки, проверки записей по бухгалтерии и наличия остатков. Расхождений нет, все правильно. Составляется акт, подписывается сторонами. Но кто-то, видимо, «стукнул» в ГПУ, так как после подписания акта комиссия направляется к амбару, где лежит незаприходованная масляна. «А это что?» Составляется новый акт о «черном амбаре» и также подписывается сторонами.

Суд… Председателя и бухгалтера приговаривают к расстрелу, остальным причастным к этому делу дают по десять лет. Судил их народный суд с правами краевого суда, то. те. с правом расстрела. Кассационная жалоба была оставлена без удовлетворения. Оставалась последняя надежда: ходатайство о помиловании. Однако порядок прохождения дел с расстрелом был таков: дело сейчас же подхватывает курьер ГПУ и отвозит в Верховный Суд. Повестка о слушании не посылается, обвиняемый в судебное заседание не доставляется, и лишь в коридоре Верховного Суда вывешивается список дел, назначенных к слушанию на определенное число. Если приговор утвержден, Верховный Суд дает телеграмму-молнию в соответствующее НКВД; она доставляется мгновенно. Когда же и куда осужденный может успеть подать ходатайство о помиловании? В ГПУ? Но там разговор короткий: осужденного со связанными руками сводят, а иногда волокут по ступенькам в подвал. Там его ожидает комиссия: представитель от НКВД как руководитель казни, обычно судья, вынесший приговор, для опознания личности казнимого, палач, врач для констатирования смерти, понятые — это часто те же вертухаи — и прокурор для соблюдения революционной законности. Последний оглашает приговор: не для осужденного — он ему уже теперь не нужен, а для остальных присутствующих.

Во время чтения приговора палач располагается сзади осужденного, а члены комиссии — по бокам, чтобы пуля случайно не зацепила их. Если жертва находится в бессознательном состоянии, вертухаи поддерживают осужденного под руки. Раздается выстрел в затылок. Затем врач прикладывает стетоскоп к сердцу убитого, констатирует смерть, и комиссия подписывает акт об уничтожении человека.

Народный судья, вынесший приговор по делу о «черном амбаре», рассказывал мне потом, как председатель колхоза в тюремном подвале с плачем молил о помиловании: «Ведь я же ваш, член партии, ведь вы же знаете, что зерно никуда бы не делось и все было бы вывезено». Но советская власть не помиловала и бывшего батрака.

В деле о «черном амбаре» вообще не было никакого преступления или преступного замысла. Не было тут и личной выгоды или корыстных расчетов. Возникшее недоразумение можно было урегулировать в вышестоящих организациях, чего правление не сумело сделать.

Вообще «черные амбары», или, проще говоря, расхождения бухгалтерских записей с фактическим наличием зерна, могли возникать по объективным причинам, например, неполнота и неясность изначальной документации, потеря данных или несвоевременное их представление, отсутствие достаточного количества весов на токах, из-за чего хлеб не перевешивали, а определяли по количеству мешков или подвод, оборудованных длинными ящиками в форме гробов, через щели которых зерно высыпалось по дороге. Тогда оперативные данные расходились с весом, указанным в приемных квитанциях элеватора. Кроме того, элеваторы делали различные скидки на некондиционность зерна, а иногда давали надбавки за высокое качество, в результате чего бухгалтерия в это горячее время поставлена была зачастую в безвыходное положение; и в условиях такой неразберихи и хаоса малоквалифицированный счетный персонал просто не мог справиться с поставленными перед ним задачами. А потому при внезапной ревизии и при злостности экспертизы в любом колхозе можно было установить или «хищение», или «черный амбар», что в тот момент и требовалось в рамках советской судебной политики в деревне. В результате дела о черных амбарах прокатились по всему Северному Кавказу, согласно «плановой работе» органов ГПУ и судов.

24. Моя работа в городе

Не имея больше ни физической, ни моральной возможности жить в деревне, я переехал в город. За эти последние пять лет, проведенных мною в станицах, я видел, как, «засучив рукава», вооруженные открыто и со спрятанными револьверами в карманах партийные работники хозяйничали в деревне, точно жестокие завоеватели, проводя в жизнь постановление партии о «работе в деревне», напечатанное в «Правде» в 1928 году. Целые кварталы и даже улицы исчезли с лица земли и заросли бурьяном и кустами акации. Часть населения была убита по судебным приговорам и по линии НКВД, часть выслана, часть разбежалась, побросав свои хаты и хозяйство, часть вымерла от голода. Для народа кровь, слезы, разрушения и жертвы были в те годы не меньшие, чем во время войны с немцами.

