Сальников Алексей Борисович

Тагильская школа

Тагильская школа

Возвращались как-то юные Хл. и Пл. домой из церковно-приходской школы. Путь был неблизкий, дорога была гадкая, автобусы в те поры были на паровой тяге, ходили нечасто, в этот же раз автобус вовсе не шел, а шел дождь, смеркалось, кроме того, из рюмочной должен был вот-вот подняться городовой, это было нехорошо, потому что городовой еще по пути к Дионису глянул на Пл., прицениваясь к его сомнительному, на предмет регистрации, виду, а документы Пл. забыл дома, а подле остановки терлись юные черносотенцы, как бы любуясь и вековой иудейской грустью в глазах Пл., и всею внешностью Хл., и по доносившемуся до Пл. и Хл. разговору выходило, что Хл. – балуется содомским грешком, по крайней мере так выглядит, и это уже само по себе не православно, а Пл. – жид, а это не только не православно, но, кажется, даже не по-христиански, и через это юные черносотенцы собирались вкатить Пл. и Хл. люлей, по всему, в общем, выходило, что Хл, и Пл. пора как-нибудь покинуть сие скорбное место и податься в более погожие края, причем как можно скорее.

Друзья резво скользнули в переулочек рядом с остановкой, затем приусадебными участками выбрались на окраину города. В ушах Пл. и Хл., как после контузии, тонко звенело от сопровождавшего их бегство собачьего лая, сапоги Пл. и Хл. были облеплены глиной, черноземом и стеблями жухлой картофельной ботвы. Суховатый на грудь Хл. дышал с неприятным, несколько даже аккордеонным хрипом, так что Пл. подмывало попросить его откашляться, но, как человек не столько робковатый, сколько хорошо воспитанный, Пл. не мог на это решиться, а только то и дело сам покашливал, как бы прочищая горло, и это покашливание, в свою очередь, выводило из себя Хл., тем более что ни на один двор школяров не пускали, стемнело уже совсем, а Хл., одетый, в отличие от своего товарища, не в брезентовый плащ, но в пальто, вымок вдоль и поперек и готов был облаять кого угодно не хуже того огородного волкодава на длинной цепи, который снял с Хл. одну калошу и несколько надорвал вторую.

Наконец пустила их к себе переночевать какая-то женщина. Более или менее сухой Пл. сразу же почему-то решил, что женщина эта – ведьма. Пока сонная хозяйка возилась у плиты, Пл. негромко поделился своими подозрениями с Хл. Начинавший млеть в тепле Хл. в ответ прошипел:

– Да какая ж она ведьма? У нее грудь четвертого размера.

Пл. подумал, что открой им даже горбатая старуха, у которой сидел бы на плече филин, а об ноги терлись черные коты, и в том случае вызверевшийся на дожде Хл. отказался бы признать ее ведьмой. Пл. подумал и промолчал, зато Хл., угадавший, видно, ход мыслей однокашника, прошептал:

– Ведьма – та баба с Насосной, которая нам даже не открыла, – Хл. подумал и добавил: – Городовой, думаю, вообще сам Люцифер, а те пацики с остановки – его свита.

Видя молчаливое согласие во всем лице Пл., Хл. закончил:

– Эта же тетка, если и колдует, то что-нибудь такое, типа, крысу в кучера, или, там, хрустальные башмачки...

– Скажите, тетенька, – не дал договорить ему Пл., поскольку совсем другое заботило его уже долгое время, – не найдется ли у вас динамо-машины? А то соленоиды моего мобильного телефона совсем разрядились, телефон у меня с товарищем один на двоих, и, я думаю, родственники наши находятся уже в сильном беспокойстве. Мы уже с час как должны были быть дома.

– Да, – коротко подтвердил Хл., его голосовые связки свело судорогой от запаха горячего масла, в которое хозяйка вылила первый блин.

– А модель телефона какая? – спросила добрая женщина.

– "Самсон", – ответствовал Пл.