Я уже приводил в пример станицу Прочноокопскую, одну из богатейших в крае, совершенно вымершую и опустевшую. До 75 % жителей исчезло из громадной станицы Старо-Нижне-Стеблиевской. То же надо сказать и о Гиагинской, Дондуковской, Константиновской, Чамлыкской и других станицах, которые я видел своими глазами. В других станицах я не был, но знаю, что там было не лучше. Так, станица Полтавская была выселена вся целиком, У майская разорена дотла. Словом, на черную доску занесена была вся Кубань, а потому она подверглась разорению и разграблению.

Путем убийств, насилия и грабежа сопротивление крестьян было к 1934 году сломлено. Кровавый пир закончился, деревня была усмирена, наступил могильный покой, уцелевшие жители покорно, в рванье и тряпках, капитулировали и, вступив в колхоз, стали выходить в степь на работу, чтобы получить кусок кукурузного хлеба, который правительство стало выдавать вымершей деревне в виде «продовольственной ссуды», подлежащей возврату из нового урожая.

Для пополнения опустевших станиц правительство предприняло переселение жителей на Кубань из Ставропольской, а затем из Ярославской губерний. Их принимали в нашей станице как убежденных колхозников, добровольно переселяющихся, чтобы показать пример в работе: так «брехали» сельсоветчики с трибуны при въезде этих людей. Оказалось же, что это такие же несчастные люди, как и наши жители, и что их переселили принудительно. Часть их умерла от голода, часть разбежалась, и к моему отъезду из станицы там остался лишь один парень, из Ярославля, который женился и «осел».

Уезжая из станицы в город, куда я решил переселиться, я видел на своем сорокакилометровом пути вереницы «богомолок» в лохмотьях, с намотанными на ноги тряпками; часть из них шла в районный центр, часть шла обратно, неся на спине по пуду кукурузы. Это были семена для колхозных полей. Лошади все передохли, машин еще не наделали, голодные женщины тащили семена на плечах и часто падали и умирали. За труд они получали по килограмму кукурузного хлеба, затрачивая на этот путь три дня. А над разоренной деревней, над этой грудой тлеющих костей все еще низко летали «черные вороны» — уполномоченные разных мастей и рангов: районные, краевые, столичные и личные уполномоченные Сталина.

При отъезде я зашел в милицию. В это время начальник милиции передавал телефонограмму в район. Содержание ее было таково: «Умерших 18, пухлых 900, трупоедов 25, людоедов не обнаружено». У меня с ним были приличные отношения, несмотря на то что именно он меня арестовал. Я спросил его, что происходит. Он ответил, что в Ростов приехал Калинин и требует эти сведения по всем станицам, поэтому колхозам и выдали продовольственную ссуду.

Ежедневно все начальники милиций станиц отправляли такие «сводки» в район, а районы пересылали данные в Ростов.

Переехав в Краснодар (Екатеринодар) в конце 1933 года, я вступил в городской коллектив защитников и пробыл в нем до 1935 года включительно, когда и был «вычищен» по требованию областного прокурора. Картина города в это время была несколько иная, чем в деревне. Правда, кое-где на дороге, на базаре и на вокзале валялись трупы умерших, однако на улице были видны лошади: хоть и истощенные, но они ходили сами. На базаре можно было купить стакан муки, крупы, блюдце фасоли, кусочки сахара, даже печеный черный хлеб — пайки, получаемые по карточкам. Продавались котлеты из барды с винокуренного завода, имевшие кислый и алкогольный вкус. Бывало, от них даже умирали. Я же получил хлебную карточку на 200 граммов кукурузного хлеба в день.

Городские дела не представляли особого интереса. Это были в большинстве случаев взятки, служебные преступления, растраты, хищения служащих со складов и магазинов. Бывали дела с массовым привлечением по 15–20 человек, например, всего состава работников Заготскота, Главмяса и пр. Здесь я узнал, что члены партии могут быть привлечены к суду только в том случае, если на это согласно местное партийное бюро.

Одно из первых моих дел было все же отголоском деревенских событий. Я был назначен «казенным защитником» по делу двух сельских активистов, обвиняемых в «перегибе». Сущность дела такова. Во время изъятия хлеба у крестьян два активиста, ныне обвиняемых, забрали в семье середняка все зерно. В результате отец семейства умер. Оставшиеся в живых жена и дочь умершего срезали с покойника мясо, посолили его в бочонке и питались этим. Затем все же умерла от голода и мать. Тогда двенадцатилетняя девочка срезала с матери мясо…

Примерно в это время в Ростов-на-Дону приехал Калинин. Колхозам была выдана продовольственная ссуда с возвратом и с обязательством каждого получающего ссуду работать. Вместе с тем, были изданы секретные циркуляры о том, чтобы умирающих на улицах, дорогах и площадях подбирали и оказывали им помощь. Это было примерно то же, что мертвому ставить банки. Однако в «сферах», видимо, было мнение, что произошел «перегиб», хотя об этом никто не писал и не говорил.

Настоящее дело и было результатом борьбы с «перегибами» на местном уровне. Однако это было единственное дело, по которому к суду привлекали «стрелочников». Больше о таких делах я ничего не слышал. Не знаю я и ни одного дела о смещении какого-нибудь секретаря парторганизации или председателя райисполкома.

Итак, девочка, питавшаяся мертвечиной своих родителей, выжила, но ограбивших их семью активистов из тюрьмы в суд не доставили, так как они оба умерли там от голода, и дело было прекращено «за смертью обвиняемых».

Когда я пишу эти строки, я невольно задаю себе вопрос: неужели все это могло быть? Да, все это было. Перед людьми и перед Богом я отвечаю за все те строки, которые пишу.

Применение закона «по аналогии» и «кодекса без статей» практиковалось в городе так же, как и в деревне. Натяжки и просто искажение фактов — один из любимых приемов следователей и судов. Так например: в степи жгли осенью сорные травы. Неожиданно ветер стал менять направление, и огонь пошел на стог сена. Это стихийное явление было сочтено за контрреволюционный умысел, имевший целью уничтожить корм для колхозного скота. Обвиняемый Майборода был приговорен к расстрелу.

В городе я познакомился и с другими методами «работы» НКВД и судов. Расскажу два случая.

Особенно дефицитным товаром в СССР являются гвозди, как в прошлом, так и в настоящем. В продаже для населения их нет: это так называемый «планируемый» товар (весь металл идет «на оборону»). К заведующему складом сельхозснаба явился человек и завел разговор о продаже ему гвоздей, запланированных для нужд колхозов и совхозов. Заведующий категорически отказал. Покупатель был настойчив, достал бутылку водки и хорошую закуску. В конце концов он «ублатовал» заведующего и заплатил ему все деньги вперед по 20 руб. за пуд — 3600 руб.

Первая же партия гвоздей в количестве 5 пудов была задержана при вывозе со склада, заведующий арестован и предан суду по декрету от 7 августа 1932 года. При аресте у него были обнаружены все 3600 руб., номера которых были записаны у покупателя, так как он был агентом НКВД. Обвинение было построено как хищение государственного имущества и притом «особо дефицитного». Суд приговорил его к расстрелу.

Другой случай. Слушалось дело по обвинению восьми человек в хищении из центрального магазина товаров и денег. Вдруг, на второй день разбора дела, судья сделал неожиданный перерыв: ему кто-то «стукнул» запиской, что один из народных заседателей — «кулак». После часового перерыва дело было возобновлено с другим народным заседателем, которому председатель в совещательной комнате «разъяснил» все то, что происходило в суде за два дня. Прокурор против этого процессуального нарушения не возражал. Защиту даже не спросили, да она и не возражала бы, так как нарзаседатели — пешки, а требовать разбора дела с начала — это озлобить судью, который даст за это несколько лишних лет обвиняемым.

Но не в этом был интерес настоящего дела. Процесс был громкий, с участием отчаянного головореза-прокурора. По ходу дела мне стало ясно, что не привлечен еще один обвиняемый — девятый, главный виновник. Это было понятно, конечно, и прокурору, но следственный материал и прокурор почему-то его выгораживали. Я, конечно, этого вопроса не касался вообще. Меня интересовал только вопрос: был ли он агентом ГПУ или дал взятку, а дать он мог «крупно», хватило бы и следователю, и прокурору. (По советским масштабам «крупно» это, например, по мешку белой муки.) Все восемь обвиняемых получили разные сроки тюрьмы, а девятый… в скором времени заплатил своей жизнью, по совсем другому делу.

Следователем по этим делам был некий Кобзарь, бывший белый офицер, перешедший к красным и за измену заслуживший прощение. В партию все же он принят не был и оставался беспартийным. Когда ему приходилось бывать в расстрельных комиссиях, о которых я рассказывал выше, он, будучи в то время народным судьей, кроме обязанностей судьи добровольно выполнял и роль палача. Он был следователем, затем судьей, потом опять следователем, но, несмотря на свои жестокости и зверства, не достиг высоких постов и в конце концов стал юрисконсультом хозяйственных организаций.

Этот Кобзарь вместе с прокурором пришили несчастному еще худшее дело: контрреволюционное вредительство. Он был директором хлебозавода, т. е. механизированной пекарни, а потому его обвинили в том, что во время движения теста по конвейеру он высыпал туда граммофонные иголки с целью массового ранения полости рта и желудков населения и возбуждения народа против власти. Тесто, куда были брошены иголки, было, дескать, выпечено, и вся партия хлеба с иголками попала в магазин номер 5, где и была обнаружена следователем еще до продажи его населению. Остальной хлеб, вышедший из пекарни, был хороший. Дело это было закончено следствием очень быстро, передано в НКВД, и обвиняемый был расстрелян.