– Тогда извиняйте, – сказала женщина, – для такого не держим. Был у меня наш "Николай", ну из тех, что на монастырском подворье собирают, ох, и помучилася я с ним. Теперь он у меня, как гнет для капустки, – она мотнула головой, показывая куда-то в угол, – грех такое говорить, но ведь его сам наш митрополит рекламировал, и ведь не сказал, что гарантии на него нет. Вот, только динамо-машина у меня и осталась. Забирайте, если надо.

Друзья отказались забирать динамо-машину. Для полного счастья она была не нужна, для полного счастья им хватило бы простого ужина, а ужин, по всему, поспевал. Хл. в ожидании корма перестал даже хрипеть и клевать носом, Пл. сохранял самообладание, а ведь и Пл. тоже слегка кружило голову, но он даже среди учителей славился рассудительностью и здравым смыслом, поэтому не мог не спросить:

– И сколько, тетенька, мы будем вам должны за ваше гостеприимство?

Она оглянулась на гостя с некоторым, кажется, укором и промолчала, Хл. толкнул друга под бок, и Пл. стало жарко от смущения.

– Что с вас взять? – обратилась хозяйка к Пл. – Нет, ну я понимаю, что дружок твой натурой не прочь расплатиться, только передай ему, что я молодая вдова, а ко вдове с такими предложениями подкатывать не след, а во-вторых, мне его натура не очень-то и глянулась, и, думаю, что если бы он так со мной расплатился, то еще бы должен был.

Настал черед рдеться Хл., Пл. опять получил локтем под ребра, ибо мысли Хл. хозяйка, видно, читала не хуже, чем сам Хл. читал мысли Пл.

– Просто неудобно как-то получается, – сказал Пл., – мы вас побеспокоили, вы еще вот ужин готовите, давайте мы вам завтра хоть дров нарубим утром.

– Ох-хо-хо, – отвечала хозяйка, – вы что, мальчики, толстовцы, али как? Что у вас за подход такой – али постель, али дрова? Вы мне еще огород предложите вспахать босиком. Прямо не знаю, что с вами делать. Как вас зовут-то, заботливые вы мои?

– Андреем, – ответил Пл.

– Вова, – сказал Хл.

Хозяйка называться не стала. Она ловко накрыла на стол и завела патефон. Только тогда заметил Пл., что полка для дисков просто ломится у хозяйки от записей Некрасова и Шаляпина, когда весь домик содрогнули низкие частоты и от уверенного, чуть нагловатого голоса Некрасова задребезжали оконные стекла, посуда на столе и его, Пл., печень.

Некрасов читал:

И до сих пор нет порядка в Отечестве нашем,

Страшен век человека заводов и пашен,

Декабристов сгноила, Александров убила толпа гламурных уродов,

Это ли матушка-Русь? Нет – это тюрьма народов.

Тюрьма народов, тюрьма народов, тюрьма народов.

Кто заправляет умами? Как растет Цесаревич,

Когда повсюду Тургенич и Достоевич?

Не говоря уже о Толстевиче, а уж его-то вера –

Не простота, не добро, не правда – сплошная химера.

Длиннее юбку, курсистка, не то не оторвешь от лобка

Автора "Войны", "Карениной" и "Филиппка".

"Войны и мира", "Анны Карениной", "Филиппка".

Давно с травы на кокс перешла бедная сивка-урка,

Знал ли Петр, что не будет города голубей Санкт-Петербурга,

Юрий ли знал, что не будет города фиолетовей, чем Москва,

За что евреев громить, когда есть поляки и татарва?

Пройдись по рынку, славянофил, и там все увидишь, ибо

Давно у нас вторая Речь Посполита повсюду,

Второе иго.

Второе иго, второе иго, второе иго.

– Вы, тетенька, не бомбистка ли часом? – обеспокоился либеральный Пл., когда песня кончилась и он смог наконец заглотить застрявший у него в горле кус шаурмы.