А произошло вот что. Следователь и прокурор получили по первому делу с обвиняемого взятку и, не желая оставаться таким образом у него в руках, «ликвидировали» его по второму делу. Иголки, конечно, всыпал сам следователь, затем проследил за выпечкой этой партии, узнал, в какой магазин она идет, и обнаружил преступление заблаговременно, предотвратив тем самым контрреволюционные последствия.

Все эти «провокационные» дела очень типичны: они раскрываются следственными органами в самый последний момент. Этим подчеркивается, с одной стороны, что преступление вполне закончено, а потому обвиняемый несет полную ответственность, с другой стороны — «бдительность» следственной власти безупречна, и она должна заслужить благодарность населения.

Для нас, защитников, связь этих двух дел и общая картина были совершенно ясны, тем более что Кобзарь любил выпить за чужой счет и во время выпивок рассказывал такое, от чего волосы становились дыбом. Рассказал он нам и о деле с граммофонными иголками, а потому, встречаясь в суде с этими «судебными работниками», мы поджимали хвосты, так как понимали, что каждому из нас может быть «пришито» любое дело. Прокурор же, участвовавший в деле об иголках, вскоре получил назначение в краевую прокуратуру. Позже он был отправлен в Москву, в НКЮ.

Профессия честного советского адвоката — одна из наиболее тяжелых и опасных: в то время, как все от Белого и до Черного моря молчит, «бо благоденствует», как сказал Тарас Шевченко, адвокат после погромной речи прокурора, который с завыванием требует от имени мирового пролетариата расстрела, должен встать и публично говорить в защиту «врага народа» в напряженнейшей атмосфере терроризированной толпы слушателей, среди которых стоят и шныряют чекисты с красными околышами и огромными маузерами в деревянных чехлах, а за судейским столом сидит партийный разбойник.

Многие советские адвокаты не выдерживают этого психологического натиска, судебного террора и в своей защитительной речи, вполне соглашаясь с прокурором и присоединяясь к его мнению, просят лишь о снисхождении к обвиняемым, а также и к себе. Где же взять силы и мужества, когда кругом кровь, слезы, стоны, невинно осужденные, бесконечные ссылки на верную гибель, провокации следственных органов и прокуроров и многочисленные смертные приговоры?

Суд, прокуратура, следователи — это термины, краденные из европейского и американского обихода, и понятия эти совершенно не подходят к советской судебной системе. Будет понятнее, если советскую юстицию назовут кухней и лакейской: прокуроры и следователи, как повара, крошат, рубят, пропускают через мясорубку и жарят, а судьи, как лакеи, подают на судейский стол для общественного питания омерзительные кушания с отвратительным гарниром и под кровавым соусом, в соответствии с сегодняшним партийным меню.

Я в своих записках останавливался на эпохе НЭПа, т. е. на золотом веке советской юстиции, когда вышли кодексы, подчас хорошо комментированные, с систематически расположенным материалом, когда советские судьи соревновались друг с другом, кто сумеет больше и «чище» «взять» и когда адвокату было положительно совестно просить у суда удовлетворить его иск только потому, что так написано в законе.

Я остановился также на страшном периоде деятельности суда в «эпоху мирного строительства социализма», где суд, наряду с органами НКВД, был бесчеловечным кровавым палачом народа, когда уже не играли роли ни кодексы, ни законы, ни справедливость, но только директива партии: «Если не будете ставить к стенке вы, мы будем ставить к стенке вас».

В 1935 году я был «вычищен», и карьера моя в качестве адвоката закончилась.

Отойдя, хотя и вынужденно, от этого дела и оглянувшись на все события, я понял, что я рано или поздно попал бы в еще большую беду, так как примириться с такой системой советского правосудия, в основе которой лежит партийный произвол, весьма трудно и подчас совершенно нестерпимо. Когда прокурор является носителем морального и физического насилия, а защита должна быть покорной, послушной и почти бессловесной рабыней, когда в душе все кипит и клокочет — в эти моменты легко сорваться с крутого скользкого обрыва и упасть в бездну.

Полгода я был безработным и дошел до состояния крайней нужды и нищеты. Куда бы я ни обращался за работой, я получал отказ, так как я был «вычищен», да еще по требованию областного прокурора. Наконец я получил место юрисконсульта в одном кооперативном учреждении, откуда мой предшественник был удален за пьянство. В дальнейшем я наблюдал «работу» судебно-следственных органов уже в качестве юрисконсульта различных хозяйственных организаций до и во время войны.

Разврат в органах юстиции, с такой охотой воспринятый судебными работниками сверху до низу, прочно укрепился в советской судебной «семье». Он является началом и фундаментом советских «судебных традиций», и, как неизбежный вывод из этого положения, советская юстиция превратилась в охоту на людей. Задачи советской судебной системы те же, что и НКВД, т. е. приведение населения к полной покорности. В общей массе народ является врагом социализма, и поэтому он должен быть забит так, чтобы не посмел поднять глаз на лучезарный лик своего владыки-поработителя. В этом партия видит воспитательное значение суда.

Бесправие, судебный произвол и безумная жестокость советской судебной политики не менее тягостны, чем экономические лишения и разруха в стране социализма. Они не только спутники, но движущая сила при построении бесклассового общества.

Документы

ПРИКАЗ

Коменданта станицы Полтавской, Славянского Района СКК[6]

17-го декабря 1932 года

№ 1

Станица Полтавская

Президиум Северо-Кавказского Краевого Исполнительного Комитета Советов 17-го декабря 1932 г. ПОСТАНОВИЛ:

Вследствие того, что станица ПОЛТАВСКАЯ, занесенная на черную доску, несмотря на все принятые меры, продолжает злостно саботировать все хозяйственные мероприятия Советской Власти и явно идет на поводу у кулака, —

ВЫСЕЛИТЬ ВСЕХ ЖИТЕЛЕЙ станицы ПОЛТАВСКОЙ (единоличников и колхозников) из пределов края, за исключением граждан, доказавших на деле свою преданность Советской власти в гражданской войне и борьбе с кулачеством, и переселенческих коммун.

За явное потакание кулацкому саботажу в севе и хлебозаготовках РАСПУСТИТЬ СОВЕТ станицы Полтавской.

Для проведения выселения, установления твердого революционного порядка в станице, обеспечивающего нормальный ход выселения, сохранения имущества, оставляемых построек, насаждений и средств производства, — ОРГАНИЗОВАТЬ КОМЕНДАТУРУ, руководящуюся в своих действиях особым положением.

Комендантом станицы Полтавской назначен я.

Во исполнение настоящего постановления Президиума Крайисполкома и на основании предоставленного мне права и полномочий:

1.

ВОСПРЕЩАЕТСЯ:

а) Ношение и хранение населением станицы всякого рода оружия, как огнестрельного, так и холодного, боеприпасов и предметов всякого военного снаряжения — без специального на то разрешения Комендатуры. Все имеющиеся на руках и хранящиеся во всех местах (в том числе спрятанное, зарытое и т. д.) оружие, боеприпасы и предметы военного снаряжения — сдать в 24-часовой срок с момента объявления приказа в Управление Комендатуры.

б) Всякий выезд из станицы, не только коренным жителям станицы Полтавской, но и всем гражданам, находящимся на ее территории, к моменту издания приказа без особого на то разрешения Комендатуры.

в) Всякое движение на территории станицы с момента наступления темноты до рассвета — без особых на то пропусков, выдаваемых Комендатурой.

г) Всевозможные зрелища и собрания, как на улицах, так и в домах, — без особого разрешения Комендатуры.

д) Всякая торговля, как на базарах, улицах и площадях, так и в отдельных хозяйствах, шинкарствах и проч.

е) Какая бы то ни было поломка, разбор и уничтожение всякого рода строений, жилых и надворных, средств производства, насаждений и т. д.

2.

Предупреждаю население станицы, что к нарушителям настоящего приказа, особенно к лицам, замеченным в антисоветской агитации, распространении провокационных слухов, сеянии паники, поломках и уничтожении имущества и средств производства, — будут применены строжайшие меры взыскания, как административного, так и судебного порядка, вплоть до применения высшей меры социальной защиты — РАССТРЕЛ.

3.

ПРЕДУПРЕЖДАЮ семьи, главы которых скрылись, что они будут ВЫСЕЛЕНЫ ЗА ПРЕДЕЛЫ КРАЯ ВНЕ ЗАВИСИМОСТИ ОТ ЯВКИ ИЛИ ПОИМКИ ГЛАВЫ СЕМЬИ.

Главам семей, скрывшимся из станицы до издания настоящего приказа, предлагается явиться в станицу в трехдневный срок, в противном случае они будут рассматриваться как враги Советской Власти со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Всех честных, преданных Советской Власти рабочих, колхозников и трудящихся единоличников, красных партизан, переменников терчастей и красноармейские семьи призываю оказывать широкую помощь Комендатуре в деле выполнения возложенных на нее задач.

Комендант станицы Полтавской Кабаев

Фотокопия документа.

К. И. Сопилко

Со слов всегда безмолвных

Во Всероссийской Мемуарной Библиотеке хранится запись рассказа малограмотной кубанской крестьянки о тех же годах на Кубани, о которых повествует Палибин. Приводим здесь эту запись 1979 года.

Редакция

20-е — 30-е годы, Краснодарская область

20-е годы. Сражались мы в Белой армии, отступали и двигались на юг, к морю. А когда подошли к нему, то пароходы уже ушли, и мы остались между приближающимися красными и морем. Генерал Морозов должен был сдаться со своей ротой, думал этим спасти людей.