Хозяйка, севшая за стол напротив школяров, загадочно улыбнулась и сказала:

– Вижу теперь, Андрюшенька, что хоть в политике ты не разбираешься, но мальчик ты добрый, может быть, даже стихи пишешь. И за это я исполню три твоих желания, потому как, хоть у меня и ПМС, но я добрая фея и на меня во время ПМС снисходят припадки филантропии и альтруизма. А что до тебя, ушастенький, – она обратилась к Хл., который продолжал сметать все со стола, – то у тебя только одно желание исполнится, потому что припадки альтруизма и филантропии мои не безразмерны, но, думаю, паренек ты ушлый и своего не упустишь. Я давно не упражнялась в волшебстве, и пускай ваше согласие поучаствовать в колдовстве и будет вашей платой за постой. Одно условие только должна вам поставить, чтобы желания не повторялись и хоть чуточку интересными были.

– А вот чтобы все желания мои исполнялись, это интересное желание или как? – вопросил жадный Хл. набитым ртом.

Женщина разочарованно покривилась.

– Это желание, как старый анекдот, бородатое, его каждый третий загадывает, и поэтому исполняется оно всегда с подвохом. Ты это загадываешь?

Хл. согласно кивнул.

– Видишь ли, Володя, – сказала женщина, с натужным вздохом вытягивая из под стола громадный фолиант, разгребая им по сторонам грязные тарелки, – все дело в формулировке. Если бы ты загадал не просто чтобы твои желания выполнялись, а чтобы это происходило без малейшего усилия с твоей стороны, это было бы совсем другое дело. А так – придется поработать...

Она грохнула книгу прямо под нос Хл.

– На крайняк загонишь ее антиквару, – сказала фея, – и, мой тебе совет, бери лучше золотом, иначе инфляция все съест.

– Она хоть на русском? – с тоскою поинтересовался Хл.

– Стыдно слышать такое от человека, у которого и за латынь и за греческий в табеле "отлично" стоит, – парировала фея, – ну так-то да, на русском, ты просто пыль с обложки сотри, и увидишь.

Хл. послушно протер шершавую обложку ладонью, так что глазам открылось название книги.

– Тайная магия для олухов, – прочитал Хл., он открыл книгу на середине и прочел вслух: "Как снимать по пять урожаев конопли в год и чтобы вам за это ничего не было..." ага... "первым делом обзаведитесь депутатской неприкосновенностью и в полнолуние..." – Хл. разочарованно пролистнул еще несколько страниц – вот: "Как жить счастливо до конца своих дней. Возьмите пять тысяч рублей золотом и уезжайте в Париж не позднее февраля тысяча девятьсот семнадцатого года..." мда, – он пролистнул еще, – "Хоть индийцы и придумали кама-сутру, китайцев все равно больше"...– Хл. пролистнул еще – "Финансовые пирамиды и сетевой маркетинг как методы обогащения", "Как поставить человечество перед угрозой тотального уничтожения", "Как обрести бессмертие и начать жить", – глаза Хл. заинтересованно блеснули, – "Знай же, отрок", – стал читать Хл. таким голосом, что непонятно было, просто ли это пафос или же издевательский пафос, – "что есть в русском языке такое сочетание букв, которое, написанное на бумаге, дает человеку абсолютное бессмертие и абсолютную власть надо всем сущим. Твоя задача, отрок, проста: найди это сочетание, запиши его, и будет тебе счастье."

– Сложновато? – спросила хозяйка, не скрывая иронии. – Но, опять же, теоретически выполнимо.

– Выполнимо-то выполнимо, – неохотно согласился Хл., – если учесть, что на русском много кто писал и даже описывался, но что-то не слышно, чтобы кто-то там стал бессмертным и обрел власть над всем сущим. Искать, значит, надо в области неологизмов, то есть придумывать что-то от себя надо, или искать такое слово, которое было до того, как письменность изобрели, а пока изобретали, слово это подзабылось.

– Догадливый, – сказала фея.

– Простите, – вмешался Пл., – а вы сама знаете это слово?