Началась совсем иная жизнь. Наш край был богатый: фруктовые сады, пшеница, рожь, поля, да поля подсолнухов, стада овец и коров. Станицы большие, в них каменные дома, школы, церкви. И вот все стало иначе. Между 20-м и 30-м годом все изменилось. Начались бесконечные допросы, аресты, по станицам появились отряды РЕКАКА с подводами, стали забирать скот, вещи, уводить людей… Забрали тестя, братьев мужа, а в 30-м году увели и моего мужа. На допросе спросили его: «Как ты относишься к Ленину?» — «Известно как. Кто против Христа, тот сами знаете кто». После длительного одиночного заключения сослали его на Колыму, и был он в первом транспорте, посланном туда.

А у нас в станице открыли советскую церковь, но люди предпочитали ходить за 15 верст в станицу Малороссийскую, где находилась «Тихоновская», белая, церковь. Народу там было много, приезжали туда из самых дальних мест, даже из Москвы, такой там служил хороший епископ Леонтий. А закрыли власти церковь ту, после того как однажды после обедни, при выходе епископа Леонтия из дверей церкви, подбежали к нему комсомольцы и облили его кислотой. Он ослеп, и его куда-то отослали, а церковь закрыли.

В станице нашей был священник, добрый такой. Звали его отец Петр Кресовальский. Он не хотел служить в церкви в нашей станице, так как она была советская, а ходил служить в Тихоновскую, до тех пор пока ее не закрыли. Чувствовал, бедный, что его арестуют, и отослал матушку к родным на Кавказ, а самого его, действительно, скоро увели, как и всех, неизвестно, куда.

Ездила я в Краснодар возить мужу передачу. Еду со своей сестрой. Идем по городу, а тюрьма там огромная. Людей сидит много. Рассказывают нам, что моторы в некоторых частях города работают всё время, это всё людей расстреливают.

Видим собор. Большой был собор в Краснодаре и открытый. Говорю сестре: «Зайдем помолиться». Входим, смотрю направо, даже дух захватило: висят по стенам голые женщины, а на полу ящики с мертвыми родившимися и не родившимися младенцами и в алтаре тоже всё стеклянные ящики и там кресты. А какая-то женщина стоит и объясняет громким голосом. Мы в страхе выбежали из собора.

Подводы зачастили в нашу станицу. Стали забирать последнее у людей. И прятать было некуда, брали даже детские вещи. Просишь, оставьте хоть младенцу, — нет, брали всё.

Мужа увели в марте 30 года, а за мной пришли осенью. Детей у меня было четверо: восьми, шести, четырех и младенец. Забирают на подводу, а я кричу: «Дайте детей!» Кричу что есть сил. Наконец они берут и кидают мне младенца, а остальных уводят.

И выслали нас на пять лет в Сибирь, в Мариинские лагеря, около Новосибирска. Работала я ночью, в швейной мастерской, из-за ребенка. Кормили плохо, хлеба почти не давали, а больше похлебку из желудей. Ребенок-то плачет: «Мама, дядя хлебушка принес?» А что ему дашь.

В 33-м году пустили. — Не нужны нам, сказали, старухи и женщины с детьми; отправили всех домой.

Путь наш длился шесть месяцев, возили нас из одной тюрьмы в другую. По дороге-то все почти старухи перемерли.

Помню в Сызрани тюрьму, стояли там почти по колено в воде. Женщины кричать и протестовать стали, и забрали нас оттуда дня через три.

В Ростове (на Дону) тюрьма огромная, переполненная до отказу, по 50 человек в камере. Кормили плохо, на прогулку водили, то прохожие бросали хлеб нам прямо через забор.

Водили нас из одной тюрьмы в другую только ночью, так часа в два утра. Стыдно было власти, верно, вести старух да женщин с младенцами под конвоем солдат. То и вели они нас, когда улицы были пустые, окна закрыты и нигде никого не видать.

И наконец отослали в Краснодар, где я заболела и плохо помню, что было. Отправили с ребенком, Егорушкой, в больницу. А какая это была больница! Сестер и не видать, помню только, одна беременная всё кричала да кричала, и никто не шел. Я пошла к ней, а она лежит на каменном полу и дрожит от холода. Я ее чем-то покрыла, но она вскоре умерла. Сынишка мой тоже заболел и умер. Всё пить просил, да нечего было дать. А затем в июле меня отпустили. Отправили на станцию. А идти-то я совсем не могу. Воздух опьянил меня, да ноги были страшно распухшие, и живот тоже. Идти-то надо, а не могу.

Спасибо одной землячке, всё поддерживала меня и так довела до станции, а то и пристрелили бы. Едва пришли на станцию. Сидим, и сил нет больше идти. Так и просидела на станции дня два. А чем питалась? Да можно было подобрать корку хлеба или остатки какой-нибудь еды. Наконец едем домой. Хочу узнать, что случилось с детьми, с родными, с домом. А в поезде с нами женщина кричит и кричит, чем ближе подъезжаем к станции. Кто она? Да это бывшие людоеды. Едут с Сибири. Когда у них всё забрали, и с голоду-то пухнуть стали, то старший сын и говорит: «Видишь, малый-то сейчас помрет все равно. Съедим его». Они и жарить стали, а тут нагрянула милиция, да и всех арестовали, и в Сибирь. Вот теперь их пустили. А женщина подъезжает к дому, вспомнила все и кричит.

Вылезла на своей станции, а до своей станицы еще верст 18 надо идти. С больными ногами далеко не уйдешь, да и какой дорогой надо идти, через какие хутора, куда? Сколько времени прошло, все теперь иное и незнакомое. Чужие люди, пришлые.

А передо мною желтеют поля, яркие подсолнухи, да знакомый простор… Вижу, идут муж с женой куда-то, наверно на хутор, дорогу знают, и я за ними… Головы их мелькают в зрелой пшенице и указывают мне путь.

Я спешу за ними, чтобы не отстать.

Из дома вышла женщина: «Откуда идешь?» Вынесла мне хлеба и квасу. Идти дальше не могу. Ноги стали как колоды.

Доплелась до какого-то двора, перелезла через забор и вижу загороженный досками сарай. Забралась и молюсь Богу: «Лишь бы не нашли». Идти не могу, ноги не двигаются, застыли, как колоды.

Вдруг из дома выходит пухлая женщина, чужая, не из наших мест, и с собакой. Я сама не своя, что, если собака меня заметит. Боюсь теперь людей, никому не верю.

Однако меня никто не заметил. Как только стало светать, пошла потихоньку дальше, да так и добрела до нашей станицы. А своих-то людей нигде и не вижу. Всё чужие, не знаю кто, то ли русские, то ли белорусы. Кто они? Да, возможно, семьи той армии (РЕКАКА), которая забирала все наши вещи и нас выселяла.

Дошла до дома маминого брата. Стучу. Спрашиваю: «Где Сергей?» — «Такого здесь нет», — был грубый ответ, и дверь захлопнули.

Иду к маминому дому, большой, хороший, каменный, в 14-м году построенный. Двери и окна в доме настежь открыты. Значит, люди живут, и то чужие. Подойти побоялась и решила пойти к младшей сестре.

Всё закрыто и тихо. Постучала. Никто не ответил и не открыл. Решила влезть в окно, чтобы посмотреть, лежат ли еще вещи сестры в хате. Сперва не вижу, а затем слышу чей-то слабый голос. На полу лежит восьмилетняя дочка моей младшей сестры, Еличка. Слабенькая такая, то ли от болезни, то ли от голода. Узнала меня, я спрашиваю, где мама. «Ушла на колхоз работать. За 15 верст отсюда. Она каждую ночь приходит меня кормить, а дают ей только жменьку проса». Еличка потом так и умерла и хотела, чтобы я осталась, да я не могла. Ночью пришла сестра и начала рассказывать. Всех, говорит, наших замучили, никого не осталось. Окружили армией, весь скот, продукты и вещи забрали, никого не выпускали, и так люди поумирали с голоду. Мои дети тоже все умерли, кто заболел, кто с голоду. Сижу и плачу, а надо уходить, комсомольцы поймают, снова засадят. Пошла все же посмотреть свой сад. А сад у нас был большой, красивый, много фруктовых деревьев, черешни, вишни. А сейчас они все в цвету, запах чудный, а я хожу и плачу. Вдруг меня кто-то хватает сзади за руки. Два высоких красноармейца (РЕКАКА), и хотели тут же убить, и говорят: «Видишь, под тем деревом закопано уже 50 человек, и тебя туда же положим».

Я стала плакать и просить: «Отпустите, хотела только дом свой увидеть, никогда не приду больше в эти места, сколько жить буду — не приду». Пустили. Уходить надо, и то ночью, чтобы не увидели. Но куда? Одна кума сказала мне, что в 60 верстах отсюда находится немецкая концессия и там можно получить работу, не имея паспорта. Паспорта ведь мне не дали. А тут вдруг встречаю дочь маминого двоюродного брата. Молодая, а такая страшная, вся черная, как земля. Увидела меня, испугалась и говорит: «Уходи отсюда. Все мы тут погибли».

Добрались мы до концессии. Уже было поздно. А где же, Господи, ночевать? Видим, стоит пустой грузовик, залезли туда. Переспали и на другой день встали в очередь просить работы.

Но кто же даст мне работу? Вид-то у меня какой? Вся распухшая от голода, ноги как колоды, живот огромный. «Помирать тебе, девка, надо, а не работать».

— А что же мне делать, Господи?

На земле, смотрю, яблоки. Рабочие проходят, яблоки покупают. Спросила одну старушку: «Бабушка, а где Казанский базар? А до утра можно мне у тебя пересидеть?». Она пустила и хлеба дала. Спасибо, а то есть нечего, обуться не во что.