Хозяйка с улыбкой потупилась и по улыбке было понятно, что слово это она знает.

– И вы его...?

Она отрицательно покачала головой.

– Почему? – спросил Пл..

– А мне незачем, – сказала она и подняла на Пл. глаза, полные такой чернотой, будто вместо крови в ее жилах текла тьма, заполняя фею от пяток до маковки. Стало тихо, и стало слышно, как звенит в люстряных лампах тонкий вольфрам.

– П-понятно, – запнулся Пл., – а можно мне вообще не загадывать никаких желаний? У меня, вроде как, и так все в порядке.

Фея вроде бы в раздражении или нетерпении побарабанила пальцами по краю столешницы.

– Нельзя, – сказала фея, – мы же договорились. Вы уже поели, обсохли, а точнее, обсохли, поели. Ты просто не загадывай ничего такого масштабного, как твой дружок.

Хл. уже достал сырой блокнотик из кармана пальто, и, сидя отдельно ото всех, в уголочке возле плиты, исчеркивал его простым карандашом, позабыв и про подарок на столе, и про все остальное.

– Как его, однако, процепило, – с неодобрением отозвался Пл.

– На всю жизнь, – сказала хозяйка, – не он первый, не он последний.

– Ладно, – вздохнул Пл., – загадывать так загадывать.

Хозяйка с любопытством наклонила голову, хотя Пл. не покидало ощущение, что она и так все знала наперед. Пл. вздохнул. Он испытывал некоторое облегчение, оттого что желания его друга нигде не соприкасались с его, Пл., желаниями. Он чаял углубиться после школы в литературную деятельность, хотя слабо представлял, что это такое и как в нее углубиться, ему казалось, что все получится у него как у молодого Достоевского, но сомневался. Искус подстраховаться от того, что его могут не заметить, мучил его теперь больше всего, но, как человек, мыслящий трезво, он понимал, с кем примерно имеет дело, и знание это холодило ему сердце. Еще он понимал, что так просто отвертеться от феи вряд ли получится, и что фея напакостит все равно, какое желание бы он не загадал. И вдруг его озарило.

– Не я первый, не я последний, – сказал Пл., наклоняя голову так же, как она, и улыбаясь ей в ответ.

– Ну и...?

– Я хочу заниматься литературой, – сказал Пл., – но не учителем литературы, конечно, быть.

– Писателем или поэтом, – догадалась хозяйка, – как Гоголь.

– Да, писателем, – согласился Пл., – но нет, не как Гоголь, я вообще не об этом говорю, потому что писать я и так буду, я уже пишу, я про судьбу свою загадываю, вот. Точнее, про то, что я напишу, и про себя, конечно, – он смешался.

– Господи, как сложно у тебя все, – сказала она, – я, похоже, могу ничего не исполнять, а ты и не поймешь, исполнилось твое желание или нет.

При этих ее словах Пл. испытал некоторое мрачное удовлетворение.

– Я хочу писать, как никто еще не писал, и чтобы непонятно было, проза это или стихи. Это первое мое желание.

– Ну, это просто, – сказала хозяйка, – при твоем некрофильско-натуралистическом складе ума это не проблема, это даже не считается за желание, поскольку ты и так будешь писать именно так, как ты сказал. Так что все три желания все еще при тебе.

– Ладно, – мстительно согласился Пл., – не считается, так не считается. В общем, я хочу прожить жизнь, полную печалей и скорбей, такую, знаете, жизнь творца, и чтоб об меня в конце этой жизни просто ноги вытерли.

"Все равно ты мне, милая, гадостей наделаешь, так по крайней мере я не буду знать, от тебя они или нет", – подумал Пл.

– Понятно, – вздохнула она, – славянский садомазохизм. На всех он не распространен, к счастью. Вот, например, человек один, назовем его "Бедный", в отличие от тебя, не собирается жить плохо, а собирается жить хорошо, собирается быть признанным автором, и поверь, это у него получится... Немцы те же... Гете мне, например, все расписал по полочкам, как и что у него должно быть, ведь ничтожество, Наполеоном восхищался, пустышки писал, а какую жизнь прожил? Советую поступить так же.