«Бабушка, — говорю, — пойду на базар, продам юбку и куплю яблоки». Яблоки продала, от кого получила деньги, от кого паек, талон на обед. Пошла в столовую, там поела.

А затем когда в грузовике, когда у бабушки переночую, в конце концов взяли на работу.

Да недолго продолжалась моя работа. В конце 34 года Советы забрали концессию и сказали, что надо получать паспорта по месту рождения. Делать нечего, отправилась в свою станицу, очередь стоит огромная, тысячи людей, а выдают в сельсовете только по ночам. Так я ходила две недели, пока до меня не дошла очередь. А секретарь — зверь, не человек. Смотрит на бумаги, на мое метрическое свидетельство и молчит. А там написано, что венчалась в Тихоновской церкви (не советской). И я молчу. Помолчал он, помолчал, да так паспорта и не выдал.

Нас тогда 7–8 человек не получили паспорта, и мы вернулись в город. Что нам делать. На станции лежим, завернулись в одеяло, которое думали продать. Да вышло не так. Ночью бандиты одеяло украли, хорошо, что не убили. А милиции нигде нет, помощи ждать неоткуда.

Завербовались в свиносовхоз на работу. Денег не давали, одну сырую кукурузу, наварят да дают.

А в 35 году вернулся муж из лагеря. Стал искать родных, да нигде никого. Отправились на Кавказ, на рыбзавод месить глину, и денег там тоже не платили.

Об авторе

ПАЛИБИН Николай Владимирович. До революции присяжный поверенный округа Московской судебной палаты. В Первую мировую войну — поручик 2-й Гренадерской артиллерийской бригады. В августе 1918 года вступил в Добровольческую армию. Затем в СССР вынужден был жить по подложным документам, на имя Лопатина. С 1923 года — член коллегии защитников Кубанской области. В 1935 — «вычищен» и лишен возможности работать адвокатом. Во Вторую мировую войну, после занятия немцами Северного Кавказа, стал бургомистром Майкопа, областного города Адыгейской автономной области. Ушел с отступающей германской армией. Позже эмигрировал в США, где и умер в 1974 году. Воспоминания свои закончил в 1955.

Примечания

1

Здесь и далее мы ссылаемся на кодексы с изменениями на 1 октября 1934 года, изданные Государственным издательством «Советское законодательство» (Москва, 1934).

2

По этим процессуальным нормам судились в 1953 году бывший первый заместитель Председателя Совета Министров СССР, министр внутренних дел СССР Лаврентий Берия; бывший министр госбезопасности СССР Меркулов; бывший министр внутренних дел Грузинской ССР Деканозов; бывший министр госбезопасности СССР, затем — заместитель министра внутренних дел СССР Кобулов; бывший министр внутренних дел Украинской ССР Мешик и начальник следственного отдела по особо важным делам НКВД (МВД) Влодзимирский. Приговор фактически был вынесен Президиумом Верховного Совета СССР по докладу Маленкова 26 июня 1953 года, а затем утвержден Верховным Советом 8 августа 1953 года.

3

Уголовный кодекс РСФСР. Официальный текст с изменениями на 1 июля 1950 г. и с приложением постатейно систематизированных материалов. Государственное издательство юридической литературы, Москва, 1950, стр. 142–145.

4

Там же, стр. 106–107.

5

В настоящее время (1955 год) аборты вновь разрешены не только по медицинским причинам, но и по социальным.

6

В состав Северо-Кавказского края в то время входили: территория южного Дона (Ростовская область), Кубань (Краснодарский край) и Ставропольский край.

Оригинал приказа находится в архиве Отдела Казачьей Обороны (ОКО) Верховного Казачьего Представительства под номером 139/4-ВК/10/25/33.

Content

Николай Палибин
Записки советского адвоката 20-е – 30-е годы

1. Первые встречи

2. Облик судебных работников

3. Другие типы

4. Последствия советского бессудия

5. Еще из времен НЭПа

6. Уголовный кодекс 1926 года. Общая часть

7. Уголовный кодекс 1926 года. Особенная часть

8. Гражданский кодекс 1922 года

9. Земельный кодекс 1922 года

10. Кодекс законов о труде 1922 года

11. Кодекс законов о браке, семье и опеке 1926 года

12. Работа адвокатов

13. Несколько случаев в конце НЭПа

14. Еще картинки революционной законности в деревне

15. Расправы

16. Высылка. Расширение прав народных судов. Судьи-гастролеры

17. Дела о ямах

18. Кубань гибнет

19. «Слом кулацкого саботажа»

20. Еще одно дело

21. Голод 1933 года. Людоедство

22. Мой самый высший гонорар

23. Беглец из ссылки. «Черные амбары»

24. Моя работа в городе

Документы

К. И. Сопилко Со слов всегда безмолвных

Об авторе

Примечания