– Нет, я хочу так прожить, как сказал.

– А по-моему, ты просто издеваешься и не хочешь ничего загадывать, – угадала фея, – ну, загадай, чтобы у тебя каждое утро яблоко на столе появлялось.

– Ага, – опасливо осклабился Пл., – и вы мне каждое утро на стол конское яблоко присылать будете, а то и не одно. Пока я один живу – это еще ничего, а вот невеста не поймет.

Фея зарделась:

– Не исключался такой вариант, – открылась она, хихикнув, – но не так страшно, если не понимает жена. Вот теща устроила бы тебе жизнь, как ты там сказал, полную печалей и скорбей.

– А на после смерти можно загадать? – вдруг придумалось Пл., и он заметил, как в удивлении дрогнуло хозяйкино лицо.

– Отчего же нет, – сказала фея, – вполне. По крайней мере это оригинально, хотя и бессмысленно.

– Давайте так поступим, – неотрывно глядя в ее черные глаза, сказал Пл., – пускай после смерти меня забудут, а потом вспомнят, это первое мое желание. Пускай в каждом месте, в городе ли, в деревне, где меня могут оценить, если я напишу что-нибудь, стоящее того, чтобы меня вспомнить... В общем, пускай там уже стоит паровоз, и...

– В смысле – "стоит паровоз"? – перебила его фея.

– Ну, не просто стоит на запасном пути, а стоит как памятник чему-нибудь, не мне даже, ну, как раритет какой-нибудь, дань старине, не знаю.

Наступила тягостная пауза.

– Че-то, родной, я тебя не понимаю, – нарушила молчание фея, – ты не заговариваешься часом?

– Ну, люблю я паровозы, – развел руками Пл., – ну, такое вот у меня желание.

– Ладно. А третье что?

– А третье надо что-нибудь дикое...

– Я уж поняла, – сказала фея, – что что-нибудь дикое.

Пл. понесло:

– И пусть в городе или деревне, где меня полюбят больше всего, даже не за мою всю писанину, а просто полюбят за то, как я прожил жизнь, за то, какой дурак я был, как соседа полюбят, так вот, пускай люди там тоже пишут, тоже непонятно что, стихи или прозу, и хапают через это головняки. И пускай люди эти будут счастливы через эти головняки. Такое вот у меня третье желание.

– Ну, ладно, – сказала фея, – Бог тебе судья, а я это исполню, – она хлопнула руками по коленям, как бы ставя точку во всем своем колдовстве или волшебстве, – а сейчас спать.

Хл. пробубнил что-то в ответ, но отрываться от блокнота на стал. Фее пришлось прикрикнуть:

– Слышал, ушастенький? Все, спать. Завтра, завтра все.

Хл. поднялся, не отрывая глаз и карандаша от блокнотика, глаза его при этом сияли неземным каким-то удовольствием.

– По-моему, – сказал Хл., продолжая черкать, – я принцип понял, дальше проще должно быть.

– Ну, в этом деле всегда так, – она подмигнула поднимающемуся из-за стола Пл., – с каждым годом все проще и проще, все понятнее и понятнее...

– Вам помочь посуду вымыть? – угрюмо спросил Пл. и взял уже тарелку, но фея, весело сверкнув глазами, тихо спросила: "Думаешь, на еще одно желание раскошелюсь? А что, вообще-то, могу", и Пл. торопливо уронил тарелку обратно.

Она положила гостей на печку, сама закрылась у себя в спальной. Хл. заснул тут же. Пл. чувствовал, как Хл. подрагивает во сне, долго слушал потрескивание, шепот, песни приглушенного радио в хозяйкиной спальне, а потом, наконец, уснул сам.

Content

Сальников Алексей Борисович Тагильская школа

Тагильская школа